Читать онлайн Безграмотное Средневековье бесплатно

Когда заканчивалось детство

Про возраст до пяти-семи лет особо говорить нет смысла, маленькие дети во все времена вели примерно одинаковую жизнь. В Средневековье малыши до 18 месяцев обычно сосали грудь (в знатных семьях сначала материнскую, потом кормилицы). Потом, под присмотром матерей, старших сестер, других родственниц, а если позволяли финансы, то и нянек, учились ходить, говорить и приобретали прочие необходимые для жизни навыки.

А вот дальше начиналось самое интересное. Если ребенку удавалось дожить до пяти-семи лет, что в те времена, когда детская смертность достигала 35–40 %, было уже определенным достижением[1], его начинали готовить к тому, что через несколько лет он станет взрослым. Времена были суровые, любая социальная политика была лишь в самом зачатке, о ювенальной юстиции и говорить нечего, так что главной целью взрослых по отношению к детям было не подарить им какое-то там светлое и счастливое детство, а социализировать их и научить зарабатывать себе на жизнь, чтобы они смогли выжить в этом мире, когда останутся без опеки родителей. Поэтому обучение и воспитание были очень интенсивными, учителя не жалели розог, чтобы к 14–21 годам юноши и девушки овладели необходимыми профессиональными навыками и были готовы стать самостоятельными. В рамках своего пола и сословия, конечно.

Заботливые и образованные родители пороли детей, однако не просто так, а по науке. Педагогическая литература уже вполне активно развивалась, советов там авторы давали много, хотя в отношении непослушных и не желающих прилежно учиться детей дружно соглашались с царем Соломоном: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»[2].

Розга исправляет всю их небрежность.

В их храбрости не остается места злобе.

Кто жалеет розги, тот отбрасывает все добродетели.

Stans Puer ad Mensam,рукопись примерно 1430 года

… – Скажи нам сейчас, ты, наихудший мальчишка, что думаешь ты о своей жизни, чем ты занимаешься почти каждый день? Правда или вздор то, что мы говорим о тебе?

– Не могу отпираться; то, что вы говорите, истинно. Но впредь желаю перестать и принести покаяние.

– Ты всегда так говоришь, и снова делаешь так, как делал прежде. Пусть это все исправит наш наставник, каким образом ему покажется лучше.

– Я, конечно, не отказываюсь исправить. Есть ли у вас здесь какие-нибудь розги?

– Нет, но мы желаем принести их тебе.

– Быстро принесите мне розги покрепче.

– Вот, у нас есть теперь розги, господин.

– Хотите ли вы его высечь?

– Да, немедленно, если мы должны.

– Возьмите две розги, и пусть один встанет справа от его седалища, а другой слева, и так по очереди бейте по седалищу его и спине, и прежде вы высеките его хорошо, а я хочу сделать это после.

Эльфрик Бата. «Латинские беседы».Перевод М. Р. Ненароковой[4]

Ценность ребенка

Доказательств у этого утверждения нет, а изучение судебных архивов показывает, что детоубийство было крайне редким преступлением и всегда подлежало тщательному расследованию, нередко даже более тщательному, чем убийство взрослого человека.

В бюрократической Англии на радость историкам сохранились полные архивы некоторых графств за несколько веков. И количество дел о детоубийстве в них ничтожно малое – одно на несколько тысяч. Понятно, что не все случаи доходили до суда и в условиях высокой детской смертности было проще замаскировать убийство под случайность, но надо понимать и то, что жалобу в церковный суд, в отличие от светского, мог подать любой посторонний человек. На смерть ребенка в благополучной семье никто не обратил бы особого внимания, посочувствовали бы и всё: Бог дал – Бог взял; а вот неожиданная смерть незаконнорожденного, несомненно, сразу вызывала подозрения у соседей, священника и местных властей. Поэтому малое количество судебных дел действительно свидетельствует о редкости подобного преступления (даже с учетом того, что в статистику не попадали подобные случаи в криминально-маргинальных кругах, где умели их скрывать).

В целом, если посмотреть судебные архивы, хорошо видно, что большинство детских смертей – это типичные несчастные случаи. Дети тонули, падали с деревьев, падали в колодцы, опрокидывали на себя котлы с кипятком. Но это в основном дети уже подросшие, которые как минимум могут ходить. А у младенцев самый высокий процент смертей был от пожара – когда они сгорали в колыбели вместе с домом. И это, безусловно, не тот способ, при помощи которого кому-либо пришло бы в голову избавляться от ребенка. Кстати, статистика опять же показывает, что дети тонули (а это, по идее, самый надежный способ убийства, которое трудно доказать) ненамного чаще, чем взрослые.

