Читать онлайн Формы разговора бесплатно
Erving Goffman
Forms of Talk
* * *
© ООО «Книгократия», 2026
«Поворот к языку» в версии Эрвина Гоффмана, или социологический набег на владения лингвистов
Предисловие переводчика
«Формы разговора», последняя книга Эрвина Гоффмана[1], вышедшая незадолго до смерти её автора, обычно не включается в список главных «хитов» этого выдающегося мыслителя ХХ века через запятую с такими знаменитыми (и давно переведёнными на русский) работами, как «Представление себя другим в повседневной жизни», «Ритуал взаимодействия» и «Тотальные институты», и это вполне объяснимо. В конце 1950-х – 1960-х годах, когда были написаны эти принёсшие их автору прижизненную славу вещи, Гоффман был одной из главных «звёзд» американской социологии, но в 1970-х естественный процесс смены поколений исследователей и трансформация научных парадигм заставили его избрать самую очевидную (и, не исключено, самую эффективную в такой ситуации) тактику игры на чужом поле – от обороны. Рассматривая «Формы разговора» и другие поздние работы Гоффмана в самом широком контексте, можно утверждать, что они представляют собой реакцию на знаменитый «поворот к языку» – или лингвистический поворот – в социально-гуманитарном знании, начавшийся в середине столетия и окончательно состоявшийся к 1970-м годам[2]. Если вспомнить известное сравнение социологии с боевыми искусствами, принадлежащее Пьеру Бурдьё, и рассуждения Рэндалла Коллинза о динамике борьбы за пространство внимания в интеллектуальном поле, то Гоффману пришлось искать особые приёмы защиты своей дисциплины в столкновении с оппонентом, завладевшим как минимум эмоциональным преимуществом. Искомой тактикой социолога, на чью территорию претендуют лингвисты, оказывается набег на их конвенциональную область (см. ниже) – стремительные разящие удары с последующим возвращением в собственный лагерь, которым предшествует скрупулёзный поиск уязвимых мест в наступательных линиях противника.
Как следствие, в довольно обширном пространстве между социологией и лингвистикой «Формы разговора» занимают весьма специфическую нишу, которую не так-то просто идентифицировать сходу. Прежде всего, это не работа – а точнее, сборник работ, учитывая структуру книги, включающей несколько совершенно самостоятельных текстов, – по социолингвистике, хотя она написана социологом, а её основная тематика, разговорная речь, будто бы является чем-то вроде интеллектуальной собственности лингвистов. Но, несмотря на обилие лингвистической терминологии и глубокое погружение в лингвистическую проблематику, Гоффман всецело остаётся в рамках социологии, хотя для многих социологов «Формы разговора» наверняка окажутся весьма специфическим чтением – именно в силу большого объёма инородного для их дисциплины материала, особенно в сравнении с классическими гоффмановскими произведениями конца 1950-х – 1960-х годов. Что же касается лингвистов, то кое-кто из них определённо воспринял эту книгу как «красную тряпку для быка»: слишком уж много в ней ставится неудобных вопросов для тех, кого Гоффман иронично именует словом grammarians – специалистов по теоретической грамматике и (в переносном значении) филологов-педантов[3].
Между тем, учитывая, что социолингвистика к концу 1970-годов уже получила институциональное оформление, не надо думать, будто Гоффман намеренно сжигает мосты между социологией и лингвистикой. Напротив, он подчёркивает их всевозможные пересечения, но даёт понять, что эта связь имеет отчётливо иерархический характер. Лингвистика в «Формах разговора» определённо предстаёт младшим партнёром социологии в исследовании той реальности, которая куда более фундаментальна и масштабна, чем язык, – реальности человеческого взаимодействия.
* * *
«Формы разговора» во многом являются продолжением предшествующей книги Гоффмана «Анализ фреймов» (1974), в особенности её последней главы, «Анализ фреймов разговора», где уже намечены основные линии дискуссии с таким новым на тот момент направлением исследований на стыке лингвистики и социологии, как конверсационный анализ (conversational analysis), или анализ разговорных взаимодействий. Уже упомянутый Рэндалл Коллинз, крупнейший американский социолог конца ХХ – начала ХХI века и один из главных продолжателей дела Гоффмана, указывает, что само возникновение этого направления было результатом массового распространения такой технологической инновации, как портативные магнитофоны, благодаря которым учёные, использовавшие методы включённого наблюдения, получили возможность предельно подробно протоколировать вербальные интеракции (см. [Коллинз 2009: 284–285]). Эта, на первый взгляд, бытовая технологическая революция чрезвычайно расширила возможности этнометодологии – эмпирической школы во главе с ещё одной «звездой» американской социологии 1960-х годов, Гарольдом Гарфинкелем, который бросил вызов своему учителю Толкотту Парсонсу, объявив его структурный функционализм чрезмерно абстрактным и умозрительным.
Конверсационный анализ стал закреплением этой – определённо ситуационной – победы «микро —» над «макро —», поскольку его основатели, Харви Сакс и Эммануэль Щеглофф, усматривали в новой технологиии получения данных о разговорах не просто способ радикального расширения эмпирической базы для исследования социальных взаимодействий. Сакс, отмечает Коллинз, предположил, что именно в этих данных должна присутствовать «вся социальная структура, воплощённая в самóй языковой практике», а Щеглофф рассматривал конверсационный анализ как воплотившуюся мечту любого учёного – обнаружить тот самый истинно научный метод, имеющий дело с «первичными данными, на основе которых строятся обобщения о речевых практиках, которые конституируют общество… Ни одна из областей социальной жизни не изучалась до этого в таких деталях» [Коллинз 2009: 285].
Появление конверсационного анализа и было характерным симптомом «поворота к языку» в социологии, её закономерным шагом навстречу лингвистике[4], которая сама претендовала на статус «теории всего» ещё с момента своего зарождения в недрах классической немецкой философии – достаточно вспомнить знаменитую максиму Вильгельма фон Гумбольдта «Язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык». К 1960-м годам это давнее притязание на универсальность окончательно оформилось в виде глобального «бума» структурализма, к которому в целом можно отнести и такое направление, как генеративная лингвистика Ноама Хомского и его коллег, претендовавшая на обнаружение предельных грамматических оснований языка. Наконец, в этот же период происходит взлёт семиотики, недвусмысленно заявлявшей о том, что мир есть текст, знаковая система, поддающаяся расшифровке при помощи набора правил, а отсутствие знака – тоже знак. Последние работы Гоффмана, собственно, и представляют собой социологическую рефлексию над этой сменой интеллектуальных мод[5].
Сам Гоффман сыграл в становлении конверсационного анализа не менее значимую роль, чем главный «прародитель» этого направления Гарфинкель. «Гоффман – для меня это был шок, – вспоминал через много лет после смерти одного из своих учителей Эммануэль Щеглофф. – Он открыл мне глаза на область исследования, о существовании которой я даже не подозревал, хотя в студенческие годы много изучал социальную психологию… Мысль о том, что в маленьких сценах взаимодействия скрыт целый мир, доступный для исследования, была откровением… [Гоффман] открыл целую потенциальную область работы, существование которой я раньше не осознавал как „поле исследований“»[6].
В то же время необходимо учитывать особую позицию Гоффмана в рамках четырёх ключевых социологических традиций, которые выделяет Коллинз. Вопреки расхожему представлению о Гоффмане как о символическом микроинтеракционисте, Коллинз подчёркивает, что те самые знаменитые гоффмановские работы, в центре которых находится анализ ритуалов повседневной жизни, принадлежат к совершенно другому магистральному направлению социологической мысли – традиции Эмиля Дюркгейма с её важнейшим текстом «Элементарные формы религиозной жизни». Гоффман, указывает Коллинз, «открыто следует идее Дюркгейма о том, что в дифференцированном современном обществе боги изолированных групп уступили культу единственного сакрального объекта, которому причастны мы все: культу индивидуального „я“» [Коллинз 2009: 232]. Кстати, на этом же моменте делает акцент и Щеглофф, напоминающий, что для такого поклонника Дюркгейма, как Гоффман, ритуал был «сердцем социологии в изучении взаимодействия» [Schegloff 1988: 92].
Другое дело, что представление об этом индивидуальном «я» у Гоффмана имеет мало общего с классическим трансцендентальным субъектом европейской философии – здесь он, скорее, следует за основателем символического интеракционизма, американским философом Джорджем Гербертом Мидом, который настаивал на сложной, многослойной структуре «я» (см. ниже)[7]. Этот момент принципиально важен для понимания фундаментальной критики лингвистического и семиотического анализа, которую Гоффман предпринимает в «Формах разговора», проблематизируя такие неделимые для традиционных лингвистов концепты, как «говорящий» и «слушающий». Эту операцию, конечно, можно сравнивать с деконструкцией трансцендентального субъекта, которую примерно в это же время предпринимали французские постструктуралисты, однако задача-максимум Гоффмана отнюдь не заключается в том, чтобы провозгласить в духе Мишеля Фуко, что «человек мёртв, и не о чем плакать». Обнаруживая за «говорящим» разнообразие «форматов продуцирования» речи, а за «слушающим» (точнее, слушающими, включая подслушивающих) – дифференцированную систему фреймов и статусов участия в разговоре, – Гоффман демонстрирует, что эти ключевые фигуры семиотического и лингвистического анализа представляют собой не конечные инстанции, а, напротив, отправные точки. Ту же операцию он проделывает с такой самоочевидной для лингвистов вопросно-ответной структурой разговора: реплики – вербальные ответы на вопросы – оказываются лишь одной из разновидностей реакций, которые могут быть и чисто невербальными, когда на вопрос «Который час?» в шумной обстановке мы отвечаем на пальцах. И наоборот, «реактивные возгласы» типа разнообразных междометий, «неслов» и ругательств, которым современные Гоффману лингвисты не уделяли особого внимания, способны выступать безошибочным маркером социальной ситуации[8].
В результате Гоффман разрушает границу между сконструированными лингвистами сущностями и внешней – экстралингвистической – реальностью. Рассмотрим прекрасный пример из статьи «Реплики и реакции», первого – и самого сложного – текста из «Форм разговора»:
A: [Входит в новой шляпе].
B: [Качая головой] – Нет, она мне не нравится.
А: – Теперь-то мне понятно, что это хорошая шляпа.
Участников этого выдуманного Гоффманом короткого диалога можно в традициях учебников по теоретической грамматике назвать «Джоном» и «Мэри», но, в отличие от типичных учебных пособий, блестяще высмеянных Эженом Ионеско в пьесе «Лысая певица», эти условные Джон и Мэри даже в таком предельно коротком отрывке диалога при минимальных затратах воображения предстают совершенно живыми людьми в довольно конкретной жизненной ситуации. Мэри, которой, похоже, надоел брак с Джоном, решает реанимировать его, предложив Джону «сменить имидж», а когда тот приходит домой в новой шляпе, конечно же, понимает, что у мужа было несколько иное представление о том, каким этот имидж должен быть. Последующее развитие этого диалога между супругами на грани развода каждый, кто оказывался в подобной ситуации, легко может представить сам[9].
