Читать онлайн Голоса времени бесплатно

J. G. Ballard

THE COMPLETE SHORT STORIES

volume I

* * *

Введение

Рассказы – мелочь в казне беллетристики, недостойная внимания при наличии такого богатства, как романы, переоцененная валюта, зачастую оборачивающаяся фальшивкой. В своих лучших проявлениях – у Борхеса, Рэя Брэдбери и Эдгара Аллана По – рассказ отчеканен из драгоценного, отливающего золотом металла, блеск которого навсегда останется в глубине кошелька вашего воображения.

Я всегда ценил и ценю рассказы. Мне нравится такое их свойство, как фотографичность, способность сфокусироваться на одном предмете, одной теме. Они полезны тем, что позволяют опробовать идеи, развиваемые затем в романах. Наметки почти всех моих романов появились вначале в рассказах – читатели «Хрустального мира», «Автокатастрофы» и «Империи Солнца» найдут в этом сборнике семена, из которых они выросли.

Во времена, когда я только начал писать, пятьдесят лет назад, рассказы пользовались огромной популярностью, и некоторые газеты каждый день публиковали новый рассказ. К сожалению, на мой взгляд, сегодня люди утратили умение читать рассказы, что, возможно, является реакцией на несуразные, затянутые телевизионные сериалы.

Молодые писатели, включая меня самого, всегда рассматривали свои первые романы как своего рода тест на зрелость, но многие публикуемые сегодня романы выглядели бы лучше, будь они переработаны в рассказы. Любопытно, что при наличии большого числа отличных рассказов отличных романов крайне мало.

Рассказ тем не менее выживает, особенно в научной фантастике, которая максимально использует свою близость к народной сказке и притче. Многие из рассказов в этом сборнике впервые печатались в научно-фантастических журналах, хотя тогдашние читатели громко жаловались, что они не имеют к научной фантастике никакого отношения.

Но меня больше интересовало реальное будущее, приближение которого я видел, и меньше – будущее изобретенное, которое предпочитает научная фантастика. Что и говорить, будущее – территория опасная и предельно заминированная, оно имеет склонность оборачиваться и кусать вас за лодыжки, когда вы просто делаете шаг вперед. Недавно один корреспондент указал мне на то, что сочиняющие поэзию компьютеры в «Алых Песках» работают на лампах, и спросил, почему в будущем у людей нет персональных компьютеров и пейджеров?

Я смог лишь ответить, что «Алые Пески» помещены вовсе не в будущее, а в некое воображаемое настоящее. Это относится ко всем рассказам в сборнике и почти ко всему прочему, что я написал. Что же касается парового компьютера и ветряного телевизора…

Это уже идея для рассказа.

Дж. Г. Баллард

2001

Author’s Note. Первая публикация в авторском сборнике рассказов The Complete Stories of J. G. Ballard, 2001.

Перевод С. Самуйлова

Предисловие к сборнику «Алые Пески»

«Алые Пески» – мое представление о том, каким будет будущее. Странный парадокс: почти вся научная фантастика, какие бы далекие времена и места она ни описывала, на самом деле – о настоящем. Очень немногие пытались вообразить уникальное, замкнутое в себе будущее, в котором нет предостережений для нас. Быть может, именно из-за этого предостерегающего тона научная фантастика так часто рисует будущее неправдоподобно мрачным. Даже небеса его подобны аду обычных людей.

Алые Пески, напротив, представляют собой место, где я бы с удовольствием поселился. Когда-то я описал этот залитый светом пустынный курорт как экзотический пригород собственного сознания, и нечто в слове «пригород» – произнесенном тогда с пренебрежением – убеждает меня теперь, что я напал на верный след в погоне за послезавтрашним днем. Когда сельская местность скрывается под соусом химикатов, а города представляют собой не более чем изящное оформление дорожных развязок, пригороды, наконец, вступают в свои права. Их небеса шире, воздух щедрее, и часы там не так спешат.

Алым Пескам досталось больше законной доли снов и иллюзий, страхов и фантазий, но в этой рамке они не столь ограничены. Кроме того, мне нравится думать, что она делает честь таким полузабытым добродетелям, как лоск, пыл и своеобразие.

Где расположены Алые Пески? Полагаю, их духовный дом лежит где-то между Аризоной и пляжем Ипанема, но в последние годы я с радостью видел, как они прорываются и в других местах: прежде всего, на тех трех тысячах миль сплошного города, протянувшегося от Гибралтара до берега Глифады вдоль северного побережья Средиземноморья, где Европа каждое лето лежит ничком, подставляя спину солнцу. Эта позиция, разумеется, фирменный знак Алых Песков. Дело не только в том, что никому не приходится работать, но и в том, что работа, по большому счету, есть игра, а игра в конечном счете – работа.

Первый из этих рассказов – «Прима Белладонна» – был и первым из моих опубликованных рассказов, семнадцать лет назад. Образ пустынного курорта с тех пор оставался на удивление постоянным. Я с оптимизмом ожидаю, когда он материализуется вокруг меня.

Дж. Г. Баллард

1975

Preface. Первая публикация в авторском сборнике рассказов Vermillion Sands, 1975.

Перевод Г. Соловьевой

Прима Белладонна

Из цикла «Алые Пески»

С Джейн Кирацилидис жизнь свела нас в пору Застоя, когда мир окатила волна лени, летаргии и блаженной апатии, свойственной жаркому лету, которое растянулось на целое незабвенное десятилетие. Полагаю, именно время во многом повлияло на то, что произошло между нами. Сейчас мне с трудом верится в то, что я некогда был способен вести себя настолько глупо и безрассудно – но, с другой стороны, возможно, всему виной влияние Джейн.

Говорили о ней разное, но все единодушно сходились в одном: она была красавицей, пускай и смешанных кровей. Сплетни Алых Песков быстро окрестили ее «мутанткой» из-за безупречной кожи, отливавшей червонным золотом, и глаз, формой походивших на скарабеев. Но эти мелочи не отпугивали ни меня, ни моих приятелей, Тони Майлза и Гарри Дивайна, – которые, к слову, с тех пор оценивают своих жен довольно критически.

Тем летом мы коротали время сидя в тени на просторном балконе моей квартиры, расположенной неподалеку от Бич-Драйв, потягивали пиво на первом этаже моего цветочно-музыкального магазина и развлекались игрой в японские шашки го под долгие пустопорожние разговоры. Кроме меня, никто из нас не имел серьезной работы. Гарри считался архитектором, Тони Майлз иногда продавал туристам керамику, а я обычно каждое утро проводил пару часов в магазине, оформляя иностранные заказы и попивая пиво.

В одно особенно жаркое утро, едва я упаковал нежную мимозу-сопрано, заказанную Гамбургским хоровым обществом, с балкона позвонили.

– Магазин музыкальной флоры Паркера? – спросил голос Гарри. – Ты там, похоже, совсем заработался. Иди наверх, мы с Тони хотим кое-что тебе показать.

Поднявшись, я увидел, что оба они скалятся, как псы на мозговую кость.

– Ну, где это ваше «кое-что»? – полюбопытствовал я.

Тони слегка приподнял голову.

– Вон… – Он едва заметно кивнул на гостиницу напротив и предупредил: – Только осторожнее, дырку не прогляди.

Я не спеша уселся в свое кресло и обвел дом взглядом.

– На пятом этаже, – процедил Гарри, почти не размыкая губ. – Прямо напротив, слева от балкона. Ну как, стоит посмотреть?

– Фантастика… – отвечал я, внимательно разглядывая ее. – Любопытно, на что она еще способна?

Гарри и Тони благодарно вздохнули в унисон.

– Как тебе? – спросил Тони.

– Явно не мой типаж, вам и карты в руки. Идите к ней оба, поставьте в известность, что она без вас жить не сможет.

Гарри издал тяжелый вздох.

– Разве тебе не очевидно, что она – поэтическая, роковая, точно вышедшая из древнего моря конца времен? Возможно, она – ангел…

По комнате, двигая стулья, прохаживалась женщина. За исключением огромной шляпы с металлическим отливом, на ней ничего не было. Даже в тени комнаты ее бедра, формой напоминающие лиру, отливали золотом. Она выглядела живым созвездием.

Никогда еще Алые Пески не видали ничего подобного.

– К ней нужен тонкий подход, – продолжал Гарри, разглядывая свою банку с пивом, – робкий, почти что мистический. Натиск и хватка тут не помогут.

Женщина нагнулась открыть чемодан, демонстрируя внутреннюю сторону бедер столь бесстыдно, что даже широкие поля шляпы словно бы смущенно затрепетали поверх ее лица. Потом она вышла на свой балкон – и, конечно, заметила, что мы за ней следим. Вернувшись к себе, она задернула шторы.

Мы откинулись на спинки стульев и задумчиво посмотрели друг на друга, словно триумвиры, решающие, как поделить империю, стараясь не говорить лишнего, одним глазком высматривающие возможность схитрить.

Пение послышалось пять минут спустя.

Поначалу я решил, что нарушился баланс щелочной среды у трио азалий, но частоты показались мне чересчур высокими. Звук, тонкое тремоло, идущее невесть откуда, напрочь выбивался за пороги восприятия и сверлил затылок.

Гарри с Тони мрачно воззрились на меня.

– Твой цветник всполошился, – заметил Тони. – Утихомирь сходи, что ли.

– Это не цветы, – ответил я. – Они так не могут.

Звук становился все громче, затылок отзывался на него явственным треском. Я уже собирался спуститься в магазин, но тут Гарри и Тони вдруг повскакивали с кресел и вжались в стену.

– Господи, Стив! Ты погляди! – завопил Тони, с ужасом тыча в сторону столика, в который я уперся рукой. Я и глазом не успел моргнуть, как он поднял кресло и обрушил его на стеклянную столешницу.

Поднявшись, я выгреб из волос осколки.

– Ты что, перегрелся, черт бы тебя взял?!

Тони внимательно изучал то, что минуту назад было столом. Гарри, приблизившись, осторожно взял меня за руку.

– Он был совсем рядом. Как ты, в порядке?

– Смылся, – мрачно сказал Тони. Столь же тщательно он изучил пол балкона, затем свесился через перила и посмотрел вниз.

– Так что же тебе примерещилось? – спросил я.

Гарри уставился на меня в упор.

– Ты что, не видел? Он был дюймах в трех от тебя… королевский скорпион величиной с омара. – Он утомленно опустился на ящик из-под пива. – Даже цветы испугались. Звук совсем прекратился – слышишь?

Когда они ушли, я прибрался и выпил еще пива. Я мог поклясться, что никакого скорпиона на столе не было.

С балкона напротив за мной наблюдала та женщина, теперь уже – не совсем нагая, в халатике из легкой, переливчато мерцающей ионизированной ткани.

На следующее утро я узнал, кто она. Тони и Гарри с женами направились на пляж, вероятно обсуждая вчерашнее происшествие со скорпионом, я же работал в магазине, настраивая с помощью увиолевой лампы огромную Паукообразную Орхидею. Это сложное растение с нормальным диапазоном в двадцать четыре октавы, как и любой певчий цветок, без должного ухода впадало в невротические широтные реверберации, а такое дьявольски непросто выправить. Как самый старый цветок в ассортименте, она, разумеется, оказывала отрицательное влияние на прочие растения. Когда я по утрам открывал магазин, там стоял гвалт, словно в палате для буйных, но стоило чуть подкормить Паукообразную Орхидею и разобраться с кислотностью, как все другие растения улавливали ее сигналы и постепенно утихомиривались. На два такта, на три четверти, многоголосие – все приходило к гармонии.

В неволе по всему свету жило не более десятка настоящих Паукообразных Орхидей, прочие, как правило, либо не пели, либо прививались от двудольных растений, так что мне, честно говоря, очень с ней повезло. Этот магазин я купил за пять лет до знакомства с Джейн у Сэйерса, наполовину оглохшего. За день до отъезда он вывалил все растения с признаками вырождения в мусорный контейнер на заднем дворе. Опустошая баки с отбросами, я наткнулся на Паукообразную Орхидею – она пышно разрослась на субстрате из морских водорослей и губок.

Я так и не узнал, с чего вдруг Сэйерс решил ее выкинуть. До переезда в Алые Пески он служил куратором старой консерватории в Кью, где впервые вывели поющие растения. Там он работал под руководством самого Менделя. Именно Мендель – тогда он был начинающим ботаником двадцати пяти лет от роду – обнаружил в лесах Гайаны первую Паукообразную Орхидею. Она получила свое название, собственно, из-за того, что ее цветки опыляет гигантский паук, одновременно откладывая яйца в их мясистые почки. Привлекают его при этом, или, по настойчивому утверждению Менделя, гипнотизируют, звуковые колебания, испускаемые чашечкой цветка в период опыления. Первоначально Паукообразные Орхидеи излучали лишь несколько случайных частот, но, скрещивая их, а также искусственно пролонгируя стадии опыления, Менделю удалось вывести гибрид на полные двадцать четыре октавы.

Но в самый разгар главного труда жизни Мендель, совсем как Бетховен в свое время, совершенно оглох, потеряв возможность слышать растения. Правда, он наловчился понимать музыку цветка, лишь только глядя на него. Но, как ни странно, потеряв способность хоть что-то различать из звуков, Мендель напрочь отказался смотреть на открытую им орхидею.

И в то утро мне показалось, что я понял причину этого.

Орхидея неистовствовала. Сначала она отвергала подкормку, так что мне понадобилось промыть ее струей фторальдегида. Затем она стала испускать ультразвуковые колебания, что неизменно влекло за собой бесчисленные жалобы всех окрестных собачников. А под конец она попробовала разрушить свой резервуар резонансным ударом.

Шум в магазине стоял невообразимый, так что я чуть было не решил усыпить все растения, а потом разбудить по одному – сущий кошмар, если учесть, что у меня было восемьдесят резервуаров, – когда вся эта какофония вдруг стихла до едва слышного шелеста.

Я оглянулся и увидел, что в магазин явилась вчерашняя женщина с золотистой кожей.

– Доброе утро, – сказал я. – Похоже, вы пришлись им по вкусу.

Комплимент ей явно польстил, и она засмеялась.

– Здравствуйте. А что, они вели себя дурно?

Черный пляжный халат придавал более нежный и мягкий тон ее коже, но я не мог оторвать взгляда от ее глаз. Их густо затеняли широкие поля шляпы, и все-таки – они буквально сияли!

Покачивая своими фантастическими бедрами, она направилась к вазону с гибридными папоротниками и остановилась, не отрывая от них взгляда. Папоротники потянулись к ней, их голоса завели страстную мелодию.

– Разве они не прелестны? – негромко сказала она, поглаживая листья пальцами. – Им так нужна любовь. – Низкий тембр голоса, хрипловатый, похожий на шорох разворошенного прохладным бризом песка, превращал ее речь в музыку.

– Я только что прибыла в Алые Пески, – продолжала она, – и в моем номере мертвая тишина. Возможно, если бы я приобрела цветок, пусть даже один, я бы не чувствовала себя так одиноко.

