Читать онлайн Уснувший сфинкс бесплатно
THE SLEEPING SPHINX
Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1947
Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC
All rights reserved
© Ю. А. Клейнер, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
* * *
Глава первая
По левую сторону улицы, такой длинной, что она казалась узкой, виднелись густые заросли Риджентс-парка; по правую – высокая решетка церкви Святой Екатерины. Чуть дальше, рядом с церковью, вдоль улицы тянулся ряд деревьев, за которыми находилась терраса; на ней в сгущающихся сумерках белели высокие величественные здания.
Глостер-гейт, 1. Теперь он видел дом совершенно отчетливо.
Близился вечер, голубовато-белый, наполненный чириканьем птиц, доносящимся из парка. Дневная жара все еще держалась на этой улице, такой идиллически-сельской, хотя и находящейся в самом центре Лондона. Дональд Холден замедлил шаги, потом остановился и замер, вцепившись в решетку ограды.
Что это – страх? Да, что-то в этом роде.
Думая о возвращении (а думал он об этом часто, каждый раз представляя его себе иначе), он не мог предположить, что все произойдет именно так.
Слишком многое переменилось за эти семь лет. Хорошо еще, если просто переменилось, а не ушло безвозвратно. Казалось, этим утром он пережил все, что можно пережить в связи с возвращением. Но нет. Все еще только начиналось. За один этот день сэр Дональд Холден, майор Четвертого Глебиширского полка, ныне покойный (как считалось), прожил целую вечность. И сейчас здесь, перед этим белым домом с колоннами в стиле Регентства, где, возможно, ждала его Силия, мысленному взору его рисовалось нечто совсем другое. Комната 307 в Военном министерстве, и в ней за столом – Уоррендер.
– Ты хочешь сказать, – услышал он собственный голос, – что уже больше года меня считают погибшим?
Уоррендер не стал пожимать плечами. Такой жест мог бы показаться слишком нарочитым. Вместо этого он поджал нижнюю губу: эффект получился тот же.
– Похоже на то, старина, – согласился он.
Холден смотрел на него ошарашенно:
– Но… Силия!
– О господи! – устало откликнулся Уоррендер. – Только не говори мне, что ты еще и женат.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга; при этом Уоррендер несколько раз принимался деловито отвинчивать колпачок вечного пера, как будто намереваясь подписать какую-то бумагу.
– Ты не хуже меня знаешь, – наконец произнес он, – что если кто-то получает задание вроде твоего, якобы продолжает служить в своем полку и погибает в бою, то ему разрешается рассказать обо всем жене. Мы же ставим в известность его поверенного. И забываем это сделать исключительно в книгах или фильмах. Тут у нас, – рука в хаки описала круг, показывая, что «у нас» значит «в Военном министерстве», – случается всякое, но это, по крайней мере, совершенно однозначно.
– Я не женат, – сказал Холден.
– Значит, помолвлен?
– Нет. И не помолвлен даже. Я никогда не предлагал ей этого.
– Ах так… – пробормотал Уоррендер.
С легким вздохом облегчения и как бы ставя точку, он наконец навинтил колпачок на авторучку.
– Это меняет дело. А я уж испугался, что просто проморгал.
– Ничего ты не проморгал. Так когда я, стало быть, погиб?
– Насколько я помню, убили тебя, когда твой полк наступал на… Подожди… Забыл, как называется это место. Я могу посмотреть в деле – это займет всего секунду. Во всяком случае, это было в апреле, перед самым концом войны. Примерно год и три месяца тому назад или чуть раньше. А разве Кеппелмен тебе ничего не говорил?
– Нет.
– Ужасающая халатность! Тебя даже как бы наградили. Все газеты об этом писали. Такую шумиху подняли!
– Весьма признателен.
– Слушай… – без всякого перехода начал Уоррендер, но сразу замолчал.
Он поднялся из-за стола – худой, изможденный, хотя и всего лет на шесть старше Холдена, – и теперь стоял, опершись на стол костяшками пальцев, на которые он перенес всю тяжесть своего тела.
– Когда фрицев начали бить на всех фронтах, у них наверху поняли, что пора давать деру. Фон Штойбен рванул в Италию; а его нам непременно нужно было заполучить. Кто это мог, кроме тебя? Но у них-то тоже была разведка. Вот и пришлось тебе «погибнуть», тебе и еще нескольким нашим, – чтобы легче было работать. Штойбена ты взял. Наш старик очень был доволен. Кстати, слушай, а ты не хочешь, чтобы тебя по правде наградили?
– На кой черт?
В тоне Уоррендера зазвучала горечь.
– Сейчас, возможно, все это уже не важно, – произнес он, кивнув в сторону окна, за которым виден был Уайтхолл. – Война уже год и три месяца как кончилась. Ты не в армии, не в Эм-Ай-пять… И вообще нигде. Но ты что, не можешь понять своей головой, что было время – и совсем недавно, – когда все это имело-таки значение. И еще какое!
Холден покачал головой.
– Я ведь и правда не в обиде, – сказал он, пристально глядя на своего собеседника. – Просто я… пытаюсь привыкнуть.
– Привыкнешь, – успокоил его Уоррендер. – Внезапно он осекся. – Слушай, а куда это ты уставился?
– На тебя, – ответил Холден. – У тебя волосы седые. Я только сейчас заметил.
На секунду воцарилась тишина; стал слышен шум машин, доносящийся со стороны Уайтхолла. Уоррендер машинально провел костлявой рукой по волосам. Рот его как будто скривился.
– Я тоже не замечал, – сказал он. – Пока война не кончилась.
– Ну, я пошел, – неловко произнес Холден. Он протянул Уоррендеру руку, которую тот пожал.
– Давай, старичок. Удачи тебе. Позвони как-нибудь. Можно будет… э-э… пообедать… или еще чего-нибудь.
– Спасибо, обязательно.
Помня, что честь отдавать не надо, так как он в штатском, Холден направился к выходу. Он уже взялся за ручку двери, когда Уоррендер, до того колебавшийся, вдруг произнес каким-то совершенно иным тоном:
– Дон, подожди.
– Да?
– Ну его все к черту! – Уоррендера как будто прорвало. – Я тебе больше не начальник. Скажи что-нибудь человеческое.