Итак, «реальным контекстом высказывания является не речевое общение, а некое сложное в физическом смысле, экстралингвистическое действие, где слово могут брать экстралингвистические события» [cм. ниже]. Однако в «Репликах и реакциях» перед нами пока и правда предстаёт «Гоффман драматургический», поскольку этот важнейший тезис утрированно иллюстрируется выдуманными примерами – предела виртуозности Гоффман достигает, приводя несколько десятков вариантов ответа на банальный вопрос «Который час?» (см. ниже). Но в следующих текстах, вошедших в «Формы разговора» – прежде всего в заключительной статье о «ляпах» радиодикторов, – мысль о принципиальной роли экстралингвистических факторов в речи, которую мы слышим, получает наглядное эмпирическое обоснование. Всякому известно, что высказывания, «вырванные из контекста», могут приобретать совершенно иной смысл, но часто ли мы задумываемся о том, что этот контекст во множестве случаях вообще не является языковым? Вот один из наиболее показательных примеров, который Гоффман приводит в статье «Точка опоры» – пожалуй, центральном тексте «Форм разговора»[10]. Представим себе двух автомехаников, которые одновременно чинят машину на протяжении довольно долгого времени без визуального контакта друг с другом (например, они лежат под автомобилем с разных сторон). Запись их разговора на протяжении этого периода будет представлять собой длинные промежутки молчания, перемежаемые различными репликами, смысл которых невозможно восстановить без наблюдения за тем, что именно делают механики в момент произнесения слов, да и то для полного понимания слов мы, скорее всего, должны как следует вникнуть в их ремесло[11].
* * *
Именно здесь возникает важнейший для поздних работ Гоффмана термин «фрейм», который в момент их написания был для социальногуманитарных дисциплин примерно таким же новшеством, как и кассетные магнитофоны. Традиционно считается, что первым исследователем, который ввёл в научное поле это вполне бытовое слово (в предметном смысле framе – это оконная рама) ещё в 1950-х годах был антрополог Грегори Бейтсон, чьи идеи легли в основу нейро-лингвистического программирования (НЛП), хотя концептуализировал его именно Гоффман в своей уже упоминавшейся работе «Анализ фреймов» (1974). Во избежание банального цитирования чужих дефиниций – помимо собственного гоффмановского определения: «перспектива восприятия, создающая формальные определения ситуации, „знание как“» [Гоффман 2003: 70], – попробую объяснить, что такое фреймы и фрейминг, на примере, который, возможно, счёл бы удачным сам автор «Анализа фреймов» и «Форм разговора», привлекавший для своих работ множество примеров из драматургических жанров.
Главный герой знаменитого фильма Микеланджело Антониони «Фотоувеличение» (Blow-up) (1966) – модный лондонский фотограф – постоянно ищет неожиданные возможности для съёмок (frame – это ещё и «фотокадр», «рамка для фотографии») и однажды, в перерыве между несколькими фотосессиями, оказывается в почти безлюдном парке, где кроме него находятся только мужчина и женщина, которые как будто захвачены романтическими отношениями. Они о чём-то говорят – в терминах Гоффмана статус участия фотографа в этом разговоре можно определить как «подслушивающий», – но из-за ветра он не слышит их слова, поэтому приходится полагаться на визуальный фрейм (здесь вполне уместно вспомнить рассуждения Гоффмана о том, что даже глухой «сможет почерпнуть существенную социальную информацию из того, что способен увидеть», см. ниже). Фотограф тут же начинает снимать пару на камеру, но его замечает женщина, требуя прекратить съёмку – мужчина же тем временем куда-то исчезает. Как будто почувствовав, что перед его глазами происходит что-то не то, фотограф возвращается в свою студию, незамедлительно начинает проявлять плёнку и после многократного увеличения кадров обнаруживает, что ему удалось заснять убийство – на одном из снимков из кустов в парке высовывается дуло пистолета, а на другом тело мужчины лежит в траве. Первоначальный фрейм, в котором фотограф видел эту ситуацию, оказывается сломанным, но, если бы не фотоувеличитель (ещё одно техническое изобретение, позволяющее, как и магнитофон, получать предельно точные детали социального взаимодействия), он бы так и не догадался, что на самом деле происходило у него перед глазами. Иными словами, в повседневной жизни мы всегда имеем наготове фреймы – рамки предпонимания, – позволяющие нам вполне успешно «считывать» смысл тех или иных ситуаций: парочка гуляет по парку – скорее всего, это влюблённые. Но порой бывает так, что мы интерпретируем очевидные ситуации в неверном фрейме – каждый наверняка вспомнит похожие случаи из собственной жизни[12].
Здесь хотелось бы вновь заострить внимание на том, что при всём внешнем сходстве гоффмановского подхода к фигурам говорящего и слушающего с деконструкцией говорящего субъекта (канонический пример – работа Жака Деррида «О грамматологии») Гоффман преследует совершенно иные конечные цели, чем французские критики притязаний структурной лингвистики на открытие универсальных методов анализа языка. По сути дела, Гоффман занимает позицию, подозрительно напоминающую структурализм, допуская в «Репликах и реакциях», что описываемые им «фундаментальные системы фреймов сами образуют некую систему фреймов – систему систем (framework of frameworks)» (см. ниже). Эта установка предельно чётко конкретизируется в заключительной части «Лекции», одного из главных поздних текстов Гоффмана, где он без малейшей тени своей легендарной иронии заявляет:
«Организованное выступление может отражать, выражать, очерчивать, изображать реальный мир, реальный, упорядоченный, в некотором смысле единый мир, который поддаётся постижению, всё-таки существует… Именно в этом, несомненно, и заключается подлинное обязательство лектора. В какой бы сфере он ни специализировался, лектор подписывается под одним и тем же контрактом и служит одному и тому же делу – защищать нас от вздора с открытым забралом и всерьёз показывать, что лекция способна транслировать осмысленную картину какого-либо фрагмента реальности… Всякий лектор, просто в силу самого факта выступления перед аудиторией, является функционером интеллектуальной элиты, активно занимающим одну и ту же позицию. Повторю, что это за позиция: мир обладает структурой, эта структура поддаётся восприятию и передаче, а следовательно, выступление перед аудиторией и слушание выступающего – это разумные действия» (см. ниже).
В 1976 году, когда эти слова произносились с кафедры Мичиганского университета, такая позиция уже, возможно, отдавала старомодностью, если не ретроградством. Но не в этом ли и заключается интеллектуальное мужество – идти против конъюнктурных (в данном случае – постмодернистских) трендов, отстаивая позицию, порождённую и проверенную собственным опытом? Проще всего сослаться на то, что Гоффман так и остался голосом американского среднего класса времён послевоенного «славного тридцатилетия» – того среднего класса, который стал стремительно сокращаться после экономического кризиса 1970-х годов. Между тем, заявляя ex cathedra о том, что мир, знаете ли, действительно познаваем, Гоффман совершает примерно такой же жест, каким некогда прославился английский философ Джордж Эдвард Мур. Рассказывают, что однажды, в разгар позитивистских споров о методологии познания, он объявил лекцию на тему «Доказательство существования внешнего мира», на которую пришла толпа слушателей. Выйдя на кафедру, Мур якобы вытянул руку и произнёс примерно следующее: «Вот моя рука – она существует. Я стою перед вами – я существую. Лекция окончена». Однако Гоффман не просто предлагает своим слушателям поверить в том, что реальность постижима разумом – он ещё и передаёт нам необходимые ключи к той реальности, которая всегда у нас под рукой – реальности ситуаций взаимодействия с другими. Кажется, это и есть тот самый «фрейм фреймов», о котором Гоффман сообщает как бы походя, как будто жизнь ещё отпустит ему десяток-другой лет, чтобы разработать эту тему как следует[13].
* * *
Несколько слов о рецепции «Форм разговора» американским академическим сообществом. К тому моменту, когда эта книга вышла, одного из основателей конверсационного анализа, Харви Сакса, уже не было в живых – он погиб в автокатастрофе в 1975 году в возрасте 40 лет. Сам Гоффман умер от рака желудка через несколько месяцев после публикации своей последней книги, в ноябре 1982 года, удостоившись незадолго до этого самой престижной регалии в своей биографии – поста президента Американской социологической ассоциации. В силу этих обстоятельств полноценное обсуждение книги с участием автора и его ключевых оппонентов не состоялось. Словом, «Формы разговора» изначально не получили того внимания, которого они определённо заслуживают – возможно, ещё и в силу того, что многие открытия Гоффмана, в особенности связанные с фрейм-анализом структуры коммуникации, требовали дальнейшей углублённой проработки, которую ему не довелось предпринять[14]. Однако в 1988 году Эммануэль Щеглофф опубликовал поразительную по своей откровенности статью о Гоффмане, предложив интерпретировать его непростые взаимоотношения с конверсационным анализом как конфликт отцов и детей с недвусмысленным фрейдистским подтекстом. Вот ещё один фрагмент из этого уже цитированного выше текста, где Щеглофф в самом начале заявляет о намерении «побороться» (fight) с Гоффманом – однако
«эта борьба не связана с недостаточной оценкой роли его работ… Позвольте мне сделать несколько личное замечание: в этой борьбе присутствует некий метафоризм, напоминающий об Эдипе. Гоффман был одним из моих самых значимых учителей. Именно от него я, на тот момент аспирант с классическим образованием, интересовавшийся социальной теорией, социологией знания и культуры, а также девиантным поведением, впервые понял важность изучения событий в том масштабе, который он задействовал. В этом смысле Гоффмана можно рассматривать как… предшественника моей последующей работы. Но, как и в случае с семьями, в интеллектуальной жизни „дети“ находят способы одновременно сохранять близость к тому, за что выступали их „родители“, и резко от этого отступать. Мы с Саксом вместе учились у Гоффмана, ценили его достижения и стремились их развивать – в некоторых отношениях, пусть и не во всех. Но мы никогда не противопоставляли себя его подходу – не так, как мы противопоставляем себя большей части доминирующей профессиональной социологии. Так что это не эдиповский сюжет – не какой-то импульс отцеубийства.
На самом деле, как однажды заметил Сакс, история об Эдипе, которую мы сегодня считаем историей об отцеубийстве, была изначально сюжетом о преднамеренном детоубийстве… – именно отец первым оставил Эдипа умирать, а не наоборот. У борьбы с Гоффманом была непубличная или полупубличная история, начавшаяся примерно за десять лет до выхода в свет в 1976 году „Реплик и реакций“… Но к тому моменту Сакс уже умер, и мы с самого начала решили, что публичные ответы на нападки Гоффмана принесут мало пользы. Поэтому его работа, как и другие критические замечания Гоффмана, осталась без нашего ответа» [Schegloff 1988: 92–93].
Критику, которую предпринимает Щеглофф, не хочется называть школярской, но в ней явно остаётся за скобками масштаб личности Гоффмана – то, благодаря чему его фигура хорошо известна за рамками академической социологии. Гоффман, опираясь на работы Дюркгейма и Артура Рэдклиффа-Брауна, указывает Щеглофф, рассматривал социальное взаимодействие как результат совокупности моральных прав и ритуалов – «синтаксис», не сводимый к индивидуальной психологии. Однако главным препятствием для достижения общего замысла – описанию этой синтаксической связи между актами взаимодействия – оказалась, по мнению Щеглоффа, именно неизменная приверженность Гоффмана его главной теме – «ритуалу». «Акцент на ритуале и „лице“ приводит к тому, что в анализе речи или действия появляется акцент на индивидуумах и их психологии. Это совершенно иная психология, нежели традиционные её разновидности, но всё же это именно психология индивидуумов» [Schegloff 1988: 93].
Если вспомнить, что становление микроинтеракционизма происходило в русле борьбы с «психологизмом» в духе феноменологии Эдмунда Гуссерля, то из упрёков, которые Щеглофф выдвигает в адрес Гоффмана, можно сделать далеко идущие выводы. Вплоть до вопроса о том, является ли Гоффман вообще социологом. Зато для Рэндалла Коллинза – кстати, психолога по первому образованию – такой подход, кажется, вообще не обладает релевантностью. По мнению Коллинза, критика Гоффманом как этнометодологического подхода Сакса и Щеглоффа, так и концепций Хомского и философов языка Джона Остина и Джона Сёрла продуктивна именно благодаря особому вниманию к ритуалу:
«Ограничения на то, как человек говорит и что отвечает, заключаются отнюдь не в формальностях языка[15], а в сфере социальных отношений – в том, как нужно себя представлять в отношении других. Речь вживлена в ритуал. Поэтому единицами языка являются не грамматические конструкции (предложения) и не интервалы речи, когда люди говорят (сколько времени есть у человека для его утверждения), а социальные ходы (social moves) в определённых ситуациях, которые могут быть гораздо короче или гораздо длиннее интервалов речи. Социальное действие фундаментальнее самого разговора…
Как говорит Гоффман, основа языка – это не некая первичная интерсубъективность, а общий фокус на физической сцене действия… С точки зрения Гоффмана, усилия Хомского и других формальных лингвистов выявить единую глубокую структуру, которая лежит в основе всех разговоров, являются дурацкой затеей. Язык по своей природе является частью многоуровневой ситуации» [Коллинз 2009: 289–290, курсив добавлен].