Более того, сохранившиеся документы о расследованиях внезапных смертей показывают, что гибель ребенка расследовали не менее, а иногда даже более тщательно, чем гибель взрослого человека. В частности, в Англии, где уже в XII веке (а может, и раньше) придумали коронерское расследование[5], в архивах сохранилась масса документов, составленных коронерами по результатам их выездов, в том числе в отдаленные глухие деревни. И очень многие из этих документов посвящены расследованию детских смертей.

Коронерское расследование

Сразу скажу, что изучение европейской средневековой литературы позволяет сделать вывод, что на континенте англичан считали крайне несентиментальными, а их отношение к детям – довольно деловым и потребительским. В частности, иностранцев коробила очень широко распространенная в Англии традиция отправлять детей на воспитание в чужие семьи, поскольку считалось, что собственные родители будут ребенка баловать и испортят его, а посторонние люди будут суровы и лучше подготовят его к реалиям взрослой жизни. Правда, характерна эта сомнительная традиция была только для высшего и среднего класса, крестьяне так дармовыми работниками не разбрасывались.

К чему было это отступление? К тому, что документы показывают – при расследовании детских смертей коронеры часто делали более подробные записи, чем в случае гибели взрослого человека. Они тщательно фиксировали все обстоятельства смерти, а также опрашивали соседей и записывали возраст погибшего с точностью до месяца – и это в Средние века, от которых до нас даже точные даты королей не всегда дошли. Конечно, это можно частично объяснить тем, что в глазах закона погибший считался ребенком, только если был младше двенадцати лет – это был возраст уголовной ответственности, а заодно и возраст, в котором мальчик начинал считаться членом общины, а девочка становилась невестой. В деревнях кроме всего прочего в двенадцать лет мальчиков начинали включать в налоговые списки, поэтому в принципе их возраст мог иметь значение для представителей закона.

Но все-таки коронеры не ограничивались выяснением, исполнилось ребенку двенадцать лет или нет, а указывали его возраст максимально точно. При этом возраст взрослых людей начали так же внимательно фиксировать в документах только во второй половине XIV века.

Забота о ребенке

Чудесное воскрешение девочки из книги «Чудеса Генриха VI»

Я не могу пройти мимо, не упомянув о важном чуде, которое, как мне сказали, произошло благодаря заслугам знаменитого короля Генриха некоторое время назад в Уистоне – городе в Суссексе… Девочка трех лет сидела под большой поленницей дров в компании других детей того же возраста… когда в результате внезапной и катастрофической случайности огромное бревно упало с поленницы и швырнуло ее спиной в грязь, придавив ее так сильно, что это мгновенно лишило ее дыхания жизни… Можете не сомневаться, что это ужасное зрелище быстро разогнало ее друзей, которые тут же забегали туда-сюда во всех направлениях, показывая, что произошло что-то неприятное, своими криками или бегством, а не словами. Возможно, именно это заставило отца ребенка подойти посмотреть, что случилось: и он еще издалека увидел, что там лежит его маленькая Беатрис. Встревоженный, он поспешил вперед, а когда он подошел и обнаружил, что ее унесла столь жестокая смерть, его лицо побледнело, а сердце сжалось от горя. Тем не менее, с трудом убрав бревно, он поднял ее на руки. Тогда из глаз его заструились слезы, и, позвав свою жену, он передал труп бедной девочки ей на руки. Та взяла эту горестную ношу и прижала к своей груди; и так, почти теряя сознание от горя и выражая его тяжелыми стонами и громкими стенаниями, направилась к церкви, которая стояла неподалеку.

Дальше говорилось, что мать воззвала к королю Генриху и поклялась совершить паломничество к его могиле. Непрерывные молитвы вдохнули в девочку жизнь, и «та заговорила со своей матерью, хотя и с трудом произнося слова, жалуясь на боль, которую чувствовала», но «когда она выпила один раз материнского молока», ей не понадобилось больше никакого другого лекарства, она сразу выздоровела.

Записи коронеров тоже подтверждают, что «ни родители, ни общество не относились к смерти детей в результате несчастного случая легкомысленно. Как городские, так и сельские расследования коронеров показывают осуждение обществом родителей, которые оставили детей без надлежащего присмотра. Опросы в сельской местности также свидетельствуют, что несчастные случаи с детьми носили сезонный характер. Например, несчастные случаи с участием младенцев и малышей в сельской местности происходили преимущественно в месяцы сбора урожая, когда все трудоспособные люди были на полях. Время суток (21 % утром и 43 % в полдень) большинства случайных смертей детей в возрасте до одного года совпадает со временем, когда матери были особенно заняты по дому. Однако, когда они работали не так интенсивно, родители изо всех сил старались присматривать за своими детьми, потому что сельские жители не одобряли практику оставлять их одних. Например, присяжные заседатели внесли в протокол, что ребенок бродил вне дома своего отца и «никто не присматривал за ним», когда он утонул, а двухлетняя девочка умерла, когда ее «оставили без присмотра».