Я не мог оторвать от нее взгляда.

– Разумеется, – ответил я сухо, с сугубо деловым видом. – Любите что-нибудь яркое? К примеру, этот болотный самфир с Суматры? Высокородное меццо-сопрано, он того же стручка, что и Прима Белладонна с Вагнеровского фестиваля в Байройте[1].

– Нет, – сказала она, – у него слишком равнодушный ко мне вид.

– Может быть, подойдет вот эта лютневая лилия из Луизианы? При умеренной подаче сернистого газа она исполняет прелестные мадригалы. Сейчас я покажу, как это делается.

Она меня не слушала. Сложив ладони, словно на молитве, шагнула к прилавку с Паукообразной Орхидеей.

– Как она прекрасна… – произнесла женщина. Взгляд ее был прикован к пышным усикам, желто-пурпурным, свисающим из чашечки испещренного алыми полосками цветка.

Я тоже подошел к прилавку и включил усилитель. Орхидея тут же ожила. Листья стали яркими и упругими, чашечка цветка набухла, лепестки туго натянулись. Орхидея издала несколько резких отрывистых звуков.

– Она прекрасная, но недобрая, – сказал я.

– Недобрая? – повторила женщина. – Нет, всего лишь гордая.

Подойдя поближе, она заглянула в огромную чашку цветка, дрожавшего от гнева. Орхидея затряслась еще сильнее, шипы на стебле угрожающе изогнулись.

– Осторожно, – предупредил я. – Она ощущает даже самые слабые звуковые колебания.

– Тише! – Женщина подняла ладонь. – Похоже, она хочет петь.

– Это лишь тональные обрывки, – объяснил я. – Настоящую музыку она не исполняет. Я ее использую исключительно как камертон для…

– Послушайте! – она схватила меня за руку и крепко сжала.

И тут голоса всех моих растений слились в единый хор, однако один голос, самый сильный, перекрывал их. Поначалу он был тонок и пронзителен, как флейта-пикколо, потом звук запульсировал, приобрел глубину и, наконец, вырос до мощного баритона, поведшего за собой весь хор.

Никогда прежде я не слышал пения Паукообразной Орхидеи и вот теперь внимательно прислушивался к ней. Внезапно я ощутил что-то вроде легкого солнечного ожога и, оглянувшись, увидел, как пристально смотрит на растение женщина. Кожа ее буквально раскалилась, а глаза полыхали. Орхидея тянулась к ней, чашечка цветка была вскинута, листья напоминали окровавленные клинки.

Я быстро обошел резервуар и включил подачу аргона. Орхидея заскулила, и в магазине снова поднялся чудовищный гам: общий диссонанс оборванных нот и голосов, срывающихся с верхних «до» и «ля». Но вскоре все успокоилось, и тишину нарушал только едва слышный шелест листьев. Женщина оперлась на край емкости, перевела дыхание, кожа ее потускнела, глаза угасли. Все еще тяжело дыша, она спросила:

– Зачем вы ее выключили?

– Извините, – ответил я, – но у меня здесь товара на десять тысяч долларов, а такая буря эмоций на дюжину тональностей вполне способна погубить иные цветы. Большинство моих растений не предназначено для исполнения опер.

Она следила, как из чашечки цветка сочится газ, как один за другим обвисают листья, бледнея на глазах.

– Сколько она стоит? – спросила женщина, расстегивая сумочку.

– Орхидея не продается, – ответил я. – По правде сказать, я сам в толк не возьму, как это она сумела взять такие октавы…

– Тысячи долларов хватит? – спросила она, не сводя с меня глаз.

– Нет, – повторил я. – Без нее я не смогу настраивать другие растения. И потом, – добавил я, силясь выдавить улыбку, – орхидея погибнет спустя десять минут после того, как ее вытащат из оранжереи. Да и все эти баллоны с трубопроводами будут странно выглядеть в вашем номере.

– О да, – согласилась она и неожиданно улыбнулась в ответ. – Я повела себя глупо.

Бросив последний взгляд на орхидею, женщина не торопясь направилась к секции с произведениями Чайковского, весьма популярными у туристов. Прочитала первую попавшуюся этикетку:

– «Патетическая симфония». Я ее возьму.

Я упаковал скабию, уложил в коробку буклет с инструкцией, по-прежнему не сводя с покупательницы взгляда.

– Не переживайте вы так, – засмеялась она. – Я никогда не слышала ничего подобного.

Я не переживал. Тридцать лет жизни в Алых Песках поневоле сужают кругозор.

– Надолго вы сюда? – полюбопытствовал я.

– Сегодня у меня первое выступление в клубе «Казино», – ответила она, добавив, что ее зовут Джейн Кирацилидис и она певица оригинального жанра. – Почему бы вам не прийти на мой концерт? – предложила она, и в глазах зажглись шаловливые искры. – Начало – в одиннадцать часов. Возможно, вам понравится.

На концерт я пришел. На следующий день Алые Пески уже полнились слухами. Джейн прогремела на всю округу. После концерта триста зрителей клятвенно заверяли друг друга, будто слышали все что угодно: от ангельских хоров под музыку небесных сфер до вульгарного свинга. Сам я относился к этому гораздо спокойнее, возможно, потому что мне приходилось слышать слишком много поющих растений. Однако теперь я знал, откуда взялся скорпион на моем балконе.

Тони Майлз услышал на концерте «Сент-Луи-блюз» в исполнении Софи Такер, а Гарри – Си-минорную мессу Баха-отца. Оба они заявились в магазин и, пока я занимался цветами, изливали на меня свои впечатления.

– Восхитительно! – кричал Тони. – Как это у нее получается? Можешь сказать?

– Гейдельбергская партитура! – исходил на восторг Гарри. – Подлинная, грандиозная… – Он презрительно глянул на цветы: – Ты не мог бы их заткнуть? Они дьявольски галдят.

Шум и вправду был страшный, и я, немного поразмыслив, понял причину. Паукообразная Орхидея совершенно разбушевалась. К тому времени, когда я сумел утихомирить ее, подав к корням соляной раствор, эта бестия успела загубить растений на триста с лишним долларов.

– Вчерашний концерт в «Казино» – сущие пустяки в сравнении с тем, что она устроила тут, – поведал я. – «Кольцо Нибелунгов» в аранжировке Стэна Кентона – и то это слабо сказано. Орхидея моя просто свихнулась! Бьюсь об заклад, она хотела убить ее.

Гарри смотрел, как судорожно сотрясаются листья орхидеи.

– Похоже, она настроена весьма воинственно. Но зачем ей убивать Джейн?

– Не в буквальном, понятное дело, смысле. Голос Джейн, вероятно, обладает обертонами, раздражающими чашечку цветка орхидеи. Остальные растения реагировали по-другому. Когда она к ним прикасалась, они ворковали, словно голуби.

Вдруг Гарри радостно охнул.

На улице ослепительно вспыхнул свет.

Я протянул Тони метлу:

– Вот, ловелас, держись за нее крепче. Мисс Кирацилидис умирает от желания с тобой познакомиться.

В магазин вошла Джейн, одетая в огненно-желтую юбку для коктейльных вечеринок и еще одну из своих шляпок. Я представил ее Гарри и Тони.

– Сегодня цветы молчат, – заметила она. – Что с ними стряслось?

– Чищу резервуары, – пояснил я. – Между прочим, мы все хотели поблагодарить вас за вчерашний концерт. А как вам понравились Алые Пески?

На лице ее появилась смущенная улыбка, и Джейн начала медленно прохаживаться по магазину. Как я и ожидал, она остановилась подле орхидеи и смерила ее долгим взором.

Я ждал, что она скажет, однако Гарри с Тони заговорили ее и поспешно увели наверх, в мою квартиру, где они с утра маялись дурью, сокращая запасы виски.

– Не желаете ли сегодня после концерта присоединиться к нашему обществу? – предложил Тони. – Мы собираемся на танцы во «Фламинго».

– Вы же оба женаты, – смутилась Джейн. – Вас не волнует собственная репутация?

– Так мы и жен возьмем с собой, – беззаботно ответствовал Гарри. – А ваше манто подержит Стив.

Потом мы сыграли в японские шашки. Джейн заявила, что раньше никогда в эту игру не играла, однако правила усвоила без труда. Когда она начала нас обыгрывать, я понял, что она жульничает. Конечно, не каждый день доводится сыграть в го с женщиной с золотой кожей и глазами-скарабеями, и все-таки меня это злило. Но Гарри и Тони, похоже, ничего не имели против.

– Она милашка, – сказал Гарри, когда Джейн ушла. – А игра все равно дурацкая. Так что кому на это не наплевать?

– Мне, – ответил я. – Она жульничает.

В ходе следующих трех-четырех дней магазин лихорадило: каждое утро Джейн являлась поглядеть на Паукообразную Орхидею, а для растения ее присутствие было совершенно невыносимо. И я ничего не мог поделать – орхидея была мне нужна для ежедневной поверки других цветков. Однако взамен правильных гамм Паукообразная Орхидея выдавала теперь лишь вой и скрипы. Меня тревожил не шум как таковой – на него пожаловалось не больше двух десятков человек, – но вред, причиняемый растениям. Исполнители музыки барокко стойко переносили испытание. У тех же, что были предназначены для современных композиций, вообще оказался иммунитет, но у пары дюжин романтиков полопались цветочные чашечки. На третий день с приезда Джейн я лишился всех исполнителей Бетховена и огромного количества Мендельсона и Шуберта.

Однако Джейн, похоже, не было дела до моих забот.

– Что с ними такое стряслось? – спросила она, разглядывая газовые баллончики и капельницы, кучей сваленные на полу.

– Наверное, вы пришлись им не по вкусу, – ответил я. – Точнее, Паукообразной Орхидее. Может, у мужчин ваш голос и пробуждает необычайные и чудесные видения, но орхидею он доводит до черной меланхолии.

Джейн захихикала.

– Чепуха! Отдайте ее мне, и я вас научу, как с ней обращаться.

– Вам весело с Гарри и Тони? – спросил я. Меня злило, что вместо того, чтобы ходить с ними на пляж, мне приходится чистить резервуары и готовить цветам лечащие растворы, к слову, совершенно бесполезные.

– Они такие забавные, – отвечала она. – Мы играем в японские шашки, я им пою. По-моему, и вы могли бы почаще вылезать отсюда.

Через пару недель мне пришлось капитулировать. Я решил законсервировать все свои цветы до отъезда Джейн из Алых Песков. Я понимал, что на восстановление ассортимента уйдет самое малое месяца три, но выбора не было.

В это время пришел заказ из Сантьяго на колоратурную травосмесь для садового хора. Она требовалась клиенту через три недели.

– Пожалуйста, извините меня, – сказала Джейн, узнав, что я не в состоянии выполнить заказ. – Вы, верно, думаете, что было бы гораздо лучше, если бы я никогда не появлялась здесь. – С какой-то затаенной мыслью она заглянула в один из темных резервуаров и предложила: – Я могла бы помочь вам в оркестровке.

– Благодарю вас, не надо, – со смехом ответил я. – С меня и так хватит.

– Но почему бы не попробовать? Мне совсем не трудно.

В ответ я только покачал головой.

Гарри с Тони заявили, что я не в своем уме.

– Диапазон у нее достаточно широк, – сказал Тони. – Ты же сам знаешь.

– Что ты имеешь против нее? – поинтересовался Гарри. – Все из-за того, что она жульничает в твои ненаглядные японские шашечки?

– Не в этом дело, – ответил я. – Ее диапазон бесчинств куда шире, чем вы полагаете…

Мы играли в номере Джейн. Она обставила каждого из нас на десяток долларов.

– Мне везет, – весьма самодовольно заявила она. – Кажется, я всегда на вершине колеса Фортуны. – Сияя золотой кожей, она тщательно пересчитала наличные и аккуратно сложила их в сумочку.

Вскоре я получил повторный заказ из Сантьяго.

Я отыскал Джейн в кафе, окруженную поклонниками.

– Вы еще не смирились? – спросила она с мимолетной улыбкой, адресованной этим мальчикам.

– Я не знаю, чего вы добиваетесь, – ответил я, – но попытаться можно.

Вдвоем мы вернулись в магазин. Я достал лоток с многолетними растениями. Джейн помогла мне наладить подачу газа и растворов.

– Начнем вот с этих, – сказал я. – Частоты от пятисот сорока трех до семисот восьмидесяти пяти. Вот партитура.

Джейн чистым голосом вывела гамму. Водосбор проявил поначалу легкую неуверенность; Джейн вернулась к нижнему регистру и снова спела гамму, ведя растение за собой. Вместе они прошли две октавы, потом растения запнулись, стройная последовательность тонов прервалась.

– Попробуйте на полтона выше, – посоветовал я, подкисляя раствор в баке.

Водосбор с энтузиазмом последовал за голосом Джейн. Его цветовые чашечки отзывались нежнейшими дискантовыми вариациями.

– Блестяще, – признал я.

Заказ мы выполнили всего за четыре часа.

– У вас получается даже лучше, чем у орхидеи, – расщедрился я на похвалу. – Приглашаю вас работать у меня. Ваши условия? Со своей стороны, могу предложить просторный прохладный резервуар и вдоволь хлора.

– Поосторожнее, – предупредила она. – Я ведь могу и согласиться. Может, настроим еще несколько растений, раз уж начали?

– Вы устали, – сказал я. – Лучше выпьем чего-нибудь.

– А можно я попробую с орхидеей? Такая задача не каждому по силам.

Она не сводила глаз с цветка. Я подумал, что они натворят, если оставить их наедине. Скорее всего, запоют друг друга до смерти.

– Нет, – сказал я. – Лучше завтра.

Мы поднялись на балкон, налили по стакану и проговорили до вечера. Она мало рассказывала о себе, однако мне удалось узнать, что ее отец работал горным инженером в Перу, а мать выступала в какой-то захудалой таверне в Лиме. Они постоянно переезжали, отец разрабатывал концессии, а мать, чтобы заработать на оплату жилья, пела в местных борделях.

– Разумеется, она там только пела, – добавила Джейн, – до того, как умер отец. – Соломинка в ее высоком стакане покрылась пузырьками. – Значит, вы считаете, будто на моих концертах каждый видит и слышит что-то свое? Между прочим, что видели вы?

– Боюсь, со мной у вас ничего не получилось, – ответил я. – Ничего я не видел. Только вас одну.

Она потупила взгляд.

– Иногда так бывает, – произнесла она. – Но теперь я этому рада.

До этой минуты я с горем пополам сохранял способность мыслить здраво. Но во мне вспыхнул жар ярче тысячи солнц…

Тони с Гарри явно расстроились, однако вели себя достойно.

– Не могу поверить, – с горечью произнес Гарри. – Просто не могу. Как это тебе удалось?

– Последовал мистическому пути Левой Руки, конечно же, – ответил я. – По велению древних морей и темнейших ключей.

