Читать онлайн Смерть в летнюю ночь бесплатно

Christina Dodd

THE DAUGHTER OF FAIR VERONA

© Christina Dodd, 2024

All rights reserved Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© В. Г. Яковлева, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Глава 1

Все события нашей повести

происходят в славном городе Верона

Меня зовут Рози, а если я что‐то натворила, то Розалина. Я – дочь Ромео и Джульетты.

Да-да, тех самых!

Нет, они не умерли в том мрачном склепе. Перестаньте хлопать глазами, я сейчас расскажу, как все произошло. И ради бога, храните молчание, а то я, кажется, уже слышу возмущенные восклицания: «Быть того не может! Вы это серьезно?»

Итак, моя мама – девушка из семьи Капулетти. А отец из рода Монтекки. По какой‐то затерявшейся во мгле веков причине между этими двумя родами вспыхнула смертельная вражда. Но случилось так, что на одном из пиров мои родители увидели друг друга и влюбились с первого взгляда – такое бывает не так уж редко, и ничего плохого в этом нет, верно? – а потом тайно обвенчались. К несчастью, тем же вечером в поединке на шпагах мой будущий папа заколол маминого двоюродного брата. Мама, конечно, всей душой возненавидела отца, но, слава богу, ненадолго: испустив пять-шесть горестных и очень громких воплей, она пылко простила возлюбленного. Юные супруги снова повалились в постель и, как мне рассказывали, всю ночь упражнялись в горизонтальном бас-дансе [1]. Потом за убийство папу отправили в изгнание (в соседний город, всего в нескольких часах пути верхом, если скакать галопом), а мама от тоски стала чахнуть. Чтобы она хоть немного воспряла духом, ее родители – мои бабушка и дедушка – решили выдать дочку замуж.

Странно – в нашем мире принято считать, что женщине для счастья необходим муж. Интересно, кто‐нибудь хоть на секунду задумывался о том, как обстоят в Вероне дела со счастливыми браками?

Узнав о неминуемом замужестве, Джульетта, с присущей ей склонностью к мелодраматизму, решила покончить с собой, но семейный духовник отговорил ее, убедив взамен принять особый эликсир, который погрузил маму в глубокий сон, практически неотличимый от настоящей смерти.

Знаю, что вы сейчас думаете: мол, будет сказки рассказывать! Такого снадобья не существует!

А вот и существует, можете мне поверить. Дело в том, что я часто общаюсь с братом Лоренцо, францисканским монахом, по совместительству аптекарем, – именно он и приготовил тот самый эликсир. Подробнее об этом я расскажу позже.

Итак, мама глотнула той мутной жидкости и впала в смертельно глубокий сон. Все решили, что она и верно умерла от горя, и устроили ей пышные похороны с положенными в таком случае причитаниями, на которые горазда ее семья – уж поверьте, они рыдали так громко, что даже искушенные жители Вероны оценили их усилия. Потом дочку торжественно отнесли в семейный склеп Капулетти: ей тогда было тринадцать лет, и, по общему мнению, в гробу она смотрелась великолепно.

Находясь в изгнании, мой отец получил весть о том, что его юная супруга внезапно и необъяснимым образом скончалась. Обладая не менее экзальтированной натурой, Ромео раздобыл где‐то настоящий яд, примчался в Верону, пробрался в склеп, по дороге прикончив маминого жениха (мой отец – превосходный фехтовальщик, для мужчины это весьма полезный навык, если учесть, сколько народу можно случайно обидеть по дороге за день), – бросился к бездыханному маминому телу и проглотил яд, ведь жизнь без любимой Джульетты для него не имела смысла!..

Ему тогда было шестнадцать, а, по моим наблюдениям, шестнадцатилетние мальчики – в массе своей совершенные идиоты, это если сказать мягко. Хотя кто я такая, чтобы об этом судить?

Итак, папа лежал, тесно прижавшись к мертвому телу мамы, когда она пробудилась от сна и увидела рядом с собой возлюбленного супруга. Можете себе представить, как мощно эта сцена выглядела бы на театральных подмостках? Но если нет зрителей, какой смысл принимать картинные позы? Никогда этого не понимала…

Но вернемся к истории моих родителей: ее я слышала бесчисленное количество раз и в мельчайших подробностях, почти за каждым завтраком.

Увидев закрытые папины глаза, мама в отчаянии выхватила из его ножен кинжал и вонзила себе в шею. Было много крови, мама потеряла сознание, но, к счастью, лезвие кинжала попало в золотое ожерелье с кулоном, в котором ее похоронили, скользнуло в сторону и лишь немного поцарапало верхнюю часть груди. У нее на этом месте остался маленький шрам, и мама каждый раз с гордостью показывает его, несмотря на то что я всегда отворачиваюсь и демонстративно закатываю глаза.

Но, повторюсь, кровь все же пролилась, и мама потеряла сознание. А когда пришла в себя, вполне живехонькая, то опять вскарабкалась на погребальное ложе, зарыдала над телом супруга и изготовилась заколоться вторично. Но в это мгновение папа вдруг приподнялся на ложе, свесил голову над его краем и начал неудержимо блевать на пол склепа.

Всякий дурак знает: когда заказываешь отраву, всегда проверяй ее качество – ведь полагаться на порядочность незнакомого аптекаря ни в коем случае нельзя!

Застыв над папой с кинжалом в руке, мама осознала два факта: во‐первых, ее дражайший супруг жив, а во‐вторых, из него извергается дурно пахнущая лазанья, которую он, видимо, съел накануне. В порыве радости, а может быть, из чувства солидарности она принялась извергать и из себя ту скудную пищу, что оставалась в ее желудке.

Можно, конечно, возразить, что мою маму рвало лишь потому, что рвота, как и смех, – дело заразительное, или что это я в чреве матери таким образом заявляла о своем существовании. Ведь девять месяцев спустя я стала полноправным членом семейства Монтекки.

Вы следите за моей мыслью? Вот только не надо закатывать глаза. Если отбросить ненужную театральщину, все именно так и было.

Наверное, вы думаете: с чего это юная Рози рассказывает о своих страстно влюбленных друг в друга родителях в таком издевательском тоне?

У меня и на этот счет есть пара аргументов. Вот они.

Во-первых, когда все твои родственники и по отцу, и по матери, да и собственные родители, которые бесконечно ссорятся, мирятся, встают в картинные позы, разражаются пафосными монологами, а потом прыгают в постель и всю ночь так громко занимаются любовью, что никому спать не дают… когда все эти люди что ни день тычут тебе в нос: смотри, вот она, настоящая любовь, вот наша безумная страсть, величайшая трагедия разбитых сердец – то золотой ореол священных понятий «любовь» и «страсть» начинает досадно тускнеть. А потом эта тема вообще набивает оскомину… Не забудьте, что у меня пятеро младших сестер и брат, и кто‐то должен о них заботиться. Кто‐то не совсем свихнувшийся на романтике. То есть я.