Однако часто опекун был плохо подготовлен к уходу за ребенком. Мод, дочь Уильяма Биджа, осталась на попечении слепой женщины, пока ее мать навещала соседку. Когда мать вернулась, она обнаружила, что ее дочь утонула в канаве. Родители часто доверяли своих детей заботам других детей. Так, один тридцатинедельный ребенок был оставлен на попечение сына соседа, которому самому было три с половиной года… Уильям Сененок и его жена отправились в церковь на Рождество 1345 года, оставив свою маленькую дочь Люси в колыбели на попечении трехлетней дочери Агнес. Агнес вышла во двор поиграть, и малыш сгорел. В другом случае жители деревни в своих показаниях говорили, что пятилетний мальчик, который не проявлял должного ухода за своим братом, был «плохим опекуном».

Вероятно, эти заметки предназначались для священника – такие дела рассматривали в церковных судах, и за смерть ребенка, пусть и случайную, родителям могли назначить епитимью. Церковь же следила и за тем, чтобы дети не погибали случайно, а также чтобы детоубийство не маскировалось под случайную смерть. Например, в Англии XIII века уже появился церковный запрет класть младенцев с собой в постель из-за риска задушить их во сне. Нарушение этого запрета каралось отлучением, то есть убийца в любом случае рисковала получить крайне строгое наказание, даже если злой умысел не будет доказан.

Стоит заметить, что в городах детская смертность была ниже, чем в сельской местности, хотя тоже, казалось бы, – и скученность там, и толпы, и грязь, и вообще в деревнях дети нужны, это будущие работники, а в городах они в основном обуза. Но все объясняется очень просто – в городах дети большую часть времени были под присмотром, то есть та самая скученность была в данном случае плюсом. Дети редко оставались вне поля зрения взрослых, а просто так на улицу гулять их обычно не отпускали, пока не станут постарше. В деревне же родители работали в поле, а дети были предоставлены самим себе или оставались под присмотром старших братьев и сестер, которые сами были тоже еще детьми.

Сироты

В целом сиротство было делом обычным для всех социальных слоев населения – мужчины гибли на войне и в пьяных ссорах, женщины умирали при родах, и те и другие становились жертвами многочисленных болезней, а уж во время эпидемий количество детей, оставшихся без опеки родителей, и вовсе начинало зашкаливать. Но это не значит, что об этих детях никто не заботился.

Безусловно, сиротой в любые времена быть тяжело, и уж тем более в суровое Средневековье. Но здесь надо оговориться – закон рассматривал как сироту только ребенка, потерявшего отца. В патриархальном обществе опекуном всегда по умолчанию был мужчина. Поэтому и данные сохранились в основном о том, как закон и общество поступали с детьми, оставшимися именно без отца.

Как всегда лучше всего любая социальная защита работала в больших городах. Так, в Лондоне, законы которого со временем были скопированы большинством других крупных английских городов, а частично стали основой и всего британского законодательства, ответственность за оставшихся без отцов детей ремесленников и торговцев несли лондонские олдермены во главе с мэром. Закон гласил, что «мэр несет ответственность за имущество и благополучие сирот, и гарантирует, что их личности, их богатство и их браки будут устроены без ущерба для них или их имущества». При этом городские чиновники не брали на себя опеку над самими детьми, а оставляли их в семье кого-нибудь из родственников.

Но, что особенно интересно, закон гласил, что опекуном сироты не может быть человек, который получит выгоду от его смерти. А поскольку наследование обычно шло по мужской линии и собственность у сирот была чаще всего та, которую они получили от своих отцов, выгоду от их смерти могли получить их родственники по отцу – дяди, двоюродные братья и т. д., то есть те мужчины, кто были следующими в очереди наследования. Поэтому при наличии живой матери опекуном почти всегда назначалась она. Если она тоже умерла – какие-то родственники по материнской линии. В периоды эпидемий возрастало количество детей, оставленных под опекой посторонних людей – каких-нибудь уважаемых друзей покойного отца или просто выбранных мэром. Но это, по-видимому, была вынужденная мера, из-за смерти всех близких родственников, а так по возможности детей старались отдавать под опеку кровной родне.

А вот состояние ребенка обычно оставалось в управлении городских властей, потому что и деньги, и мастерская должны были работать и приносить прибыль, а женщины редко имели право заниматься бизнесом. Но если мать ребенка снова выходила замуж, ее новый муж мог потребовать себе право управления наследством. А в некоторых случаях и сама мать – бывали в Средние века и бизнес-леди, в том числе и очень успешные. Но в любом случае закон старался защитить сирот от злоупотреблений – в частности, чтобы получить право на управление состоянием сироты, опекуны обязаны были найти поручителей, которые и компенсируют убытки, если опекун разорится или ограбит своего подопечного.