– Что я могу сказать?
– Ну нечего, так нечего. Иди сюда. Сядь. Возьми сигаретку.
Холден медленно вернулся к столу, испытывая какое-то внутреннее облегчение, которое он не выдал бы и вздохом, пусть даже в присутствии одного только Уоррендера. Он сел на шатающийся стул перед столом, а Уоррендер, поглядывая на него и хмурясь, подвинул к нему портсигар и сам тоже сел и закурил. Дым от двух сигарет поднялся в и без того спертый воздух кабинета.
– У тебя-то волосы не седые, – с обидой произнес Уоррендер. – Ты вообще в полном порядке, если не считать нервов. И башка у тебя как… как у… В общем, я частенько тебе завидовал. Да, еще! Подожди-ка! – Уоррендер снова сбился. Глаза у него сощурились. – Истинный Бог, столько всего накопилось… – Его сигарета дернулась в направлении шкафа с папками. – Чуть не забыл! Два года назад!.. Или около того. Ты ведь титул получил, так?
– Да. Баронета.
Уоррендер присвистнул.
– А с ним и денежки?
– И немалые, – ответил Холден, выпустив колечко дыма. – Кстати, ты мне снова напомнил, что я как бы умер. Так что, полагаю, они теперь принадлежат кому-то другому?
– Сколько раз тебе повторять?! – простонал Уоррендер в припадке административного отчаяния. – Ты ошибаешься, если думаешь, будто Военное министерство не сообщает поверенному, что разведчик, который считается погибшим, на самом деле жив. Такое случается только в пьесах или фильмах. С тобой здесь все в порядке. Твой поверенный поставлен в известность.
– Ну ладно, – сказал Холден.
– А ладно, так и хватит об этом, – миролюбиво произнес Уоррендер.
Он оглядел Холдена, как будто только что увидел его:
– Значит, ты теперь сэр Дональд, так? Поздравляю. Ну и как?
– Не знаю. Нормально.
Уоррендер взглянул на него с беспокойством.
– Знаешь, дорогуша, ты говори, да не заговаривайся, – произнес он обеспокоенно. – После этого последнего задания в Италии у тебя мозги совсем набекрень. Ты почему не танцуешь фанданго, а? Почему…
Он замолчал.
– Неужели из-за этой Силии?
– Да.
– Как ее фамилия?
– Деверо. Силия Деверо.
Слегка скосив глаза, он увидел на столе Уоррендера календарь, со страницы которого на него взирала цифра 10. Десятое июля, среда. Воспоминание было таким острым, таким болезненным, что на мгновение он закрыл глаза. Затем вдруг поднялся, подошел к окну и остановился там, глядя вниз, на улицу.
Здесь, в кабинете, было даже прохладно, но там, вокруг тяжелого здания Уайтхолла, дрожал и пульсировал раскаленный воздух. После июня, самого дождливого за последние четверть века, пришел июль с его палящим солнцем, от которого слепли глаза и плавились мозги.
Внизу прогрохотал автобус, свежевыкрашенный красной краской, скрывшей изношенность военных лет. Колючая проволока вокруг Уайтхолла, мешки с песком в окнах – все ушло, все вытеснилось транспортом, грохочущим по улицам. Семь лет прошло. Целых семь лет.
Вчера, девятого июля, исполнилось семь лет с того дня, когда в маленькой церкви Святого Эгидия в Кэзуолле Марго Деверо, сестра Силии, выходила замуж за Торли Марша. Все мысли и чувства Холдена сконцентрировались на этом дне, ставшем для него чем-то вроде символа.
Тот день (он помнил это абсолютно точно) был таким же жарким. Он запомнил густую, блестевшую под солнцем траву в этом удаленном уголке Уилтшира, сверкающую воду во рву вокруг дома в поместье Кэзуолл, маленькую церковь, прохладную, словно пещера, и в ней – белые, голубые, бледно-лиловые платья, и среди них цветы.
Время от времени со скамей, где сидели гости, до него доносился то шорох платья, то осторожное покашливание. Сам Холден, как шафер, стоял в нескольких шагах от Торли, позади него и чуть справа, вместе с Силией – подружкой невесты, стоящей подле Марго. (Как хорошо запомнил он свет, льющийся через витражи, которые видны были сквозь широкие прозрачные поля ее шляпы.)
Кто это сказал, что церкви похожи на пещеры, где пираты прячут свои сокровища? Черт бы побрал все эти книжности! Вечно крутятся в голове. Но эта церковь и впрямь походила на пещеру – и запахом, и всей своей атмосферой, пронизанной светом, льющимся через витражи и играющим на бронзовых канделябрах. И еще…
Он не видел лица Торли Марша, только его широкую мощную спину, обтянутую черным шелковистым сукном и источающую добродушие, которым проникнута была вся натура этого молодого, подающего большие надежды биржевика. Но сейчас Торли ужасно нервничал. А Холден смотрел на Марго и сквозь газ фаты видел ее профиль – спокойной, сердечной, веселой Марго, красота которой, признанная абсолютно всеми, лишний раз подчеркивалась изяществом Силии. Марго стояла опустив голову, и на лице ее был румянец.
Как любил он их обоих – Марго и Торли! Как уверен был всем своим существом, что это будет счастливейший из браков!
«Я, Марго, беру в мужья тебя, Торли…» Хриплое контральто было едва слышно. Слова выходили как будто толчками, следуя за четкой и размеренной речью священника: «Отныне и навсегда. В горе и радости. В богатстве и бедности. Во здравии и в болезни…»
Чувства и эмоции, столь же ясно ощутимые, как и запах цветов, наполняющий церковь, хлынули потоком со скамей, где сидели немногочисленные гости. Все обратилось в сплошное чувство, сплошную эмоцию, комком встающую в горле. Он не решался взглянуть на Силию.
Как и в любом шафере, в нем сидел страх: а вдруг он уронит кольцо! Или вдруг Торли уронит кольцо, когда он ему его подаст. И им обоим придется ползать по полу и искать кольцо у всех на виду. Затем легкий шок от того, с какой легкостью он справился со своими обязанностями, когда мистер Рид, облаченный в стихарь, пробормотал, будто чревовещая:
– Положите, пожалуйста, кольцо на книгу.