Впрочем, Гоффман едва ли задавался целью поставить на место лингвистов, замахнувшихся на пресловутую «теорию всего» – напротив, он призывает их «поискать основания для расширения своего поля, основания для обращения к социальным ситуациям, а не только к разговору, который совместно поддерживают его участники» (см. ниже). Ну, а нам, простым читателям – и почитателям – Гоффмана «Формы разговора» дают множество возможностей задуматься о том, что именно, как, когда, насколько уместно или неуместно, кому, от чьего имени, ради чего, почему и т. д. и т. п. – мы говорим. Вопросы далеко не праздные в мире, где за слова теперь приходится извиняться гораздо чаще, чем за действия.
Н.П., январь 2026 г.
Литература
Гоффман 2003 – Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологии РАН, 2003.
Коллинз 2009 – Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 284–292.
Сакс, Щеглофф, Джефферсон 2015 – Сакс Х., Щеглофф Э. А., Джефферсон Г.. Простейшая систематика организации очерёдности в разговоре, в: Социологическое обозрение. 2015. Т. 14. № 1. С. 142–202.
Стоппард 2006 – Стоппард Т. Берег Утопии. М.: Иностранка, 2006.
Helm 1982 – Helm, David. «Talk's Form: Comments on Goffman's Forms of Talk». In Human Studies. 5 (2): 147–157.
Prevignano and Thibault 2003 – Discussing Conversation Analysis. The work of Emanuel A. Schegloff. Ed. by Carlo L. Prevignano and Paul J. Thibault. John Benjamins Publishing Company, 2003.
Schegloff 1988 – Schegloff, Emanuel A. «Goffman and the analysis of conversation». In Erving Goffman: Exploring the Interaction Order, P. Drew and A. J. Wootton (eds.), p. 89–135. Cambridge: Polity Press, 1988.
Trevifio 2003 – Goffman's Legacy. Edited by A. Javier. Rowman & Littlefield Publishing Group, Inc., 2003.
Введение
I
Пять текстов, составивших эту книгу, были написаны в период с 1974 по 1980 годы и расположены в порядке завершения работы над ними. Основная их тема – разговор (talk), анализируемый преимущественно с точки зрения говорящего (speaker)[16]. Первые три текста ранее публиковались в виде журнальных статей, для книги они были несколько переработаны. Два последних очерка публикуются здесь впервые. Три уже выходившие работы имеют программно-аналитический характер, причём в третьей из них («Точка опоры») представлены обобщения очень масштабного порядка. Остальные две работы, которые ранее не публиковались, можно рассматривать как предметное применение концепций, разработанных в предшествующих им аналитических текстах. Все пять текстов (хотя первый – в наименьшей степени) выстроены вокруг одной и той же тематики, связанной с анализом фреймов[17], так что в целом в книге присутствует нечто большее, чем просто тематическая связность. Кроме того, автор позволил себе очень много повторов, однако констатирует этот момент без особых извинений перед читателем. Представленные в книге идеи претендуют на общий характер (в смысле регулярной применимости) и заслуживают последующей проверки. Это обстоятельство выступает основанием для того, чтобы вновь и вновь подходить к данным идеям с разных сторон с последующим возвращением к практически всему материалу. И всё же не исключено, что ни у одной из разработанных в этой книге концепций не появится будущего. Поэтому я хотел бы, чтобы читатель воспринимал эти тексты просто как некие упражнения, эксперименты, пробы, способы демонстрации определённых возможностей – а не в качестве установления фактов. Вероятно, это важная просьба, поскольку представленные в книге тексты отличаются декларативной стилистикой и наполнены таким же протокольным оптимизмом, как и большинство других начинаний в данном поле.
II
Всем известно, что когда люди в присутствии других реагируют на какие-либо события, то в их взглядах, выражениях лица и изменениях поз присутствуют всевозможные подтексты и смыслы. Когда в подобных антуражах (settings) произносятся те или иные слова, аналогичным образом определяются тональность голоса, манера восприятия, повторы и разнообразное расположение пауз. То же самое касается и манеры слушать. Любой взрослый человек прекрасно умеет производить все эти эффекты и демонстрирует удивительную проницательность, улавливая их значение, когда такой же перформанс исполняется кем-то другим в пределах досягаемости. Этот ресурс жестикуляции пускается в ход повсеместно и постоянно, однако сам по себе он редко становится предметом систематического исследования. При пересказывании того, что произошло – а именно этому занятию посвящена значительная часть времени, которое мы проводим в разговорах, – нам приходится описывать эти оттенки несколько подробнее, превращая с этой целью в слова немногочисленные движения и тональности. В дополнение к этому простецкому пересказу мы можем прибегать к театрализованному дискурсу, оживляя воспроизведение случившегося карикатурными реконструкциями событий. И в том, и в другом случае мы можем рассчитывать, что аудитория, к которой мы обращаемся, примет часть за целое и совместными усилиями уловит тот смысл, который мы хотим донести. Таким образом, говоря о том, как действовали или будут действовать какие-то люди, мы можем обойтись небольшим репертуаром косвенных указаний и имитаций. Эти повседневные возможности расширяют авторы художественных произведений и актёры, играющие на сцене, демонстрируя умение воспроизводить какие-либо события, превосходящее навыки остальных людей. Но даже здесь обнаруживаются лишь общие эскизы.
В результате исследователям микровзаимодействий остаётся с трудом пробираться по тем территориям, на которые отказываются ступать «белые люди» (self-respecting). Это напоминает ситуацию, когда нам нужно что-то прикрепить, но вместо иголки в нашем распоряжении есть только две собственные руки.
III
В этой книге я хотел бы именно так, собственноручно, подробно рассмотреть три вопроса. Во-первых, это процесс «ритуализации» – с позволения читателя, я бы слегка видоизменил этологическую[18] версию данного термина. Представляется, что движения, взгляды и различные звуки нашего голоса, которые мы производим в качестве непреднамеренного побочного продукта говорения и слушания, никогда не случаются просто так. На протяжении всей нашей жизни эти акты в той или иной степени обретают специализированную коммуникативную роль в потоке нашего поведения, они принимаются в расчёт и предусматриваются в связи с демонстрацией нами собственной ориентации по отношению к происходящему. Мы смотрим просто для того, чтобы что-то увидеть, наблюдаем за смотрящими другими людьми, видим, как другие смотрят на нас, когда мы за чем-либо наблюдаем, и вскоре приобретаем знание и опыт очевидных практичных вещей, проистекающих из внешней стороны взгляда. Мы прочищаем горло, делаем паузу, чтобы подумать, переключаем внимание на какое-то следующее действие и уже вскоре индивидуализируем данные акты, выполняя их без каких-либо сознательных ухищрений, точно так же как поступили бы и другие участники сообщества, говорящего с нами на одном языке жестов, причём мы точно так же делаем это вне зависимости от первоначальной инструментальной причины действия. Нормы жестикуляции, некогда установленные в том или ином сообществе, действительно могут усваиваться напрямую, при этом изначальный некоммуникативный характер данной практики[19] (когда она имеет место) служит лишь ориентиром в процессе обретения нами жестикуляционной компетентности, гарантируя, что наше обучение способам неосознанной экспрессивности не будет полностью механическим. Цель и функции этих демонстраций, разумеется, невозможно уловить при помощи термина «выражение» («экспрессия»). Это достижимо лишь путём пристального изучения тех последствий, которые обычно имеет каждый отдельный жест в примерах его актуального использования – с должным вниманием к тем разным вещам, которые могут транслироваться в контексте, когда такой жест не представлен.
Во-вторых, «система фреймов участия» (participation framework)[20]. Когда звучат какие-либо слова, все, кому довелось оказаться в зоне их досягаемости, обладают тем или иным статусом участия по отношению к сказанному. Кодификация этих разнообразных позиций и нормативная характеристика надлежащего поведения в рамках каждой из них выступают принципиальным фоном для интеракционного анализа – предположу, что это характерно не только для нашего общества, но и для любого другого.
В-третьих, присутствует следующий очевидный, хотя и недостаточно оценённый факт: слова, которые мы произносим, зачастую не являются нашими собственными – по меньшей мере не нашими «собственными» в конкретный момент. Круг тех, кто может говорить, ограничивается присутствующими сторонами (хотя нередко действуют ограничения ещё более жёсткие), и кто именно говорит сейчас, почти всегда совершенно ясно. Однако, несмотря на то что ответ на вопрос о том, кто говорит, очерчен ситуационно, в случае с тем, от чьего имени произносятся слова, это определённо не так. За произнесёнными (uttered) словами стоят те, кто их произносит (utterers), но у высказываний (utterances) имеются подлежащие – подразумеваемые или явные, – и, хотя эти подлежащие могут обозначать того, кто говорит, в синтаксисе высказываний отсутствует что-либо требующее подобного совпадения. Мы можем с одинаковой лёгкостью как произнести что-либо от своего имени, так и процитировать кого-то другого – прямо или косвенно. (Данная способность, именуемая термином «включение» (embedding)[21], выступает частью некоего более масштабного феномена – способности говорить при помощи нашего языка о событиях, отделённых от настоящего момента любой дистанцией во времени и пространстве).
IV
Итак, мы обозначили три темы: ритуализация, система фреймов участия и включение – и далее обратимся к рассмотрению их взаимодействия. Любое высказывание и его слуховое восприятие сопровождаются жестами, находящимися под определённым контролем акторов. Любое высказывание и его слуховое восприятие содержат маркеры системы фреймов участия, в которой происходят данные процессы. Все эти маркеры мы можем открыто копировать, имитировать и воспроизводить, позволяя себе драматургические вольности. Таким образом, в процессе говорения мы можем включать в текущую систему фреймов участия некие компоненты, обладающие структурными маркерами неотъемлемой принадлежности к другой системе фреймов участия, задействовав для этого массу голосов. (Например, при описании какой-нибудь беседы мы, выступая в роли говорящего, можем разыграть нашу реакцию в качестве слушателя, которая не была высказана.)
В дальнейшем я не буду прибегать к достойному художественной литературы обобщению, что социальная жизнь – это всего лишь сцена. Достаточно будет лишь небольшого «технического» утверждения, что в природе разговора глубоко заложены фундаментальные требования театральности.
I
Реплики и реакции
В этой статье рассматривается диалогическая форма разговора[22]. Текст разделён на четыре части. В первой части представлены доводы в пользу диалогического анализа, во второй перечислен ряд его недостатков, в третьей части этот критический подход применяется к понятию «реплика» (reply), в заключительной части даётся общий обзор.
Часть первая
I
Всякий раз, когда мы ведём разговор, в нём с очень высокой вероятностью присутствуют вопросы и ответы (questions and answers).
Такие высказывания случаются в разные моменты «последовательностного ритма». Каким бы ни было содержание вопросов, те, кто их задают, ориентируются на нечто находящееся непосредственно перед ними и зависят от того, что последует. Отвечающие же ориентированы на только что сказанное и обращены назад, а не вперёд. Обратим внимание на следующий момент: вопрос предвосхищает ответ, предназначен для его получения, кажется зависимым от получения ответа, однако ответ кажется ещё более зависимым, содержащим в отдельно взятом виде меньше смысла, чем вызвавшее его высказывание. Какую бы задачу ни выполняли ответы, они должны выполнять её вместе с чем-то уже начатым.