Кроме того, мэр Лондона контролировал и личную жизнь несовершеннолетнего сироты. Дело в том, что с Раннего Средневековья[9] существовали брачные законы, по которым будущий муж должен был выплатить вознаграждение за воспитание невесты тому лицу, которому оно причитается – то есть ее отцу или опекуну. Впоследствии в эту систему опекунства и вознаграждения за него были включены и мальчики. То есть, устраивая брак своего подопечного, опекун получал кругленькую сумму, и чем богаче был подопечный, тем эта сумма была выше. Конечно, полностью избежать злоупотреблений в этом вопросе было невозможно, но мэр хотя бы имел право следить за тем, чтобы при устройстве брака не нарушались социальные и экономические права сирот – то есть чтобы опекун не женил на богатой сиротке своего собственного нищего отпрыска, не продал ее подозрительному авантюристу, пообещавшему большую взятку, и просто не отдал замуж за кого попало со злости, из упрямства или желания показать, кто здесь хозяин. Городские власти должны были контролировать, чтобы в качестве будущих супругов сиротам находили кого-то равного (или выше) по богатству и положению. И мы знаем, что они действительно контролировали – в архивах сохранилось немало судебных дел, возбужденных против людей, нарушивших договор опекунства.

То, что эта система работала довольно успешно, частично подтверждается тем, что большинство горожан, оставлявших завещание, доверяли выбор опекуна городским властям. Те же, кто сам указывал будущего опекуна, обычно оставляли право опеки над ребенком своей жене.

В сельской местности система контроля за обеспечением прав сирот была, конечно, развита гораздо хуже, чем в городах, но это не значит, что ее совсем не было. Судя по завещаниям состоятельных йоменов, в большинстве случаев право опеки над детьми оставалось матери. А также сохранилось немало документов манориальных судов, демонстрирующих, что мужчины уже при вступлении в брак нередко подписывали документ, по которому в случае их преждевременной смерти опека и над земельным участком, и над несовершеннолетними детьми оставалась жене. А контроль над соблюдением их прав должна была осуществлять община в лице ее самых уважаемых граждан, избиравшихся в суд присяжных.

Впрочем, как нетрудно заметить, большая часть этих законов касается защиты имущественных интересов, поэтому возникает резонный вопрос: с богатыми сиротами понятно, а о бедных сиротах кто-нибудь заботился?

Это может показать странным, но да. Средневековье имеет репутацию жестокого времени, а многие вообще считают, что это была эпоха полного беззакония, но люди и тогда были людьми. Городские власти по закону обязаны были опекать как богатых, так и бедных сирот – если они были детьми граждан города. Они точно так же назначали опекунов детям бедноты, помещали их в какие-нибудь семьи (да, по сути бесплатной прислугой, но это куда лучше голодной смерти), по возможности отдавали сирот мастерам в ученики и даже платили за их обучение из городской казны, особенно если ребенок проявлял способности. Известны даже случаи, когда власти принимали участие в судьбе сирот, чьи родители не были гражданами города – как минимум они старались защитить таких детей от жестокого обращения.

Частная благотворительность

Кстати, немного отступлю от темы книг – жертвовали деньги и на приданое для бедных девушек с внебрачным ребенком. Средневековье было суровым, но не таким уж ханжеским: церковь, закон и общество старались не «топить» несчастных жертв мужского обмана, а иногда и насилия, а как-то устроить их жизнь. Церковные суды нередко заставляли соблазнителей и насильников выплатить «алименты», епископы устраивали сборы в пользу «падших женщин», а частные лица жертвовали средства на приюты для одиноких матерей и бывших проституток.

Вопреки широко распространенному мифу о средневековых нравах и жестоком отношении к внебрачным детям, никто в таких детей и их матерей (если те все же вышли хоть за кого-то замуж) особо пальцем не тыкал. Хотя определенная дискриминация все же существовала, но она в основном касалась ситуаций повышения статуса. То есть можно было всю жизнь спокойно жить, учиться, работать, жениться, и никто из окружающих даже не вспомнит, что ты незаконнорожденный. Но вот прием в самые элитные цеха и гильдии и в некоторые учебные заведения для людей с таким происхождением мог быть и закрыт. Причем это прописывалось прямо в Уставах, что само по себе уже подтверждает, что процент незаконнорожденных в средневековом обществе был достаточно высок.

Возвращаясь к частной благотворительности, приведу такой пример – в 1497 году некий Джон Карпентер завещал деньги на содержание, воспитание и обучение в школе каких-нибудь четырех мальчиков (обязательно родившихся в Лондоне), причем подробно расписал все ежегодные траты – от еды, одежды и проживания до стоимости постельного белья, стирки и услуг парикмахера. Мальчики должны были жить при церкви и помогать в праздники в качестве церковных служек. Ответственными за соблюдение завещания он назначил мэра и олдерменов Лондона.

