Читать онлайн День Шакала бесплатно

Глава 1

Ранним парижским мартовским утром – часы показывали только 6.40 – обычно еще довольно прохладно, но утро это казалось совсем холодным человеку, которого через несколько минут должны были расстрелять. В этот день 11 марта 1963 года на плацу форта д’Иври подполковник военно-воздушных сил Франции, едва веря в происходящее, стоял со скрученными сзади руками и привязанным к столбу, вкопанному в мерзлую землю, не сводя взгляда со взвода солдат, что выстроился метрах в двадцати перед ним.

Повязка, легшая на глаза обреченного, навсегда скрыла белый свет от подполковника Жан Мари Бастьен-Тери, тридцати пяти лет от роду. Чтобы отвлечься, он стал ковырять ботинком почву у столба. Бормотание священника не могло заглушить металлический хруст двадцати затворов, когда солдаты принялись заряжать свои карабины.

За стеной форта водитель грузовой фуры дал гудок, чтобы пугнуть мотоциклиста, подрезавшего ему дорогу на пути в город. Резкий звук повис в воздухе, заглушив команду «Целься!», которую отдал офицер, командовавший расстрельным взводом. Раздавшийся залп ничуть не потревожил покоя пробуждающегося от сна города; лишь только стая голубей сорвалась с вершины росшего неподалеку дерева и некоторое время кружила в воздухе. Еще пару минут спустя сухой треск одиночного выстрела – coup-de-grace[1] – смешался с нарастающим шумом уличного движения за стенами форта.

Смерть офицера, главаря боевой группы ОАС – Секретной военной организации, – которая осмелилась осуществить покушение на жизнь президента Франции, должна была бы положить конец всем дальнейшим попыткам подобного рода. Но по капризу судьбы она знаменовала собой начало. Чтобы понять, почему так произошло, надо сначала поведать цепь событий, приведших к тому, что мартовским утром скорченное тело обвисло на веревках во внутреннем дворе военной тюрьмы в пригороде Парижа…

Солнце уже спускалось за стену дворца, и поползли длинные тени, принося живительную прохладу. Даже в семь часов вечера в этот самый жаркий день в году температура все еще держалась около двадцати пяти градусов по Цельсию. В изнемогающем от зноя городе парижане заталкивали ворчащих жен и визжащих детей в автомобили и поезда, чтобы отправиться с ними на субботу и воскресенье на природу. Это было 22 августа 1962 года, в день, когда несколько человек в предместье Парижа решили, что президент Франции генерал Шарль де Голль должен умереть.

Пока жители города спешили сменить жар раскаленного асфальта на относительную прохладу рек и пляжей, за богато украшенным фасадом Елисейского дворца продолжалось заседание кабинета министров. На желтовато-коричневом гравии перед ним, ныне уже тонущем в долгожданной тени, выстроились нос к хвосту предыдущего шестнадцать черных «ситроенов», образовав собой круг в три четверти всего пространства двора.

Их водители, столпившиеся у западной стены, где прежде всего появилась тень, время от времени перешучивались между собой, как это всегда делают люди, большую часть рабочего времени проводящие в ожидании капризов своих хозяев.

Они еще продолжали потихоньку ворчать на столь затянувшееся заседание, когда в половине восьмого из стеклянных дверей на верхней площадке широкого крыльца с шестью ступенями появился привратник с цепью на шее и сделал рукой жест охранникам. Водители тут же принялись бросать и затаптывать подошвами недокуренные сигареты. Телохранители и почетная стража застыли по стойке «смирно» в своих застекленных будках у въездных ворот, и массивные чугунные решетки разошлись в стороны.

Шоферы уже сидели за рулем лимузинов, когда за теми же стеклянными дверями дворца появилась первая группа министров. Привратник распахнул перед ними дверь, и члены кабинета стали спускаться по ступеням, перекидываясь последними словами перед субботним отдыхом. Автомобили, строго соблюдая старшинство своих седоков, подкатывали к самой нижней из ступеней, привратник с церемонным поклоном открывал заднюю дверь каждого. Министры исчезали в темноте их салонов и, миновав отдающих им честь солдат Республиканской гвардии, вливались в поток дорожного движения.

Через десять минут двор опустел. Лишь два оставшихся в нем «Ситроена DS 19» медленно приблизились к нижней ступени. За рулем первого из них, с личным штандартом президента Французской Республики на крыле, сидел Франсуа Марро, полицейский водитель из тренировочного лагеря штаб-квартиры Национальной жандармерии в Сатори. Неторопливый флегматик, он всегда держался несколько в стороне от остальных трепачей водителей; хладнокровие за рулем и высокое мастерство езды сделали его личным шофером де Голля. Кроме Марро, в салоне лимузина никто не сидел. Водителем второго «DS 19» тоже был жандарм из Сатори.