Вопросы и ответы представляют собой пример – возможно, канонический – того, что Харви Сакс назвал «первой частью пары» и «второй частью пары», то есть двоицу (couplet), минимальную диалогическую единицу, раунд протяжённостью в два высказывания, каждое из которых принадлежит к одному и тому же «типу», произносится разными людьми, причём хронологически одно высказывание следует непосредственно за другим – одним словом, перед нами пример «смежной пары» (adjacency pair). Первая часть пары устанавливает «кондициональную релевантность» для всего, что произойдёт в следующем интервале. Во всём, что будет там сказано, будет выискиваться нечто способное послужить ответом, а если не будет сказано ничего, то возникшее молчание будет воспринято как нечто значимое – как своего рода остроумный ответ (rejoinder), как молчание, которое следует услышать (см. [Sacks 1973]).
На первый взгляд, для анализа этих небольших пар, этих единиц диалога, этих двусторонних обменов требуется лингвистический подход формалистического сорта. Следует признать, что значение высказывания – как вопроса, так и ответа – в конечном счёте может отчасти зависеть от особой семантической ценности присутствующих в нём слов, а следовательно, как полагают некоторые лингвисты, не будет поддаваться полной формализации. Тем не менее формализм здесь присутствует. Ограничивающее воздействие вопросно-ответного формата в некоторой степени не зависит от предмета обсуждения и от того, например, имеет ли данный предмет большое значение для участников диалога или не имеет значения вовсе. Кроме того, каждое высказывание диалога ограничено правилами грамматического построения предложения, хотя, как мы увидим ниже, для того чтобы это понять, возможно, потребуется восстановить лежащие в их основе формы.
II
Какого рода анализ можно выполнить при обращении к диалогическому формату?
Во-первых, мы можем восстанавливать опущенные элементы ответов при помощи отсылок к первым частям соответствующих пар – данный момент оказывается свидетельством силы грамматики предложения, а не, наоборот, её слабости, как может показаться на первый взгляд. На вопрос «Сколько тебе лет?» не обязательно отвечать: «Мне одиннадцать лет» – сойдёт и «Мне одиннадцать», а нередко даже просто «Одиннадцать». Если ответ выглядит именно так («Одиннадцать»), то по нему – при условии, что вопрос нам известен, – можно восстановить полноценное предложение. Более того, я не сомневаюсь в сохранении элементов интонационного контура исходного грамматического предложения, что выступает подтверждением такой интерпретации и даёт уверенность в том, что обращение к грамматически подразумеваемому есть нечто большее, чем ловкость рук лингвиста. В таком случае, как продемонстрировал Ричард Гантер, при удачном выборе верных частей пары ответы, имеющие очень необычную внешнюю структуру, могут представать понятными, а слова, напоминавшие что угодно, только не предложение, можно привести к грамматической форме – им же на пользу. «Сказанное» непонятно, но то, что «имеется в виду», – очевидно и ясно:
A: – Кто кого может видеть? (Who can see whom?)
B: – Мужчина мальчика. (The man the boy) [Gunter 1974: 7][23]
Тот же самый тезис может быть применим к повисшим в воздухе или прерванным фразам, речевым фальстартам, грамматически некорректному словоупотреблению и иным очевидным отклонениям от грамматической правильности.
Обратим внимание, что ответы могут принимать не только укороченную вербальную форму – они могут быть и полностью невербальными. В данном случае жест выступает исключительно в качестве заменителя – «эмблемы», используя терминологию Пола Экмана (см. [Ekman 1969: 63–68]), – лексической массы. Если на вопрос «Который час?» (What time is it?) вы поднимете пять пальцев, то такой ответ может оказаться не хуже слов, а в шумном помещении – даже лучше. Способ семантически содержательного ответа на семантически содержательный вопрос может быть и таким.
Во-вторых, мы можем описывать характеристики включений (embedding) и «побочных последовательностей» (side-sequence) (см. [Jefferson 1972]), когда за вопросом следует не прямой ответ на него, а ещё один вопрос, который необходимо рассматривать как откладывающий надлежащее завершение разговора до крайнего момента:
Либо даже так:
Отсюда, в свою очередь, возникает центральная проблематика, которой мы ещё не касались – а именно, вопрос о том, каким образом смежные пары связываются друг с другом, образуя цепочки. Дело в том, что это «сцепление» (chaining) явно даёт возможность переходить от анализа отдельных двусторонних обменов к целым фрагментам разговора. Таким образом, можно выделить основанную на вопросах цепочку с участием двух лиц:
A1
B1
A2
B2 и т. д., —
где тот, кто задаёт текущий вопрос, задаёт и следующий (который всё время оказывается пресуппозицией текущего высказывания, см. [Schegloff 1968: 1080–1081]), а тот, кто обеспечивает вторую часть пары, далее обеспечивает и первую часть следующей пары:
A1
B1/B2
A3/A3 и т. д.
Соединение двух принципов – эллипсиса и сцепления – даёт, как указывает Мэрилин Мерритт (см. [Merritt 1976]), возможность опускать отдельные элементы высказываний на более высоком уровне. Таким образом, типичный диалог:
i(a)A: – У вас есть кофе с собой?
8: – С молоком и сахаром?
A: – Только с молоком, —
можно распространить так, чтобы продемонстрировать лежащую в его основе структуру:
Элизия (пропуск ответа «Да») в данном случае явно основана на том, что непосредственный вопрос того, кого спрашивают («С молоком и сахаром?»), может быть воспринят как молчаливое свидетельство такого ответа, который обеспечивает релевантность подобного вопроса – а именно утвердительного ответа. Кроме того, расширение помогает не только превращать трёхчастные конструкции в двухчастные. Например, следующий диалог:
ii(a) A: – Ты придёшь?
B: – Мне надо работать, —
можно рассматривать как сжатую версию такого диалога:
Последний случай иллюстрирует одну из интерпретаций (и примеров) приёма, который описывает Майкл Стаббс[24], когда ответ может заменяться причиной для такого ответа. Добавим, что в дальнейшем нам понадобится отдельный термин для сопоставления и контраста с понятием «смежная пара». Этот термин должен обозначать не вопросноответную пару, а вторую часть одной пары и первую часть следующей вне зависимости от того, появляются ли эти части в пределах одной очереди (turn)[25] разговора, как в следующем примере:
либо на стыке двух очередей, например:
В данном случае я бы говорил об «обратной паре» (back pair).
III
Теперь обратим внимание на то, что в разговоре в широком смысле присутствуют три типа слушателей. Во-первых, это подслушивающие, чьё несанкционированное участие в разговоре может быть намеренным или ненамеренным, ему может что-то способствовать или нет. Во-вторых (когда в разговоре участвуют больше двух лиц), это слушатели, чьё участие санкционировано, но говорящий не обращается конкретно к ним. Наконец, в-третьих, это санкционированные участники, к которым говорящий обращается, то есть ориентирует их таким образом, чтобы эти лица полагали, что сказанное предназначено специально для них, а следовательно, от них в большей степени ожидается тот или иной ответ, чем от прочих санкционированных участников разговора[26].
Для разговоров характерна стандартная потенциальная ситуация, когда адресат в ответ на сказанное сообщает, что не расслышал слов говорящего, или расслышал, но не понял их смысл, поэтому требуется их повторить либо, возможно, перефразировать. Для того, чтобы довести до говорящего такой посыл, существует множество стандартных фраз и жестов, которые можно использовать в отношении любого элемента текущего высказывания в любой момент, когда возникает подобный сбой (см. [Stubbs 1973:21]).
Всё это позволяет сделать следующее базовое нормативное допущение по поводу разговора: разговор так или иначе должен обладать корректной интерпретируемостью в том особом смысле, что сказанное говорящим должно быть более или менее понятно тем, кому предназначается сообщение. Дело не в том, что его получателям следует соглашаться с услышанным – достаточно лишь того, чтобы у них с говорящим присутствовало согласие по поводу того, что именно было услышано. Используя терминологию Джона Остина, можно утверждать, что главную роль в данном случае играет иллокутивная сила, а не перлокутивный эффект[27].
Здесь необходимо определённое уточнение. Обычно говорящий не может c точноcтью изъяснить, что именно он хочет донести до слушающих. Если в таких случаях слушающие сочтут, что точно понимают сказанное, то они, вероятно, просчитаются – как минимум незначительно (если бы говорящему и слушающим нужно было представить отчёт о том, как, по их мнению, выглядит исчерпывающий смысл какого-либо протяжённого высказывания, то их истолкования оказались бы различными по меньшей мере в деталях). В самом деле, мы по привычке допускаем, что понимаем друг друга, хотя это взаимное понимание совершенно отсутствует. В итоге у нас образуется лишь некое рабочее согласие – согласие «для любых практических целей»[28]. Правда, и этого, полагаю, вполне достаточно. Нередко случающееся соскальзывание в двусмысленность, на мой взгляд, имеет значение лишь в тех случаях, когда неопределённости и разночтения в интерпретациях превышают некие пределы, или намеренно провоцируются и поддерживаются (либо воспринимаются так слушателями), или используются постфактум для отрицания обоснованного обвинения по поводу того, что именно говорящий на самом деле имел в виду, в общем и целом. В таком случае серьёзную просьбу повторить сказанное, обоснованную дефектами восприятия, следует рассматривать как притязание не на полное понимание – боже упаси так считать, – а на понимание, соответствующее тому, которое обычно считается приемлемым. А именно – на понимание, в котором присутствует двусмысленность, «остаточная в нормативных пределах», однако эта двусмысленность не наносит пониманию существенный ущерб.
Отметим, что проблема «остаточной в нормативных пределах» двусмысленности в данном случае не имеет отношения к трём типам речевой эффективности, с которыми путают её некоторые исследователи. Во-первых, речь идёт не о дейксисе, или, если использовать термин, который в ходу сегодня, индексальности[29]. Индексальная единица, например, «я» или «тот», может быть достаточно ясной и недвусмысленной, пока она находится в пределах того круга, где она используется, причём неоднозначность возникает только для тех, кто читает расшифровки вырванных из контекста отдельных фрагментов записи разговора. Во-вторых, здесь не предполагается эллипсис, поскольку участники разговора могут, опять же, легко понять, что именно имелось в виду, даже если тем, кому приходится довольствоваться лишь расшифрованным отрывком, возможно, не удастся восстановить более полное высказывание единообразно. Наконец, вопрос заключается не в различии между сказанным «буквально» и содержанием, которое транслируется или подразумевается. Дело тут вот в чём. Когда нам попадается какая-то фраза, вырванная из контекста событий, отношений и знания друг о друге участников разговора, в котором она исходно прозвучала, мы можем её неправильно понять. Тем не менее и здесь говорящий и слушающие могут понимать, что именно подразумевалось, с полнейшей ясностью – или как минимум не менее ясно, чем они понимают некое высказывание, которое следует понимать в его непосредственном смысле[30]. (По сути, именно на контрасте с этими тремя формами простой лаконичности можно обнаружить должное место функциональных двусмысленностей, затруднений наподобие настоящей неопределённости, настоящего непонимания, симуляции этих затруднений, подозрения, что возникло настоящее затруднение, подозрения, что затруднение было притворным, и т. д.)