Во-вторых, я не такая уж и юная. С тех пор как мне исполнилось тринадцать лет, родители регулярно пытаются выдать меня замуж то за одного, то за другого титулованного жениха. Как положено всякой послушной дочери, я делаю реверанс, благодарю их, а потом тихонько принимаюсь за дело: подыскиваю благородным господам более подходящих невест. Женихи в них благополучно влюбляются и просто боготворят. Я горжусь своим талантом сводить аристократов Вероны с родственными душами прекрасной половины человечества, при этом избавляя себя от пародии на любовь и страсть, от всех этих скрипов кроватей, сладострастных стонов и прочих скучнейших телесных забав… Надеюсь, вы меня понимаете. И вообще, я уже девушка старая, мне скоро исполнится двадцать, а я еще не познала мужской любви. Всей Вероне известно, что мне с мужчинами не везет, что женихи бегут от меня прямо из-под венца и что я обречена жить в доме своих родителей – по крайней мере, до тех пор, пока мой младший брат не встанет во главе семьи вместо отца и не выгонит меня на улицу.

Сейчас братику шесть лет. Я сделала все, чтобы подольше посидеть в девках, и у меня впереди еще целая вечность… была до того дня, когда я в очередной раз услышала роковые слова:

– Доченька, у нас с отцом есть для тебя прекрасная новость.

Глава 2

У меня сжалось сердце. Знакомое начало – я уже четырежды слышала от них эту фразу. Впрочем, в последний раз года два назад…

Неужто родители опять взялись за свое? Ну прямо как кошка, которая вновь и вновь тащит домой дохлую крысу. Нет, с этой крысой надо разделаться раз и навсегда.

Однако на мамины слова я, конечно, откликнулась так, как и надлежит благовоспитанной девушке.

– Досточтимая матушка, я с нетерпением жду, какую новость вы мне сообщите.

– Наконец‐то мы подыскали тебе подходящего мужа!

Родив семерых детей, Джульетта раздалась в бедрах, талия ее заметно увеличилась, но темные глаза по-прежнему лучились, являя собой живое воплощение женской красоты. Поэты наперебой воспевали эти глаза в своих вдохновенных виршах… пока, неожиданно для себя, не натыкались на острый клинок Ромео.

Моя основная проблема, похоже, заключается в том, что я унаследовала глаза своей матери.

Неужели придется пройти этот путь еще раз? Я грациозно присела перед родителями в реверансе.

– Дражайшие блюстители моего сердца, почту за счастье выслушать все, что вы скажете.

– Твоей руки просит герцог Лейр Стефано из дома Креппа, – торжественно объявил папа.

От этой новости у меня подкосились ноги, и я чуть было не села на пол.

– Герцог Стефано? Но ведь всего две недели назад он похоронил свою третью жену!

– Не повезло бедняге, – покачал головой папа.

– Не повезло, ты считаешь? – повысила я голос.

В конце‐то концов, я не под забором родилась – я происхожу из рода Монтекки, осознаю свое положение и прекрасно умею пользоваться его преимуществами.

– Тело Титании еще не успело остыть и сейчас лежит в семейной усыпальнице – и лишь потому, что она поела отравленных угрей!

– Никто их не отравлял, – лениво вставила мама. – Просто надо знать, у кого покупаешь рыбу, и не есть без разбора всякую дрянь.

Неужели она в самом деле верит в то, что говорит? Или делает вид, что верит…

– Я понимаю, Титания была твоей подругой, – продолжила мама, – но покушать как следует она любила, ни в чем себе не отказывала, а чревоугодие – грех, особенно для девушки. Лично я представить себе не могу, как вообще можно есть угрей. От одного их вида тошнит! – последнюю фразу мама проиллюстрировала негромким и очень похожим на рвоту звуком.

– Мне всегда казалось, что Титания похожа на волчицу, – задумчиво проговорил папа. – И из нашего дома она буквально не вылезала.

– Но ее родители…

– Я прекрасно знаю, кто ее родители! – оборвал меня папа. – Фабиан и Гертруда из рода Брамбилья… Жалкая парочка, окруженная ничтожными людишками, смысл жизни которых в том, чтобы и всех вокруг превратить в таких же жалких и ничтожных, как они сами. Как думаешь, почему я терпел Титанию в своем доме даже после того, как она…

Он вдруг замер, словно попавший в силки заяц.

– Что она? – спросила я, чуя, что тут кроется нечто любопытное.

– Твоя подружка втюрилась в моего Ромео… – сдвинув брови, вмешалась мама. – И неудивительно! Он такой видный мужчина, а вдобавок добрый, и не мог не понравиться бедной девушке… Конечно, мне пришлось с ней серьезно поговорить, но она… не вполне правильно меня поняла.

Тон, каким она это произнесла, мне совсем не понравился.

– Как это не вполне?

– Не смогла со смирением в сердце принять простую мысль, что не все надежды сбываются, – ответила мама и слегка поежилась. – Она мне даже угрожала.

– Что-что? У-угрожала? Тебе? – заикаясь, спросила я. – Ведь ты же Джульетта!

– Она стукнула кулачком по столу и повысила на меня голос, можешь себе представить? И тем не менее от дома Монтекки я ей не отказала. Совсем еще юная ведь, бедняжка… была… Представляю, как она настрадалась с такими родителями… Они всегда третировали ее! Но время ее общения с вами, дети, я ограничила и с тех пор глаз с нее не спускала.

– К счастью, она вскоре обратила свой взор на герцога Стефано и обо мне забыла, – добавил папа, испустив вздох облегчения.

– Я ничего об этом не знала. Прости меня, папа. – Мне захотелось прекратить этот неприятный разговор. – Мы с Титанией были совсем разные. Уверена, что причина ее угрюмости и хандры крылась в отсутствии родительской любви. Но, мама, как Титания могла увлечься этим злодеем? Я способна понять ее влюбленность в папочку, женщины до сих пор от него без ума, но полюбить герцога Стефано? Этот человек абсолютно равнодушен к своим близким и не любит никого, кроме самого себя!

– Бедная девочка, – проговорила мама; видно было, что она, с ее нежным сердцем, искренне жалела Титанию. – Умереть, так и не познав настоящей любви.

– В ее сердце была любовь. Она так и лучилась любовью! – воскликнула я, поскольку прекрасно все это помнила. – Я ни минуты не сомневаюсь, что Титания была влюблена в герцога до безумия. Она говорила только о нем, а когда он был рядом, глаз с него не спускала. Ходила за ним хвостом… Правда, старалась делать это незаметно.

– Ты, небось, еще ей и советы давала? – спросил папа.