Что касается сельской местности, где не было такой высокоорганизованной местной власти и четко прописанных законов, а во многих сферах продолжал властвовать обычай, то там забота о сиротах в основном ложилась на плечи родни. Это в городе человек мог быть «пришлым» и полностью одиноким, в деревне люди жили большими семьями и имели многочисленных родственников, которые в силу обычая обязаны были помогать сироте. Делали они это из добрых чувств или только чтобы избежать общественного осуждения, зависело от того, насколько в данное конкретное время была высока ценность рабочих рук. Если их не хватало, любая семья была рада взять сироту под опеку. Впрочем, в Средние века обычно так и было, сгон крестьян с земли начался уже в Новое время. Поэтому в средневековой деревне обычно лояльно относились не только к сиротам, но и к незаконнорожденным. Лишь бы работали.

Феодальное опекунство

Чаще всего король передавал право на опеку кому-то из родственников сирот, но иногда и просто какому-нибудь своему любимцу, которого он хотел поощрить[10]. Этот опекун кроме всего прочего имел право устроить и брак своего подопечного, за что получал деньги – вариант того самого налога. К тому же его можно было получить несколько раз. Именно поэтому богатых наследников спешили сочетать браком еще в очень юном возрасте – если повезет, те могли быстро овдоветь и из-за своего несовершеннолетия вернуться под опеку. А это значит, их можно было снова продать и снова получить за это деньги. Собственно, в этом и была одна из причин ранних браков аристократии – если опекуну есть возможность получить деньги и за двухлетнюю девочку, зачем ждать, когда ей исполнится четырнадцать?

Конечно, эти законы о праве на организацию брака вступали в конфликт с церковным правилом добровольности. И бывали даже случаи, когда молодые люди, повзрослев, обращались в суд и добивались аннулирования брака по причине принудительности. Но, во-первых, так делали далеко не все, а во-вторых, получить с опекуна деньги обратно было даже сложнее, чем аннулировать сам брак, поэтому игра стоила свеч.

Если подопечные были достаточно взрослыми и самостоятельными (а такое бывало, потому что опекунство нередко длилось до 25 лет), они могли попытаться как-то переиграть опекуна. Например, выкупить у него свое право на вступление в брак за большую сумму, причем иногда это делалось уже постфактум, в качестве мирового соглашения с обманутым опекуном. Такие случаи бывали даже с очень высокопоставленными особами, даже королевских кровей.

Например, Жакетта Люксембургская (1415–1472), дочь графа де Сен-Поля, одного из крупнейших феодалов Бургундии, вышла замуж за герцога Бедфорда, брата английского короля. После его смерти она унаследовала в качестве вдовьей доли треть его земель, и ее опекуном стал сам король. Но она неожиданно без его разрешения вышла замуж за небогатого и незнатного Ричарда Вудвилла. За это ей пришлось заплатить штраф в астрономическую по тем временам сумму в 1000 фунтов. Впрочем, потом они с королем помирились, и Жакетта жила долго и счастливо, ее дочь от Вудвилла, Элизабет, вышла замуж за следующего короля, Эдуарда IV, а внучка – за Генриха VII Тюдора.

Другой громкий случай произошел позже, с ее правнучкой – принцессой Марией Тюдор, сестрой Генриха VIII. Она вышла замуж за престарелого французского короля Людовика XII, овдовела и поспешно, чтобы ее не успели просватать еще за кого-нибудь, обвенчалась с красавцем Чарльзом Брэндоном, который к тому времени успел поменять уже нескольких невест и жен, от каждой из которых получил немалую прибыль. Король Генрих VIII был разгневан, но в итоге удовольствовался штрафом и возвратом приданого Марии, а непокорную сестру и ее мужа простил, тем более что они оба всегда были его любимцами.

Ну и наконец, наверняка все помнят самый известный литературный пример реализации права опекуна (и злоупотребления им). В «Черной стреле» Стивенсона сэр Дэниэл, опекун Дика Шелтона, похитил леди Джоанну как раз для того, чтобы получить право на ее опеку, а потом поженить двух своих подопечных и взять брачный выкуп с них обоих.

Возраст взросления

У мужчин же в Средние века (в отличие от женщин) не было единого для всех классов и социальных групп возраста совершеннолетия. В частности, в Англии раньше всех совершеннолетними признавались крестьяне. Брактон[12] указывал, что сокмены[13] становились таковыми в 15 лет.

А позже всех совершеннолетие наступало у представителей класса феодалов/дворян/землевладельцев. Сын лорда, рыцаря или джентри признавался взрослым только в 21 год. В случае, когда возраст юноши вызывал сомнения, проводилось специальное расследование, называвшееся Proof of age inquisition.

Пример Proof of age inquisition:

Запись сделана в Бранкетре в субботу после дня св. Жиля, в 17 год правления Эдуарда I (1289 год).

Томасу, сыну Болдуина Филлола, родственнику и наследнику Мэтью Маунтела, в начале прошлого Великого поста было 22 года.