Учитывая то, что в ходе разговора может состояться эффективная трансляция сообщений, и соответствующие ожидания, можно задаться вопросом о том, какие условия или механизмы будут этому способствовать, и обнаружить ряд очевидных ответов. Например, целесообразно наличие норм, которые ограничивают прерывание собеседника или одновременное говорение, а также норм, препятствующих уклонению от ответов. Целесообразно также наличие и обязательное использование сигналов по «каналу обратной связи» («back-channel» cues)[31] от слушающих – к ним относятся мимика и невербальные вокализации. Такие сигналы позволяют говорящему, пока он говорит, обладать, помимо прочего, представлением о том, удалось ли ему донести свою мысль до слушателей, получая в процессе изложения соответствующую информацию (тем самым говорящий может понять, что ему не удаётся убедить своих слушателей, но это уже отдельная тема). Принципиальное значение здесь имеют вставные поддакивания, улыбки, смешки, покачивание головой и многозначительное хмыкание. Посредством всех этих элементов слушающий демонстрирует признательность говорящему за то, что на протяжении целого отрезка разговора он пускал в ход иронию, намёки, сарказм, шутки или использование цитат, а теперь возвращается к не столь умеренной реакции и буквальности. Кроме того, целесообразно наличие того или иного стоп-сигнала, посредством которого адресат может дать знать, что передачу ему сообщения на какое-то время необходимо приостановить, а этот стоп-сигнал, в свою очередь, требует последующего сигнала отбоя, указывающего, что говорящий, чья речь была остановлена, теперь может возобновить коммуникацию. Целесообразно и предписание для получателя сообщения вступать сразу за текущим говорящим со словами или жестами, которые демонстрируют, что сообщение было услышано и понято – или наоборот.
Говорящему нужно знать, добралось ли его сообщение до адресата – и если да, то оказалось ли оно понято на приемлемом уровне, а у адресата, в свою очередь, существует потребность продемонстрировать, что сообщение получено, причём корректно. Если принять во внимание эти фундаментальные требования разговора как системы коммуникации, то перед нами принципиальное обоснование самого существования смежных пар, то есть организации разговора в виде двусторонних обменов (two-part exchanges)[32]. Отсюда появляется понимание того, почему любое высказывание, следующее за вопросом, экзаменуется на предмет того, может ли оно представлять собой ответ.
Более того, существуют основания для расширения этого двустороннего формата – от пар высказываний, которым он, похоже, идеально соответствует – вопросов и ответов, – к другим разновидностям парных высказываний (именно такое расширение подразумевается у Харви Сакса). Дело в том, что в ситуациях, когда звучат какое-либо заявление, или распоряжение, или приветствие, или обещание, или просьба, или извинение, или угроза, или призыв, инициатору подобных высказываний в любом случае необходимо знать, что его сообщение чётко изложено, а адресат должен уведомить, что сообщение было корректно получено. В ситуациях, когда даётся объяснение, тому, кто его делает, явно нужно понимать, что объяснение понято – а иначе откуда ещё он сможет узнать, в какой момент его прекратить (см. [Bellack et al. 1966:2])? Таким образом, первая часть пары вновь вбирает в себя последующий отрезок разговора, а по сути, превращает в отрезок последующие моменты, подвергая всё, что происходит в дальнейшем, тщательной проверке, дабы получить свидетельства соблюдения или несоблюдения условий коммуникации.
Учитывая необходимость расширения диалогового формата – рассматриваемых нами смежных пар, – с тем, чтобы охватить целый диапазон пар высказываний, а не только вопросы и ответы, необходимо ввести термины более общего характера, чем «вопрос» и «ответ», – достаточно общего, чтобы с их помощью можно было описать любые случаи. В конечном итоге, декларация (assertion)[33] – это не совсем то же самое, что вопрос, а возражение (rejoinder) – это не совсем то же самое, что ответ. Поэтому вместо понятий «вопросы» и «ответы» (questions and answers) мы будем использовать термины «утверждения» (statements) и «реплики» (replies)[34]. Понятие «утверждение» в данном случае намеренно используется в более широком смысле, чем порой оно встречается в лингвистических исследованиях, но при этом в нём сохраняется представление о наличии некоего инициирующего элемента, на который должна быть ориентирована реплика.
Как только мы задумываемся о требованиях к передаче высказываний и роли смежных пар в данном процессе, ту же самую логику можно применить и к последовательностям, или цепочкам, пар «утверждение-реплика», задавшись вопросом о том, какие механизмы будут способствовать развёрнутому протеканию разговора. Можно рассмотреть вопрос о том, каким образом в разговоре с участием более чем двух лиц происходит выбор (или самовыбор) следующего говорящего (см. [Сакс, Шеглофф, Джефферсон 2015 (1974)]). Кроме того, в соответствии с теми структурами, которые подробно описаны выше, можно рассмотреть такое потенциальное построение высказываний, которое создаёт последовательности моментов, где переход к следующему говорящему облегчается и даже поощряется, но не становится обязательным. Говорящий здесь оставляет для себя открытой возможность говорить дальше, как будто он сам не способствовал тому, чтобы сложить с себя эту роль. Можно также рассмотреть способы функционирования повторов и пауз (заполненных и незаполненных)[35] в речи говорящего – они могут как приводить к кратковременной неспособности привлечь внимание слушателей, так и напоминать адресатам, к которым обращается говорящий, об их невнимании (см. [Goodwin С. 1977]). А затем тот же самый вопрос, разумеется, можно поставить и применительно к инициированию и завершению речевого общения (conversation), рассматриваемого в качестве совокупной единицы коммуникации[36]. Тем самым мы сможем подойти к анализу разговора в духе инженера-связиста, то есть некоего лица, уверенного в возможности формулировок, не отягощённых культурным фоном. Далее мы рассмотрим системные требования и системные ограничения.
Можно представить следующий эскиз некоторых из этих системных требований:
1. Обоюдная способность приёма и передачи сообщений, которые имеют надлежащее акустическое качество и сразу поддаются интерпретации.
2. Возможности обратной связи по соответствующему каналу для информирования в процессе приёма сообщения.
3. Контактные сигналы – средства оповещения о поиске связи по какому-либо каналу; средства, удостоверяющие, что искомый канал открыт; средства закрытия ранее открытого канала. К контактным сигналам относятся знаки идентификации-аутентификации.
4. Сигналы очерёдности – средства, выступающие индикатором завершения сообщения и передачи роли отправителя следующему говорящему (в том случае, если в разговоре участвуют более двух лиц, это разнообразные сигналы выбора следующего говорящего, такие как «выбирает говорящий» или «самовыбор»).
5. Сигналы внеочерёдности – средства, которые инициируют повтор высказывания, задерживают запросы на канал, прерывают текущего говорящего.
6. Инструменты фрейминга – указания, которые устанавливают особые интерпретации для применения во вставных фрагментах коммуникации, видоизменяют привычные конвенциональные смыслы (например, в случаях иронических комментариев в сторону, цитирования других лиц, шуток и т. д.), а также сигналы слушающего о том, что он понял проистекающую из этого трансформацию.
7. Нормы, которые обязывают отвечающих отвечать честно, приводя любые факты, которые, согласно их сведениям, являются релевантными, и не более того[37].
8. Ограничения для не участвующих в разговоре лиц, касающиеся подслушивания, создания шумовых помех и блокирования путей для сигналов «глаза в глаза».
В таком случае необходимую нам базовую систему фреймов[38] для разговора лицом к лицу можно вывести из, на первый взгляд, чисто физических требований и ограничений любой коммуникационной системы, а отсюда можно перейти к чему-то вроде микрофункционального анализа разнообразных сигналов и практик взаимодействия. Обратим внимание, что здесь обнаруживается широкий диапазон для формализации. Различными событиями в этом процессе можно управлять при помощи довольно редуцированных символов, причём дискретные, конденсированные материальные формы могут принимать не только эти символы – значительно редуцирована может быть и роль реальных людей в системе коммуникации. Кроме того, отметим, что любой из различных сигналов может быть выражен при помощи континуума форм (например, «команд», «просьб», «намёков») – однако ни одна из них не имеет отношения к сути дела. Данными традиционными способами установления различий можно пренебречь при соблюдении единственного условия – а именно: участники разговора соглашаются совместно действовать, по сути, исключительно в качестве узлов коммуникации, приёмопередаточных агентов и предоставлять для выполнения этой задачи все свои ресурсы.
IV
Несомненно, бывают случаи, когда разговор типа:
A: – Который час?
B: – Пять часов —
может быть воспринят на слух как исчерпывающий суть непродолжительного социального контакта – или как некий присутствующий в нём самодостаточный элемент. Тем самым мы получаем естественным образом ограниченную единицу, ограниченность которой можно легко объяснить, обратившись к системным требованиям и понятию «смежная пара». Однако гораздо чаще встречаются случаи куда менее очевидные, когда мы слышим примерно такой разговор:
(i) A: – Время не подскажете?
(ii) B: – Конечно. Пять часов.
(iii) A: – Спасибо.
(iv) B: [Взмах рукой] – Не за что.
В данном случае очередь (i) выступает просьбой, но в то же время служит для нейтрализации потенциально неприятных последствий вторжения на чужую территорию с запросом, поэтому его можно назвать «средством компенсации» (remedy). Очередь (ii) демонстрирует, что усилия потенциального нарушителя свести на нет своё вторжение принимаются, поэтому его можно назвать «устранением неприятности» (relief). Очередь (iii) выступает демонстрацией благодарности за оказанную услугу и за то, что оказавший её не воспринял просьбу неверно, – это высказывание можно назвать «признательностью» (appreciation). Наконец, очередь (iv) демонстрирует, что была проявлена достаточная благодарность и поэтому тот, кто её проявил, может считаться вполне цивилизованным человеком, – этот заключительный акт можно назвать «минимизацией» (см. [Goffman 1971: 139–143]). В этом же примере мы обнаруживаем небольшую диалогическую единицу, которая ограничена естественным образом – в том смысле, что подобным диалогом (и его усечёнными вариантами) может исчерпываться весь контакт, – либо, если он происходит внутри какого-то другого контакта, этот диалог может допускать удлинённую паузу после его завершения с дальнейшим непринуждённым переходом к другой теме разговора. Но на сей раз действия направлены не просто на системные ограничения, поскольку в данном случае применяется дополнительный набор – а именно, ограничения, связанные с тем, каким образом каждый должен вести себя по отношению ко всем остальным по отдельности, дабы не дискредитировать собственное негласное притязание на приличную репутацию либо негласное притязание других на статус лиц, обладающих социальной ценностью, чьи различные формы персонального пространства должны уважаться. Требования к действию квалифицируются и преподносятся просто как просьбы, которые можно отклонить. В свою очередь, эти отклоняемые просьбы принимаются с демонстрацией хорошего расположения духа – либо же тот, кто их отклоняет, приводит смягчающее ситуацию обоснование. Таким образом, тому, кто обращается с просьбой, она благополучно сходит с рук вне зависимости от того, каким будет её исход.
Кроме того, эти особые ритуальные обстоятельства не ограничиваются распоряжениями и просьбами. Когда говорящий делает утверждение о каких-либо фактах, он должен рассчитывать, что его не сочтут безнадёжно заблуждающимся; когда мы кого-то приветствуем, нужно полагаться на то, что этот контакт желателен для другого; когда приносим извинения – на то, что они будут приняты; когда признаёмся в чувствах или симпатиях – на то, что они заслужат доверие; когда обращаемся с призывом – на то, что он найдёт отклик; когда делаем серьёзное предложение – на то, что его не сочтут навязчивым или неприглядным; когда делаем чрезмерно щедрое предложение – на то, что оно не будет отклонено; когда обращаемся с вопросом – на то, что его не сочтут докучливым; когда делаем самоуничижительное замечание – на то, что в ответ услышим, что это не так. В таком случае пауза, возникающая после тактичного обмена высказываниями, возможна отчасти потому, что участники разговора добрались до некой зоны, которую каждый из них считает надёжной, при этом каждый уже продемонстрировал приемлемый масштаб самоограничения и уважения к другим присутствующим.