Ага, значит, никому из них не придется гоняться за кольцом! Они с Торли удивленно взглянули друг на друга, как будто столкнулись с каким-то совершенно новым для себя делом, специально выдуманным для них хитроумными церковниками.
Казалось, конца не будет опусканию на колени на подушечку и вставанию с нее, но и это тем не менее закончилось, и задвигались разноцветные платья, и все бросились целовать друг друга. Холдену запомнилась бабушка, Мама-два, восьмидесяти лет; годы настолько выбелили ее лицо, что казалось, будто оно покрыто густым слоем пудры. Она хлюпала носом и прикладывала к своим бледно-голубым глазам платок. Ему запомнилась также Оуби в смешной шляпке (Оуби, которая вынянчила Силию и Марго); она стояла в заднем ряду и все время подпрыгивала, чтобы лучше видеть. И еще сэр Дэнверс Локк, который был посаженым отцом невесты. И старый доктор Шептон, который неловко щурился сквозь пенсне. И малышка Дорис Локк, двенадцати лет, которая несла шлейф невесты; почему-то она вдруг расплакалась и наотрез отказалась идти на свадьбу.
Что же касается Силии…
Именно в этот момент спокойный, уверенный голос Фрэнка Уоррендера вернул его к действительности:
– Ну что, дружище?
– Извини, – сказал Холден.
Он отвернулся от окна, улыбнулся Уоррендеру и загасил сигарету о подоконник. Уоррендер с некоторым беспокойством смотрел на худощавую фигуру Холдена, выделяющуюся на фоне окна, на его умное, сохранившее итальянский загар лицо с тонкими усиками и непроницаемыми глазами.
– Я задумался, – пояснил Холден. – Вспомнил, как Марго выходила замуж за одного моего приятеля, Торли Марша. Семь лет назад. Перед самым началом войны.
Брови Уоррендера приподнялись.
– Марго?
– Старшая сестра Силии. Ей было двадцать восемь, а Силии что-то около двадцати одного. Их только трое и осталось тогда из всей семьи: Силия, Марго и их старая бабушка, они ее звали Мама-два. – Холден негромко рассмеялся. – Почему-то свадьбы, когда их потом вспоминаешь, всегда кажутся смешными. Интересно – почему?
– Трудно сказать, старичок. Но…
– Мне кажется, – продолжал Холден задумчиво, – это оттого, что всякие переживания потом кажутся смешными – хоть женитьба, хоть бомбежка. Только в женитьбе есть – как это сказать? – не просто переживания, а еще что-то забавное; потом вспоминаешь и ржешь: «А помнишь, как ты?..» Ну и всякое такое.
Некоторое время он молчал, сцепляя и вновь расцепляя руки.
– Марго – такая красивая, – неожиданно произнес он, как будто Уоррендер мог с этим не согласиться. – А такой красивой, как тогда, я ее просто не видел – вся какая-то такая яркая. Для женщины она довольно высокая; каштановые волосы под белой фатой; и глаза – карие, широко расставленные. А когда она смеялась (а смеялась она часто), на щеках появлялись ямочки. И она очень свойская. Знаешь, из девочек, которые в школе – капитаны хоккейной команды. Но Силия… Господи боже мой! Силия – это…
– Слушай, Дон! Ну чего ты прицепился к этой свадьбе?
– Потому что с нее все и началось. Там меня эта любовь и шандарахнула. А с Силией я свой шанс упустил.
– Что ты этим хочешь сказать? Что значит «упустил шанс»?
И снова Холден на некоторое время замолчал.
– В тот вечер я ее встретил, – произнес он после паузы. – Одну. В аллее под деревьями, рядом с той самой церквушкой. Я…
И вновь тот день – с прежней болью – всплыл в его памяти; все до мельчайших деталей: все оттенки неба, все запахи трав. Свадьба была в кэзуоллской усадьбе. Палящее солнце мгновенно превратило тонкое сукно фраков и накрахмаленное полотно сорочек в раскаленные рыцарские доспехи. Переливаясь под солнцем, как будто горела вода, в которой отражалось мрачное серое здание. Еще в те времена, когда оно называлось Кэзуоллским аббатством, здесь уже жили Деверо, а один из них, по имени Уильям, купил этот дом у восьмого короля Генри.
Холден помнил столы, стоящие в огромном зале, перестроенном в восемнадцатом веке. Тосты, поздравительные телеграммы, радость, суета – все соединилось в одном порыве всеобщего веселья. Потом жених и невеста переоделись в дорожное платье и отбыли.
Свадьба закончилась.
– Уже начинало темнеть, – продолжал Холден. – Я отправился прогуляться в поля. Я не рассчитывал никого встретить. И не хотел. Устал, перенервничал как-то!.. Я шел по направлению к церкви; она там между усадьбой и деревней Кэзуолл. В задней стене есть калитка, и от нее идет аллея, мимо церкви – между ней и погостом; а над аллеей – кроны буков, как арка. Там я и встретил Силию.
Я очень устал и, по-моему, был не в себе. Тем не менее на секунду мы оба замерли и стояли футах в двадцати друг от друга и смотрели – она на меня, а я на нее. Затем я двинулся к ней. Я подошел к ней и сказал…
– Говори, не молчи, – приказал Уоррендер, не поднимая глаз от письменного стола.
– Я сказал Силии: «Я люблю вас. Я всегда буду вас любить. Но мне нечего вам дать. У меня ничего нет». – «Мне все равно! – крикнула она. – Мне ничего не надо!» Тогда я сказал: «Не будем об этом больше говорить, ладно?» Она глянула на меня, как будто я ее ударил. Потом сказала: «Хорошо, если вы так хотите». И я ушел, убежал. Как будто черти за мной гнались.
Уоррендер выпрямился на стуле и вдавил сигарету в пепельницу.
– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – почти прокричал он.
«Десять секунд», – подумал Холден.
Всего десять секунд: и разговор с Силией, и все переживания, которые подавлялись на протяжении многих месяцев. И зелень деревьев в сумерках, влажная и пахучая. И Силия, которая стоит, сцепив руки, – сероглазая, с каштановыми волосами, похожая на Марго, только не такая жизнерадостная. До него наконец дошло, что Уоррендер кроет его весьма основательно.
– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – еще раз истерически прокричал тот.
– Да, – спокойно произнес Холден. – Теперь я тоже так считаю. И все же…
Он покачал головой, потом опустил взгляд, уставившись в стол, как до него – Уоррендер.
– Все же, ты знаешь, я совсем не уверен, что поступил тогда неправильно.
– Поди ж ты! – изумился Уоррендер.
– Ты сам подумай, Фрэнк. В тридцать девятом у Деверо был Кэзуолл и черт-те сколько акров земли при нем. Здесь, в городе, у них был дом рядом с Риджентс-парком. И деньги. Куча денег. – Он на минуту задумался. – Не знаю, как обстоят у них дела сейчас. Думаю, неплохо. Торли тогда вполне преуспевал в Сити. За войну он наверное нажил немало… Нет-нет, вполне честным путем, – добавил он поспешно, видя что брови Уоррендера начали сдвигаться.
– Ах так? Нет, все бывает. Я, наверное, циник.
– А что у меня было в тридцать девятом? Место преподавателя языков в Лаптоне и три сотни в год. Да, конечно, прекрасная частная школа с традициями. Спокойная жизнь – ни о чем не надо заботиться. Но жениться! Нет, это было невозможно.
– Но сейчас-то ты сэр Дональд Холден и денег у тебя куры не клюют.
– Да, – согласился Холден с горечью. – Только радоваться этому не приходится. Для того чтобы я получил этот титул, оба мои брата должны были погибнуть на войне. А они были в сто раз лучше меня. Ну ладно, вернемся к Силии…
– Слушаю.
– Я стал старше. И, в общем, понимаю, что свалял дурака. Но чего об этом сейчас говорить? Она для меня потеряна, Фрэнк. Будет мне урок.
Уоррендер вскочил со стула:
– Что ты чушь мелешь?! Что значит «потеряна»? Она замужем?
– Не знаю. Вполне возможно.
– А остальные. Все… здесь?
– По-моему, да. Кроме Мамы-два. Она умерла зимой сорок первого. Но остальные, насколько я знаю, живы и здоровы. И счастливы.
– Когда ты в последний раз виделся с Силией?
– Три года назад.
– Ты ей писал?
Холден внимательно посмотрел на него.
– Как ты сам изволил заметить, Фрэнк, – сказал он, тщательно выговаривая слова, – когда фрицев начали бить по всем фронтам, вы несколько раз посылали меня на задания. В сорок четвертом я был в Германии. В сорок пятом меня отправили в Италию за Штойбеном. И – если память тебе изменила, Фрэнк, – напомню: на протяжении последних пятнадцати месяцев – заметь, пятнадцати! – я считался погибшим.
– Хватит об этом! Я уже извинился перед тобой! Это была ужасающая оплошность. Кеппелмену надлежало…
– Не важно, что ему надлежало, Фрэнк. Что сделано, то сделано.
Наверное, из-за палящего солнца кожа на голове у Холдена стала твердой и прямо горела. Он отошел от окна; его тонкое лицо, на котором застыло непонятное задумчивое, решительное выражение, было столь же непроницаемо, как и его взгляд. Он стоял перед письменным столом и, явно нервничая, беспрерывно барабанил по нему костяшками пальцев.
– Когда мы на службе, – сказал он, – у нас появляется превратное представление, что дома все остается прежним – и люди, и вещи. Но все меняется. Иначе и быть не может. Странно, что мы этого не понимаем. Вчера – это был мой первый вечер в Лондоне – я пошел в театр…
– В театр… – усмехнулся Уоррендер.
– Подожди, не перебивай. Это была пьеса о человеке, которого считали мертвым. Он вернулся и устроил черт-те что и на всех кидался, потому что жена не носилась с ним, как прежде, и вообще не испытывала к нему прежней нежности.
А в сущности, чего он мог ждать? Столько лет, столько перемен, новые люди… «Великая любовь» – это ведь из «Романа о Розе». Она осталась в Средневековье, если вообще существовала. Когда мужчина уходит, женщина очень скоро осознает, что с другим может быть не хуже, и в этом… В этом есть свой резон. Что же касается Силии, то после моего идиотского поступка, тогда, много лет назад…
Он помолчал, потом добавил:
– Вчера я, конечно, не знал, что это меня считают мертвым. Но я понимал, что была разлука, были годы, слепые и глухие, и ни одной весточки ни с той, ни с другой стороны. Я встал и выбрался из зала, как призрак. А теперь оказывается, все это про меня.
Его разобрал смех.
– О господи, это ведь про меня!
– Какая ерунда! – возразил Уоррендер. – А что, ты… э-э… так все и сохнешь по ней?
Холдена прямо взорвало.
– Я – что?..
– Ну ладно, извини, – ответил Уоррендер спокойно. – Где она сейчас? Все еще живет вместе с Марго и с этим – как там его? Где она?
– Когда я последний раз слышал о ней, она жила вместе с Марго и Торли.
– Ну хорошо, предположим, она все еще там. А они где сейчас живут – в Кэзуолле или в городе?
– В городе, – ответил Холден. – Вчера, когда я вернулся из этого чертова театра, то первым делом увидел в холле гостиницы журнал с фотографией Торли. У дома на Глостер-гейт. Он вылезал из своего «роллс-ройса», и вид у него был такой же шикарный, как у его автомобиля.
– Уже неплохо, – оживился Уоррендер и кивнул на целую батарею телефонов на письменном столе. – Вот тебе телефон. Звони ей.
Наступила долгая пауза.
– Фрэнк, я не могу.
– Почему?
– Сколько раз тебе повторять, – взорвался Холден, – что меня считают мертвым? Мерт-вым. Мертвым. Силия не такая решительная, как Марго, и гораздо более ранимая. Она легко возбудима. Еще Мама-два говорила, что…
– Что – что?
– Не важно. Главное, вдруг Силия возьмет трубку. Конечно, может быть, она замужем и больше там не живет, – добавил он с жаром и немного некстати. – Но, положим, она возьмет трубку, что тогда?