– Ты же меня знаешь, папочка, – нахмурилась я. – Если у меня есть собственное мнение, всякий имеет право его выслушать.

– Давать советы надо, только когда от них есть польза, – вставила моя добрая мамочка.

Но папа оказался не столь добр ко мне.

– Вот эта твоя черта, Рози, больше всего меня раздражает. Особенно когда ты оказываешься права.

– Титания была беззаветно предана герцогу Стефано, а он ее отравил! – упрямо продолжала я, вспомнив, какой подруга была на своей свадьбе, всего год назад: невинная, с улыбкой во весь рот, по уши влюбленная в своего избранника. – Как и первую жену, – повысила я голос, – загадочно погибшую спустя десять дней после свадьбы.

– Признаюсь, этот случай меня тоже удивил. Я была уверена, что этот негодник любит ее, хотя бы настолько, насколько он вообще способен любить, – проговорила мама, невольно выдавая свое истинное отношение к герцогу.

– Да, его первая жена была отравлена! – продолжала я, еще больше повышая голос. – Как и следующая. А за ней и Титания. И все три бедняжки были гораздо моложе него, заметьте! Все три богаты. А он преспокойно транжирит их состояние и женится снова и снова.

– Прекращай уже кричать, синьорина! – наконец, вспылил и папа. – Сплетни про его мотовство, про то, что он не вылезал из борделей и что приключилось с его любовницей, – все это не более чем светский вздор.

Мама раскрыла веер и принялась усердно обмахивать раскрасневшееся лицо.

– А что случилось с его любовницей? – спросила она.

– Ничего, – подозрительно быстро отрезал папа.

– Но ведь ты, дорогой, уверял меня, что герцог Стефано совсем не такой, как о нем треплют злые языки, – тихим голосом проговорила мама.

Будучи из рода Капулетти, она всегда говорила спокойно и тихо, как и подобает женщине ее положения. Нашего положения. Впрочем, неважно. Однако теперь в ее тоне отчетливо слышалась холодная сталь.

– Пусть он и не идеальный мужчина, но… посмотри на нашу Рози! – папа протянул ко мне руку. – Не успеет начаться осень, как ей исполнится двадцать лет. Двадцать лет, а она все еще девственница!

– Ты сам виноват, Ромео. – Мама редко говорила с ним резко, разве что только на эту больную тему. – Это ведь ты настоял на том, чтобы назвать дочь Розалиной в честь своей первой любви. В честь твоей Розалины, которая поклялась до конца жизни оставаться непорочной. Ну и получай: у нас на руках великовозрастная дочь-девственница. Накаркал! О чем только ты думал?

– Знаю, знаю, – торопливо отозвался папа, который слышал все это уже не раз.

Я бросила на него выразительный взгляд.

Намек он понял сразу.

– Ту Розалину я любил не по-настоящему, это было всего лишь глупое юношеское увлечение. Настоящая любовь, моя Джульетта, на всю жизнь и бывает только одна.

Я одобрительно кивнула. Так‐то лучше.

Но папа, разумеется, на этом не остановился.

– Между прочим, Розалина девственной не осталась и, как мне кажется, довольно быстро утешилась.

Похоже, эта мысль задевала его за живое.

– Ну да, вышла замуж, когда ей стукнул уже двадцать один год. Совсем старая кляча…

– Ну да, в таком возрасте вполне могла бы уже и помереть, – подхватила я.

Что за бестактность! Через год с небольшим мне тоже стукнет двадцать один, а я все еще жива и здорова, слава богу.

Это мрачное замечание снова заставило родителей обратить внимание на меня. Вечный мой недостаток: не умею держать язык за зубами. Спохватившись, я попыталась увести разговор в сторону.

– И все‐таки, папа, почему ты назвал меня в честь своей первой избранницы?

Он сразу как‐то обмяк, в глазах сверкнули сентиментальные искорки.

– Знаешь, ты тогда была такая крошечная, такая нежненькая, от тебя почти всегда исходил такой приятный запах… ну, кроме особых случаев, конечно… уже тогда я не сомневался, что ты станешь такой же красавицей, как твоя матушка. Огромные карие глаза… а эти ресницы! И я, конечно, не мог не думать о мужчинах, которым захочется… – Он сжал кулаки. – Поэтому и подумал, что назвать тебя в честь святой непорочной Розалии было бы очень даже неплохо. Так мне тогда казалось… Дорогая моя Джульетта, ведь и ты со мной согласилась!

Мама посмотрела на него с укором.

– Я была настолько без ума от своего юного мужа, что согласилась бы на что угодно.

Глаза папы вспыхнули, а лицо просияло нежностью и любовью.

– Неужели ты по-прежнему от меня без ума? Мне тоже свет не мил, коль рядом нет Джульетты… – продекламировал он.

Ну вот, опять они за свое.

– Снова эти ваши стишки! – фыркнула я. – Как же они мне надоели! Ни мысли толковой, ни фабулы. Если уж говорить в рифму, так хоть по существу!

– Дочь, поэзия – это выраженная в словах душа самого мироздания! – с негодованием воскликнул отец.

– О, Ромео, Ромео! – ладонью мама накрыла его ладонь. – Ведь разговор сейчас не о нашей любви, а о долгожданном замужестве дорогой Розалины, которое мы будем праздновать с надеждой и верой в ее счастье.

– Розалина, вечно ты брякнешь что‐то несуразное, – продолжал бурчать папа. – Если б я не знал тебя, то подумал бы, что ты говоришь это нам назло.

– Боже мой, зачем? – пробормотала я. – Не вижу смысла лишний раз раздражать вас с мамой.

– Твои младшие сестры давно уже замужем, обе! – снова возвысил голос папа. – А ты? Представить такое невозможно!

Еще как возможно: когда родители находили мне женихов, я ухитрялась бросать своих младших романтичных и обеспеченных красавиц-сестер в объятия этих искателей моей руки, а сама оставалась на свободе. И, довольная тем, что обвела всех вокруг пальца, отплясывала на их свадьбах… а теперь вот на тебе!

Я метала на отца гневные взгляды, от обиды и злости в груди все кипело.

– Папа, скажи честно, сколько ты ему посулил, чтобы он женился на мне? – спросила я.

– Нисколько. Ты выйдешь за него вообще без приданого. Когда герцог предложил заключить брачный союз, я сказал, что у меня слишком много дочерей, чтобы давать большое приданое за дочерью-перестаркой, – папа усмехнулся и заговорщически мне подмигнул. – При таких‐то обстоятельствах имеет смысл плюнуть и особо не торговаться.

Как ни забавно это звучало, но я никак не могла понять, в чем тут все‐таки закавыка.

– Зачем же тогда я ему нужна?

Отец отвел глаза в сторону, и тут до меня дошло.

– Боже! Неужели герцог Стефано хочет меня? Он испытывает ко мне вожделение?