– А она… как? – жадно полюбопытствовал Тони. – Опаляет как пламя или только слегка подогревает кости?..

Джейн пела в «Казино» каждую ночь с одиннадцати до трех. Все остальное время мы проводили вместе. По вечерам мы часто уезжали в Пустыню Ароматов и, сидя рядом на берегу, следили, как солнце скрывается за скалами и рифами, дышали тяжелым от приторного запаха роз воздухом, и покой овладевал нами. Когда же задувал прохладный бриз, мы кидались в воду, плавали, а после возвращались в город, обдавая улицы и веранды кафе смешанными ароматами жасмина и мускусных роз.

Иногда мы навещали какой-нибудь спокойный бар в Западной Лагуне и там ужинали. Сидя на песке, Джейн шутила с официантками и, к радости детей, сбегавшихся поглазеть на нее, подражала птичьим голосам.

Теперь я сознаю, сколь дурную славу нажил тогда в городе, но тогда был только рад предоставить местным старушенциям – рядом с Джейн Кирацилидис все они казались старушенциями – новую пищу для сплетен. Во время Застоя люди не склонны были ни о чем беспокоиться, вот и я не особо задумывался о нашей связи. Мы сидели вместе на балконе прохладными светлыми вечерами или в ночном сумраке, я чувствовал рядом с собой ее тепло – и вообще ни о чем не думал.

Как ни глупо это выглядит теперь, должен признаться, что единственным поводом для споров было то, что она жульничала в японские шашки.

– Джейн, ты понимаешь, что нечестным путем выиграла у меня уже больше пяти сотен долларов? И ты ведешь грязную игру до сих пор! Даже сейчас.

Она ехидно улыбнулась.

– Разве я жульничаю? Ладно уж, когда-нибудь я дам тебе выиграть.

– Зачем тебе это? – настаивал я.

– Так интереснее, – просто ответила она. – Иначе все это так скучно.

– Когда ты уедешь из Алых Песков?

Она удивленно взглянула на меня:

– Что это за вопрос такой? Ты что, гонишь меня? Я, может, и не собираюсь уезжать.

– Не шути со мной, Джейн. Ты родом из иного мира.

– Мой отец из Перу, – напомнила она.

– Но голос-то свой ты унаследовала не от отца. Любопытно было бы послушать пение твоей матери. Ее голос был лучше твоего?

– Она считала, что лучше. Однако отец нас обеих слышать не мог.

В тот вечер я видел Джейн в последний раз. Перед ее выступлением в «Казино» мы переоделись и с полчаса провели на балконе. Я слушал ее голос, заполнявший все вокруг переливчатыми звуками, как некая звуковая призма. И даже после ухода Джейн эта музыка оставалась со мной, слабым водоворотом крутясь вокруг ее пустого кресла.

Едва она ушла, меня почему-то неодолимо потянуло спать, и около полуночи, когда Джейн должна была выйти на сцену, я вышел, чтобы пройтись по набережной и выпить где-нибудь кофе. Едва спустившись вниз, я услышал в своем магазине музыку.

Поначалу я решил, что забыл выключить какой-нибудь усилитель, однако голос, несущийся из магазина, был мне слишком хорошо знаком.

Жалюзи на витринах были прочно заперты. Я обошел дом вдоль задней стены и вошел внутрь через коридор из гаражного двора.

Свет был выключен, однако магазин заполняло алмазное сияние, резервуары в витрине играли золотыми бликами, а на потолке плясали многоцветные сполохи.

Эту музыку я уже слышал. Но только в увертюре. Паукообразная Орхидея выросла чуть ли не втрое, высунулась из-под крышки резервуара, ее листья набухли и яростно дрожали.

Перед ней, запрокинув голову, стояла Джейн.

Почти ослепнув от сияния, я устремился к ней, рванул за руку, оттаскивая от орхидеи.

– Джейн! – вскричал я, перекрывая музыку. – Пошли отсюда!

Она отбросила мою руку, и в глубине ее глаз я увидел тень одержимости.

Пока я сидел на лестнице, потея от страха, подъехали Тони и Гарри.

– А где Джейн? – спросил Гарри. – Все ли с ней хорошо? Мы ждали ее в «Казино»… – Они оба повернулись в сторону музыки. – Что, черт возьми, происходит?

Тони подозрительно уставился на меня:

– Стив, что-нибудь случилось?

Гарри бросил букет, принесенный с собой, и направился к заднему входу.

– Гарри! – крикнул я ему вслед. – Вернись!

Тони схватил меня за плечо.

– Джейн еще там? – спросил я.

Я поймал их, когда они уже открывали дверь в магазин.

– Боже милостивый! – крикнул Гарри. – Отпусти меня, дурак! – Он попытался вырваться из моей хватки – так ошеломило его увиденное. – Стив, этот дрянной цветок вот-вот убьет ее, съест и не подавится!..

Но я захлопнул дверь – и припал к ней всем весом.

* * *

Больше я никогда не видел Джейн. Когда музыка смолкла, я зашел в пустой и темный магазин. Паукообразная Орхидея ужалась до своих обычных размеров. С клинков-листьев падали на пол алые капли.

На следующий день она умерла.

Куда делась Джейн, я не хочу знать, но вскоре после того случая Застой прекратился и началось освоение государственных программ повышенной важности. Система заработала, как встарь, и всем стало не до жалости к нескольким растоптанным цветочкам. Гарри как-то рассказывал, что Джейн якобы видели на пути к Ред-Бич, а недавно я слышал, что одна женщина, очень на нее похожая, примелькалась в ночных клубах по эту сторону от Пернамбуку.

Так что если кто-то из вас содержит цветочно-музыкальный магазин и располагает в ассортименте Паукообразной Орхидеей – берегитесь странной женщины с золотистой кожей и глазами-скарабеями. Вдруг она захочет сыграть с вами в японские шашки го? Очень жаль это говорить, но будьте готовы: она вас обжулит.

1956

Prima Belladonna. Первая публикация в журнале Science Fantasy, декабрь 1956.

Перевод О. Макеевой

Побег

Первым сбой заметил я. За ходом пьесы в тот момент никто из нас особенно пристально не наблюдал. Я растянулся с кроссвордом перед огнем, заботливо поворачивая мясо и раздумывая над вопросом номер 17 по вертикали: «О чем рассказали антикварные часы?» Хелен же подшивала старую нижнюю юбку и поднимала голову только тогда, когда экран занимал третий главный персонаж – крепкий юнец с тяжелым подбородком, 42-дюймовой шеей и басистым голосом. Пьеса «Мои сыновья, мои сыновья» – ночная мелодрама из тех, что Второй канал крутил по четвергам на протяжении всех зимних месяцев, – шла уже почти час. Сдвиг случился где-то в третьей сцене третьего акта, сразу после того, как старик-фермер узнает, что сыновья потеряли к нему всяческое уважение. Пьесу, должно быть, записали целиком на пленку, и получилось весьма забавно, когда за горестными стенаниями старика последовал эпизод пятнадцатиминутной давности, в котором старший сын колотит себя в грудь и взывает к высоким материям. Один инженер где-то только что остался без работы.

– Перепутали бобины, – сказал я Хелен. – Мы это уже видели.

– Неужели? – отозвалась она, поднимая голову. – Я не смотрела. Постучи по телевизору.

– Подожди. Сейчас они начнут извиняться.

Хелен уставилась на экран.

– А по-моему, мы этого не видели. Нет, точно не видели. Успокойся.

Я пожал плечами и вернулся к 17-му вопросу по вертикали, рассеянно выбирая между песочными и водяными часами. На экране тянулась все та же сцена: старик буйствовал над своей репой и в отчаянии призывал Мамочку. В студии, похоже, решили еще раз прокрутить эпизод до конца и сделать вид, что никто ничего не заметил. Тем не менее они уже отстали от собственного графика на пятнадцать минут.

Через десять минут все повторилось.

– Интересно, – протянул я, приподнимаясь. – Они что, ничего не заметили? Не уснули же там все!

– В чем дело? – спросила Хелен, отрываясь от корзинки с рукоделиями. – Что-то не так с телевизором?

– Думал, ты смотришь. Я уже говорил, мы видели этот эпизод раньше. Теперь они прокручивают его в третий раз.

– Да ничего подобного, – уперлась Хелен. – Я совершенно уверена. Ты, наверно, просто зачитался.

– Упаси Господь. – Я уже не отрывал глаз от экрана, ожидая появления смущенного, красного как рак ведущего, который, оторвавшись от сэндвича, пробормочет что-нибудь невнятно-извиняющееся. Не в моих привычках хвататься за телефон при малейшей неточности в метеопрогнозе, но я не сомневался, что в этот раз тысячи телезрителей посчитают своим долгом заблокировать студийный коммутатор на всю ночь. И для любого прыткого шутника с конкурирующей станции такой прокол станет настоящим подарком.

– Ты не против, если я переключусь на другую программу? – спросил я у Хелен. – Посмотрим, нет ли там чего-то еще.

– Не надо. Сейчас самая интересная часть. Ты только все испортишь.

– Дорогая, ты ведь все равно не смотришь. Обещаю, я только на секундочку перескочу и сразу же вернусь.

На Пятом канале компания из трех профессоров и какой-то хористки разглядывала римский горшок. Ведущий, этакий оксфордский дон с тихим, вкрадчивым голосом, умничал по поводу сусеков, которые надо бы поскрести. Профессора, похоже, пребывали в замешательстве, а вот девушка вроде бы точно знала, что именно попадает в горшок, но не осмеливалась озвучить свою мысль.

На Девятом канале в студии много смеялись и какая-то толстуха в шляпе-колесе принимала приз – спортивный автомобиль. Женщина нервно прятала лицо от телевизионной камеры и угрюмо поглядывала на машину. Ведущий открыл перед ней дверцу, и я уже ждал, попытается ли она забраться на сиденье, когда снова вмешалась Хелен:

– Гарри, не будь жадиной. Ты же просто развлекаешься.

Я переключился на Второй канал. Там шла все та же сцена, только теперь она приближалась к концу.

– А теперь смотри, – сказал я Хелен. Обычно до нее доходит только с третьего раза. – И отложи свое шитье, оно действует мне на нервы. Господи, я уже знаю все это наизусть!

– Ш-ш-ш! – отозвалась Хелен. – Ты можешь помолчать?

Я закурил сигарету и улегся поудобнее, ожидая дальнейшего развития событий. Крепко же им придется извиняться! Два холостых прогона по 100 фунтов стерлингов за минуту выльются в приличную кучу дублонов.

Сцена завершалась – старик уперся хмурым взглядом в собственные сапоги, надвигались сумерки и… мы вернулись к тому, откуда начинали.

– Фантастика! – сказал я, поднимаясь, чтобы смести снежок с экрана. – Невероятно.

– Вот уж не знала, что тебе такое по душе, – спокойно заметила Хелен. – А ведь раньше не нравилось. – Она взглянула мельком на экран и снова занялась своей юбкой.

Я посмотрел на нее настороженно. Миллион лет назад я бы, наверно, вырвался с завываниями из пещеры и бросился под ближайшего динозавра. Опасностей, окружающих неустрашимого супруга, с тех пор не убавилось.

– Дорогая, – терпеливо, стараясь сдержать раздражение и не сорваться на крик, объяснил я, – на случай, если ты не заметила, они уже в четвертый раз повторяют одну и ту же сцену.

– В четвертый раз? – недоверчиво повторила Хелен. – Они ее повторяют?

Я уже представлял студию, заполненную ведущими и техниками, потерявшими сознание у своих микрофонов и ламп и не замечающими, что автоматическая камера снова и снова запускает одну и ту же бобину. Жутковато, но маловероятно. Ведь кроме них есть еще критики, агенты, спонсоры и, что непростительно, сам драматург, которые взвешивают каждое слово и каждую минуту в своих собственных денежках. После завтрашних заголовков им всем будет что сказать.

– Сядь и перестань дергаться, – сказала Хелен. – Ты что, свою игрушку потерял?

Я пошарил вокруг подушек и провел ладонью по ковру под софой.

– Сигарета. Должно быть, бросил в камин. Не мог же я ее выронить.

Я повернулся к телевизору и переключился на викторину с призами, отметив время, 9:03, чтобы успеть вернуться на Второй канал в 9:15. Надо же услышать их объяснения.

– Тебе же вроде бы понравилась пьеса, – сказала Хелен. – Почему переключил?

Я бросил на нее взгляд, который в нашей квартире называется испепеляющим, и откинулся на спинку софы.

Перед камерами уже знакомая мне толстуха карабкалась по пирамиде вопросов на кулинарную тему. Публика вела себя сдержанно, но ажиотаж возрастал. В конце концов она, ответив на последний вопрос, сорвала джек-пот, и зрители разразились криками и затопали ногами как сумасшедшие. Ведущий провел победительницу через сцену к еще одной спортивной машине.

– У нее их скоро будет полная конюшня, – бросил я Хелен.

Толстуха всплеснула руками и, нервно улыбаясь от смущения, неловко подергала полы шляпы.

Жест показался мне смутно знакомым.

Я подскочил и переключился на Пятый канал. Участники викторины все так же сурово смотрели на римский горшок.

И тут я стал понимать, что происходит.

Повторялись все три программы.

– Хелен, – бросил я через плечо. – Не принесешь виски с содовой?

– А что случилось? Спину потянул?

– Быстро! Быстро! – Я пощелкал пальцами.

– Подожди минутку. – Она поднялась и вышла в буфетную.

Я посмотрел на часы – 9:12 – и переключил внимание на пьесу. Хелен вернулась в гостиную и поставила что-то на край столика.

– Вот, держи. Ты в порядке?

Я думал, что уже готов ко всему, но этот сбой, очевидно, оказался неподъемным для меня сюрпризом. Я вдруг обнаружил, что лежу на софе, и первым делом потянулся за стаканом.

– Куда ты его поставила?

– Что поставила?

– Скотч. Ты принесла его пару минут назад и поставила на стол.

– Тебе, наверно, приснилось, – мягко сказала она и, подавшись вперед, продолжила смотреть пьесу.

Я отправился в буфетную, нашел бутылку и, наливая скотч в стакан, заметил, что часы над раковиной показывают 9:07. «Отстают на час», подумал я. Но на наручных часах было 9:05, а они всегда шли точно. Столько же, 9:05, показывали и еще одни часы, те, что стояли на каминной полке.

Но прежде чем начать беспокоиться всерьез, требовалось получить подтверждение.

Сосед сверху, Мьюливейни, открыл дверь сразу, как только я постучал.

– Привет, Бартли. Штопор?

– Нет, нет. Скажи мне время. У нас часы как будто спятили.

Он поднял руку.

– Почти десять минут.

– Десять минут десятого или одиннадцатого?

Мьюливейни снова посмотрел на часы.

– Десятого. А что случилось?

– Не знаю. Может, у меня уже… – начал я. И остановился.