– Ладно, – сказал Уоррендер. – У этого Торли, я полагаю, есть контора в Лондоне? Прекрасно. Позвони ему туда и все объясни. Слушай, Дон! – Уоррендер (седые волосы, изможденное лицо) смотрел на него не отрываясь. – Слушай, Дон! Тебя это доконает. Ты уже сейчас смотришь на себя как на какого-то изгнанника. Эдакого Энока Ардена[1]. С этим надо кончать. Если сам не хочешь звонить, я позвоню.
– Не надо, Фрэнк! Подожди!
Но рука Уоррендера уже тянулась к телефонной книге.
Глава вторая
И теперь, с наступлением вечера, когда последние лучи солнца едва пробивались сквозь деревья Риджентс-парка и уже окутались сумерками высокие белые дома времен Регентства, белевшие на другой стороне улицы, напротив церкви Святой Екатерины, мимо которой он сейчас брел, чувство тревоги все еще не покидало Дональда Холдена, понимавшего, что все, в сущности, осталось на своих местах.
Некоторое время он стоял, ухватившись за решетчатую ограду церкви, затем двинулся дальше. Сердце его учащенно билось.
Вдоль домов полумесяцем шла асфальтовая дорожка, отделенная от улицы рядом деревьев и плетеной оградой на месте старой чугунной решетки. Дом, где, возможно, находилась Силия и определенно – Марго и Торли, был под номером один – ближайший дом от угла.
Все такой же тяжелый и массивный! Три этажа гладкого белого камня, опирающиеся на витые коринфские колонны, накрепко вделанные в фасад и подведенные под плоскую крышу, украшенную несколькими побитыми временем статуями. Что-нибудь изменилось здесь?
Да. Даже в сумерках, при свете, отраженном темными окнами с новыми блестящими стеклами, видна была зигзагообразная трещинка вдоль края фасада. Одна из статуй на крыше покосилась и стояла так на фоне гаснущего неба. Правда, Риджентс-парк сильно бомбили во время войны, но он что-то не помнил, чтобы эта трещина была здесь раньше. Может быть, это… Ладно, не важно.
Наверняка (если что-то в этом мире вообще может быть наверняка) вся семья уже знает, что он жив. Хотя все-таки неверно было бы утверждать, что звонок Фрэнка Уоррендера в контору Торли Марша в Сити достиг цели. И снова перед мысленным взором Холдена предстал Уоррендер, важный, напыщенный – такой, каким он бывал всегда, когда говорил по телефону, снисходя до «нижних чинов». За сообщением о том, что полковник Уоррендер из Военного министерства желает говорить по делу чрезвычайной важности с мистером Торли Маршем, последовал сначала неясный гул голосов, затем к телефону подошел секретарь и тоном суперизысканным, хотя и явно обеспокоенным, произнес:
– Прошу прощения, сэр, но мистера Марша нет сейчас в конторе. – (У Холдена упало сердце.) – Он звонил сказать, что сегодня будет целый день дома. Если дело ваше не терпит отлагательства, вы можете позвонить ему туда, сэр. Но может быть, я могу помочь вам?
Уоррендер откашлялся.
– Насколько я знаю, – произнес он, сопровождая каждое слово постукиванием по столу авторучкой, – у мистера Марша имеется невестка по имени Силия Деверо.
Произнеся это, он не смог удержаться от того, чтобы перейти на совсем уже официальный тон, и прямо выкрикнул:
– Располагаете ли вы какой-либо информацией, касающейся ее?
– Информацией, сэр?
– Именно так.
Ужас, который мы – в наш свободный век – привыкли испытывать перед всякого рода правилами и постановлениями, настолько силен, что секретарь, который явно не мог отличить Военное министерство от Министерства внутренних дел, а может быть, и от самого Скотленд-Ярда, сейчас, видимо, задумался, кто же на сей раз вляпался в историю.
– Во время войны, сэр, мисс Деверо служила в парламенте, в должности парламентского секретаря, при мистере Дереке Хёрст-Горе, члене парламента, – вы, конечно знаете его, сэр. Я… мне кажется, она больше не служит у него. Если бы вы могли посвятить меня в то, какого рода… э-э… информация вас интересует…
– Меня интересует, – произнес Уоррендер тоном гораздо менее официальным, – меня интересует, замужем ли она.
Секретарь как будто поперхнулся. Холден, склонившийся к трубке и ловивший каждое слово, вцепился в край стола.
– Замужем, сэр? Нет, насколько я знаю, не замужем.
– Так, – произнес Уоррендер. – Помолвлена?
Голос в трубке дрогнул:
– Мне кажется, сэр, ходили какие-то слухи о ее помолвке с мистером Хёрст-Гором. Но официально ничего не было объявлено…
– Благодарю вас, – произнес Уоррендер и повесил трубку. С его лица сошло официальное выражение. – По-моему, старичок, – сказал он, – тебе нужно послать этому Торли – как там его? – длинную телеграмму, причем домой. Вот и все. Даже если она попадет не в те руки, все равно все произойдет достаточно деликатно. А ты поболтайся где-нибудь до тех пор, пока не будешь уверен, что телеграмму доставили, и тогда иди. Прямиком к девушке. А там… Там, сам знаешь. В общем, удачи тебе!
И вот теперь «болтание» кончилось.
Над парком, над домом номер 1 по Глостер-гейт сгустились теплые сумерки. Где-то вдалеке бибикнуло такси; вообще же было так тихо, словно в деревне, где-нибудь в Кэзуолле. Ступая по асфальтовому полумесяцу дорожки, Холден отчетливо слышал звук собственных шагов. Не дойдя буквально нескольких метров до каменной лестницы, ведущей к входу в дом, он вновь остановился.
Может быть, неосвещенные окна смутили его; может быть, из-за этого он решил, что в доме никого нет. Но возможно, дверь ему откроет толстая Оуби, старая нянька. Или даже сама Силия…
«Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента».