– Рози. Доченька моя, – с нежностью заглядывая мне в глаза, папа взял мое лицо в ладони. – Ты же знаешь, как я люблю тебя.

– Да, знаю.

Я не лукавила. Отец он был хороший и заботливый, желал мне только добра и счастья. Беда лишь в том, что… счастье, как его понимают все другие женщины, не являлось таковым для меня, а он этого постигнуть никак не мог.

Большим пальцем папа погладил мою щеку.

– Ты так прелестна! Кожа безукоризненная, без единого изъяна, нежные щечки, розовые губки… Смотрю на тебя и вижу перед собой твою мать, и мне кажется, в небе надо мной одновременно сияют и солнце, и луна, и звезды.

Отец считал меня красавицей потому, что я похожа на свою мать, и в этом крылась главная сложность моих отношений с родителями. Я всю жизнь пыталась внушить себе, что они – величайшие притворщики в истории любви, но, когда папа вдруг разражался любовным сонетом, в котором воспевал красоту своей Джульетты, а мама застенчиво, словно невинная девушка, слушала и улыбалась и между ними пробегали жаркие сполохи любовного пламени, я отчетливо ощущала, что они греют и мое сердечко.

Да, черт побери! Если бы они и вправду были притворщиками, то превратиться в угрюмую и злую старую деву мне было бы раз плюнуть. А так у меня в груди все же горела тайная надежда, что и я тоже… когда‐нибудь… Нет, наверное, мои родители – единственная в мире пара, которой Господь даровал безумную, крепкую, как гранит, и вечную любовь. Для всего остального человечества настоящая любовь – химера, несбыточная мечта.

– Видишь, Ромео, у нашей Рози твои брови, – заметила матушка, которую, похоже, этот факт забавлял. – Какое, должно быть, дьявольское искушение для мужчины любоваться ими.

Моей матери многие мужчины посвящали сонеты. Моего отца с жадностью пожирали глазами как невинные девушки, так и зрелые, искушенные в любовных утехах матроны. Что и говорить, мужчина он хоть куда, пальчики оближешь – и волосы, и лицо, и статная фигура, – есть от чего пустить слюнки. С его ослепительной красотой плохо сочетались только брови, которые я и унаследовала. Брови мои взлетали к вискам прямо, почти без изгиба, прочерченные до самой линии волос, и из всех детей в нашей семье такие достались только мне. Но что это могло значить, я до сих пор как‐то не задумывалась.

– Ах, дорогой мой Ромео, – продолжала между тем мама, – а ведь именно твои брови и пробудили в моей груди жаркое влечение. Меня с первого же взгляда пронзила мысль, что в греховных делах ты будешь весьма искусен.

Папа с довольным видом улыбнулся.

– Надеюсь, я исполнил все твои тайные фантазии?

– Чуть позже тебе придется еще разок это подтвердить.

Эти мамины слова всегда действовали на него, как флейта заклинателя на кобру.

– Может, хватит, наконец, разыгрывать спектакль? – раздраженно вспыхнула я, безуспешно пытаясь говорить сдержанно. – И не стыдно? Да еще передо мной, вашей собственной дочерью!

Папины руки уже тянулись к любимой Джульетте, но, услышав мой выговор, он сразу их опустил.

– Герцог Стефано – человек очень могущественный, – отец послушно вернулся к теме нашего разговора.

Он не смотрел мне в глаза, а в его голосе послышалась боль, что я наконец поняла, в чем дело.

– Могущественный и бесчестный! Так вот о чем идет речь! Значит, его боятся не только жены – даже ты не посмел ему отказать!

– Да…

– И мне придется готовиться не только к балу по случаю помолвки, но и к собственным похоронам? – с горечью проговорила я.

– Ну что ты, какие похороны! Ни в коем случае нельзя падать духом, – тихо проговорила мама.

Однако подбородок ее задрожал.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Я еще злилась, хотя, если честно, мне хотелось уже махнуть на все рукой.

– Доченька, не строй из себя дурочку, шила в мешке не утаишь. Мы прекрасно знаем, что ты у нас девушка умная, – последнее слово папа проговорил с болью в голосе.

Я посмотрела на мать.

– Да-да, ты ведь даже в математике разбираешься, – печально кивнула она мне.

– Прости меня, мама, – в этом пункте у нас с ней были серьезные разногласия. – Но как вести хозяйство, не зная математики?

– Твоя правда, радость моя. Без математики никак, – отозвался папа и закивал маме. – Вот и этот монах, брат Лоренцо, не раз говорил мне, что Рози у нас девочка необычайно талантливая, даже нашему сыну до нее далеко.

Мама еще быстрее замахала веером.

Папа снова повернулся ко мне.

– Мы с твоей матушкой со всех сторон рассматривали этот брак. Увы, выбора у нас нет. Мы должны принять его предложение. Герцог Стефано прозрачно намекнул, мол, если мы откажемся, меня может постигнуть большое несчастье. То есть не только меня, но и всех нас. Всю семью. И я, буду с тобой откровенен, серьезно задумался… Ведь я не смогу оберегать вас каждую минуту. Но мы знаем, – с тревогой в лице он взял меня за руку, – мы‐то хорошо знаем, какая ты расторопная, и ты непременно что‐нибудь придумаешь. У тебя обязательно все получится!

– Все получится, значит… Ты имеешь в виду, что я смогу организовать праздник в честь нашей помолвки?

– И это тоже.

– Ну да, ну да, конечно. А когда он состоится?

– Через два дня.

– Боюсь тебя огорчить, – проговорила я сквозь зубы, – но, видимо, я внушила вам ложные надежды насчет своих способностей.

– Герцог Стефано настаивает, чтобы свадьба состоялась как можно скорее.

– Я буду вам помогать, – радостно вставила мама. – Ты же знаешь, я обожаю устраивать праздники!

Да, маме и вправду нравилось заниматься организацией всяких увеселений. Получалось у нее, если честно, не очень, но она с искренним энтузиазмом участвовала в веселых хлопотах.

– Спасибо, матушка, я попросила бы тебя заняться цветами. Может быть, украсим зал белыми лилиями?

– Лилиями? Ну нет, лилии для праздника в честь помолвки не подойдут. Они годятся скорее для…

Похорон. Это слово зловеще повисло в воздухе.

Папа откашлялся и вернул разговор в нужное русло.

– Я вот что имел в виду… Словом, мы все рассчитываем на то, что ты с успехом уладишь… неприятные нюансы, которые связаны с герцогом Стефано.

Интересно, подумала я, что, по его мнению, я должна сделать? Убить этого человека?

– Потому что никто другой не сможет этого сделать, – продолжил он, опустив глаза; видно было, что ему стыдно. – Да.

Как все‐таки неприятно видеть, что папа стыдится своего поступка – ведь он сейчас просто исполняет свой долг по отношению к семье!