Сосед с любопытством на меня посмотрел. В комнате, за спиной у него, прогремели аплодисменты, остановленные затем мягким, елейным голосом ведущего в студии.

– Эта программа давно идет? – спросил я.

– Минут двадцать уже. А ты разве не смотришь?

– Нет, – сказал я и небрежно добавил: – У тебя с телевизором ничего не случилось?

Он покачал головой:

– Нет, ничего. А что?

– Мой за собственным хвостом гоняется. Ладно, спасибо.

– О’кей. – Мьюливейни проводил меня взглядом и, закрывая дверь, пожал плечами.

Я вошел в коридор, поднял трубку телефона и набрал номер.

– Привет, Том. – Том Фарнольд работал в офисе за соседним столом. – Том, это Гарри. Что у нас со временем?

– Либералы вернулись, вот что у нас со временем.

– А если серьезно?

– Сейчас гляну. Двенадцать минут десятого. Кстати, ты нашел те пикули в сейфе?

– Да, нашел. Спасибо. Послушай, Том, у нас тут какая-то ерунда творится. Смотрели пьесу Диллера по Второму каналу, а потом…

– Я сам ее сейчас смотрю. Давай побыстрее.

– Да? Смотришь? И как ты объяснишь всю эту штуку с повторами? И то, что часы застревают между девятью и четвертью десятого?

Том рассмеялся.

– Вот уж не знаю. Может, тебе стоит выйти и хорошенько потрясти дом?

Размышляя, как объяснить происходящее, я потянулся за стаканом, который поставил на столик в коридоре, и… обнаружил, что снова лежу на софе, держу в руках газету с кроссвордом, смотрю на вопрос номер 17 по вертикали и думаю о старинных часах.

Я встряхнулся и посмотрел на Хелен. Она спокойно сидела со своей корзинкой. По телевизору шла слишком хорошо знакомая пьеса, и часы на каминной полке все еще показывали начало десятого.

Я вышел в коридор и снова, стараясь не паниковать, позвонил Тому. Непонятно как, некий отрезок времени попал в круговорот вместе со мной.

– Том, – быстро заговорил я, как только он снял трубку, – я не звонил тебе пять минут назад?

– А кто это?

– Гарри. Гарри Бартли. Извини, Том. – Я помолчал, мысленно перефразируя вопрос так, чтобы он звучал понятнее и вразумительнее. – Ты не звонил мне пять минут назад? У нас тут были кое-какие проблемы на линии.

– Нет, я не звонил. Кстати, ты забрал пикули, которые я оставил для тебя в сейфе?

– Да, спасибо, – ответил я, начиная паниковать. – Скажи, а ты пьесу смотришь?

– Да, смотрю. И пойду досматривать. Пока.

Я прошел в кухню, встал перед зеркалом и долго, пристально смотрел на себя. Из-за трещины на стекле одна половина лица опустилась на три дюйма относительно другой, но, кроме этого, никаких других признаков психоза я не заметил. Взгляд твердый, пульс ровный, семьдесят с небольшим, никакого нервного тика и липкого пота. Все вокруг выглядело слишком надежным и аутентичным, чтобы быть сном.

Я подождал с минуту, потом прошел в гостиную и сел. Хелен смотрела пьесу.

Я подался вперед и повернул ручку. Картинка погасла и исчезла.

– Гарри, я же смотрю! Не выключай.

Я встал и подошел к ней.

– Милая, послушай, пожалуйста, меня. Очень внимательно. Это важно.

Она нахмурилась, отложила шитье и взяла меня за руки.

– По какой-то причине, не знаю почему, мы оказались в некоей круговой временной ловушке. Ты этого не сознаешь, и никто этого не сознает.

Хелен посмотрела на меня изумленно.

– Гарри, – начала она, – о чем ты…

– Хелен! – Я взял ее за плечи. – Слушай! Последние два часа происходит повторение временного интервала продолжительностью примерно в 15 минут. Часы запнулись в промежутке от девяти до четверти десятого. Пьеса, которую ты смотришь…

– Гарри, дорогой… – Она посмотрела на меня и беспомощно улыбнулась. – Ты ведешь себя глупо. Включи снова, будь добр.

И я сдался.

Включив телевизор, я первым делом пробежал по всем каналам – посмотреть, не изменилось ли что.

Участники викторины по-прежнему сверлили глазами горшок, толстуха снова выиграла спортивный автомобиль, старик-фермер все так же разражался трагическими тирадами. На Первом канале два журналиста интервьюировали некоего ученого, появлявшегося в популярных образовательных программах.

– Какими будут последствия этих извержений густого газа, пока что сказать невозможно. В любом случае абсолютно никаких причин для беспокойства нет. Эти облака обладают массой, и, на мой взгляд, мы вполне можем ожидать множества необычных оптических эффектов вследствие гравитационного отклонения ими идущего от солнца света.

Он принялся играть набором цветных целлулоидных шариков, бегающих по концентрическим металлическим кольцам, и возиться с установленной у зеркала на столе волновой кюветой.

– Что вы можете сказать об отношениях между светом и временем? – спросил один из журналистов. – Если я правильно помню теорию относительности, они ведь довольно тесно связаны. Уверены, что нам не понадобится еще одна, дополнительная стрелка на часах?

Эксперт с умным видом улыбнулся.

– Полагаю, мы обойдемся без таких крайних мер. Время – штука сложная, но, я в этом уверен, наши часы не побегут вдруг назад или в сторону.

Я слушал его рассуждения до начала протестов со стороны Хелен, а потом переключил телевизор на пьесу и вышел в коридор. Этот идиот понятия не имел, о чем говорит. Лишь одно оставалось непонятным: почему только я один понимаю, что происходит. Может быть, мне удалось бы убедить в своей правоте Тома, но для начала его нужно было завлечь сюда.

Я снял трубку и посмотрел на часы.

9:13.

К тому времени как я попаду к Тому, начнется очередная смена. Не знаю почему, но вариант, при котором меня каждый раз бросало на софу, пусть даже и безболезненно, мне не нравился. Я положил трубку и вернулся в гостиную.

На этот раз сбой прошел более гладко, чем ожидалось. Я вообще ничего не ощутил, даже малейшего толчка. В голове сидела фраза: о былом.

На коленях лежала газета, раскрытая на странице с кроссвордом. Я пробежал глазами по вопросам.

Вопрос номер 17 по вертикали: о чем рассказали антикварные часы? Вероятно, я решал его подсознательно.

Я вспомнил, что намеревался позвонить Тому.

– Привет. Это Гарри.

– Ты забрал те пикули, что я оставил в сейфе?

– Да, большое спасибо. Том, ты не мог бы заглянуть вечерком? Извини, что прошу, но дело действительно неотложное.

– Конечно загляну. А в чем проблема?

– Расскажу, когда придешь. Так тебя можно ждать?

– Да. Выхожу прямо сейчас. Хелен в порядке?

– У нее все хорошо. Еще раз спасибо.

Я прошел в столовую, достал из шкафчика бутылку джина и два тоника. После таких новостей стаканчик точно лишним не будет.

А потом до меня дошло, что Том просто не успеет. От Эрлс-Корта до Мэйда-Вейл, где мы живем, ему надо никак не меньше получаса, так что дальше Марбл-Арк он, скорее всего, не доберется.

Я налил в стакан из практически бездонной бутылки скотча и попытался выработать план действий.

Шаг первый – найти кого-то, кто, как и я, в курсе происходящих скачков. Должны же где-то быть другие, попавшие в плен пятнадцатиминутной ловушки и отчаянно ищущие выхода. Для начала можно обзвонить всех, кого я знаю, а потом идти наугад, по списку из телефонной книги. Но что мы сможем, даже если найдем друг друга? Ничего. Остается только сидеть и ждать, пока это все кончится само собой. Но я, по крайней мере, буду знать, что не затягиваю свою же петлю. Рано или поздно эти волны – или как их назвать – истощатся, и мы сможем слезть с карусели.

А до тех пор я располагал нескончаемым запасом виски в стоящей на раковине полупустой бутылке. Впрочем, и тут была одна маленькая закавыка: напиться, как ни старайся, все равно не получится.

Я сидел, размышляя над разными доступными вариантами и способами получения надежного подтверждения происходящего, когда меня осенило.

Я достал телефонный справочник и посмотрел номер Кей-Би-Си ТВ, Девятого канала.

Трубку взяла какая-то девушка. Попререкавшись пару минут, я все же убедил ее соединить меня с одним из продюсеров.

– Алло! Скажите, кто-нибудь из студийной аудитории знает финальный вопрос в сегодняшней вечерней программе?

– Конечно нет.

– Понятно. А вот интересно, вы сами его знаете?

– Нет. Все сегодняшние вопросы известны только старшему продюсеру программы и мсье Филиппу Суассону из «Савой хоутелс лимитид». Это большой, тщательно охраняемый секрет.

– Спасибо. Если у вас под рукой есть листочек, я назову вам сейчас финальный вопрос. Перечислите полное меню коронационного банкета, проходившего в Гилдхолле в июле 1953 года.

На другом конце о чем-то пошептались, после чего в трубке прозвучал уже другой голос:

– С кем я говорю?

– С мистером Г. Р. Бартли. Мой адрес – 129б, Саттон-Корт-роуд…

Договорить я не успел, потому что оказался вдруг в гостиной. Только на этот раз уже не лежал, растянувшись, на софе, а стоял, прислонившись к каминной полке, и смотрел на газету.

Взгляд мой был направлен на кроссворд, и, еще не успев его отвести и переключиться на звонок в студию, я заметил нечто такое, отчего едва не свалился на решетку.

Ответ на вопрос номер 17 по вертикали был заполнен.

Я взял газету и показал ее Хелен:

– 17-й по вертикали, ты заполнила?

– Нет. Я на кроссворды и не смотрю никогда.

Мое внимание привлекли часы на каминной полке, и я забыл и о студии, и о трюках с чужим временем.

9:03.

Карусель закруглялась. Прыжок назад случился раньше, чем я ожидал. Примерно на две минуты, где-то около 9:13.

Но дело не сводилось к сокращению интервала между повторами – сама арка, заворачиваясь внутрь, открывала поток бегущего под ней реального времени, в котором я, неведомо для себя здесь, отыскал ответ, поднялся, подошел к каминной полке и заполнил 17-й по вертикали.

Я опустился на софу и стал внимательно наблюдать за часами.

Хелен впервые за вечер листала журнал. Корзинка с рукоделиями переместилась на нижнюю полку книжного шкафа.

– Будешь смотреть? – спросила она. – Тут ничего особенно хорошего.

Я переключился на телевикторину. Три профессора и хористка все еще разыгрывали свой горшок.

На Первом канале ученый-эксперт сидел за столом со своими моделями.

– …причин для беспокойства нет. Эти облака обладают массой, и, на мой взгляд, мы вполне можем ожидать множества необычных оптических эффектов вследствие гравитационного отклонения…

Я выключил телевизор.

Следующий прыжок случился в 9:11. За этот промежуток я переместился от каминной полки на софу и закурил сигарету.

Часы показывали 9:04. Хелен открыла окна на веранде и смотрела на улицу.

Телевизор снова работал. Я вынул вилку из розетки и бросил в огонь сигарету; поскольку я не видел, как ее закурил, то и вкус от нее остался незнакомый, чужой.

– Гарри, как насчет прогуляться? – спросила Хелен. – В парке сейчас хорошо.

Каждый последующий скачок назад возвращал нас к новой исходной точке. Если мы сейчас выйдем и я пройду с ней до конца улицы, то после следующего сбоя мы оба снова окажемся в гостиной, но, возможно, решим отправиться в бар.

– Гарри?

– Извини, что?

– Ангел мой, ты уснул? Пойдем гулять? Тебе надо взбодриться.

– Хорошо. Бери пальто, одевайся.

– А тебе вот так холодно не будет?

Она ушла в спальню.

Я прошелся по комнате, убеждая себя, что не сплю. Тени, ощутимое присутствие стульев, все было слишком реально, слишком осязаемо для сна.

9:08. Чтобы надеть пальто, Хелен обычно хватает десяти минут.

И почти сразу же случился сбой.

9:06.

Я лежал на софе. Хелен склонилась над корзинкой и что-то в ней перебирала.

Ну хотя бы телевизор был выключен.

– У тебя при себе деньги есть? – спросила Хелен.

Я похлопал по карману.

– Да. Сколько тебе надо?

Она посмотрела на меня:

– А сколько ты обычно платишь за выпивку? Нам только по парочке пропустить…

– Так мы идем в паб?

– Дорогой, с тобой все в порядке? – Хелен подошла ко мне. – Выглядишь не очень хорошо. Воротничок не жмет?

– Хелен… – Я сел. – Мне нужно объяснить тебе кое-что. Хотя бы попытаться. Я не знаю, что происходит, но это имеет какое-то отношение к газовым выбросам солнца.

Хелен смотрела на меня с открытым ртом.

– Гарри, – заметно нервничая, спросила она, – что случилось?

– Со мной все в порядке, – уверил ее я. – Просто все происходит очень быстро, и времени у нас осталось не очень много.

Я постоянно посматривал на часы, и Хелен, следуя за моим взглядом, подошла к каминной полке и повернула их. Звякнул маятник.

– Нет, нет! – крикнул я и, схватив часы, отодвинул их к стене.

Мы отскочили к 9:07.

Хелен была в спальне. У меня осталась ровно одна минута.

– Дорогой, – окликнула она. – Гарри, так ты хочешь или нет?

Я был в гостиной, стоял у окна и что-то бормотал.

Я утратил связь с тем, что делаю там, в нормальном временном канале. Та Хелен, что разговаривала со мной сейчас, была всего лишь фантомом.

Я, а не Хелен или кто-то еще, катался на временной карусели.

Сбой.

9:07–9:15.

Хелен стояла у двери.

– …перейдем к… – бормотал я.

Хелен замерла. Осталось меньше минуты.

Я направился к ней, но не дошел и вылетел из эпизода, словно меня катапультировала вращающаяся дверь. Я лежал на софе, и ноющая боль пронзала меня от макушки до шеи, проходя через правое ухо.

Я посмотрел на часы. 9:45. Я слышал, как ходит по столовой Хелен. Я лежал, стараясь остановить кружащуюся вокруг меня комнату, и через несколько минут она вошла с подносом, на котором стояли два стакана.

– Как ты себя чувствуешь? – Она разводила алка-зельтцер.

Я подождал, пока напиток престанет шипеть. Выпил.

– Что случилось? Я упал?

– Не совсем. Ты смотрел пьесу. Мне показалось, что ты не очень хорошо выглядишь. Я предложила прогуляться, выпить. У тебя началось что-то вроде конвульсий.

Я медленно поднялся и потер шею.

– Господи, ну не приснилось же мне это все! Не может такого быть!

– И что это было?

– Какая-то безумная карусель. – Стоило заговорить, и боль сжала шею. Я подошел к телевизору. Включил. – Связно и не объяснишь. Время… – Я снова поморщился от укуса боли.