В одной из предшествующих работ я назвал такие единицы «ритуальными взаимообменами» [Гоффман 2009 (1967): 54–55][39]. Обычно каждая из них включает по меньшей мере один двухсторонний обмен высказываниями, однако может содержать дополнительные очереди и/ или дополнительные обмены. Обратим внимание: несмотря на то, что системные ограничения могут восприниматься как имеющие панкультурный характер, ритуальные соображения явно зависят от культурных дефиниций, поэтому можно ожидать, что они будут весьма заметно различаться для разных обществ. Тем не менее ритуальный фрейм содержит некий вопрос, который можно ставить применительно ко всему происходящему во время разговора, и некий способ объяснения того, что происходит на самом деле. Например, сигналы по каналу обратной связи не только позволяют говорящему узнать, насколько успешна его попытка донести свою мысль до слушателей, но и могут дать ему понять, является ли его послание социально приемлемым, то есть совместимо ли оно с представлением слушателей о говорящем и о самих себе.
Отметим ещё один момент: поскольку участники разговора берут на себя моральные обязательства поддерживать каналы речевого общения в открытом и уверенно функциональном состоянии, все связи, возникающие благодаря системным ограничениям, будут действовать и благодаря ограничениям ритуальным. Выполнение ритуальных ограничений стоит на страже не только наших чувств, но и коммуникации как таковой.
Допустим, что у разговора имеется ожидаемая нормальная продолжительность, а вступление в разговор, не имея что сказать, является оскорбительным. В таком случае можно предвидеть проблему «гарантированных припасов», то есть существует потребность в наборе безобидных, готовых к незамедлительному употреблению высказываний, которые можно пустить в ход для заполнения разрывов в разговоре. Кроме того, у организационных механизмов, которые сокращают вероятность разрывов и накладок, можно обнаружить дополнительную функцию – предотвращение оскорбительных выражений.
Помимо необходимости обеспечить, чтобы кто-либо из участников (причём только один) всегда выступал первым номером, возникает следующая проблема: участники должны придерживаться любых элементов разговора, которые воспринимаются как уместные. Это достигается благодаря преемственности тематики и тональности между высказываниями говорящих из уважения как к предшествующему выступающему (в особенности если он сделал некое утверждение, а не подал реплику), так и в широком смысле к любому предмету, завладевшему участниками разговора[40].
Как уже отмечалось, доступ к коммуникации сам по себе сопряжён с соображениями ритуального характера: отклонение сигнала к открытию коммуникационных каналов чем-то напоминает ситуацию, когда мы отказываемся пожать протянутую руку, а принятие тех или иных мер для открытия канала подразумевает допущение, что он не станет бесцеремонным вмешательством. Таким образом, для открытия канала обычно делается просьба, а не требование, и зачастую инициатор этого процесса предваряет своё обращение извинениями за беспокойство и обещаниями, что разговор будет коротким, допуская, что адресат имеет право установить лимит времени, в течение которого он будет активно выступать в этом качестве. (В целом люди реагируют на большее количество попыток завязать разговор, чем они были бы рады, – и точно так же предпринимают меньше таких попыток, чем им, возможно, хотелось бы.) Как только состояние разговора установлено, его участники обязаны использовать эти особые обстоятельства менее интенсивно. Иными словами, они не должны слишком активно требовать предоставить им слово или, наоборот, проявлять в этом вопросе недостаточную активность, не должны превозносить собственные достоинства и подвергать достоинства других слишком прямым сомнениям – и всё это время, конечно же, требуется сохранять явный контроль над проявлениями враждебности и демонстрировать внимание к тому, что говорится в данный момент времени. Точно так же выход того или иного участника из разговора служит ловким выражением различных форм неодобрения и дистанцирования, поэтому такое поведение само по себе требует тактичного подхода.
Таким образом, мы имеем дело не просто с каким-то произвольным промежутком времени, в течение которого происходит обмен сообщениями, а с социальным контактом, встречей, в ходе которой происходит ритуальное упорядочение рисков и возможностей, предоставляемых разговором лицом к лицу. При этом обеспечивается соблюдение стандартов скромности по отношению к себе и внимательности по отношению к другим, обычно предписываемых в обществе, только теперь всё это происходит в попутной связке с особыми выразительными механизмами, которые возникают в разговоре. Например, в случае, если в речевом общении, как полагают Эммануэль Щеглофф и Харви Сакс [Schegloff, Sacks 1973: 300 ff.], присутствует некая открывающая тема, которую можно определить как главную, то говорящий, намеренный поднять какой-либо «деликатный» вопрос, возможно, пожелает «обойти» (talk past) его в начале и подождать, пока его можно будет представить позже, в связи с чем его высказывания (например, в ответ на вопрос, поставленный кем-то другим), скорее всего, будут слегка сжатыми. Чтобы со всем этим совладать, требуется определённое понимание такой вещи, как деликатность. Как выясняется, участники разговора вынуждены искать способы не столько самовыразиться, сколько гарантировать, что необъятные экспрессивные ресурсы взаимодействия лицом к лицу не будут ненароком использованы для передачи чего-то непреднамеренного и нежелательного. Движимые соображениями сохранения лица каждого из участников разговора, все они в конечном итоге предпринимают действия по поддержанию упорядоченной коммуникации.
Идея ритуальных ограничений помогает каждому из нас выступать в роли опосредующего звена между конкретными особенностями социальных ситуаций и нашей склонностью мыслить в рамках общих правил организации взаимодействия в разговоре. В нашем распоряжении имеется средство для преодоления утверждения, что любая генерализация в данной сфере неизбежно окажется несостоятельной, поскольку всякая социальная ситуация отличается от любой другой. Одним словом, мы способны обращать внимание на то, что именно в различных социальных ситуациях обеспечивает их релевантные различия для организации разговора.
Вернёмся к одному из приведённых выше примеров. Когда буфетчик слышит вопрос, есть ли у него кофе, он может опустить непосредственный ответ и сразу перейти к собственному вопросу: «Вам с молоком и сахаром?» – однако такой вариант, конечно же, оказывается возможен лишь в ограниченных внешних условиях. Представим себе другую ситуацию – когда у продавца спрашивают о наличии какого-либо серьёзного товара, например, «Шевроле Нова» с механической коробкой передач или дома с угловым участком. В таком случае продавец вполне может предположить, что перед ним потенциальный (хотя и необязательно реальный) клиент, и, если он пропустит ответ «Да» и сразу перейдёт на следующий уровень уточнения (например, «Вам какого цвета?» или «Вам сколько комнат?»), то это может быть воспринято, например, как глумление над покупателем. Чтобы совершить покупку такого масштаба, обычно требуются время и раздумья. Продавец может предположить, что при любых вводных замечаниях клиента его задача заключается в установлении отношений, способствующих сделке, а также в создании проникнутой общительностью и взаимным доверием ситуации, необходимой для поддержания длительной процедуры продажи. Таким образом, для продавца вводные замечания покупателя оказываются призывом к основательному начинанию, а не просто запросом на получение той или иной информации. Противоположным случаем выступает вопрос «Который час?», который никогда не подразумевает, что ответ на него потребует ещё одного высказывания: «Вы уверены?» – это настолько исключено, что сама постановка такого вопроса предстаёт неприкрытой шуткой или целенаправленным оскорблением.
К этому можно добавить следующий тезис: специфика взаимодействия лицом к лицу заключается не только в том, что оно обеспечивает сцену для разыгрывания экспрессивных ситуаций, релевантных в ритуальном смысле. Ещё одна особенность такого взаимодействия состоит в том, что оно выступает средоточием особого класса высказываний вполне конвенционального типа – лексикализаций[41], руководящий принцип которых заключается в выражении похвалы, порицания, благодарностей, поддержки, симпатии или демонстрации признательности, неодобрения, неприязни, сочувствия, а также они служат для приветствия, прощания и т. д. Сила данных речевых актов отчасти проистекает из тех чувств, непосредственными индексами которых они выступают, и в малой степени исходит из семантического содержания слов. Здесь мы можем обратиться к межличностным вербальным ритуалам. Последние часто выполняют обрамляющую (bracketing) функцию, особым образом маркируя субъективно воспринимаемое изменение физической и социальной досягаемости двух индивидов друг для друга (см. [Goffman 1971: 62–94]), а также начало и конец чего-либо – какого-то повседневного занятия, общественного мероприятия, выступления, встречи или беседы.
Таким образом, помимо того факта, что любое действие, выполняемое во время разговора, обладает ритуальным значением, некоторые из этих действий представляются специализированными именно для этой цели – ритуализированными в этологическом смысле – и играют особую роль в разделении речевого общения на отдельные эпизоды.
В таком случае, исходя из аналитических соображений, можно попробовать построить простую ритуальную модель, способную выступать фоном для всех тех составляющих конкретного индивида, которые именуются терминами «эго», «личные чувства», amour-propre [чувство собственного достоинства – фр.] и т. д. Общий замысел определённо заключается в том, чтобы при помощи экспрессивных средств поддерживать и сохранять те сведения о людях и их отношениях, которые могут комфортно транслироваться в ходе разговора.
1. То или иное действие предпринимается для передачи значимых сведений, относящихся к характеру актора и его оценке своих слушателей, а также отражающих их взаимоотношения.
2. Актор может компенсировать потенциально оскорбительные действия при помощи пояснений и извинений, однако для должного завершения этой работы по исправлению ситуации её должна признать удовлетворительной потенциально оскорблённая сторона.
3. Оскорблённые стороны, как правило, должны инициировать исправление ситуации, если таковое своевременно не предложено, либо как-то иначе продемонстрировать, что возникшее положение дел неприемлемо. В противном случае, помимо сведений, которые были сообщены о потерпевших, последние могут предстать покорно принимающими чужие промашки в соблюдении ритуального кодекса.
Итак, ритуальные ограничения всегда определяют механизмы управления разговором точно так же, как и системные ограничения. Отметим, что, в отличие от ограничений грамматических, системные и ритуальные ограничения открывают возможность для корректирующих действий, выступающих частью этих же ограничений. В грамматике правила для управления ситуацией, возникающей при нарушении правил, отсутствуют (этот тезис сформулирован в работе [Stubbs 1973: 19]). Кроме того, обратим внимание, что понятие ритуальных ограничений усложняет концепцию смежных пар, хотя этим, видимо, дело и ограничивается. Поток речевого общения всё так же можно рассматривать разделённым на эти относительно самодостаточные единицы, при этом релевантность первого их отрезка для второго остаётся в силе, хотя теперь всё перечисленное связано с дополнительными причинами.
Часть вторая
Системные ограничения, усиленные ограничениями ритуальными, предоставляют эффективный способ интерпретации отдельных подробностей организации речевого общения. Однако эта мысль не отличается новизной. Цель предпринятого выше рассмотрения теоретических положений заключалась в том, чтобы поставить под сомнение точность вытекающего из них анализа. Несмотря на то что особое внимание к системным и ритуальным ограничениям обладает значительной ценностью, у такого подхода также имеются существенные ограничения. Как выясняется, формат «утверждение-реплика», порождающий структуры диалогического типа, для одних возможностей подходит более удачно, для других – менее. Поэтому теперь необходимо рассмотреть ряд проблем, открывающихся в связи с этой перспективой.
I
Прежде всего, обратимся к затруднительному вопросу о единицах анализа (units).
Той средовой или контекстной единицей, к которой проявляют существенное внимание лингвисты, является предложение (sentence), определяемое как «независимая языковая форма, не включённая посредством той или иной грамматической конструкции в какую-либо более сложную языковую форму» [Блумфилд 1968: 179][42]. Внутри предложения присутствуют или находятся в зависимом положении различные другие единицы, такие как морфемы, слова и более масштабные элементы наподобие словосочетаний и клауз[43]. В реальном разговоре (natural talk) предложения не всегда обладают той внешней грамматической формой, которую педанты-филологи устанавливают для правильно сконструированных образцов этого класса языковых феноменов. Между тем такие дефектные с точки зрения грамматики конструкции, судя по всему, могут расширяться при помощи обычных правил трансформации, демонстрируя свою внутреннюю нормальность.