Девушка я весьма практичная и, конечно, все понимаю. Практичность вообще присуща всем из рода Монтекки. В Вероне мы люди известные, с положением. Состоятельные. Наша семья владеет обширными виноградниками, мы – поставщики лучших веронских вин. Однако тут существует одна загвоздка: наш род весьма плодовит, причем я имею в виду не только моих родителей, но и многочисленных тетушек и дядюшек с их супругами и детьми, так что наше богатство размывается между всеми, и на долю каждого приходится не так уж много. Так что даже Ромео Монтекки, самый романтичный и непрактичный человек во всей Вероне, ради блага своих детей должен принять сообразное здравому смыслу решение.

– А давайте устроим нам с герцогом Стефано тайное свидание? – предложила я. – Он попытается посягнуть на мою честь, и тогда ты просто вызовешь его на дуэль и убьешь?

– Доченька, этот человек по правилам не играет. На честный поединок со мной он не согласится, – сказал папа, и вдруг лицо его просветлело. – А впрочем, почему нет? Я ведь могу просто убить его. Как‐нибудь исподтишка.

– Нет, папа. Всадить нож в спину человека – это убийство в его духе, а не в твоем.

– Но ради тебя…

– Спасибо, папа, но я боюсь, – тут во мне заговорила присущая моей натуре рассудительность, – что это возбудит новую вражду, и мы вернемся ко временам вашего с мамой романа. Только на этот раз кто‐нибудь и вправду погибнет в каком‐нибудь склепе… и этим человеком, скорей всего, стану я. Тогда прощай счастливая семья.

Мама всхлипнула.

Папа страдальчески сморщился. Как любой мужчина, он терпеть не мог вида плачущей женщины, тем более что у него тоже на душе кошки скребли, поэтому он вдруг приподнял одну ногу и громко пустил ветры.

– Ромео! – с притворным ужасом воскликнула мама, достала носовой платок и принялась махать им перед носом.

– Папа! Что это ты, в самом деле? – подхватила я, вскочила и поспешила открыть окно пошире.

– Брат Лоренцо утверждает, что всякий здоровый человек пускает газы по десять раз в день, – высокомерно заметил папочка и снова громко пукнул.

– Сколько же здоровых людей живут в тебе, папа? – воскликнула я и выскочила из комнаты, не слушая, что он с жаром кричит мне в спину, зато слыша, как мама хихикает в свой носовой платок. Я давно собиралась удрать, поскольку, как и мой достославный отец, не люблю, когда мама плачет.

Оказавшись у себя в комнате, я отпустила нянюшку, которая, конечно, уже все знала, так как обожала подслушивать, как и остальные наши домочадцы, а сама вышла на балкон.

Вокруг усадьбы Монтекки был разбит сад, довольно запущенный, с вьющимися розами, высоченными деревьями, скамейками из полированного камня и резными качелями. Проводить в нем свободное время любили все, кто жил у нас в доме, от мала и до велика, а я находила особенное удовольствие в заботах о том, чтобы сад наш всегда был полон сладостных ароматов и оставался местом приятного времяпрепровождения. Границы наших владений охраняла высокая гранитная стена, а отличным барьером на пути воров и лиходеев служила густая живая изгородь из колючего, с острыми шипами, боярышника.

Я вгляделась в наш залитый яркими солнечными лучами сад: лабиринт дорожек, пирамидальные тополя, зеленые кипарисы с остроконечными верхушками и высокими колоннами стволов, могучее ореховое дерево, растущее рядом с моим окном… Кстати, нужно распорядиться, чтобы садовник опрыскал розы от тли слабым раствором мыла, а также подстриг живую изгородь из боярышника, идущую вдоль внешней стены. Глубоко вздохнув, я оперлась локтями на каменные перила.

Но нет, прежде чем заняться садом, мне нужно устроить праздник по случаю своей помолвки с этим жестоким похотливцем, герцогом Лейром Стефано.

Глава 3

Через два дня в моей девичьей спальне собрались брат и сестры, которые еще продолжали жить с родителями. Уютно усевшись с ногами на моей кровати, девочки принялись перемывать косточки моему жениху, пока нянька наряжала меня в алое бархатное платье – прямо как рождественскую индейку.

Маленький Чезарио, наследник семейства, прыгая на кровати, сыпал в адрес жениха оскорбительными насмешками с изощренностью, на которую способны мозги шестилетнего мальчишки.

– У него на заднице фурункулы! – выкрикнул он очередное обидное предположение.

– Из носа торчат противные волосы, а козявки такие длинные, что он их вилкой выковыривает! – подхватила одиннадцатилетняя София; мне казалось, что она уже выросла из детских дразнилок… но нет, не совсем.

– У него в ушах прыщи! – крикнул Чезарио.

– Вытяни-ка руки вперед, – велела мне нянька.

Я повиновалась, и она надела на них шелковые, расшитые жемчугом рукава и шнурами закрепила на плечиках платья.

– Он все время врет, и нос у него вширь растет, – заявила тринадцатилетняя Катерина.

От чисто ребяческих дразнилок она перешла к эвфемизмам, которые можно употреблять прилюдно… ведь все знают, что нос мужчины считается отражением его других, более ценных достоинств, а нос герцога Лейра Стефано был и впрямь весьма внушителен.

– Сам нафунял и сам нюхает! – гнул свою линию Чезарио, заливаясь смехом.

– Ты у нас поистине сын своего отца, – заметила я.

– Так как же его зовут? Герцог Лейр Стефано? А может… герцог ло Стерко? – шепеляво промолвила до сих пор молчавшая и самая язвительная из всех нас, недавно лишившаяся двух передних зубов семилетняя Эмилия.

Детишки дружно расхохотались и принялись радостно хлопать друг друга по плечам и спинам. Дело в том, что просторечное выражение ло стерко у нас означает навоз, помет… одним словом, дерьмо.

Они продолжали веселиться, но я по праву старшей сестры попробовала их хоть немного унять.

– Тише вы! Нехорошо так говорить о могущественном и богатом человеке.

Однако сама удержаться от улыбки все же не смогла, так была тронута их поддержкой.

Чезарио прекратил свои прыжки на кровати и бросился мне на шею.

– Рози, – воскликнул он, – прошу тебя, не выходи за него. Ну пожалуйста, не надо. Останься с нами. Как мы будем жить без тебя? Мы ведь так тебя любим!

Сестры последовали его примеру, принялись меня целовать, и я обнимала их в ответ, на глаза у меня навернулись слезы, а нянька все кудахтала, уговаривая их отпустить меня и не мять мои юбки. Мы все одной крови, тут никаких сомнений быть не могло. Мы так похожи друг на друга и на своих родителей! Наши сердца бились в унисон, а чувства отражались на наших лицах, выражались в одинаковых жестах, улыбках и криках. Как они были мне дороги! Как не хотелось расставаться с ними, навечно уходить в чужой дом или, того хуже, на тот свет.