– Сядь и отдохни, – сказала Хелен. – Я сейчас подойду. Выпьешь что-нибудь?

– Да, спасибо. Скотча. И побольше.

Я повернулся к телевизору. Первый канал не работал. На Втором показывали кабаре, на Пятом – залитый светом стадион, на Девятом – варьете. Ни пьесы Диллера, ни викторины.

Хелен принесла скотч и села на софу рядом со мной.

– Все началось, когда мы смотрели пьесу, – объяснил я, потирая шею.

– Ш-ш-ш, не волнуйся. Успокойся. Расслабься.

Я склонил голову ей на плечо и под звуки варьете смотрел на потолок, вспоминая каждый поворот карусели. Возможно ли, что все это мне только приснилось?

– Я как-то об этом не задумывалась, – сказала минут через десять Хелен. – Они повторяют на бис. Господи.

– Кто? – спросил я, наблюдая за бликами света на ее лице.

– Акробаты. Какие-то там Братья. Один даже поскользнулся. Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. – Я повернул голову и посмотрел на экран.

Три или четыре акробата с могучими торсами и в облегающих трико исполняли простые стойки друг у друга на руках. Закончив это упражнение, они перешли к более сложному и стали бросать по кругу девушку в леопардовых трусиках. Зрители шумно аплодировали. Мне они даже понравились.

Потом двое перешли к тому, что можно было бы назвать демонстрацией динамического напряжения, – сомкнув ноги и шеи, похожие на пару кататонических быков, они долго упирались таким образом, пока один не был повергнут на пол.

– Зачем они снова это делают? – спросила Хелен. – Уже в третий раз.

– Нет, не думаю. Это все же другой акт. Некоторое отличие есть.

Главный силач задрожал от напряжения, гора мышц просела, и вся комбинация рассыпалась.

– В прошлый раз вот здесь они поскользнулись, – сказала Хелен.

– Нет, нет, – тут же возразил я. – Там они упирались головами. А здесь была горизонтальная растяжка.

– Ты же не смотрел, – сказала Хелен и подалась вперед. – Во что они играют? Все повторяется уже в третий раз.

По-моему, номер был совершенно новый, но спорить я не стал.

Я приподнялся и посмотрел на часы.

10:05.

– Дорогая. – Я обнял ее за плечи. – Держись покрепче.

– Ты о чем?

– Это карусель. И ты за рулем.

1956

Escapement. Первая публикация в журнале New Worlds, декабрь 1956.

Перевод С. Самуйлова

Концентрационный город

Обычный полуденный разговор на Миллионной улице:

– Вынужден вас огорчить, вы на Западном Миллионе. Вам нужен Восток, 9775335…

– Полтора доллара за кубофут? Беру!

– Садитесь на Западный экспресс, едете до Авеню-495. Там – на подъемник Красной линии, тысяча этажей вверх, к Плаза-терминал. Потом в южном направлении. То, что вам нужно, находится между Авеню-568 и 422-й Стрит…

– Там внизу, в округе КЕН, есть «пещера»! Тридцать уровней глубиной, пять блоков по двадцать…

– Вы гляньте – «Массовый побег арсонистов! Пожарные оцепили округ БЭЙ»…

– Отличный счетчик, ловит 0,005 процента моноксида. Всего-то триста долларов.

– Ты видел эти новые междугородники? Три тысячи уровней всего за десять минут!

– Девяносто центов за фут? Купите!

– …Говорите, идея пришла к вам во сне? – воззвал голос свыше. – Что ее вам точно никто не внушил?

– Никто, – сказал М. Настольная лампа всего в паре футов от его лица била по глазам грязно-желтым световым кулаком. Прикрыв веки, он стал ждать, пока сержант вновь подойдет к столу и постучит пальцами по краю столешницы, вынуждая его обратить на себя внимание.

– Вы обговаривали идею с друзьями?

– Только одну ее сторону. О возможности перелета.

– Но вы утверждаете, что вторая часть теории важнее. Зачем же скрыли ее от них?

М. замешкался. Где-то снаружи прогрохотал надземный поезд.

– Я боялся, что они не поймут, что я имею в виду.

– Хотите сказать, примут за сумасшедшего? – со смешком уточнил сержант.

М. поерзал. Табурет был слишком низкий – ножки от силы шестидюймовые, и от долгого сидения в неудобной позе у него все затекло. Оказывается, достаточно трех часов перекрестных допросов, чтобы само понятие «здравомыслие» отпало.

– Моя концепция отличалась абстрактностью. Словами ее толком не описать.

Сержант покачал головой, подходя к М. ближе:

– Ну наконец-то признал!.. Слушай, дабы прекратить эту бессмысленную отсидку, просто скажи мне, парень: ты все еще думаешь, что у твоих идей есть хоть какая-то основа?

– А разве нет? – тихо спросил, обратив лицо к сержанту, М.

– Мы зря теряем время. – Эти четыре слова, полные горечи и недовольства, сержант адресовал человеку, наблюдавшему за допросом из тени у окна. – Ему нужен психиатр. Вы увидели достаточно, не так ли, доктор?

Доктор разглядывал руки. Он не принимал участия в допросе, сам метод ему претил.

– Мне еще нужно кое-что уточнить, – произнес он. – Оставьте нас на полчаса.

Когда сержант ушел, доктор сел за стол и уставился в окно, прислушиваясь к песням ветра в вентиляционной шахте, выходившей на улицу перед участком. Несколько фонарей на фасаде еще горели, и в двухстах ярдах одинокий полисмен патрулировал железный пандус, бегущий над улицей. Каждый его шаг сопровождался гулким металлическим эхом в сумерках.

М. вытянул затекшие ноги, чтобы хоть немного вернуть в них кровь. Доктор же опустил глаза на лежащее перед ним заявление по делу.

Имя – Франц М.

Возраст – 20 полных лет

Род занятий – Студент

Адрес: – округ КНИ, уровень 549–7705–45, Западная 3599719-я улица, местн.

Обвиняется в: – бродяжничестве

– Расскажи мне об этом сне, – попросил доктор, складывая бумагу пополам.

– Думаю, вы все слышали, сэр, – ответил М.

– Мне не хватило подробностей.

– Их не так много, да я уже и не помню все. Я был подвешен в воздухе над плоским участком открытого пространства, что-то вроде пола огромной арены. Руки вытянуты вдоль боков. Смотрел вниз… будто бы плавал.

– «Будто бы»? – акцентировал доктор. – Так, может, все-таки плавал?

– Нет, – сказал М. – Уверен, что не плавал. Меня ничто не сковывало – и это самая важная часть. Ни вода, ни стены, ничто не ограждало, и ничего там не было, кроме пустоты. Вот и все, что я помню.

Доктор провел ногтем по сгибу на бумаге.

– И что дальше?

– Сон вдохновил меня на построение летательного аппарата. Один мой друг помог.

Доктор кивнул. Ленивым жестом он смял заявление по делу М., превратив его в безвредный бумажный комок.

– Не будь фантазером, Франц, – увещевал его Грегсон. Они стояли в очереди у стойки кафетерия химического факультета. – Это противоречит законам гидродинамики. Откуда возьмется поддерживающая сила?

– Представь себе обтянутую материей раму метра три в поперечнике, вроде жесткой турбинной лопасти. Или что-то вроде передвижной стенки со скобами для рук. Что будет, если, держась за скобы, прыгнуть с верхнего яруса стадиона «Колизей»?

– От тебя останется мокрое место.

– А если серьезно?

– При должном просторе, если предположить, что рама не развалится, ты сможешь соскользнуть вниз – как бумажный журавлик или самолетик.

– Вот именно. Правильно сказать – не «соскользнуть», а «спланировать». – Вдоль улицы на высоте тридцатого этажа с грохотом промчался городской экспресс. В кафетерии задребезжала посуда. Франц молчал, пока они не уселись за свободный столик. О еде он даже не думал.

– Теперь представь, что к этому крылу прикреплена двигательная установка, например вентилятор на батареях или ракета вроде тех, что разгоняют Суперэкспресс. Допустим, тяга уравновесит падение. Что тогда?

Грегсон задумчиво пожал плечами.

– Если тебе удастся управлять этой штукой, тогда она… как это слово?.. ты еще несколько раз его повторил?

– Тогда она полетит.

– В сущности, с точки зрения науки, Мэтисон, в вашей машине нет ничего хитрого. Элементарное практическое воплощение сопла Вентури[2], – рассуждал профессор физики Сангер по пути в библиотеку. – Но только какой в этом прок? Цирковая трапеция позволяет выполнить подобный трюк столь же успешно и с меньшим риском. Для начала представьте, какой огромный полигон нужен для испытаний. Не думаю, что Транспортное управление придет в восторг от таких масштабов вашей идеи.

– Я понимаю, что в условиях города от нее мало проку, но на большом открытом пространстве ей можно будет отыскать применение.

– Пусть так. Обратитесь, не мешкая, в дирекцию стадиона «Арена-гарден» на 347-м уровне. Там это может иметь успех.

– Боюсь только, что стадион окажется мал, – вежливо улыбнулся Франц. – Я имел в виду совершенно пустое пространство, свободное по всем трем измерениям.

– Свободное пространство? – Сангер удивленно поглядел на Франца. – Разве вы не слышите, как в самом слове скрыто внутреннее противоречие? Пространство – это доллары за кубофут… – Профессор задумчиво потер кончик носа. – Вы уже начали ее строить?

– Нет еще, – ответил Франц.

– В таком случае я советую оставить эту затею. Помните, Мэтисон, что наука призвана хранить, систематизировать и заново интерпретировать прошлые открытия, а не гоняться за бредовыми фантазиями, направленными в пустую перспективу.

Сангер по-дружески кивнул ему и нырнул в проем между стеллажей.

Грегсон ждал на ступеньках у входа в библиотеку.

– Ну как? – спросил он.

– Я предлагаю провести эксперимент сейчас, – ответил Франц. – Давай пропустим фармакологию. Сегодня текст № 5. Эти лекции Флеминга я уже наизусть знаю. Я попрошу у доктора МакДжи два пропуска на стадион.

Они вышли из библиотеки и зашагали по узкой, тускло освещенной аллее, огибавшей с тылов новый лабораторный корпус инженерно-строительного факультета. Архитектура и строительство – на эти две специальности приходилось почти три четверти всех студентов университета, тогда как в чистую науку шли какие-то жалкие два процента. Вот почему физическая и химическая библиотеки ютились в старых, неухоженных зданиях-бараках, где прежде размещался ликвидированный ныне философский факультет.

Аллея вывела их на университетский двор, и они начали подъем по железной лестнице на следующий уровень. На полпути полицейский из пожарной охраны наскоро проверил их детектором на окись углерода и, махнув рукой, пропустил наверх.

– А что думает по этому поводу Сангер? – спросил Грегсон, едва они вышли на 637-ю улицу и направились к остановке пригородных подъемников.

– Думать он не умеет, – ответил Франц. – Он даже не понял, о чем я говорю.

– Боюсь, я из одной с ним обоймы, – кисло усмехнулся Грегсон.

Франц купил в автомате билет и встал на посадочную платформу с указателем «вниз». Под трель звонков сверху неспешно опустилась платформа. Он обернулся и сказал:

– Потерпи до вечера – увидишь своими глазами.

У входа в «Колизей» дежурный отметил их пропуска.

– Студенты, значит? Проходите. А это у вас что? – Он указал на длинный сверток, транспортируемый ими в четыре руки.

– Прибор для измерения скорости потоков воздуха, – ответил Франц.

Дежурный пробурчал что-то вроде «франкенштейны юные», но турникет открыл.

В самом центре пустой арены Франц распаковал их ношу, и вдвоем товарищи быстро собрали модель. К узкому решетчатому фюзеляжу сверху прикреплялись лопастевидные широкие крылья, сделанные из картона на проволочном каркасе, и высоко задранный хвост.

Франц поднял модель над головой и запустил ее вверх. Она плавно пролетела метров шесть и опустилась на подстилку из опилок.

– Планирует вроде как устойчиво, – проговорил он, – теперь попробуем на буксире.

Франц вытащил из кармана моток лески и привязал один конец к носу модели. Когда молодые люди побежали, модель грациозно взмыла в воздух и полетела за ними метрах в трех над ареной.

– А теперь попробуем с ракетами, – сказал Франц. Он расправил крылья и хвост и вложил в проволочный кронштейн на крыле три пиротехнические ракеты.

Диаметр арены был сто двадцать метров, высота – семьдесят пять; они отнесли модель к самому дальнему краю, и Франц поджег фитиль. Модель медленно поднялась на полметра и заскользила вперед, покачивая крыльями и оставляя за собой ярко окрашенную струю дыма. Внезапно вспыхнуло яркое пламя. Модель круто взлетела к потолку, где на мгновенье зависла, затем стукнулась об осветительный плафон и рухнула вниз на опилки.

Подбежав к месту ее падения, Франц и Грегсон стали затаптывать тлеющие искорки.

– Невероятно! Эта штука летает! – кричал Грегсон.

Франц отпихнул ногой покоробленный фюзеляж.

– Кто в этом сомневался? – раздраженно буркнул он. – Но как сказал Сангер, какой в этом прок?

– Какой еще прок тебе нужен? Она летает! Разве этого мало?

– Мало. Мне нужен большой аппарат, способный поднять меня в воздух.

– Франц, остановись! Одумайся! Где ты будешь на нем летать?

– Почем я знаю? – огрызнулся тот. – Где-то же должны быть такие условия.

С другого конца стадиона к ним с огнетушителями бежали дежурный и два охранника.

– Слушай, ты спички спрятал? – торопливо спросил Франц. – Если нас примут за арсонистов – линчуют к чертям.

Три дня спустя Франц поднялся на подъемнике на сто пятьдесят уровней и зашел в окружную контору по продаже недвижимости.

– Большая «расчистка» есть в соседнем секторе, – сказал ему один из клерков. – Не знаю, подойдет ли она вам. Шестьдесят кварталов на двадцать уровней.

– А крупнее ничего нет?

– Крупнее?! – Клерк удивленно уставился на Франца. – Что вам, собственно, нужно? «Расчистка» или легкий приступ агорафобии?

Франц полистал карты, лежащие на стойке:

– Мне нужна длинная «расчистка». Пустырь длиной в двести или триста кварталов.

Клерк покачал головой и вернулся к своим занятиям.

– Разве вас не учили основам градостроительства? Город этого не выдержит. Сто кварталов – это предел.

Франц поблагодарил клерка и вышел.

За два часа он добрался южным экспрессом до соседнего сектора. На пересадочной станции он сошел и прошел пешком метров триста до конца уровня.