В настоящее время термин «предложение» обычно обозначает нечто звучащее в речи, однако первоначально анализ предложений в значительной степени был явно сосредоточен на изучении письменной формы языка. Поэтому для акцента на том, что имеется в виду речевая единица, вошёл в употребление термин «высказывание» (utterance). Далее я буду использовать его по остаточному принципу для обозначения звучащей речи как таковой, не обращая внимания на естественно ограниченные единицы разговора, которые содержатся в высказываниях или их включают.
Теперь становится понятно, что предложение в смысле приведённой выше дефиниции Блумфилда следует отличать от его «кузена» в сфере речевого взаимодействия – а именно от всего, что мы говорим в тот момент, когда наступает наша очередь в разговоре, то есть «отрезок разговора, принадлежащий какому-то одному его участнику, до и после которого это лицо молчит»[44]. Далее мы обратимся в тому, что говорится в рамках отдельно взятой очереди; при этом само понятие «очередь» (turn) или «очередь в разговоре» (turn at talk) обычно будет обозначать возможность взять слово, а не то, что говорится участником разговора, пока ему принадлежит слово[45].
Очевидно, что иногда сказанное в пределах очереди будет представлять собой предложение (либо нечто такое, что можно распространить до предложения), однако во многих случаях сказанное говорящим в адрес слушателей оказывается отрезком речи, эквивалентным более чем одному предложению. Кроме того, отметим, что в сказанном в пределах очереди должен присутствовать по меньшей мере один эквивалент предложения, хотя потенциально их может быть более одного.
Актуальная проблема, связанная с понятиями предложения и сказанного в пределах очереди, заключается в том, что они подвергаются лингвистическому, а не интеракционному анализу. Если допустить, что разговор так или иначе диалогичен и постоянно распадается на взаимный обмен импульсами, то данный момент должен учитываться в искомой единице. Как уже отмечалось, предложение не является аналитически релевантной структурой, поскольку отвечающий может оформить своё высказывание в виде нескольких предложений, хотя с точки зрения интеракционного анализа это высказывание должно восприниматься как единое релевантное событие. Даже грамматически корректно сформулированный вопрос относительно какого-либо факта – высказывание, совершенно явно ориентированное на ответ и столь милое сердцу филолога-педанта (grammarian)[46], – может иметь риторический характер. В этом случае вопрос предназначается для того, чтобы придать замечаниям говорящего небольшую дополнительную весомость и колорит либо добавить заключительную «щепотку перца», а не подразумевает конкретный ответ как таковой. (В действительности риторический вопрос настолько не предполагает конкретный ответ, что выступает высказыванием, находчивым ответом на которое по определению являются шутка или острота.)
Но столь же очевидно, что речь, звучащую на протяжении всей очереди разговора, тоже нельзя использовать в качестве искомой единицы – по меньшей мере, не в качестве наиболее элементарного термина. Дело тут вот в чём. Как уже отмечалось выше, одна из основных моделей сцепления раундов разговора выглядит так: всякий отвечающий на вопрос далее переходит к постановке следующего вопроса в серии – в результате в рамках одной очереди разговора объединяются два, по сути, разных действия. На деле вопрос может исходить и совместно от двух участников разговора, один из которых вступает и завершает начатое другим, – и всё это делается ради третьей стороны, адресата сообщения (см. [Sachs 1967]), который тем самым не теряет ритм в очерёдности собственной реплики. Таким образом, на протяжении двух разных очередей разговор по-прежнему может функционировать как одна интеракционная единица. На практике получатель сообщения может вступать в разговор, чтобы помочь опаздывающему говорящему обнаружить слово или фразу, которые тот явно ищет, а затем дать свою реплику, тем самым объединяя в одной очереди разговора некоторые элементы вклада в диалог двух разных участников. Итак, несмотря на то, что в целом границы единицы, релевантной для последовательности, и границы говорения обычно совпадают, этот момент необходимо рассматривать как аналитически несущественный. Вопрос о том, что именно будет первичным: организация очерёдности per sе [как таковая – лат.] или последовательность взаимодействия, – остаётся открытым[47]. Причём это разграничение необходимо сохранять, даже если два эти понятия – очередь и последовательность взаимодействия – выглядят почти тождественно.
Чтобы справиться с этой проблемой, я предлагаю использовать понятие, давать которому слишком жёсткое определение у меня нет ни возможности, ни желания, – а именно термин «ход» (move)[48]. Имеется в виду любой законченный отрезок разговора либо его субститутов, обладающий особым единообразным отношением к тому или иному набору обстоятельств, в которых оказываются участники разговора (нечто вроде «игры» и т. п. в том специфическом смысле, в каком этот термин использует Людвиг Витгенштейн), таких как система коммуникации, ритуальные ограничения, экономический торг, противоборство персонажей, «циклы обучения» [Bellack et al. 1966: 119–120] или что-то ещё. Отсюда следует, что высказывание, являющееся ходом в одной игре, может также быть ходом в другой игре, либо выступать не более чем частью этой другой игры, либо вмещать две других игры или более. При этом ход иногда может совпадать с предложением, а иногда – со сказанным в рамках очереди разговора, однако это не обязательное условие. Соответственно, задаётся новое определение понятий «утверждение» (statement), которое теперь обозначает ход, характеризуемый ориентацией на какой-либо последующий ответ (answering), и «реплика» (reply) – ход, рассматриваемый в качестве ответа на какую-либо ранее поднятую тему. Таким образом, утверждения и реплики соотносятся с ходами, а не с предложениями или актами говорения (speakings).
Концепция хода незамедлительно приходит на помощь в таких случаях, как различные типы пауз. Например, после завершения отдельного хода речевого общения возникает два вида пауз: пауза между ходами обратной пары, которые один говорящий может выполнить в течение одной очереди разговора, и пауза между промежутками, когда слово принадлежит этому говорящему и следующему[49].
II
Несмотря на то что ритуальные ограничения явным образом усиливают ограничения системные, укрепляя уже очерченную модель, необходим ряд уточнений. В ряде случаев реакция (response) приводит к ситуации, неудовлетворительной в ритуальном смысле, поэтому потребуется, будет приветствоваться или как минимум будет позволена очередь первого говорящего. В результате возникает трёхчастный взаимообмен либо появляются цепочки смежных пар (хотя обычно они состоят из одной, двух или трёх таких двоиц), причём сама цепочка имеет единообразный ограниченный характер.
Кроме того, между двумя указанными наборами условий могут возникать типовые конфликты. Например, ритуальные ограничения на инициирование разговора, вероятно, функционируют по-разному для вышестоящего и подчинённого акторов – как следствие, то, что первый воспринимает как упорядоченность, для второго может оказаться исключением из коммуникации. Важны здесь и культурные различия. Например, имеются сведения, что у индейцев из резервации Уорм-Спрингс в Орегоне молодые женщины в связи с тем, что они обязаны демонстрировать скромность, могут не отвечать на вопросы, хотя ответы у них есть [Hymes 1974:7–8], а за самим вопросом могут последовать такие чинности, которые пресловутый инженер-связист, вероятно, сочтёт возмутительными:
«В отличие от наших норм взаимодействия, в Уорм-Спрингс не требуется, чтобы вслед за заданным кем-то вопросом незамедлительно следовал ответ или обещание ответа со стороны адресата. За вопросом может последовать ответ, но бывает и так, что может наступить молчание или прозвучать высказывание, не имеющее отношения к вопросу. В таком случае ответ на вопрос может быть дан через пять-десять минут» [ibid., р. 9].
Кроме того, тот, кто не расслышал или не понял какие-либо высказывания, может почувствовать, что должен подавать признаки понимания, тем самым препятствуя исправлению ситуации, а следовательно, препятствуя и самой коммуникации. Дело в том, что просьба повторить какие-то слова может означать признание того, что слушатель проявил недостаточное внимание к словам говорящего либо не обладает достаточной осведомлённостью, чтобы понять его высказывание, либо сам говорящий, возможно, не знает, как выразиться ясно. Все эти случаи подразумевают, что у того, кто чего-то не понимает, имеется нечто такое, что он не хотел бы транслировать.
III
После того как мы рассмотрели дифференцированное воздействие на разговор системных и ритуальных ограничений, можно перейти к более сложной теме – а именно к инверсионным эффектам данных групп ограничений.
Когда в ходе речевого общения происходит внезапное нарушение коммуникации или социальных приличий, за этим, вероятно, последуют целенаправленные усилия по приведению ситуации в должный вид. В такие моменты факторы, обычно функционирующие лишь в качестве ограничителей действия, становятся целью самого действия. Теперь нам необходимо увидеть, что у этого сдвига от средств к целям имеются дополнительные основания.
Несмотря на то что сигналы о повторе высказывания изначально следует понимать в очевидно функциональном смысле, на деле в реальных разговорах они часто используются нечестным путём, выступая стандартным способом говорить одно (при необходимости от пропозиционального содержания сказанного можно отказаться), подразумевая другое. То же самое можно сказать и о ситуациях, когда кто-то что-то как будто «не расслышал» или не понял, поскольку они также предоставляют с виду обеспокоенному адресату способ намеренно прерывать поток чужой коммуникации под видом объективных затруднений.
Полагаю, что характеристики, установленные для системных ограничений, в ещё большей степени применимы к ограничениям ритуальным. Конвенциональные выражения внимания и уважения можно использовать не только в качестве тонкой вуали для намёков на собственные сильные стороны и чужие недостатки – те же самые приёмы, которые в ином случае могут находиться под защитой тактичности, способны обозначать мишень издевательства. За утвердительными высказываниями могут следовать прямые отрицания, за вопросами – вопросы к спрашивающему, за обвинениями – встречные обвинения, за пренебрежением – оскорбления в том же духе, за угрозами – насмешки по поводу возможности воплотить их в жизнь, плюс иные инверсии взаимной вежливости. И всё это – как будто исходя из предположения, что любой чужой ход должен рассматриваться как нечто требующее компенсационной коррекции (чтобы не показаться слабым в установлении справедливости по отношению к самому себе). Образование смежных пар и рассмотренная выше нормативная последовательность, включающая средство компенсации, устранение неприятности, признание и минимизацию ущерба, в данном случае продолжают обеспечивать поддерживающий каркас для ожиданий, однако теперь используются в качестве средства, позволяющего отвергнуть вину, непозволительно ею наделить и вообще нанести обиду. При этом совершаются чётко ограниченные взаимообмены, настолько хорошо организованные, что они не позволяют хотя бы одному из участников разговора занять надёжную позицию[50].
IV
Итак, мы объяснили преобладание диалогического формата разговора с двумя участниками, исходя из того, что он является эффективным способом соответствия системным и ритуальным ограничениям. Теперь можно перейти к рассмотрению организации разговора, которая не соответствует данному формату.
1. В качестве примера можно рассмотреть стандартные сцены с тремя участниками:
Говорящий 1: – Где это место?
Говорящий 2: – Не знаю. Разве ты не знаешь?
Говорящий 3: – Это чуть севернее Депоу-Бей [Philips 1974: 160], —
в которых ответ третьего говорящего соотносится с вопросом первого говорящего, однако это отношение имеет сложный характер. Кроме того, необходимо отметить стандартные механизмы, действующие, например, в учебных классах, когда говорящий поручает нескольким присутствующим дать ответ на задачу или представить свои мнения по тому или иному вопросу. В таких случаях второй отвечающий (respondent) ждёт, пока закончит отвечать первый, однако реплика второго отвечающего будет не ответом (answer) первому, а просто очередным высказыванием в цепочке, и в результате в лучшем случае возникнет сравнительный ряд ответов. Здесь перед нами не более чем институционализированная форма того, что встречается в обычном речевом общении. Говорящий, полагает Патрисия Клэнси, может давать ответ на какую-либо тему или мотив, а не на отдельное утверждение:
«Однако ситуации, когда прерыванию чьих-то слов слишком выраженно способствует предшествующее сообщение, вряд ли очень распространены. Наоборот, тот, кто прерывает другого, сообщает нечто навеянное общей темой беседы. В этом случае говорящий игнорирует непосредственно предшествующие фразы, на которые он горделиво не обращал внимания после того, как ему пришла в голову его идея, и прерывает их, чтобы высказать собственную мысль, несмотря на то, что его высказывание звучит несколько невпопад» [Clancy 1972: 84].