Наконец няньке удалось выпроводить детей из спальни, дав обещание спрятать их в укромном местечке бального зала, чтобы они смогли наблюдать, как проходит празднество. Закрыв дверь, она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами на милом морщинистом лице и внезапно разразилась слезами.

Я бросилась к ней и обняла за плечи.

– Милая нянюшка, неужели я так плохо выгляжу в этом платье? – нарочно поддразнила я ее, ожидая резкого отпора, но няня лишь жалобно всхлипнула.

– Поеду с тобой в дом твоего жестокого мужа и буду тебе служить, – пробормотала она сквозь слезы. – Буду защищать тебя от его злых выходок.

Нянька показала мне кинжал, который всегда носила в ножнах у себя в рукаве. Она утверждала, что это простой кухонный нож, но лично я никогда не видела, чтобы обыкновенный нож был настолько тщательно отточен.

Я была тронута и в то же время смущена. Моя няня – женщина преклонного возраста, ей под шестьдесят, не меньше. Она ведь была кормилицей еще моей матери, прежде чем стала моей нянюшкой… Конечно, она всем сердцем любит меня, но я не стану жертвовать ее жизнью ради собственной безопасности. Верой и правдой служа нашей семье, няня и без того вон сколько заработала морщин на своем добрейшем лице.

– Дорогая нянюшка, – сказала я, – давай не будем говорить о неприятных вещах, хотя бы до свадьбы. Надеюсь, у меня сыщется возможность избежать печальной участи других жен герцога Стефано.

Нянюшка взяла протянутый мною платок и громко высморкалась.

– Я хоронила твою матушку и видела, как она воскресла. И очень боюсь, что с тобой мне так не повезет, – сказала она и сунула мне в руку другой элегантный платочек из белоснежного льна.

– Пусть сегодняшний вечер станет праздником жизни! Будем есть, и пить, и веселиться, пока можем. Обещай, что постараешься получить удовольствие, любуясь плодами своего труда, – и я покрутилась перед ней, взмахнув юбкой.

Когда я затевала какой‐нибудь праздник, нянюшка всегда была моей правой рукой.

– Я приду на праздник, но сначала уложу маленьких оболтусов спать, – пообещала она, доставая белоснежные кружевные манжеты, которые призваны были украшать рукава моего платья.

Я протянула ей сначала одну руку, потом другую.

– Не ворчи на них, они же тебя обожают, сама знаешь, что не сможешь их бросить.

Нянюшка тряхнула головой и так энергично затянула на мне корсет, что я даже на минуту потеряла голос.

– Я пойду туда, где больше нужна… и когда ты выйдешь за этого ужасного Стефано, мое место будет рядом с тобой.

Я положила руку на рукав ее темно-серого платья.

– Но ты будешь нужна и матушке. – Я потрясла руками, чтобы манжеты сели на место. – Она ведь снова беременна, представляешь?

– Неужто? Она сама тебе сказала?

– Нет.

– Но ты все равно знаешь. И откуда тебе всегда все известно? – цокнув языком, няня внимательно оглядела меня. Ее чепец крепко держался на голове, завязанные под подбородком синие ленты выгодно оттеняли серо-голубые глаза.

– Понять очень просто, Джульетта снова сияет как солнце, – от внезапно нахлынувших чувств у меня перехватило горло. – Так что брось разговоры о переезде. Если мы с тобой обе уедем, а мама будет занята новорожденным, наш дом придет в полное запустение!

– Пожалуй, и правда. Надо же, нашла время рожать! Что придумала!

У няньки из глаз снова потекли слезы. Она разгладила на мне юбку, закрепила на рукавах кружевные манжеты и заправила под расшитый жемчугом чепец выбившийся локон моих черных волос.

– Ах, Рози, ты даже красивее своей матери, – сказала она, отступая.

– Не согласна. Я слишком похожа на батюшку, – отозвалась я и многозначительно пошевелила своими обольстительными бровями.

– И то верно, – снова согласилась нянька. – Но тогда почему герцог Стефано так на тебя запал? Вот чего я никак не могу понять.

Я ничуть не обиделась.

– Сама не понимаю. Сколько живу, ни один мужчина не домогался моей руки столь настойчиво. Почему именно он? И почему так спешно? Герцог Стефано не из тех, кто живет ради любви и страсти. Богатство для него всегда стояло на первом месте. А от меня он его не дождется.

Нянька задумчиво прищурилась.

– Твоя правда, маленькая госпожа. Интересно было бы выяснить, что заставляет этого дьявола так спешить со свадьбой?

Я сразу встревожилась.

– Только не надо совать свой нос в это дело.

Она сделала вид, что не слышит.

– Ну, с богом, отправляйся к родителям. В бальный зал лучше заходи вместе с ними.

– Смотри, как бы тебя саму не прикончили, – я схватила ее за руку.

– Держись рядом с родителями и ни на секунду не оставайся с герцогом Стефано наедине.

– Добрая нянюшка, я и близко не подпущу к себе это чудовище, но и ты должна мне пообещать, что не станешь рисковать головой, пытаясь разоблачить его коварные планы: возможно, он всего лишь мечтает лишить невинности очередную девственницу.

– Неужто еще не нагулялся? – с отвращением спросила она.

– Похоже, не нагулялся. Я, кстати, слышала, что лишение девственности – довольно болезненная процедура.

– Ну, если есть настоящие чувства… – начала было нянька, явно имея в виду моих родителей и их нескончаемые, до исступления громкие занятия любовью.

– Это не наш с ним случай.

– Согласна. Однако искусные в постели мужчины на дороге не валяются.

Я хотела сказать что‐нибудь пренебрежительное в адрес герцога Стефано, но вспомнила сияющее лицо Титании, горячий шепот, которым она пересказывала свои впечатления о первой брачной ночи, и слова застряли у меня в горле. Титания говорила, что от его ласк она снова и снова испытывала неземное блаженство, и у меня не было причин не верить ей.

– Ну иди же! – Нянька слегка подтолкнула меня вперед. – И не забудь осмотреть цветочные композиции, составленные матушкой. Право же, мне иногда кажется, что она видит цвета по-мужски.

То есть ущербно.

– Может быть, может быть, – не стала спорить я.

Нянька бросила взгляд за окно.

– Торопись же! Скоро начнут съезжаться гости.

Я повиновалась.

Как и другие богатые дома в Вероне, палаццо Монтекки укрепленным фасадом выходил на мощеную городскую улицу. Семьи в нашем городе частенько враждовали, и у многих помимо обычных слуг в доме всегда дежурили вооруженные стражники. Одиннадцать лет назад, и я хорошо помню то смутное время, семейство Аквасассо предприняло попытку, прибегнув к хитрости и обману, свергнуть правителя Вероны Эскала Леонарди – старшего. Их коварный план провалился, но только после того как тот ради спасения беременной жены и сына Эскала-младшего пожертвовал своей жизнью.