Роберт Дайкет знает это, потому что у него есть сын, родившийся в праздник переноса мощей святого мученика Томаса Бекета, а упомянутый Томас (Филлол) родился в начале предшествующего Великого поста.

Уильям де Брэм знает об этом от сына соседа, который того же возраста. Роберт де Тайвинг тоже.

Уильям де Перле знает это по своему собственному сыну, который старше его на год и семь недель.

Ричард де Бурес родом из города, где он родился, и хорошо знает его возраст.

Томас де Топпингхо знает это по смерти своего отца, который умер два года спустя; а Джон де Топпингхо – по смерти своего отца, который умер за два года до рождения Томаса.

Гилберт Смит (Фабер) знает это по своему сыну, который на два года старше.

Роберт де Шальдефорд знает это, потому что двадцать четыре года назад он был сотником Уихэма и часто бывал в доме отца Томаса.

Другие знают это от верных людей, которые знают правду.

Что касается горожан, то у них в принципе не существовало четкой возрастной границы. Сын торговца или ремесленника становился совершеннолетним, когда его признавали способным «считать пенсы, мерить ткань и вести дела своего отца». Лондонцы доказывали свой возраст в Суде Гастингса, протоколы сохранились, и по ним видно, что к вопросу подходили отнюдь не формально. Молодому человеку, чтобы доказать, что он совершеннолетний, приходилось сдавать что-то вроде экзамена и проходить осмотр у мэра и олдерменов, которые признавали его физически взрослым и годным к выполнению той или иной работы. По-видимому, это был аналог экзамена, который сдавали при поступлении в ту или иную гильдию. В других городах процедура была примерно такой же. Хотя были и свои тонкости, связанные с ученичеством, но об этом я буду рассказывать немного дальше.

Крестьянские подростки

Причем по этому вопросу довольно много информации вновь можно почерпнуть из отчетов коронеров о расследовании детских смертей. Так, девочки чаще гибли, пытаясь выполнять женскую работу – опрокидывали на себя котлы и горшки с горячей пищей или тонули, набирая воду для хозяйственных нужд. «Мальчики более активно участвовали в играх и наблюдали за работающими мужчинами. Один трехлетний мальчик последовал за своим отцом на мельницу и утонул; другой наблюдал, как его отец рубил дрова, когда лезвие топора соскочило с рукоятки и ударило его. Идентификация с рабочими ролями родителей усиливалась по мере взросления мальчиков и девочек. Мальчики пасли стадо, подражали играм своих отцов и ездили верхом на тягловых лошадях, чтобы напоить их, в то время как девочки собирали травы и фрукты, помогали готовить, носили воду из колодца и выполняли другие обязанности, выполняемые их матерями»[14].

Французские источники изучены менее подробно, но в целом дают такую же картину. Сначала дети помогали матери, потом пасли гусей, кормили домашнюю живность, носили взрослым еду в поле, а постепенно начинали выполнять и более тяжелую работу. К 14–15 годам крестьянские дети овладевали уже всеми хозяйственными премудростями, так что и взрослыми они становились не условно, а практически по-настоящему.

Городские подростки

Но хотя городские дети ходили в какие-никакие школы, учились читать, считать и понимать Закон Божий, дальше начальной школы большинство из них не продвигалось – примерно лет с десяти их отправляли работать или овладевать азами приличной профессии. То есть отдавали в услужение, а если родители могли себе позволить, то в ученики ремесленников.

Бывало, конечно, что в услужение отдавали и раньше – иногда даже в семь лет – но, как правило, хозяева предпочитали брать детей постарше. Данные о возрасте маленьких слуг, в основном, можно почерпнуть из судебных документов. Так, например, некая Джулиана Чемберлен подала в суд на Уильяма Клерка за то, что он незаконно забрал у нее дочь Элен семи лет и сделал служанкой в своем доме – на срок, опять же, в семь лет. По решению суда Элен была отослана обратно к матери, хотя девочки в целом поступали в услужение и обучение раньше мальчиков. Да и вообще слугами становились раньше, чем учениками мастеров: в услужение, преимущественно, шли дети, чьи родители не могли заплатить мастеру за обучение ремеслу, а для того, чтобы работать прислугой, никакого специального образования не требовалось.

Ученики ремесленников

Постепенно минимальный возраст, с которого можно было отдавать детей в ученики, повышался – за XIV век он вырос с четырнадцати до пятнадцати лет и продолжал расти. Причин было несколько – например то, что некоторые цеха и гильдии[15] стали требовать, чтобы потенциальные ученики умели читать, считать и даже писать, а следовательно, перед поступлением в обучение требовалось сначала получить начальное образование (что в свою очередь привело к росту количества городских школ). К тому же гильдии стремились искусственно ограничить число мастеров, чтобы избежать обесценивания их труда. В связи с этим, кстати, ограничивалось и количество учеников, которых мог иметь один мастер. Да и эпидемии чумы внесли свои коррективы в правила гильдий.