В 19.45 за стеклянными дверьми появилась новая группа людей, и опять стража во дворе вытянулась по стойке «смирно». Одетый в свой обычный двубортный темно-серый костюм с темным галстуком, Шарль де Голль приблизился к двери. Со старомодной учтивостью он, открыв ее, сначала пропустил вперед мадам Ивонну де Голль, а затем взял жену под руку, помогая сойти по ступеням к ожидающему их «ситроену». Здесь они разделились: супруга президента села на левое заднее сиденье первого автомобиля, а генерал занял сиденье справа.

Их зять, полковник Ален де Буассье, в то время начальник штаба бронетанковых войск французской армии, убедился, что обе задние двери плотно закрыты, и занял свое место на переднем сиденье справа от Марро.

Во вторую машину уселись двое из тех, кто сопровождал президентскую чету и спускался вместе с ними по ступенькам дворцового крыльца. Анри де Жудер, дежурный телохранитель, громадный кабил[2] из Алжира, уселся рядом с водителем, устроил поудобнее кобуру с тяжелым револьвером под мышкой и облегченно откинулся на спинку сиденья. С этого момента он неустанно следил взглядом по сторонам: тротуарам и перекресткам улиц, мелькавшим за стеклами лимузина, но не акцентируя внимание на первом автомобиле. Бросив последние слова одному из дежурных охранников, назад сел второй человек. Это был комиссар Жан Дюкре, начальник охраны президента.

Стоявшие до этого у той же западной стены двое мотоциклистов в белых шлемах прибавили газу и медленно выехали из тени, направляясь к воротам. У выезда они остановились футах в десяти друг от друга и взглянули назад. Марро развернул первый «ситроен» от ступеней крыльца, направил его к воротам и выехал из внутреннего двора вслед за мотоциклистами кортежа. За ним последовал второй автомобиль. Часы показывали 19.50.

Тяжелые решетчатые створки ворот снова разошлись в стороны, и небольшой эскорт направился на авеню Мариньи. Оседлавший стоявший у обочины мотороллер молодой человек в белом мотоциклетном шлеме проводил взглядом кортеж, а затем, оттолкнувшись от бровки тротуара, последовал за ним. Дорожное движение для конца рабочей недели в августе было не слишком сильным, так что полицию заранее не предупредили о следовании президентского эскорта. Лишь постовые регулировщики, заслышав завывание сирен, сопровождавших мотоциклистов, принимались отчаянно свистеть и размахивать жезлами, расчищая дорогу.

Под бросавшими густую тень на авеню деревьями кортеж набрал скорость и вылетел на залитую солнечными лучами площадь Клемансо, держа направление прямо на мост Александра III. Седок мотороллера, держась в кильватере правительственного кортежа, двигался совершенно беспрепятственно. Пронесшись по мосту, Марро свернул вслед за мотоциклистами на авеню Генерала Галлиени, а оттуда – на широкий бульвар Инвалидов. Здесь водителю мотороллера стало все ясно – маршрут свиты Шарля де Голля уходил за город. У перекрестка бульвара Инвалидов и рю де Варенн он сбросил скорость и остановился у углового кафе. Нашарил в кармане телефонный жетон и, пройдя в глубь кафе к установленному там телефону-автомату, набрал местный номер.

Подполковник Жан Мари Бастьен-Тери ждал этого звонка в предместье Медона. Семьянин, отец троих детей, он служил в штабе военно-воздушных сил. За внешним, привычным укладом профессиональной и личной жизни скрывался человек, пестовавший глубокую горечь и обиду на Шарля де Голля, который, по его мнению, предал Францию и свой народ, а в 1958 году, снова оказавшись у власти, отдал Алжир африканским националистам.

Сам Бастьен-Тери абсолютно ничего не потерял с утратой Алжира, так что в его отношении к генералу не было и доли личной обиды. Самого себя он считал патриотом и был убежден, что сослужит добрую службу своей любимой отчизне, убив человека, который, как ему казалось, предал ее. В то время многие тысячи людей разделяли подобный взгляд на ситуацию в стране, но мало кто мог по фанатичности сравниться с членами Секретной военной организации – ОАС, которые поклялись убить де Голля и свергнуть его правительство. В их числе был Бастьен-Тери.

Он спокойно потягивал пиво, когда в баре зазвонил телефон. Бармен передал ему трубку, а сам принялся настраивать телевизор, висевший у другого конца стойки. Бастьен-Тери несколько секунд слушал говорившего, пробурчал в микрофон: «Очень хорошо, спасибо» – и положил трубку. Пиво он оплатил сразу же, заказав его. Выйдя из бара, он взял скрученную в трубку газету, которую до этого держал под мышкой, и аккуратно развернул ее.

По другую сторону улицы молодая женщина опустила кружевную занавеску в окне квартиры на первом этаже и, повернувшись к сидевшим в комнате двенадцати мужчинам, произнесла: «Маршрут номер два». Пятеро самых молодых, еще дилетанты в политических убийствах, тут же подскочили, как на пружинах.