Справа от дома шла узенькая дорожка, выложенная каменными плитами и обсаженная – по одну сторону – розовыми кустами. Она вела за дом, в сад, окруженный высокой кирпичной стеной. Холден решил (по крайней мере, у него мелькнула мысль), что ужин уже кончился и все, наверное, сейчас в гостиной, которая расположена в задней части дома, в бельэтаже. И вспомнил, что перед ней есть балкон, на который ведет лестница из сада. А раз так, то самым правильным будет направиться прямо туда.
И вновь – как только он двинулся по дорожке – воспоминания, наполненные приятной горечью, набросились на него. В этом садике они с Силией часто пили чай. Вот здесь в шезлонге частенько сидела Марго с модным журналом в руках, а иногда с детективным романом или описанием судебных процессов (другого чтения она не признавала). В этом самом саду во время бомбардировок Лондона (такое далекое, как будто это было еще до войны) Мама-два с белым морщинистым лицом, закутанная в шаль, неуемно любопытная, проводила целые ночи, глядя на бомбардировщики в небе, белом от разрывов зенитных снарядов.
Поскольку в их части Уилтшира было спокойно, Торли счел за лучшее отвезти Марго в Кэзуолл. Но Мама-два отказалась ехать с ними.
– Милая девочка, – услышал Холден ее хрипловатый, но абсолютно твердый голос, звучащий крайне изумленно. – Неужели они думают, что могут запугать нас этими глупостями?
(Бэм-м! – начали зенитки на батарее в Риджентс-парке; задрожала люстра под потолком, закачались и зазвенели хрусталики в ней.)
– Я просто в ярости! Собственно, только из-за этого я и не уезжаю. Ты же знаешь, я терпеть не могу Лондон.
И дальше:
– Погибну? – воскликнула Мама-два. – Нет, девочка, я надеюсь, что прежде, чем наступит мой черед, в кэзуоллской церкви закончат новый склеп. В старом уже столько народу, что лежать там просто стыдно, да и грешно.
Взгляд ее старых выцветших голубых глаз на выбеленном временем лице сделался проницательным и колючим.
– Только я не собираюсь умирать. Я хочу еще увидеть, как все пойдет.
– Что пойдет?
– У нас, знаешь, в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства. Нет, мое время еще не пришло.
И вот, холодной зимой сорок первого, когда вперемешку со снежными хлопьями с неба сыпались фугаски, она слишком засиделась в саду, глядя на лучи прожекторов, и через неделю умерла от воспаления легких. Говорят, что Силия прорыдала много дней. Силия тоже не уехала из Лондона.
Силия…
Отгоняя от себя воспоминания, от которых у него неожиданно запершило в горле, Холден поспешил в сад – напрямик через цепляющиеся за одежду розовые кусты. И вновь его поразила какая-то гнетущая тишина. Подстриженный газон, солнечные часы, сливы вдоль восточной стены – все это плавало в беловатых сумерках, в которых можно было различить лишь неясные очертания предметов.
А в задней части дома тоже было темно…
Но это же невозможно! Ведь кто-то должен же быть в доме! Кроме того, и высокие окна гостиной стояли распахнутые настежь.
Холден окинул взглядом задний фасад дома. Вдоль него, на высоте примерно пятнадцати футов над землей, шел узкий балкончик с металлической балюстрадой. С него прямо в сад спускались ступеньки, тоже металлические. Слева находились две стеклянные двери, ведущие в гостиную; такие же двери справа вели, если он верно помнил, в столовую. И нигде ни следа какого-либо присутствия людей. Окна первого этажа к тому же затворены, задняя дверь – заперта.
Озадаченный сверх всякой меры, Холден вдруг вновь обрел самообладание и кинулся вверх по ступенькам. Снова ожили воспоминания; показалось даже, будто он и не уезжал отсюда вовсе. И балкон подрагивал от его шагов, совсем как когда-то…
Порывшись в кармане, Холден извлек зажигалку и приблизился к открытому окну гостиной. Он просунул голову внутрь, чиркнул зажигалкой и оглядел комнату.
– Эй! – позвал он. – Есть здесь кто-нибудь?
В комнате раздался женский крик. Он был такой пронзительный и, главное, такой неожиданный здесь, в этой темной комнате, что пальцы Холдена на мгновение разжались и зажигалка выпала из них, ударившись о гладкие массивные доски пола. Одновременно он осознал – осел! идиот! дурак! – что сделал именно то, чего избегал так старательно.
Ничего не изменилось в этой комнате, большой и просторной, с темно-зелеными стенами, с венецианским зеркалом в причудливой золоченой раме над каминной полкой, с мебелью, закрытой чехлами, белевшими в сумерках, как привидения. Даже в люстре все до единого хрусталики, похоже, были на месте. И люди в этой комнате тоже были.
Холден сумел разглядеть темную фигуру Торли Марша, а также девушку, которая – слава богу! – не была ни Силией, ни Марго. Только что она и Торли стояли, видимо, близко друг к другу, но теперь отскочили в стороны. Тишина была такой напряженной, что просто звенела в голове Холдена.
– Торли! – позвал он. – Это я, Дон Холден. Я жив! Я… Ты что, не получил мою телеграмму?
Голос Торли, обычно густой и уверенный, но теперь какой-то дрожащий, ответил из темноты:
– Кто?..
– Ты что, не слышал? Дон Холден! Я не погиб. Это была ошибка. Или, по крайней мере… Так ты не получал моей телеграммы?
– Теле… – начал Торли и осекся.
Рука его потянулась к карману пиджака. Он откашлялся и произнес медленно и очень отчетливо, хотя голос его по-прежнему звучал несколько неуверенно:
– Телеграмма.
– Верно, Торли! – произнесла вдруг девушка.
(Кто она такая? Лица ее Холден не видел. А голос был молодой и приятный.)
– Была ведь телеграмма! – Она сглотнула. – Ее принесли, как раз когда я пришла. Я встретила почтальона у двери. Но ты не стал читать. Положил в карман…
– Дон! – пробормотал Торли.
Он медленно и неуверенно двинулся по направлению к Холдену, тяжело ступая по массивному паркету.
Холден нагнулся и поднял зажигалку. Он готов был растерзать себя. Радуясь предстоящей встрече с Торли, представляя добросердечие и приветливость, которыми прямо искрилось все его существо, он почти не думал о том, каким ударом могло оказаться для них всех его возвращение.