Это была обветшавшая, но еще оживленная торговая магистраль, пересекающая насквозь пятнадцатикилометровый Промышленный Лембик: по обеим сторонам первые этажи были заняты магазинами одежды и офисами. Внезапно улица оборвалась, перейдя в хаос покореженного металла и бетона. Вдоль края обрыва были установлены стальные перила. Франц заглянул в огромную пещеру километров пять длиной, полтора шириной и метров четыреста глубиной; тысячи инженеров и рабочих были заняты расчисткой сотовой структуры Города.

Глубоко внизу сновали бесчисленные грузовики и вагонетки, увозя строительный мусор и обломки; вверх поднимались клубы пыли, превращенные лучами прожекторов в некий светоносный газ. Очередная серия взрывов отрезала всю левую стену будто ножом – та рухнула вниз, обнажив пятнадцать уровней.

Францу и прежде доводилось видеть крупные «расчистки». Десять лет назад его родители погибли в печально знаменитом завале в округе КУА; три несущих пилона не выдержали нагрузки, и двести уровней рухнули вниз на три тысячи метров, раздавив полмиллиона жителей, словно мух, забравшихся в коробку. Однако сейчас его воображение было сковано и ошеломлено зрелищем этой бескрайней пустоты. Слева и справа от него над бездной, словно террасы, выступали уцелевшие перекрытия; они были густо облеплены людьми, в благоговейной тишине взиравшими вниз.

– Говорят, здесь будет парк, – с надеждой в голосе проговорил стоявший рядом с Францем старик. – Я даже разок слышал, будто им удастся вырастить настоящее дерево. Подумать только! Единственное живое дерево на весь округ…

Мужчина в поношенном свитере сплюнул вниз.

– Обещать-то горазды, а толку? По доллару за фут – вот вам и все светлое будущее.

Какая-то женщина начала нервно всхлипывать. Двое стоявших рядом мужчин попытались увести ее, но она забилась в истерике, и пожарный инспектор оттащил ее прочь.

– Дурочка, – хмыкнул человек в поношенном свитере. – Должно быть, жила где-то здесь. Выставили ее на улицу и дали компенсацию девяносто центов за фут. Она еще не знает, что ей придется выкупать свой объем по доллару десять центов. Поговаривают, что только за право стоять здесь с нас будут сдирать по пять центов в час.

Франц простоял у перил около двух часов, потом купил у фотографа карточку с видом «расчистки» и пошел обратно.

Прежде чем вернуться в студенческое общежитие, он заглянул к Грегсонам. Те жили на 985-й авеню в районе Западных миллионных улиц в трехкомнатной квартирке на самом верхнем этаже. Франц частенько заходил сюда после гибели их родителей, но мать Грегсона все еще относилась к нему со смешанным чувством жалости и подозрительности. Она встретила его обычной приветливой улыбкой, но Франц заметил, как она бросила острый взгляд на сигнализатор пожарной опасности, висевший в передней.

Грегсон в своей комнате деловито вырезал из бумаги какие-то замысловатые фигуры и наклеивал их на шаткую конструкцию, отдаленно напоминавшую модель Франца.

– Привет, Франц! Ну, как она выглядит?

– Впечатляющее зрелище, и все же это всего-навсего «расчистка».

– Как думаешь, можно будет там испытать? – Грегсон указал на свою недостроенную модель.

– Вполне.

Франц сел на кровать, поднял валявшегося на полу бумажного журавлика и запустил его из окна. Журавлик заложил над улицей широкую ленивую дугу и канул в разверстую пасть вентиляционного колодца.

– А когда ты начнешь строить вторую модель? – спросил Грегсон.

– Никогда.

– Как же так? – удивился Грегсон. – Ты же подтвердил свою теорию.

– Я не этого добивался.

– Я тебя не понимаю, Франц. Что тебе нужно?

– Свободное пространство.

– Как это – свободное?

– Во всех смыслах. От стен и от денег.

Грегсон печально покачал головой и принялся вырезать очередную фигуру.

Франц встал:

– Послушай, возьмем, к примеру, твою комнату. Ее размеры – шесть на четыре, пять на три. Увеличим ее безгранично по всем направлениям. Что получится?

– «Расчистка».

– Безграничность!

– Бесполезная пустота.

– Почему?

– Потому что сама идея абсурдна.

– Что в ней абсурдного? – терпеливо переспросил Франц.

– То, что подобная штука существовать не может.

Франц в сердцах хлопнул себя по лбу:

– Кто тебе сказал, что не может?

– Никто, но в самой идее есть внутреннее противоречие. Это такая задачка на словах, пища для размышлений. Теоретически – да, интересно. Практически – та еще чушь. – Грегсон бросил ножницы на стол. – Да и потом, вообрази-ка, сколько будет стоить это твое «свободное пространство»?

Франц подошел к книжной полке, снял с нее увесистый том и раскрыл на содержании:

– Заглянем в атлас улиц округа КНИ. Округ охватывает тысячу уровней, объем – сто пятьдесят тысяч кубических километров, население – тридцать миллионов человек. Округ КНИ вместе с двумястами сорока девятью другими округами составляет 493-й сектор; ассоциация из тысячи пятисот соседних секторов образует 298-й союз. Он занимает округленно 4 × 1015 больших кубических километров.

Он взял паузу и посмотрел на Грегсона:

– Кстати, ты слышал об этом?

– Нет, а откуда ты…

Франц бросил атлас на стол.

– А теперь скажи, что находится за пределами 298-го союза?

– Другие союзы, надо думать. Не понимаю, что здесь такого сложного?

– А за другими союзами?

– Еще другие. Почему бы и нет?

– Бесконечно?

– Столько, сколько возможно.

– Наиполнейший атлас округа хранится в старой библиотеке департамента финансов, – сказал Франц. – Сегодня я там был. Он занимает целых три уровня и насчитывает миллионы томов. Заканчивается он 598-м союзом. О том, что дальше, никто и понятия не имеет. Почему?

– Ну и что с того? Куда ты клонишь?

Франц встал и направился к выходу:

– Пойдем-ка в биологический музей, я тебе кое-что покажу.

Их окружали птицы – сидели на нагромождениях камней, расхаживали по усыпанным песком дорожкам между искусственными прудиками.

– Археоптерикс, – прочитал вслух надпись Франц на одном из вольеров; бросил сквозь прутья пригоршню семечек, и птица, отощавшая и потрепанная, хрипло закаркала в благодарность. – Эти птахи до сих пор сохранили рудиментарные перья и мелкие кости в мягких тканях вокруг грудной клетки.

– Остатки крыльев?

– Так считает доктор МакДжи.

Они побродили по дорожкам между вольерами.

– И когда же, по его мнению, эти птицы умели летать?

– До Основания Города, – ответил Франц. – Три миллиона лет назад.

Выйдя из музея, они направились по 859-й авеню. Через несколько кварталов путь им преградила толпа; во всех окнах и на всех балконах выше эстакады надземки стояли зеваки, глазевшие, как пожарные вламываются в один из домов. Стальные переборки по обе стороны квартала были задраены, а массивные люки лестниц, ведущих на соседние уровни, закрыты. Оба вентиляционных колодца, приточный и вытяжной, были отключены, и воздух стал затхлым и спертым.

– Арсонисты, – прошептал Грегсон. – Зря мы не захватили противогазы.

– Не паникуй, – отозвался Франц, показывая на вездесущие сигнализаторы угарного газа, чьи стрелки примерзли к нулю. – Переждем в ресторанчике.

Протиснувшись в ресторан, они уселись у окна и заказали кофе. Кофе был холодным, как и остальные блюда. Все нагревательные приборы выпускались с ограничителями нагрева до тридцати Цельсия; сколько-нибудь горячую пищу подавали только в самых дорогих ресторанах и отелях. Шум на улице усилился: пожарным все никак не удавалось проникнуть на второй этаж, и они стали разгонять толпу, расчищая площадку перед домом. Электрическую лебедку, подогнанную заранее, начали прикручивать болтами к опорным штифтам под тротуаром. В стены дома вонзились мощные стальные крючья.

– Вот хозяева удивятся, когда вернутся домой, – хихикнул Грегсон.

Франц неотрывно смотрел на горящий дом. Это было крохотное ветхое строеньице, зажатое между большим мебельным магазином и новым супермаркетом. Старая вывеска на фасаде была закрашена, по-видимому, недавно – новые владельцы без особой надежды на успех пытались превратить нижний этаж в дешевый кафетерий. Пожарные уже успели разгромить его, и весь тротуар перед входом был усыпан битой посудой и раздавленными подошвами пирожками. Барабан лебедки начал вращаться, и толпа сразу же притихла. Канаты натянулись, передняя стена задрожала и пошла трещинами.

Из толпы раздался истеричный вопль.

– Смотри! Там, наверху! – Франц указал рукой на четвертый этаж, где в оконном проеме показались двое – мужчина и женщина, глядевшие вниз с унылой безнадежностью. Мужчина помог женщине выбраться на карниз; она проползла несколько футов и ухватилась за канализационную трубу. Из толпы в них полетели бутылки. Широкий разлом разрезал надвое фасад, пол ушел из-под ног мужчины, и он рухнул вниз. Следом лопнуло перекрытие, и дом рассыпался на куски.

Франц с Грегсоном вскочили на ноги, чуть не опрокинув столик.

Толпа ринулась вперед, смяв цепь полицейских. Когда осела пыль, на месте дома была лишь куча камней и покореженных балок. Из-под обломков было видно корчившееся изуродованное тело. Задыхаясь от пыли, мужчина медленно двигал свободной рукой, пытаясь освободиться. Ползущий крюк зацепил его и утянул под обломки; в толпе снова послышались крики.

Хозяин ресторанчика протиснулся между Францем и Грегсоном и выглянул из окна, не отрываясь от портативного детектора; стрелка прибора, как и на всех других сигнализаторах, твердо стояла на нуле. Дюжина водяных струй взвилась над руинами, и несколько минут спустя толпа начала таять.

Хозяин выключил детектор и, отступив от окна, ободряюще кивнул Францу:

– Арсонисты, дурное племя! Все кончено, ребята, не волнуйтесь.

– Но ведь ваш прибор стоял на нуле. – Франц указал на датчик. – Не было и намека на окись углерода. С чего же вы взяли, что это арсонисты?

– Не сомневайтесь, я-то знаю. – Хозяин хмыкнул. – Нам тут такие типы ни к чему.

Франц пожал плечами и снова сел:

– Поджог – тоже способ избавиться от неугодных соседей, не хуже любого другого.

Хозяин пристально посмотрел на него:

– Парень, у нас тут престижный квартал, доллар и пять центов за фут. – Он хмыкнул. – Потянет на доллар и шесть центов, когда все узнают, как мы блюдем нашу безопасность.

– Ты бы так не дразнил его, – протянул Грегсон, когда хозяин отбыл. – Если он и впрямь как-то в этом замешан…

Франц отмахнулся и опустил ложечку в чашку.

– Доктор МакДжи полагает, что пятнадцать процентов населения – потенциальные поджигатели. Он убежден, что их становится все больше и больше, что придет время, и весь Город погибнет в огне.

Он отодвинул чашку.

– Сколько у тебя денег?

– При себе?

– Всего.

– Долларов тридцать.

– Мне удалось наскрести пятнадцать, – сказал Франц. – Сорок пять долларов, на это можно протянуть недели три-четыре.

– Где?

– В Суперэкспрессе.

– В Суперэкспрессе? – Грегсон чуть не подавился. – Три или четыре недели! Ты что задумал?

– Есть лишь один способ узнать правду, – спокойно объяснил Франц. – Я больше не могу сидеть без дела и думать думу. Где-то должно существовать свободное пространство, и я буду ехать на Супере, пока не отыщу его. Ты одолжишь мне свои тридцать долларов?

– Но…

– Если за две недели я ничего не найду, пересяду на обратный поезд и вернусь.

– Но билет обойдется… – Грегсон замялся в поисках нужного слова, – в миллиарды. За сорок пять долларов ты не выедешь на Супере даже за пределы сектора!

– Деньги мне нужны только на кофе и бутерброды. Проезд не будет стоить ни цента. Ты же знаешь, как это делается…

Грегсон недоверчиво покачал головой:

– А разве для Супера этот фокус тоже годится?

– Конечно. Если у меня спросят, я отвечу, что возвращаюсь домой кружным путем. Ну как, спонсируешь эксперимент?

– Не знаю, Франц. – Грегсон растерянно мешал ложечкой кофе. – А существует ли свободное пространство?

– Это я и намерен выяснить, – ответил Франц. – Считай, это моя первая практика по физике.

Стоимость проезда на транспорте зависела от расстояния между начальной и конечной станциями и определялась по формуле: а = Öb² + с² + а². Оставаясь в пределах транспортной системы, пассажир мог выбирать любой маршрут из пункта отправления в пункт назначения. Билеты проверяли только на выходе, и в случае необходимости контролер взимал доплату. Если пассажир не мог расплатиться – десять центов за километр, – его отправляли обратно.

Франц и Грегсон вошли на станцию на 984-й улице и направились к билетному автомату. Франц вложил один пенни и нажал кнопку с надписью «984-я улица». Автомат заскрежетал, выплюнул билет, а на поднос для сдачи выкатилась та же монетка.

– Что ж, Грег, счастливо оставаться, – проговорил Франц, направляясь к платформе. – Увидимся недельки через две. Я договорился с ребятами, в общежитии меня прикроют. Скажешь Сангеру, что я на пожарной практике.

– А вдруг ты не вернешься, Франц? Вдруг тебя высадят из экспресса?

– Как это высадят? У меня есть билет.

– А если отыщешь Свободное пространство? Вернешься?

– Если смогу.

Франц похлопал Грегсона по плечу, махнул рукой и скрылся в толпе пассажиров.

По внутренней Зеленой линии он доехал до пересадочного узла в соседнем округе. Местные поезда ходили со скоростью сто километров в час со всеми остановками, и дорога заняла два с половиной часа.

На пересадочном узле станции он сел на экспресс-подъемник, со скоростью в шесть сотен километров в час за девяносто минут вознесший его за грань сектора. Еще пятьдесят минут на экспрессе – и он очутился на Центральном вокзале, где сходились все артерии союзной транспортной системы.

Здесь он выпил кофе и твердо решил не отступать. Суперэкспрессы отправлялись на запад и на восток с остановками на каждой десятой станции. Ближайшим оказался Западный экспресс, прибывавший через семьдесят два часа.

Центральный вокзал был самой большой станцией, какие только ему доводилось видеть: огромная пещера длиной два километра и высотой в тридцать уровней. Сотни подъемников и экспресс-платформ, лабиринт ресторанов, отелей, кинотеатров превращали вокзал в карикатурную модель Города.

Узнав дорогу в справочном бюро, Франц на подъемнике достиг пятнадцатого яруса, где останавливались Суперэкспрессы. Их вакуумные тоннели – две огромные стальные трубы по сто метров в диаметре на гигантских железобетонных пилонах – прошивали вокзал насквозь.