Учились разным профессиям разные сроки. Например парижские повара устанавливали срок обучения всего в два года, еще три гильдии – в три года, тридцать три гильдии требовали прохождения обучения в течение шести, семи или восьми лет, четыре (в том числе ювелиры, волочильщики проволоки, резчики по хрусталю) – в течение десяти лет, а один цех (изготовители янтарных украшений) доводил срок ученичества до двенадцати лет. Но и результат у ученичества был разный. Одни профессии просто давали возможность зарабатывать на хлеб насущный, тогда как другие открывали путь к вершинам социальной лестницы, ведь изготовители предметов роскоши общались со знатными и богатыми людьми, имели большие связи, и именно из них выбиралась городская верхушка.

И между прочим, в ученики к мастерам этих самых престижных профессий было не так просто поступить – несмотря на длинный срок ученичества и высокую плату, конкурс на каждое место был достаточно велик, чтобы цех мог себе позволить выставлять дополнительные требования. В частности, многие из них разрешали принимать в ученики только законнорожденных детей, некоторые не брали детей из семей представителей не очень уважаемых профессий, кто-то ставил ограничения по национальному признаку, а в Лондоне некоторые элитные цеха вообще принимали учеников только из семей городской верхушки или дворянства. Речь, разумеется, идет не о сыновьях лордов, а в основном об отпрысках мелких помещиков – джентри. В Позднем Средневековье дворянство сильно разрослось, и младшие сыновья, а уж тем более их потомки, часто не могли поддерживать соответствующий образ жизни и сливались либо с буржуазией, либо с крестьянством – в зависимости от страны. В земледельческой Испании не редкостью были крестьяне дворянского происхождения, как в пьесе Лопе де Веги «Крестьянка из Хетафе», а в буржуазной Англии больше распространены были ремесленники из дворянских семей.

О стоимости обучения особо писать нет смысла – она была разной у различных гильдий, в разных городах, странах, не говоря уж о том, что сильно менялась с течением времени. В сторону роста, разумеется, но это ни о чем особо не говорит, потому что цены, как и зарплаты, постепенно росли на протяжении всего Средневековья. Если в XIII веке средний заработок английского ремесленника был условно около 2 пенсов в день, то в XIV он был 3 пенса, а в XV – уже 4. Для примера скажу, что в конце XIV века плата за обучение в лондонских цехах была от 2 до 6 фунтов[16] за полный срок обучения. Если срок сокращался, то есть мастер терял выгоду от использования уже хорошо обученного ученика в качестве бесплатного подмастерья, плата за обучение повышалась. Так, в одном из самых престижных цехов – ювелирном – плата за десятилетнее обучение была 5 фунтов, а при сокращении этого срока – уже 6 фунтов 12 шиллингов и 4 пенса. Но и мастера могли оштрафовать на те же 5 фунтов за нарушение договора с учеником.

Договор о найме ученика кёльнским золотых дел мастером Айльфом Брувером (1404 год, 24 января)

Я, Иоганн Тойнбург, старый бюргер города Кёльна, объявляю всем, что отдаю благопристойному мужу, золотых дел мастеру Айльфу Бруверу, моего законного сына Тениса, изъявившего на это свое согласие, для изучения ремесла золотых дел мастера в Кёльне. Тенис обязан верою служить вышеуказанному Айльфу Бруверу 8 лет без перерыва, начиная со дня св. апостола Матвея.

…Мастер Айльф обязан кормить сына все вышеуказанные 8 лет. Я же, вышеназванный Иоганн, обязываюсь все 8 лет честно одевать его. Если случится, что вышеуказанный Тенис, сын мой, умрет в течение первого года этих 8 лет, то вышеназванный мастер Айльф обязан вернуть мне 8 гульденов из тех 16 гульденов, которые я дал ему теперь вперед. Но если сын мой, тот же Тенис, проживет один день больше первого года, то вышеназванный мастер Айльф не обязан вернуть ни одного геллера ни мне, ни моим наследникам.

Если случится что я, вышеназванный Тенис, убегу от вышеуказанного Айльфа, моего мастера, и стану самостоятельно заниматься вышеуказанным ремеслом до истечения восьми лет, то я обязан уплатить мастеру Айльфу штраф в 42 гульдена. Для взыскания с меня этой суммы мастер Айльф вправе обратиться в любой суд, духовный или светский, в Кёльне или вне Кёльна; я же, Тенис, обязан немедленно удовлетворить Айльфа, как если бы речь шла о признанном долге или товаре, принадлежащем гостю. А сверх того я, Тенис, тем не менее остаюсь связанным договором и обязан прослужить до конца 8 лет, как это обычно принято в Кёльне, в вышеуказанном цехе.