После поражения семейство Аквасассо было изгнано из Вероны, а ряды их сторонников сильно поредели. И теперь Эскал-младший, переживший ужас заточения и пыток, покрытый шрамами, но не сломленный, был полон решимости обеспечить родному городу мир. Он добился своего, порой прибегая к жестоким средствам.

Дом Монтекки лишь внешне казался мрачным, а внутри его толстых стен процветала страсть хозяев к красоте и роскоши. Верона стоит на берегах реки Адидже и на перекрестке торговых путей, и это обстоятельство принесло городу богатство и изобилие. Наш просторный дом был окружен чудесным садом с песчаными дорожками, окаймленными экзотическими кустарниками и деревьями; садовники устроили здесь множество укромных уголков, где летом можно было любоваться пестрым многоцветьем роскошных клумб, а зимними вечерами – укрыться от холода. Украшенные мозаикой столики и просторные террасы располагали к изысканной трапезе и ленивому досугу.

Дом имел три этажа; первый этаж окружали длинные, украшенные декоративными колоннами галереи, здесь также размещались залы для приема гостей; на втором находились спальни членов семьи, а на третьем – комнаты слуг.

Как видно из моего восхищенного описания, свой дом я очень люблю и желала бы оставаться под его крышей вечно, по крайней мере, до тех пор, пока он не перейдет в руки представителей следующего поколения рода Монтекки.

Я торопливо шла по коридору в сторону бального зала, как вдруг меня осенило. Ведь плутовка-нянюшка нарочно отвлекла мое внимание, и я не успела взять с нее клятву не шпионить за герцогом Стефано и не пытаться заставить его сознаться в злодейских планах. Она ведь беспокоится за меня, а я ясно дала ей понять, что не возьму ее с собой в дом герцога… На какой риск она способна пойти, чтобы обеспечить мою безопасность?

Я вспомнила о кинжале, который нянюшка всегда носит при себе, мысленно ахнула, свернула за угол, и на полной скорости налетела на мужчину, который пятился мне навстречу.

Удар был так силен, что мужчина потерял равновесие и покачнулся.

А я, будучи гораздо меньше ростом, не просто потеряла равновесие, а шлепнулась на мраморный пол, причем довольно больно. Весь воздух вылетел из моей груди. Я пыталась восстановить дыхание, но вздохнуть толком не получилось. Черт бы побрал этот тугой корсет!

Когда я, наконец, смогла набрать воздуха в легкие, мужчина уже стоял на коленях рядом со мной, осторожно поглаживая плечо и, заикаясь, бормотал извинения.

– Умоляю, простите меня, сударыня. Я вас не видел. Я…

Я сделала еще один глубокий вдох и наконец‐то снова обрела голос.

– Конечно, вы меня не видели, вы же пятились, словно рак.

– Мне показалось, за мной кто‐то крадется, – сказал незнакомец и протянул мне руку.

Я ухватилась за нее, и он поднял меня на ноги. Я посмотрела сначала в один конец коридора, потом в другой.

– Кажется, здесь никого нет.

– Да, действительно никого… и все же мне явно показалось…

Мой неожиданный кавалер отвел глаза в сторону, как это всегда делал Чезарио, когда врал.

Я же оглядела себя и в отчаянии поморщилась. Все старания бедной нянюшки коту под хвост! Манжет отстегнулся, волосы выбились из-под расшитого жемчугом чепца, а когда я подняла руки, чтобы поправить его, то обнаружила, что он вообще съехал вбок.

Спешно заправив непослушные пряди обратно и заколов их шпильками, я подняла глаза на своего нечаянного обидчика.

Его глаза смотрели на мою грудь, приподнятую корсетом и выставленную напоказ в декольте платья. Ну конечно, что взять с мужчины: его хлебом не корми, дай только на женские прелести поглазеть!

А потом… ох, потом, дорогой читатель, он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Его зеленые глаза сначала вспыхнули изумлением, затем расширились и запылали желанием. В это мгновение небеса надо мной разверзлись, послышался хор ангельских голосов, и наши души соединились навеки.

В последнем трезвом уголке моего сознания мелькнула циничная мысль, что вообще‐то мне повезло соединиться душою навеки с таким великолепным образцом мужской красоты, но я отбросила ее и всей душой отдалась охватившим меня новым ощущениям.

– Сударыня… – пробормотал незнакомец и даже прикрыл ладонью глаза, словно ослепленный моей красотой, – я страшно неуклюжий… словно медведь… Как я посмел так поступить со столь прекрасным созданием… чьи глаза сияют ярче серебряных звезд на черном бархате неба.

Говори, говори еще, продолжай! Какой приятный голос, глубокий, теплый, полный животрепещущей искренности; этот голос согрел мне сердце, даже несмотря на то что последние слова мой герой произнес фальцетом.

В его прямых темно-русых волосах играли выбеленные солнцем прядки. Кожа лица чистая, разве что уши чуточку великоваты. Прекрасно сшитый из дорогой ткани наряд сидел великолепно, жаль только, что никто не сказал, что берет пурпурного цвета ему совсем не к лицу. Глаза мои скользнули на полные и мягкие губы, будто нарочно созданы для поцелуев, и я поняла: вот она, минута, о которой я втайне мечтала всю жизнь, хотя и надеялась, что она никогда не наступит.

О святая Мария, Матерь Божья, я влюбилась в этого человека с первого взгляда.

Глава 4

Я, Розалина Монтекки, которая всегда гордилась своим здравомыслием и практичностью, в одно мгновение полюбила незнакомого мужчину за красоту его лица… И еще за то, что он заглянул в глубины моей души, а заглянув, нисколько не испугался и не дал от меня деру.

Это было настоящее чудо… и еще: никогда в жизни я не чувствовала себя такой дурочкой.

Я, дочь Монтекки и Капулетти, я, Рози, полюбила…

– Как, вы сказали, вас зовут?

Он сорвал берет и отвесил глубокий поклон.

– Сударыня, перед вами Лисандр из дома Маркетти.

Я мысленно пробежалась по списку приглашенных.

– Но вы не были приглашены.

– Откуда вам это известно? – удивился он.

– Маркетти из Венеции – давние враги семейства Монтекки. К тому же приглашения для гостей я писала сама.

Он склонил голову набок и оглядел меня с головы и до ног.

– Так вы Джульетта? – спросил он таким тоном, который прозвучал как вызов.

– Нет. Я дочь Джульетты. Меня зовут Розалина. Рози.