Франц прошелся вдоль платформы и остановился у телескопического трапа, соединявшего платформу с воздушным шлюзом. Идут на запад, точно на 270°, подумал он, разглядывая огромное изогнутое нутро тоннеля. Где-то он должен кончиться. В кармане у Франца было сорок пять долларов, этого хватит на кофе и бутерброды недели на три, а по случаю – и на все шесть. Вполне достаточно, чтобы выяснить, где кончается Город.

Следующие трое суток он провел, питаясь кофе с бутербродами в бесчисленных вокзальных кафетериях, читая брошенные газеты и отсыпаясь в пригородных поездах – четыре часа до границы сектора и обратно.

Когда прибыл Суперэкспресс, Франц присоединился к небольшой группе пожарных и муниципальных чиновников и вслед за ними вошел в поезд. Поезд состоял из двух вагонов – спального, где не было ни души, и общего с местами для сидения.

Франц уселся в укромном уголке, как можно ближе к приборной панели, и, вытащив блокнот, приготовился сделать первую запись.

День 1: Запад, 270° – 4350-й союз.

– Давайте выйдем, выпьем, – обратился к нему капитан пожарной полиции, сидевший через проход. – Тут стоянка десять минут.

– Спасибо, не пью, – ответил Франц. – Но я покараулю ваше место.

Доллар пять за кубический фут. Чем ближе Свободное пространство, тем ниже должны быть цены. Незачем выходить из поезда и привлекать к себе лишнее внимание расспросами. Достаточно одолжить газету и посмотреть средние рыночные цены.

День 2: Запад, 270° – 7550-й союз.

– От Суперэкспрессов скоро совсем откажутся, – сказал сосед. – В спальном вагоне никого, а здесь на шестьдесят мест всего четыре пассажира. Незачем стало ездить. Люди предпочитают сидеть дома. Еще несколько лет, и сохранятся только местные поезда.

97 центов.

Если прикинуть в среднем по доллару за фут, от нечего делать считал Франц, то пространство, преодоленное мной, стоит 4 × 1027 долларов.

– Вы не выходите? Что ж, счастливо оставаться, молодой человек.

Мало кто из пассажиров проводил в вагоне больше трех-четырех часов. К концу второго дня от многократных разгонов и остановок у Франца разболелись спина и затылок. Он пытался размяться, прогуливаясь по коридору пустующего спального вагона, но то и дело ему приходилось возвращаться на свое место, чтобы пристегнуть ремни перед очередным торможением.

День 3: Запад, 270° – 657-я федерация.

– Интересно, как вам удалось это доказать?

– Просто случайная идея, – пояснил Франц, комкая рисунок и кидая его в корзинку для мусора. – Она не предназначена для практического воплощения.

– Ну и ну. Что-то мне это напоминает.

Франц подскочил на своем сиденье:

– Вы уже видели такие машины? Где? В газете? В книге?

– Нет. Вы не поверите, но они мне приснились.

Каждые двенадцать часов машинист оставлял в журнале роспись: поездные бригады западного и восточного направлений обменивались сменами и возвращались домой.

125 центов.

8 × 1033 долларов.

День 4: Запад, 270° – 1225-я федерация.

– Доллар за кубический фут. Вы продаете недвижимость?

– Только начинаю, – соврал Франц. – Собираюсь открыть собственную контору.

Он играл в карты, покупал в автомате кофе с булочкой, смотрел на приборную панель и прислушивался к разговорам.

– Поверьте, настанет день, когда каждый союз, каждый сектор, едва ли не каждая улица обретут долгожданную независимость. У них будут собственные трансформаторы, аэраторы, резервуары, гидропонные фермы…

Поезд летел вперед.

6 × 1073 долларов.

День 5: Запад, 270° – 17-я Великая федерация.

В киоске на станции Франц купил пачку лезвий и мусс для бритья. Он заглянул в рекламку, выпущенную местной торговой палатой: «12 000 уровней… 98 центов за кубофут… уникальная аллея вязов, пожарная безопасность не имеет себе равных…»

Он вернулся в вагон, побрился и пересчитал оставшиеся тридцать долларов. От станции на 984-й улице его отделяло 95 миллионов километров, и он понимал, что пора подумывать о возвращении. В следующий раз он постарается скопить пару тысяч.

7 × 10 127 долларов.

День 7: Запад, 270° – 121-я Центральная империя.

Франц взглянул на приборную панель.

– Разве здесь нет остановки? – спросил он у сидевшего в другом ряду мужчины. – Я хотел узнать, какие здесь средние цены.

– По-разному – от пятидесяти центов и до…

– Пятьдесят центов! – Франц вскочил с места. – Когда следующая остановка? Мне надо выходить!

– Только не здесь, сынок, – мужчина предостерегающе поднял руку. – Тут Ночной Город. Ты что, торгуешь недвижимостью?

Франц кивнул и попытался взять себя в руки.

– Я думал…

– Успокойся. – Мужчина встал со своего места и уселся напротив. – Это огромная трущоба. Мертвая зона. Кое-где здесь продают пространство по пятерке центов. Нет тут ни электричества, ни воды…

Два дня они ехали без единой остановки.

* * *

– Городские власти уже начали ликвидировать трущобы. Огромными блоками. Ничего другого не остается. Страшно подумать, что при этом происходит с их обитателями. – Он откусил большой кусок от бутерброда. – Такие могильники повсюду. О них умалчивают, а они все прирастают и прирастают. Все начинается в каком-нибудь закоулке в обычном районе по доллару за фут; засорился где-то мусоропровод, не хватает урн – не успеешь оглянуться, как миллион кубических километров превращается в хаос. Власти приходят на помощь, якобы закачивают в аэраторы цианистый газ, а потом блокируют выходы и входы. Если район замурован, это уже навсегда.

Франц слушал ошарашенно. Вокруг глухо гудел экспресс.

– В итоге ничего не останется, кроме мертвых зон. Весь Город превратится в гробницу.

День 10: Восток, 90° – 755-я Великая метрополия.

– Стойте! – Франц вскочил и удивленно уставился на приборную панель.

– В чем дело? – удивился сосед напротив.

– Восток! – закричал Франц. Он нажал клавишу в панели – безрезультатно. – Разве поезд повернул назад?

– Нет, это Восточный экспресс, – отозвался второй пассажир. – Вы что, сели не в тот поезд?

– Но поезд идет на запад, – настаивал Франц, – он идет на запад уже десять дней.

– Десять дней! – воскликнул пассажир. – Неужто вы едете так долго?

Франц прошел вперед и обратился к проводнику:

– Куда идет этот поезд? На запад?

Проводник отрицательно покачал головой:

– На восток, сэр. Он всегда шел на восток.

– Вы шутите! – закричал Франц. – Покажите мне поездной журнал!

– Сожалею, сэр, но это не в моей компетенции. Могу я взглянуть на ваш билет?

– Послушайте, – тихо сказал Франц, изнемогая от накопившегося в нем за двадцать лет отчаяния, – я еду в этом поезде…

Он замолчал и вернулся на свое место.

Пятеро пассажиров настороженно следили за ним.

– Десять дней, – потрясенно протянул кто-то.

Две минуты спустя в вагон вошел охранник и потребовал у Франца его билет.

– …И билет, разумеется, оказался в полном порядке, – подвел черту врач. – Да, как ни странно, нет закона, запрещающего такие поездки. Был я когда-то молод да зелен – сам любил прокатиться бесплатно, хотя мне, конечно, ваша блажь в голову не ударяла.

Врач снова сел за стол.

– Мы снимаем обвинение. По закону вы никакой не бродяга, и транспортные власти тоже не могут предъявить вам никаких претензий. Кстати, они не в состоянии объяснить, каким образом эта кривизна оказалась заложенной в транспортную систему; похоже, это исконная особенность Города. Теперь скажите – вы собираетесь продолжить свои поиски?

– Я хочу построить летательный аппарат, – осторожно сказал Франц. – Где-то же должно быть Свободное пространство. Не знаю… может быть, на нижних уровнях…

Врач встал:

– Я попрошу сержанта передать вас психиатру, он поможет вам одолеть кошмары.

Врач подошел к дверям, но вдруг остановился.

– Послушайте, – принялся он объяснять, – возьмите, к примеру, время. У него ведь нет границ. Субъективно оно может протекать быстрее или медленнее, но что бы вы ни делали, вам не остановить эту стрелку. – Он показал на часы на столе. – И повернуть ее ход вспять вы тоже не в силах. Точно так же нельзя выйти за пределы Города.

– Вы сравниваете несравнимые вещи, – ответил Франц. – Все это, – он обвел рукой стены комнаты, окно, огни за окном, – построено людьми. Но никто не в состоянии ответить на вопрос: что здесь было прежде?

– Город был всегда, – сказал врач. – Разумеется, не эти самые кирпичи и балки, а другие. Вы же не станете спорить, что время не имеет ни начала, ни конца. Город так же стар, как время, и он существует вместе с ним.

– Но ведь кто-то же положил самый первый кирпич? – настаивал Франц.

– Вы ссылаетесь на миф, принимаемый на веру только учеными, да и то не всерьез. В беседах с глазу на глаз они признают, что первый кирпич – просто суеверие. Мы отдаем ему дань из чувства традиции, но ведь ясно, что самого первого кирпича не было никогда. В противном случае необходимо объяснить, кто его установил. И, что еще труднее, откуда взялись строители.

– Где-то должно существовать Свободное пространство, – упрямо повторил Франц. – У Города должны быть границы.

– Почему? – переспросил врач. – Не может же Город стоять посреди пустоты? Или вы хотите доказать именно это?

– Нет, – устало отозвался он.

Врач молча разглядывал его несколько минут, а потом вернулся назад, к столу.

– Ваше состояние меня всерьез беспокоит. Оперируя терминами психиатрии, можно сказать, что у вас фиксация на парадоксе. Может быть, вы слышали про Стену и сделали ложные выводы.

– Стену? О чем вы?

– Иные ученые полагают, будто Город окружен Стеной, и за Стену невозможно проникнуть. Я даже и не пытаюсь понять эту теорию – настолько она абстрактна и заумна. Подозреваю, что они приняли за Стену замурованные мертвые зоны – вы их проезжали на Суперэкспрессе. Лично я предпочитаю общепринятую точку зрения: Город простирается во всех направлениях беспредельно.

Он снова направился к двери.

– Подождите здесь. Я попробую договориться о вашем условном освобождении. Не волнуйтесь, психиатры мигом приведут вас в порядок.

Когда врач вышел, Франц продолжил сидеть, уставившись в пол. Он так устал, что не испытывал даже чувства облегчения. Поднявшись на ноги, он потянулся и аккуратной, весьма нетвердой походкой обогнул комнату.

За окном уже погасли последние уличные огни, и патрульный на переходном мостике зажег фонарик. Где-то по рельсам лязгал патрульный экипаж. На улице зажглись три лампочки; загорелись и погасли одна за другой.

Тут Франца озадачило: а с чего вдруг Грегсон не встретил его на станции? Внезапно его внимание привлек листок календаря на стене: двенадцатое августа! Тот самый день, когда он начал свое путешествие – ровно три недели назад… сегодня.

…Значит, нужно поехать по Зеленой линии в западном направлении до 298-й улицы, пересесть на подъемник Красной линии и подняться на 237-й уровень. Оттуда – пешком по 175-му маршруту до пересадки на 438-й пригородный и сойти на 795-й улице. Затем на Синем экспрессе до Плаза-терминал и на углу 4-й и 275-й повернуть налево и…

Оказаться снова в той точке, откуда начал путь.

Круг беспрерывен, будешь ли рад? Мудрый сказал – бесконечность есть Ад.

1956

Build-Up (альтернативное название The Concentration City). Первая публикация в журнале New Worlds, январь 1957.

Перевод Г. Шокина

Шалость Венеры

Из цикла «Алые Пески»

Низкие ноты в разгар дня.

Когда мы уезжали после открытия, моя секретарша Кэрол спросила:

– Надеюсь, мистер Гамильтон, вы понимаете, каким дураком себя выставили?

– Не будь жестокой, – взмолился я. – Откуда мне было знать, что Лоррейн Дрексел сделает что-то… такое?

– Пять тысяч долларов, – протянула секретарша задумчиво. – Просто груда старого металлолома. Но этот шум! Вы хоть видели ее предварительные наброски? Для чего существует художественная комиссия?

Мои секретарши всегда говорили со мной подобным образом, и только тогда я смог понять, где кроется причина. Остановив машину в тени деревьев в конце площади, я оглянулся. Стулья были убраны, и небольшая толпа уже собралась вокруг статуи, с любопытством глазея на нее. Какой-то турист постучал по одной из стоек, и тонкий металлический скелет заходил ходуном. Но статуя устояла, и пронзительный вопль, необычайно громкий в чистом утреннем воздухе, все еще несся из ее раструба. Прохожим только и оставалось, что скрипеть зубами.

– Рэймонд Мэй демонтирует ее сегодня днем, – заверил я секретаршу, – если на это кто-то до него не сподобится. Интересно, где сейчас мисс Дрексел?

– Не беспокойтесь, в Алых Песках вы ее больше не увидите. Держу пари, она уже на полпути к Ред-Бич.

– Не будь жестокой, – с понурым видом снова попросил я Кэрол. Вероятно, так Медичи смотрел на Микеланджело… – Ты, кстати, прекрасно выглядишь в этой новой юбке.

– Ой, мистер Гамильтон, таким дешевым комплиментом вы мне зубы не заговорите.

– Ладно, попытка была хороша. Но, в конце концов… кто мы такие, чтобы судить…

– Чтобы судить, нас – вас – и назначают. Вы ведь были в Комитете, я права?

– Дорогая, – терпеливо объяснил я, – виноват во всем не я, а эта орущая статуя.

До самой конторы мы ехали молча. Кэрол злилась – ей пришлось стоять со мной на одной кафедре, когда зрители стали смеяться над моей речью на открытии. Впрочем, утро и без этого выдалось жутким. На Экспо-75 или Венецианской биеннале такое, может, и сошло бы с рук, но не в сонном царстве Алых Песков.

Когда комиссия дала добро на построение поющей статуи на площади в центре Алых Песков, мы с Рэймондом Мэем решили отдать проект на воплощение местным мастерам. В Песках проживали десятки профессиональных скульпторов, но только трое соизволили предстать перед Комитетом лично. Первые двое были огромными бородатыми мужчинами с зычными голосами и фантастическими задумками; один предлагал воздвигнуть вибрирующий алюминиевый пилон высотой сто фунтов, другой – скульптурную группу в виде отдыхающей семьи, состоящую из пятнадцати тонн базальта, насыпанного на мегалитическую ступенчатую пирамиду. Члены комиссии только и делали, что хватались – кто за голову, кто за сердце.