Кроме того, отметим следующее устойчивое свойство неформального речевого общения, в особенности с большим количеством участников. Один из них может сделать такое утверждение, которое будет иметь единственное очевидное последствие: следующий говорящий позволит ему закончить, после чего сменит тему – классический пример неуважения к предмету высказывания другого. А когда это происходит, третий участник, разумеется, может решить дать реплику не на последнее, соседнее утверждение, а на предшествующее ему, тем самым оставляя не у дел второго говорящего (см. [Philips 1974: 166]). А если первый говорящий, не получив реплику на свои слова, сам немедленно вновь вступает в разговор, он может с лёгкостью продолжить своё исходное сообщение, как будто он его не завершил, тем самым признавая, что на него не был дан ответ (см. [Clancy 1972: 84]).
2. Присутствует и ещё один усложняющий картину момент. Постоянные знаки по каналу обратной связи, которые подают говорящему слушающие, могут, так сказать, всплывать на поверхность в отдельных эпизодах разговора – тем самым слушающие чётко сигнализируют, что их понимание говорящего и расположение к нему следуют за его словами. В качестве примеров таких сигналов, предлагающих говорящему продолжать в том же духе, можно привести следующие выражения: бог ты мой! (Gee), надо же! (gosh), красота! (wow), хммм (hmm), ц-ц-ц (tsk), не может быть! (no!). Эти подбадривающие одобрения в данном случае можно было бы рассматривать как появление новой очереди в разговоре, но при этом очевидно, что лицо, которое их издаёт, не «берёт слово» (get the floor) с этой целью, то есть данный участник не становится говорящим в санкционированном порядке. Таким образом, в пределах фрагментов речи, которые воспринимаются как единое высказывание, как единый «заход на цель» – сообщить что-либо, – как единый период, когда кто-то берёт слово, может присутствовать несколько таких прерываний, ожидаемых и принимаемых во внимание.
Кроме того, представляется, что саму возможность говорить, не беря слова или не пытаясь это сделать, участник разговора может целенаправленно использовать и полагаться на неё, отпуская комментарии в сторону, делая вставные ремарки и даже позволяя себе насмешки. «Соль» всех этих элементов зависит от того, что в потоке событий им не отведено какого-то явного заданного пространства. (Комментарии в сторону вызывают смущение у того, кто их произносит, если другие участники воспринимают их как повод передать ему слово и представить на них ответ; по сути, такое восприятие превращается в способ положить конец подобным действиям, не проявляя к ним уважение.)
Из всего сказанного следует, что формула «утверждение-реплика» вызывает очень серьёзные нарекания. Несмотря на то что во многих случаях ходы в разговоре как будто либо требуют ответного хода, либо сами являются таким ходом, необходимо признать, что это относится не ко всем ходам, и на то есть глубочайшие причины. Дело, как представляется, в том, что участники многих речевых взаимодействий обладают значительными возможностями для выражения оценки того, что, по их мнению, происходит, без нарушения последовательности разговора. В этом смысле они, так сказать, обладают правом бесплатного проезда (упоминавшийся выход на поверхность коммуникации по каналу обратной связи – это лишь один из соответствующих примеров). Тем самым участники разговора могут делать свою позицию явной, доводить до сведения остальных своё отношение к происходящему, не обязывая других открыто отвечать на эти сообщения. (То, как всё это получает институциональное оформление, демонстрирует уже упоминавшаяся распространённая практика, когда учитель использует ответ на свой вопрос как повод для оценки реплики отвечающего.) Хотя подобные «противодействующие» ходы («reacting» moves), используя термин Арно Беллака [Bellack et al. 1966: 18–19], могут быть спровоцированы предшествующим ходом – и должны восприниматься именно так, – они обладают особым статусом в том смысле, что предшествующий говорящий из появления таких ходов не должен делать вывод, что на его утверждение была дана реплика. Точно так же никто из тех, кто следует за противодействующим ходом, не должен считать, что на него необходимо дать реплику. (Но это не означает, что оценочные реакции (evaluative responses) редко идут в ход в качестве реплик.)
Часть третья
Теперь мы наконец можем обратиться к вынесенной в заглавие теме реплик и реакций (replies and responses)[51], однако для этого потребуется определённое введение.
I
Ключевой особенностью «правильно построенных» (well-formed) предложений является их способность выступать в качестве самостоятельных единиц. Такие предложения можно вытащить наугад, затем написать на доске или напечатать на листе бумаги, и они будут сохранять свою интерпретируемость, поскольку слова и их порядок обеспечивают весь необходимый контекст – либо так кажется[52].
Можно с уверенностью утверждать, что в способности изолированных, правильно построенных предложений передавать смысл для изучающих язык и отлично соответствовать многим задачам, которые ставят перед собой специалисты по теоретической грамматике (grammarians), присутствует определённый парадокс. Суть дела не в том, что, став на позицию теоретической грамматики, мы сможем извлекать смысл даже из отдельных, изолированных предложений, а в том, что только из таких предложений подобный подход и способен извлекать смысл. Более того, эти усилия невозможно предпринять без общего понимания их приемлемости и даже достоинства. Данные предложения функционируют в качестве иллюстраций, приводимых упомянутыми специалистами, хотя в силу остаточных последствий малоприятных упражнений на уроках в начальных классах многие люди конструируют в том же самом фрейме и собственные предложения[53]. Чтобы извлечь смысл из этих языковых сироток (little orphans), необходим особый склад ума – ментальные установки человека, интересующегося лингвистикой, который ставит ту или иную лингвистическую проблему и использует для развития своей аргументации типовое предложение. Демонстрация и рассмотрение этих типовых предложений будут иметь смысл именно в этом особом контексте лингвистического исследования, и этот особый контекст можно обнаружить везде, где присутствуют филологи-педанты (grammarians). Но преподнесите один из этих великолепных самородков случайному прохожему или человеку, отвечающему на телефонный звонок либо пишущему письмо, и в среднестатистическом случае грамматически правильная конструкция предложения окажется не столь уж значимой. Возможно сконструировать такие сценарии, где подобное «сиротское» предложение будет иметь смысл – в качестве пароля, используемого двумя шпионами, неврологического теста на функционирование человеческого мозга, шутки в в исполнении пресловутых филологов-педантов и о них самих и т. д. Однако для этого потребуется изобретательность. Поэтому смысл предложений, используемых лингвистами, по меньшей мере частично черпается из институционализации подобного иллюстративного процесса. Как отмечает Ричард Гантер,
«если занять ещё более подозрительную позицию, то можно сформулировать следующую гипотезу: любые изолированные предложения, включая те, которые лингвисты нередко используют в качестве примеров в своей аргументации, в действительности не существуют за рамками определённого факультативного контекста, а исследование предложений вне контекста представляет собой изучение неких диковинных существ, с которыми мы научились умело обращаться» [Gunter 1974: 17].
Всё, что можно утверждать об использовании типовых предложений, можно применить и к типовым диалогам. Двухчастный взаимообмен – смежная пара – может предстать перед нами написанным на доске или напечатанным в книге без какого-то особого указания на исходный контекст, но всё равно остаться доступным для понимания. В таких взаимообменах содержится самодостаточный, «упакованный» смысл, что можно проиллюстрировать на уже приведённом выше примере:
A: – Который час?
B: – Пять часов.
Полагаю, что исследователи социального взаимодействия преподносят самодостаточные диалоги точно так же, как специалисты по теоретической грамматике преподносят примеры самодостаточных предложений, явно не смущаясь наличием у такого подхода определённых предпосылок. Впрочем, подобную свободу могут позволить себе не только интеракционисты. Люди, которые выступают с докладами или речами, не говоря уже об участниках обычных бесед, могут в той или иной мере по собственному усмотрению и в уместные моменты вставлять в свои высказывания загадки, шутки, остроты и «шпильки», исходя из допущения, что данные интерполяции будут обладать самостоятельным смыслом вне зависимости от контекста, в котором они звучат, а сам этот контекст, разумеется, должен обеспечивать их удачность или уместность. Например, совершенно разные говорящие могут с лёгкостью вставлять одну и ту же «изюминку» в начало или конец своих совершенно разных разговоров. Аналогичные возможности присутствуют в театральных пьесах, когда на сцене разыгрываются «всем известные» обмены репликами, то есть бойкие фрагменты диалогов, которые достойны повторения и могут воспроизводиться отдельно от драматического произведения, где они присутствуют.
В то же время следует отметить, что диалогический подход наследует многие ограничения теоретико-грамматического подхода, огрехи которого он, собственно, и был призван исправить. Речь идёт о таких огрехах, как отсутствие контекста, допущение, что фрагменты речевого общения можно анализировать сами по себе, в той или иной оторванности от всего происходившего в конкретное время и в конкретном месте.
Во-первых, отметим очевидный, но важный момент по поводу отдельных предложений. Воспроизведение какой-либо беседы в текстовой версии пьесы, в романе или в новостном сообщении о некоем реальном событии соответствует условию любого печатного текста – а именно: в печатном виде должно быть изложено (если не подробно, то хотя бы намёком) всё, о чём читатели ещё могут не знать и что требуется для понимания. Таким образом, реальное событие способно обладать релевантностью, без которой последующий разговор не имеет смысла. Но с учётом того, что данное событие преподносится на печатном носителе, дескрипция – письменная версия этого события – будет представлена в тексте таким образом, что разговор в ней перемежается со сценическими ремарками, то есть здесь перед нами субстанции из двух разных фреймов. Поэтому вставленные в материальный и интерперсональный антураж подсказки, направляющие интерпретацию, не отклоняются – по крайней мере, на первый взгляд. Тем не менее данные непроговоренные элементы, разумеется, в обязательном порядке перерабатываются таким образом, что превращаются в опору для соответствующей единообразной субстанции – письменного текста. Иными словами, опираться на подобную субстанцию как источник при анализе разговора – значит использовать материал, который уже прошёл систематическое преобразование в некий физический объект – печатное слово. Поэтому совершенно естественно искать в печатных источниках подтверждение уверенности в том, что важнейшим материалом речевого общения являются сказанные слова.
Полагаю, те же самые ограничения можно допустить и в отношении «коммуникативной импликатуры»[54], то есть смыслов, транслируемых косвенными способами. Представляется, что, как и в случае с грамматическими двусмысленностями и индексалами, то или иное предложение из расшифровки разговора само по себе может использоваться в качестве педагогического примера того, что может подразумеваться, но не звучать в высказывании, транслироваться, но не напрямую – одним словом, в качестве примера различия между локутивным содержанием и иллокутивной силой. Но одного лишь такого предложения здесь, конечно же, совершенно недостаточно – требуется очертить те или иные элементы контекста (или возможных контекстов), для чего исследователи используют какие-то другие предложения. Именно эти вербальные сценические ремарки позволяют писателю обоснованно допускать, что читатель сможет понять суть текста, причём эти наброски сами по себе, как правило, не становятся предметом классификации и анализа[55].
При переходе от анализа предложений к анализу речевых взаимообменов ситуация несколько усложняется. Это связано с наличием внутренних причин, в силу которых любая отдельно взятая смежная пара, скорее всего, обладает существенно большей содержательностью, чем любая из двух её частей, взятая самостоятельно. Здесь потребуются некоторые пояснения.