(«Но, – быстро промелькнуло у него в мозгу, – как же в таком случае Силия? Торли не читал телеграммы, значит и она ничего не знает».)
В полумраке видны были лишь размытые черно-белые очертания Торли в темном костюме. Но вот он поравнялся с окном, откуда на него упал свет зашедшего уже практически солнца, и остановился, вглядываясь в Холдена.
Торли почти не изменился. Разве что слегка располнел: тело, прежде грузное, оплыло, лицо округлилось, и приятные черты его казались теперь слишком мелкими. Лоб Торли пересекали неглубокие горизонтальные бороздки. Однако в черных волосах его, блестящих и прилизанных волосинка к волосинке, не было даже намека на седину.
В следующее мгновение Торли как будто проснулся.
– Дорогой мой! – воскликнул он (словно со звоном упали на землю льдинки).
С нескрываемой нежностью он обнял Холдена за плечи и увлек его вглубь комнаты. При этом он говорил торопливо и несколько бессвязно:
– Так неожиданно… Ты должен простить… В нынешней ситуации… Все, что мы пережили…
(«Что вы пережили?»)
– И все же, – продолжал он с улыбкой, излучающей обаяние и добросердечие, – и все же, дорогой мой, как ты?
– Спасибо, прекрасно. Лучше просто не бывает. Но послушай, Торли! Силия…
– Ах да! Силия.
Какая-то новая мысль пришла в голову Торли. Он на мгновение замешкался. Темные глаза его забегали.
– Силии… сейчас здесь нет.
Сердце Холдена упало. Значит ли это, что он ее вообще не увидит? Или что она уехала куда-то вместе с мистером Дереком Хёрст-Гором, членом парламента? Что ж, может быть, это и к лучшему.
В другом конце комнаты щелкнул выключатель, зажегся свет.
У изголовья дивана, накрытого белым покрывалом, перед маленьким столиком с лампой под желтым абажуром стояла, словно парила, девушка. Когда зажегся свет, Холден и Торли обернулись и взглянули на нее. Девушка стояла прямо над лампой, так что свет из отверстия в абажуре падал ей на лицо; она делала все, чтобы казаться спокойной и уверенной в себе.
Невысокого роста, видимо лет девятнадцати (хотя прическа ее и косметика скорее подошли бы женщине более старшего возраста). Столб света, особенно яркий в этих темно-зеленых стенах, выхватил из темноты темно-синее платье с белыми оборками и зачесанные назад светлые волосы под белой шляпой. Незнакомка? Да, по-видимому. Хотя это милое личико с довольно злыми глазами и капризным ртом напомнило Холдену…
Ну конечно! Оно напомнило ему то, что, в сущности, никогда и не уходило из его памяти, – церковь; там, в глубине ее была маленькая девочка, двенадцати лет, которая несла шлейф за невестой и которая…
– Вы – дочь сэра Дэнверса Локка, – произнес он уверенно – Малютка Дорис Локк!
Девушка вся напряглась. Слово «малютка» явно не понравилось ей. Она стояла, поводя глазами из стороны в сторону – то ли избегая яркого света, то ли намеренно позируя перед ним.
– Какая у вас потрясающая память, – пробормотала она.
Затем, уже совершенно другим голосом, выпалила:
– Мне кажется, врываться сюда вот так – просто неприлично!
– Совершенно непростительно, мисс Локк! Прошу вас принять мои глубочайшие извинения.
Его церемонная вежливость и суровость манер почему-то заставили девушку покраснеть.
– Да нет, ничего страшного. Это… в конце концов, не важно.
Она взяла со столика перчатки и сумочку.
– Мне все равно надо бежать.
– Ты уходишь? – вскричал Торли изумленно.
– Как, разве я не сказала? Я обещала Ронни Меррику, что встречусь с ним в «Кафе Рояль» и мы пойдем куда-нибудь потанцевать. – Дорис бросила взгляд на Холдена. – Ронни чрезвычайно мил. Наверное, нужно выйти за него замуж. Отец так этого хочет. Потом, говорят, что когда-нибудь он станет великим художником. Ронни, конечно, не отец. Правда, он так молод.
– Он на год старше тебя, – уточнил Торли.
– Я всегда говорила, – заметила Дорис, старательно отводя взгляд в сторону, – что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.
Тон ее снова переменился:
– Ну, мистер Холден, давайте! Скажите: нельзя говорить «на сколько он чувствует». Вы всегда это любили. Ну же! Скажите скорее!
Холден рассмеялся:
– Так действительно не говорят, мисс Локк. Насчет «нельзя» – не знаю.
Девушка как-то странно смотрела на него. Что-то совсем иное проглядывало сейчас во взгляде ее голубых глаз – какая-то непосредственность и доброта.
– Это ведь вы, – произнесла она неожиданно, – вы были без ума от Силии. И думали, что никто об этом не догадывается; а все знали. И она была от вас без ума. А сейчас все так обернулось… О господи! – Пальцы девушки крепче сжали ручку сумочки. – Мне пора идти. Извините. – И, сорвавшись с места, она почти бегом устремилась к двери.
– Подожди! – крикнул Торли, грузное тело которого как будто ожило. – Я позову машину! Я…
Но дверь гостиной уже захлопнулась. Они услышали быстрый и частый стук высоких каблуков в холле. Затем шаги стихли, глухо хлопнула входная дверь, зазвенели хрусталики в люстре.
(«А сейчас все так обернулось. Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента?»)
Торли, массивный и какой-то безжизненный, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к двери. Потом вдруг остановился и стоял, поигрывая мелочью в своих глубоких карманах, в свете лампы, падающем на его черные волосы. Потом быстро-быстро начал говорить.
– Это – э…э… Дорис Локк, – поспешил пояснить он. – Дочь старого Дэнверса Локка. У него огромное поместье недалеко от Кэзуолла. Этот тип собирает маски – всякие, у него есть даже немецкая железная маска палача, ей несколько сот лет. Бредовое занятие. Но денег – куры не клюют. Просто девать некуда. И конечно же, в приятелях со всеми нужными людьми в деловом мире. Он…
– Ой, Торли!
Торли осекся.
– Ты что-то сказал, дружище?