В удостоверении чего я, вышеуказанный Иоганн Тойнбург, привесил свою печать к этой грамоте, а по моей просьбе и почтенный Якоб Мергейм, мой кёльнский согражданин, также привесил к ней свою печать рядом с моей. Под каковой печатью я, Тенис, подтверждаю, что все приведенные выше пункты верны и что я обязываюсь исполнить их, как и все то, что выше написано обо мне.

Договор о найме ученика кёльнским цирюльником мастером Михелем (1486 год, 28 января)

В 1483 г. мастер Михель, живущий в Дранггассе, взял ученика по имени Дерих Смединг из Реклингаузена, который должен служить ему 8 лет так, как ученик обычно служит мастеру.

Дерих Смединг дал старшине цеха обещание честно и бесхитростно служить своему мастеру эти 8 лет, начиная со вторника после св. Павла. Присутствовали старшины: мастер Зиман с Неергассе и мастер Клейс с Геймаркта. Свидетелями были Петр из Бахараха, Симон из Эйгельштейна, мастер Герар с улицы св. Северина и мастер Эвальд. Клауз Шильдергаз внес плату за учение[17].

Договор о найме ученика лондонским портным-торговцем[18] Робертом Люси (1451 год)

Джон Харриетшем заключает договор с Робертом Люси, чтобы служить упомянутому Роберту как в ремесле, так и во всех других его работах и делах, которые он делает и будет делать, начиная с Рождества, сроком на 7 лет. В конце срока он должен получить 9 шиллингов 4 пенса и должен работать у него еще один год после семи с зарплатой в 20 шиллингов. Роберт должен предоставить своему ученику все необходимое, еду, одежду, обувь и постель и обучить его своему ремеслу во всех деталях, ничего не скрывая. В течение этого срока ученик должен хранить секреты своего учителя, не причинять ему вреда и не допускать чрезмерной растраты его имущества. Он должен не посещать таверны, не совершать прелюбодеяния в доме своего хозяина или вне его, не заключать никаких брачных контрактов и не вступать в брак без разрешения своего хозяина. Он не должен играть в кости, табль, шашки или любые другие незаконные игры, но должен вести себя трезво, справедливо, благочестиво, порядочно и благородно и быть верным и хорошим служащим в соответствии с правилами и обычаями Лондона. За выполнение своих обязательств Роберт ручается за себя, своего наследника и своих душеприказчиков, своим недвижимым и движимым имуществом, настоящим и будущим, где бы оно ни находилось[19].

Условия ученичества

Многое, конечно, зависело и от самого мастера. В некоторых договорах, например, встречается запрет в годы ученичества не только прелюбодействовать или вступать в брак без разрешения хозяина, но и отдельно прописывалось, что ученик не имеет права, под угрозой большого штрафа, вступать в сексуальные отношения с кем-либо из домочадцев хозяина. Судя по городской литературе, где то жены мастеров блудили с их симпатичными учениками и подмастерьями, то дочки выскакивали за этих юнцов замуж, включать подобный пункт в договор было очень предусмотрительно.

Запрет на азартные игры для учеников и подмастерьев существовал практически везде, просто его не всегда требовалось прописывать в договоре – в уставе многих цехов/гильдий он был по умолчанию. То же самое можно сказать о чрезмерном употреблении алкоголя[20], посещении кабаков и блуде. Но отдельные цеха или мастера могли прописывать, например, запреты посещать театральные представления и петушиные бои, играть в футбол, участвовать в борцовских поединках и т. п. Впрочем, вряд ли эти запреты работали – в Англии, например, королевскими указами молодым горожанам запрещалось заниматься любыми видами спорта кроме стрельбы из лука, но даже угроза смертной казни не помогала.

У королей были свои резоны – так им удалось сильно популяризовать стрельбу из лука и создать в Англии самую сильную в Европе армию лучников. Ну а для городских властей и гильдий эти запреты в основном были обусловлены тем, что соревновательные виды спорта приводили к расцвету ставок на то, кто победит, то есть превращались в еще одну азартную игру. Данные об этом тоже сохранились в судебных протоколах, например есть упоминание, как в 1445 году в Йоркшире двое мужчин играли в теннис, а еще несколько мужчин за ними наблюдали и делали ставки.

Кроме того, конечно же, молодые мужчины, разгоряченные соревнованием, не готовы были достойно проигрывать, и спортивные состязания вполне могли перерасти в драку. А средневековье – это же время корпораций, гильдий, землячеств, профессиональных объединений, идентификации себя в качестве членов того или иногда клана и т. д. Времена были такие, что одиночки не выживали, гораздо лучше было быть членом того или иного сообщества. Поэтому стоило крикнуть «Наших бьют!» и клич какого-нибудь цеха или лорда, и драка могла стать очень массовой, а в некоторых случаях вылиться в городские беспорядки.