Третьим скульптором оказалась женщина по имени Лоррейн Дрексел. Когда-то эта весьма элегантная и своенравная особа в шляпке и с глазами, похожими на черные орхидеи, была моделью на короткой ноге с Джакометти и Джонни Кейджем. В синем платье китайского национального кроя, украшенном кружевными змеями и другими эмблемами стиля модерн, Лоррейн восседала перед нами – ни дать ни взять Саломея, сбежавшая из мира Обри Бёрдсли[3]. Огромные глаза ее изучали нас с почти что гипнотическим спокойствием, как будто выискивая в нас, парочке рассыпающихся в любезностях дилетантов из Комитета Искусств, некое уникальное внутреннее свойство.

В Алых Песках она прожила всего три месяца. На пути сюда ее ждали такие примечательные остановки, как Берлин, Калькутта и Чикагский Центр Модерна. Большая часть ее скульптур – по состоянию на тот примечательный день – являлась воплощением в форме не то индуистских, не то просто тантрических мотивов, и мне сразу вспомнился ее короткий, но яркий роман со всемирно известным популярным певцом, восторженным поклонником ситара[4] – позже он погиб в автомобильной аварии. В тот момент, однако, мы не задумались как следует о скулящих четвертьтонах того адского инструмента, столь чуждого здешнему уху. Лоррейн показала нам альбом своих скульптур, интересных хромовых конструкций, выгодно отличавшихся от тиража иллюстраций в последних художественных журналах. Договор был состряпан за каких-то полчаса.

Впервые я увидел статую в тот день – за тридцать секунд да того, как начал свое выступление перед общественностью из Алых Песков. Почему никто из нас не потрудился ознакомиться с детищем заранее – ума не приложу. Название, отпечатанное на пригласительных билетах, «Звук и Квант: Генеративный Синтез – 3» само по себе звучало подозрительно, а уж общая форма задрапированной статуи и вовсе пугала. Я-то ожидал стилизованную человеческую фигуру, но под пологом, судя по всему, крылось нечто вроде обычной антенны радиолокационного контроля. Тем не менее Лоррейн Дрексел спокойно сидела рядом со мной на трибуне, внимательным взглядом мягких глаз изучая наплывающую толпу. Мечтательная улыбка придавала ей вид этакой одомашненной Моны Лизы.

О том, что мы увидели после того, как Рэймонд Мэй стянул драп, я стараюсь не думать. Вместе с пьедесталом статуя была высотой в двенадцать футов. Три тонкие металлические ножки, украшенные шипами и крестовинами, тянулись от цоколя к треугольной вершине. К ней была прикреплена зубчатая конструкция, которая на первый взгляд казалась старой радиаторной решеткой «бьюика». Она была согнута в неровную U-образную дугу пяти футов в поперечнике, и две ее руки торчали горизонтально, неся на себе по ряду звуковых ядер, каждое – как зубец огромного гребня около фута длиной. По всей статуе, очевидно в случайном порядке, были приварены двадцать или тридцать филигранных лопастей. Вся эта конструкция из поцарапанного хрома имела потускневший вид, как потрепанная непогодой антенна на крыше дома.

Немного испугавшись первых пронзительных возгласов, издаваемых статуей, я начал свою речь – и озвучил уже половину, когда заметил, что Лоррейн Дрексел поднялась со своего места и встала рядом со мной. Люди в зале тоже начали вставать и затыкать уши, крича Рэймонду, чтобы он заглушил это отродье дьявола. Шляпа пролетела по воздуху над моей головой и аккуратно приземлилась на одно из звуковых ядер. Статуя теперь издавала прерывистый пронзительный вой, похожий на кошачий, – наверное, так она подражала звукам ситара, и я бы даже отметил достоверность воспроизведения, не грози моя черепушка вот-вот треснуть. В ответ на улюлюканье и протесты конструкция вдруг принялась гудеть, точно отчаливающий поезд, и от каждого гудка в теле будто бы кости ходили ходуном.

Когда зрители начали массово покидать свои места, я сбился с настроя и заикался до самого конца своей речи. Плач статуи прерывался криками и насмешками. Потом Кэрол резко дернула меня за руку, ее глаза вспыхнули. Рэймонд Мэй нервно махнул на все рукой.

Мы трое остались одни на платформе, ряды перевернутых стульев тянулись через площадь. В двадцати ярдах от статуи, начавшей жалобно хныкать, стояла Лоррейн Дрексел. Я ожидал найти на ее лице ярость и возмущение, но вместо этого в ее неподвижных глазах отразилось спокойное и непримиримое презрение вдовы в трауре, оскорбленной на похоронах мужа. Пока мы неловко ждали, глядя, как ветер уносит разорванные программки, она развернулась на своих подбитых алмазами пятках – и пошла через площадь прочь.

Никто больше не хотел иметь ничего общего со статуей, поэтому мне ее в итоге подарили. Лоррейн Дрексел покинула Алые Пески в день, когда сомнительное произведение искусства демонтировали. Прежде чем она отбыла, Рэймонд коротко переговорил с ней по телефону. Я предположил, что разговор выдался довольно неприятный, и не стал подслушивать по совмещенной линии.

– Ну так что? – спросил я, когда трубки были повешены. – Она требует ее назад?

– Нет. – Рэймонд казался слегка озадаченным. – Сказала, что статуя теперь наша.

– Наша – в смысле, наша с тобой?

– Наша – в смысле, для всех. Общественное достояние. – Рэймонд налил себе виски из графина, стоявшего на столике на веранде. – Она сказала это – и рассмеялась, представь себе!

– Вот как. Что же тут смешного?

– Понятия не имею. Она лишь добавила, мы еще дорастем до любви к этой статуе.

Пристроить детище было некуда, и я распорядился поставить ее в саду. Без каменного пьедестала эта штуковина насчитывала всего шесть футов в высоту. За кустарниками она притихла и стала излучать приятные мелодичные гармонии – мягкие рондо переливались в полуденном зное. Рев ситара, разбрасываемый статуей на площади подобно яростному воззванию Лоррейн к своему мертвому возлюбленному, исчез совсем, словно изгнанный демон. Я был столь ошеломлен катастрофой на церемонии открытия, что почти не изучил статую толком. Что ж, в моем саду она выглядела куда лучше, чем в центре Алых Песков. Через несколько дней я почти забыл о ней.

Примерно через неделю после обеда мы сидели на террасе, развалившись в шезлонгах. Я уже почти заснул, когда Кэрол сказала:

– Мистер Гамильтон, мне кажется, она движется.

– Кто?

Секретарша подалась вперед, склонив голову набок.

– Статуя. Она выглядит как-то иначе.

Я сосредоточил взгляд на силуэте в двадцати футах от меня. Решетка радиатора наверху слегка наклонилась, но три антенны-стебля все еще казались более или менее вертикальными.

– Должно быть, дождь прошлой ночью размягчил землю, – сказал я, прислушавшись к тихим мелодиям, кружившимся в теплых воздушных вихрях. Лениво откинувшись назад, я вновь утратил к творению Лоррейн Дрексел интерес. Кэрол закурила сигарету – на это ушло у нее четыре спички – и прошла через веранду.

Когда я проснулся через час, она уже снова сидела в шезлонге, нахмурив лоб.

– Что стряслось? – поинтересовался я. – Видок у тебя встревоженный.

Потом кое-что привлекло мое внимание, и…

– А ты права, – сказал я, с минуту разглядывая статую. – Она движется.

Кэрол кивнула. Очертания статуи заметно изменились. Решетка превратилась в открытую гондолу, тональные ядра которой, казалось, вывернулись к небу, и три антенны теперь отстояли друг от друга на большее расстояние. В целом геометрия постройки как-то неуловимо изменилась.

– Я так и думала, что в конце концов вы это заметите, – сказала Кэрол, когда мы подошли. – Из чего она сделана?

– Кованое железо, если мне не изменяет память. Но в ней, должно быть, много меди или свинца. Скорее всего, она проседает от жары.

– Проседают вниз, а она вытягивается вверх.

Я дотронулся до одной из подпорок. Та упруго трепетала под моей ладонью, когда воздух приводил хаотично размещенные лопасти в движение; ее вибрации никак не желали сходить на нет. Вцепившись в подпорку обеими руками, я попытался удержать ее на месте. Низкий, но отчетливый пульс тогда охватил и меня.

Я попятился, отирая с рук отслоившийся хром. Моцартовские гармонии исчезли, и теперь статуя издавала серию низких аккордов, наводящих на мысли об этюдах Дворжака. Пока Кэрол стояла босиком, я вспомнил, что высота, которую мы задали Лоррейн Дрексел, была ровно два метра. Но статуя была на добрых три фута выше Кэрол, по меньшей мере шесть-семь футов в поперечнике. Лонжероны и стойки выглядели толще и прочнее, чем прежде.

– Кэрол, – сказал я. – Принеси мне резак, пожалуйста. В гараже наверняка есть один.

Она вернулась с двумя напильниками и ножовкой.

– Вы распилите ее на металлолом? – с надеждой осведомилась она.

– Дорогая моя, это оригинальная работа Лоррейн Дрексел. – Я взял один из напильников. – Я просто хочу убедиться, что не схожу с ума.

Я начал делать небольшие надрезы по всей статуе, стараясь, чтобы они выходили точно на ширине напильника. Металл был мягким и легко поддавался «обработке»; на поверхности было много ржавчины, но под ней меня ждал яркий сочный блеск.

– Славно, – подытожил я, закончив. – Теперь пойдем выпьем чего-нибудь.

Засев на веранде, мы стали ждать. Поглядывая время от времени на статую, я готов был клясться, что она неподвижна. Но когда час спустя мы вернулись, гондола снова развернулась – и повисла над нами огромной металлической пастью.

Не было никакой необходимости сверять расстояние между надпилами. Все оставленные инструментом метки были теперь по крайней мере вдвое дальше друг от друга.

– Мистер Гамильтон, – подала голос Кэрол, – посмотрите вот сюда.

Она указала на один из шипов. Сквозь внешнюю чешую хрома торчали острые маленькие соски. Несомненно, это были зарождающиеся певчие ядра.

Я внимательно осмотрел остальную часть статуи. Повсюду на ней проступали новые побеги металла: дуги, зазубрины, острые двойные спирали, скручивающие первоначальную модель в более сложную конструкцию. Смесь полузабытых звуков, фрагментов сотен увертюр и отголосков тысяч симфоний образовывала вокруг творения Лоррейн Дрексел своеобразную звуковую ауру. Теперь статуя стала выше двенадцати футов. Я нащупал одну из тяжелых распорок, и пульс стал сильнее, равномерно пробиваясь сквозь металл – словно подгоняемый звуками собственной музыки.

Кэрол наблюдала за мной с напряженным и обеспокоенным видом.

– Все в порядке. – Я махнул рукой в ее сторону. – Эта штука всего-навсего растет.

Мы вернулись на веранду и стали наблюдать.

К шести часам вечера статуя стала размером с небольшое дерево. По саду носились, то и дело сплетаясь друг с другом, энергичные ноты увертюр Брамса и Первого фортепианного концерта Рахманинова.

– Самое странное, – заметил Рэймонд на следующее утро, стараясь перекричать шум, – что это все еще оригинальная работа Дрексел.

– В смысле – произведение искусства?

– Да, и даже больше. Если взять любую ее часть – можно обнаружить, что оригинальные мотивы раз за разом повторяются. Каждая лопасть и каждая спираль исполнена в присущей Дрексел манере, будто она сама их и выплавляла. Надо признать, что эта склонность к поздним романтическим композиторам немного не вяжется со всей ее ситарной болтовней, но, по-моему, это даже хорошо. Все-таки бетховенские пасторальные симфонии – это вечно, это классика, а ситар – ну… хороший инструмент, что тут еще сказать.

– Когда звучит один ситар – терпимо, но когда звучат все пять фортепианных концертов Бетховена разом, хочется сдохнуть, – кисло заметил я. Болтливое восхищение Рэймонда этим музыкальным чудовищем в саду раздражало меня. Я закрыл окна веранды, жалея, что он сам не установил статую в гостиной своей квартиры в центре города. – Я так понимаю, штука эта не будет расти вечно?

– Да, как нам с ней быть? – спросила Кэрол, принесшая Рэймонду еще порцию виски.

Тот пожал плечами беспечно.

– А чего вы так беспокоитесь? Если начнет докучать – распилите ее, и делу конец. Но все же хорошо, что мы не оставили ее в Алых Песках…

Кэрол коснулась моей руки.

– Мистер Гамильтон, возможно, именно этого и ожидала Лоррейн Дрексел. Она хотела, чтобы это безумие начало распространяться по всему городу, чтобы музыка сводила всех с ума…

– Не делай из мухи слона, – осадил ее я. – Рэймонд прав – мы в любой момент можем ее распилить и расплавить.

– Почему бы не начать уже сейчас?

– Хочу посмотреть, как сильно эта штука вымахает, – сказал я. На самом деле мои мотивы были чуть сложнее. Очевидно, перед тем как уйти, Лоррейн Дрексел каким-то образом превратила статую в инструмент мести всем нам – за то, что высмеяли ее творение. Рэймонд верно заметил – нынешняя палитра классической музыки не имела ничего общего со скорбным нытьем, которое издавала статуя в первую демонстрацию. Были ли те дикие аккорды задуманы как реквием по ее умершему возлюбленному – или даже, возможно, как манящие призывы еще не разбитого сердца? Каковы бы ни были ее мотивы, теперь они растворились в металлическом чудовище, занявшем половину моего сада.

Я смотрел, как статуя медленно тянется через лужайку. Она рухнула под собственной тяжестью и лежала на боку огромной угловатой спиралью, двадцать футов длиной и около пятнадцати футов высотой, этакий скелет футуристического кита. Из нее звучали фрагменты сюиты «Щелкунчик» и «Итальянской симфонии» Мендельсона, перекрываемые неожиданно громкими отрывками из заключительных частей фортепианного концерта Грига. Выбор классиков, казалось, был специально нацелен на то, чтобы действовать мне на нервы.

Я провел со статуей почти всю ночь. После того как Кэрол легла спать, я выехал на лужайку рядом с домом и включил фары. Статуя почти светилась в темноте, гулко отдаваясь эхом в самой себе, все больше и больше звуковых ядер распускалось в желтом сиянии огней. Постепенно она утратила свою первоначальную форму; зубчатая решетка смялась, а затем выпустила новые стойки и шипы, которые спирально закручивались вверх и ощетинивались вторичными и третичными побегами. Вскоре после полуночи статуя заметно накренилась, а затем – внезапно опрокинулась.

1 Байройт (нем. Bayreuth) – город земельного подчинения в Германии, расположен на территории земли Бавария. Является административным центром округа Верхняя Франкония. (Здесь и далее прим. редактора.)

2 Устройство для измерения расхода или скорости потока газов и жидкостей.

3 Обри Винсент Бёрдсли (иногда Бердслей, Бирдсли) – английский художник-график XIX века, книжный иллюстратор, декоратор, поэт. Один из видных представителей английского «Эстетического движения» и символизма в изобразительном искусстве периода модерна.

4 Ситар – струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни, используемый для исполнения индийской классической музыки.

Вход для пользователей

Меню