– Я ведь все это знаю, – мягко заметил Холден. – Ты знаешь, я ведь тоже знаком с Локком.
– Да. Конечно. И ты тоже.
Торли потер лоб рукой.
– Чертовски трудно расставить все по своим местам, – пожаловался он.
– Да, я это уже понял.
– Значит, тебя не убили в том знаменитом сражении? И не наградили?
– Боюсь, что нет.
– Вы меня разочаровали, молодой человек, – сказал Торли, и в словах его зазвучало что-то похожее на его обычную жизнерадостность. – А я-то всюду похваляюсь знакомством с тобой.
Он посерьезнел.
– Но слушай, что с тобой все-таки случилось? Ты был в плену или что? Даже если и так, почему ты перестал писать? И почему вдруг появился, никого не предупредив, когда война давно уже кончилась?
– Я был разведчиком, Торли.
– Разведчиком?
– Да. Делалось одно, в газетах писали другое – так нужно было. Я потом объясню. Дело в том…
– Значит, – мрачно перебил его Торли, – история с твоим баронетством – тоже липа? Впрочем… сейчас это уже не имеет значения. Я, помнится, подумал: как не повезло, подстрелили через каких-нибудь два месяца после того, как он получил кучу денег и мог бы зажить наконец как человек. Бедная наша Силия…
– Ради бога, о чем угодно, только не об этом!
Торли, удивленный и несколько обиженный, замолчал и смотрел на Холдена широко раскрытыми глазами. На какое-то мгновение он стал похож на большого ребенка.
– Прости, – сказал Холден, мгновенно взяв себя в руки.
– Я всегда хочу как лучше и всегда говорю и делаю не то. Ты не обиделся?
– О господи! Конечно нет! Как ты верно заметил, Торли, сейчас это не имеет значения. Так что моя история может и подождать. Как у вас тут дела?
Какое-то время Торли молчал. Он подошел к большому дивану, около которого стоял столик с лампой, и сел, положив руки на колени и устремив взгляд в пол. Но темные глаза его и лицо с приятными, несколько мелковатыми чертами не выражали ровным счетом ничего. В доме стояла какая-то жуткая тишина. Даже ветерка не доносилось в открытое окно из темного сада.
Холден засмеялся.
– Когда я пришел сюда сегодня… – произнес он, внезапно осознав, что пытается начать легкую беседу, и не понимая, зачем он это делает, – когда я пришел сюда, я вдруг вспомнил Маму-два.
– Да? – спросил Торли, глядя в сторону. – Почему же?
– Да так, – улыбнулся Холден. – А у вас с Марго есть дети? По-моему, Мама-два всегда расстраивалась, что даже у вас не получается нормальная семья. Ладно, все это ерунда. Скажи лучше, как Марго? Кстати, где она?
Некоторое время Торли смотрел на него не отрываясь, затем перевел взгляд на мраморный камин в другом конце комнаты.
– Марго умерла, – сказал он.
Глава третья
Холден онемел. Это известие, смутная надежда, что он неверно понял Торли, что он просто ослышался, привели его в состояние шока.
Ничто не нарушало тишину комнаты, даже тиканье часов. Они были здесь – бронзовые часы на камине перед огромным мутноватым венецианским зеркалом с поблекшей от времени позолотой украшений. Но эти часы молчали уже много лет. Холден скользнул по ним глазами, потом перевел взгляд на горку с севрским фарфором, стоящую у другой стены, потом снова на Торли, который сидел, опустив голову, держа руки на коленях, освещенный светом лампы под желтым абажуром.
И тут впервые Холден заметил еще кое-что. Темный костюм Торли был на самом деле черным, и галстук под сверкающим воротничком его белоснежной рубашки тоже был черный.
– Умерла?
– Да.
Торли не поднял головы.
– Но как это возможно? – вскричал Холден, словно пытаясь, хотя и безуспешно, убедить Торли, что тот ведет себя неразумно. – Она же никогда не болела! Ни дня! Как… Когда это случилось?
Торли откашлялся.
– Уже больше полугода. В Кэзуолле. Перед самым Рождеством. Мы все тогда приехали в Кэзуолл.
– Но… От чего?
– Кровоизлияние в мозг.
– Кровоизлияние в мозг? Что это?
– Не знаю, – раздраженно ответил Торли. – Что-то, от чего умирают.
Видно было, что Торли скорбит, и глубоко скорбит; говорил он с трудом, хотя в голосе его явно звучало раздражение.
– К черту все это! Поговори с доктором Шептоном. Ты помнишь старого Шептона? Он был при ней. Я сделал все, что мог. – (Пауза.) – Бог тому свидетель.
– Прости, Торли, – произнес Холден, помолчав секунду. – Я знаю, тебе неприятно говорить об этом. И не будем. Я только хочу сказать, что у меня нет слов, чтобы выразить… чтобы…
– Ладно, все в порядке!
Впервые за все это время Торли взглянул на него.
– Мы с Марго были очень счастливы, – произнес он хрипло.
– Я знаю.
– Очень счастливы, – настойчиво повторил Торли, сжав кулаки. – Но сейчас – все кончено. Какой смысл возвращаться к этому?
Несколько секунд он сидел, тяжело дыша, с шумом выдыхая воздух из своих маленьких ноздрей, потом сказал:
– Можешь спрашивать, если хочешь. Только не слишком много.
– Но как это могло случиться, Торли? Что, собственно, произошло?
Торли ответил не сразу.
– Это случилось в Кэзуолле, об этом я тебе уже сказал. За два дня до Рождества. Мы приехали туда – я, Марго, Силия и такой Дерек Хёрст-Гор – удивительно славный человек… Ты что-то сказал?
– Нет, ничего. Продолжай, пожалуйста.
– Ну ладно. В общем, мы вчетвером прикатили в Уайдстеарз – там живет Дэнверс Локк – на обед, нечто вроде вечеринки. Был Локк, его жена, Дорис и – еще один – некий жутко самоуверенный юный осел, который думает, что сможет зарабатывать на жизнь тем, что пачкает красками холст. Его зовут Рональд Меррик. Он как теленок влюбился в Дорис, но почему-то Локк хочет, чтобы она вышла за него.