– Рози. Прекрасная Рози, – он произнес мое имя с таким возвышенно-трагическим видом, словно говорил о любимом человеке, которому подписали смертный приговор. – Выходит, я стал незваным гостем на празднике по случаю вашей… помолвки.

– Значит, вы признаете, что пришли без приглашения? В таком случае вы и правда незваный.

– А вы, выходит, – невеста?

– Так мне сказали.

А разговор‐то случился как нельзя кстати: не стоило мне забывать, кто я такая и что здесь делаю.

– Невеста герцога Лейра Стефано?

– Именно.

– Сударыня, – с озабоченным видом проговорил Лисандр, – вам никак нельзя выходить за него замуж. Вы не доживете до рассвета, этот человек сведет вас в могилу!

Ну вот, и этот туда же. Спасибо, Лисандр.

– Помолвку назначил мой отец, я же – его послушная дочь. Мне велели выйти замуж, значит, придется выйти замуж.

– Сударыня, вы так чисты и простодушны, но вы ничего не знаете.

Он попытался взять меня за руку. Я не позволила, и тогда он взмахнул рукой, словно пытаясь убедить меня в том, что не шутит.

– Герцог Стефано – сущее чудовище, он убивает своих жен…

– С его последней женой, Титанией, мы были очень дружны.

– Я хотел бы спасти вас от злой участи, что может вас постигнуть!

А уж я как бы хотела этого! Ну надо же, влюбиться в день собственной помолвки с другим мужчиной… представляю, как надо мной сейчас хохочут амуры и купидоны! Но мне показалось, что я услышала лишь тихую усмешку – должно быть, это усмехнулся сам Господь, отдавший людям на растерзание своего единственного сына… кстати, оба они тоже мужчины.

Я даже испугалась, что от таких мыслей в меня сейчас ударит молния, но она не ударила.

– Вы должны понимать, что спасти меня будет очень непросто, – не дождавшись молнии, рассудительно ответила я.

Ах, как же мне хотелось, чтобы Лисандр сейчас не согласился со мной. И он меня не подвел.

– Истинная любовь всегда пробьет себе дорогу, – сказал он, и на этот раз ему удалось‐таки ухватить мою руку. – Вы должны немедленно уйти отсюда вместе со мной и…

Дверь за моей спиной со скрипом отворилась. Я услышала мужской голос.

– Лисандр!

Мы с великолепным Лисандром виновато отскочили друг от друга, обернулись и оказались лицом к лицу с князем Вероны [2].

Глава 5

Никто не смог бы назвать правителя Вероны Эскала красивым мужчиной. Жестокие пытки, которым его подвергли в подвалах Аквасассо, оставили глубокие отметины на его суровом лице: возле правого глаза – шрам от удара ножом, на лбу – зарубцевавшееся багровое пятно; очевидно, князя пытали и раскаленным железом. Даже спустя годы его смуглая кожа все еще имела сероватый оттенок, что говорило о том, что он долгое время провел в подземелье. Князь слегка припадал на правую ногу, которую повредили железным прутом. Ему было всего двадцать четыре года, но в его черных, спускающихся до плеч волосах виднелись преждевременные седые пряди. Еще этот человек славился тем, что был способен передвигаться совершенно бесшумно и мог появиться там, где его меньше всего ждали.

Как, например, здесь и сейчас.

Князь Эскал окинул меня критическим взглядом, и в его глазах я словно в зеркале увидела себя: красную, растрепанную, наедине с мужчиной без сопровождения дуэньи, но зато с сияющими любовью глазами.

Я поспешно пригладила волосы и еще раз одернула платье.

Князь Эскал тем временем обратил свой взор на моего юного спутника.

– Вас ведь зовут Лисандр, не так ли? – спросил он. – Лисандр Маркетти из Венеции?

– Да, ваша светлость, – ответил Лисандр, снова стянул с головы свой дурацкий берет и низко, даже, на мой взгляд, слишком низко, поклонился – видимо, как и я, был очень взволнован.

– Я очень рад, что вы решили посетить Верону и уладить недоразумения между благородными семействами Маркетти и Монтекки.

Князь оглянулся в темноту за распахнутой дверью, из которой он только что появился. Там угадывалось несколько мужских фигур – я cмогла разглядеть только стоящих ближе всего княжеских телохранителей: Диона, Марцелла и Олоферна.

– Вы тоже довольны, синьор Ромео? – бросил князь в темноту.

Черт возьми! Более идиотскую ситуацию трудно себе представить.

– Я несказанно рад столь неожиданному повороту событий: ведь сегодня мы объявляем о помолвке моей дочери, – ответила ему темнота голосом моего отца.

И вот на свет вышел он сам, предостерегающим тоном обращаясь к кому‐то, шедшему вслед за ним.

Я сразу поняла, кто его собеседник, еще до того, как увидела его: мой будущий супруг и предполагаемый убийца, герцог Стефано. Резким движением он вытер пот с раскрасневшегося лица – похоже, он был страшно зол.

Увы мне, увы, позор на мое имя!

Я зажмурила глаза, чтобы не видеть злого лица Стефано. Так легкомысленно предать доверие своего жениха… Теперь от меня будут шарахаться, как от чумной, тыкать пальцами и заставят принять постриг, как падшую женщину, удел которой – вечно каяться в своем грехе.

Но постойте! Князь Эскал снова заговорил – неторопливо, уверенно и властно.

– Синьор Ромео, поскольку я очень люблю как семейство Монтекки, так и герцога Стефано из благородного дома Креппа, позвольте мне самому ввести жениха и невесту в пиршественный зал и представить их как чету будущих супругов жителям нашей Вероны.

Я приоткрыла глаза и продолжала наблюдать за происходящим сквозь ресницы.

Мой отец молча разинул рот, то же самое сделал и герцог Стефано.

Лисандр был похож на щенка, которому только что дали пинка.

А князь Эскал, казалось, не видел в своем вмешательстве ничего из ряда вон выходящего, но, когда я подняла на него глаза и наши взгляды встретились, по суровому выражению его лица я поняла, что он осуждает мое поведение. Я сразу же опустила глаза в пол и больше их от него не отрывала.

Отец наконец взял себя в руки.

– Мы с женой, синьорой Джульеттой, благодарны за оказанную нам честь, столь высокое благословение этого союза делает его вдвойне священным. Мой князь, я с радостным трепетом уступаю вам свое место.

Отец положил руку Лисандру на плечо.

– Позвольте мне сопроводить вас на праздник, мой мальчик, надеюсь, вы сможете найти друзей вашего возраста и вдоволь порезвиться, как и надлежит холостому, праздному и беззаботному юноше. – Чуть ли не силой папа увлек Лисандра за собой, выразительно поясняя ему каждый свой эпитет, и я уже предвидела его пламенную и нравоучительную проповедь, поскольку глава клана Монтекки в противостоянии между нашими семьями винил исключительно семейство Маркетти.