Семеро других были постарше и не такие нервные. Командовал ими заместитель Бастьен-Тери, лейтенант Ален Бугренье де ла Токней, крайне правый экстремист из семьи мелкопоместных аристократов. Ему стукнуло тридцать пять лет, он был женат и имел двоих детей.

Самым опасным человеком из находившихся в комнате считался тридцатипятилетний Жорж Ватен, широкоплечий крепкий фанатик оасовец, бывший агроном из Алжира, ставший пару лет тому назад специалистом в устранении неугодных ОАС людей. Из-за давнего ранения в ногу он стал известен среди своих как Хромой.

Когда девушка сообщила новость, двенадцать человек один за другим вышли по лестнице черным ходом на боковую улицу, где их ждали шесть автомобилей, все угнанные или взятые напрокат. Часы уже показывали 19.55.

Бастьен-Тери потратил несколько дней, лично выбирая место покушения, вымеряя углы стрельбы, скорость и расстояние до движущихся лимузинов и рассчитывая плотность огня, необходимого, чтобы их остановить. Выбранное место находилось на длинном прямом отрезке дороги, известном как авеню Либерасьон, протянувшемся вплоть до пересечения с главной улицей Пти-Кламар. Первая группа боевиков, в которую входили несколько отменных стрелков с винтовками, должна была обстрелять президентскую машину примерно метров за двести до перекрестка. Прикрываясь грузовым фургоном, припаркованным у обочины, они должны были начать стрельбу по приближающемуся лимузину под очень острым углом.

По расчетам Бастьен-Тери, к тому моменту, когда первый автомобиль поравняется со стоящим фургоном, в него должно попасть 150 пуль. Когда же президентский автомобиль остановится, вторая группа боевиков ОАС должна была выехать из боковой улицы, чтобы практически в упор расстрелять автомобиль с телохранителями. Еще несколько секунд предполагалось затратить, чтобы покончить со всеми пассажирами президентской машины, затем все боевики должны были скрыться на трех автомобилях отхода, ожидающих на противоположной стороне улицы.

Сам Бастьен-Тери, тринадцатый в группе, обязался играть роль дозорного. К 20.05 обе группы заняли свои места. В ста метрах от края засады ближе к Парижу Бастьен-Тери лениво прохаживался у автобусной остановки, похлопывая себя по ноге свернутой в трубку газетой. Махнув этой же газетой, он должен был дать сигнал Сержу Бернье, командиру первой группы, находившемуся у фургона. Тому предстояло отдать команду стрелкам, скрывавшимся сейчас в высокой траве неподалеку. Бугренье де ла Токней сидел за рулем автомобиля, предназначенного для перехвата лимузина с охраной, Ватен Хромой помещался рядом с ним, сжимая в руках пистолет-пулемет.

Когда у дороги в Пти-Кламар щелкали спускаемые предохранители, ставя оружие на боевой взвод, эскорт генерала де Голля преодолел напряженное уличное движение в центре Парижа и вырвался на более свободные улицы предместий. Здесь скорость возросла примерно до шестидесяти миль в час.

Когда путь стал свободнее, Франсуа Марро бросил взгляд на часы и, почувствовав нетерпение сидящего у него за спиной старого генерала, еще прибавил скорости. Мотоциклисты эскорта несколько отстали и заняли места ближе к хвосту. Де Голль никогда не любил подобных торжественных выездов и сколь было возможно старался избегать их. В таком порядке кортеж и выехал на авеню Дивизии Леклерка в Пти-Кламаре в 20.17.

В миле по дороге впереди них Бастьен-Тери стал чувствовать, какую большую ошибку он допустил. Он не понял ее причины до тех пор, пока в камере смертников несколько месяцев спустя ему не объяснил всего один из полицейских. Выстраивая покушение по времени, он ориентировался на календарь, согласно которому 22 августа солнце опускалось за горизонт в 20.35 – вполне достаточно, даже если де Голль несколько задержится, что и случилось. Но календарь, которым пользовался полковник ВВС, был за 1961 год. Заход солнца 22 августа 1962 года имел место в 20.10. Этим двадцати пяти минутам суждено было изменить историю Франции. В 20.18 Бастьен-Тери в сгущающихся сумерках различил наконец кортеж, несущийся по авеню Либерасьон к нему на скорости семьдесят миль в час. Он отчаянно замахал газетой.

В ста метрах по дороге Бернье всматривался в густеющую темноту, силясь различить темную фигуру у автобусной остановки. «Ну что, полковник машет газетой или нет?» – спросил он у одного из своих людей. Едва эти слова успели слететь с его губ, как он увидел акулообразный нос президентской машины, поравнявшейся с автобусной остановкой. «Огонь!» – скомандовал он людям, лежащим у его ног. Те открыли огонь под углом девяносто градусов, когда движущаяся мишень проносилась мимо них на скорости семьдесят миль в час.

То, что в автомобиль все-таки попали двенадцать пуль, нужно отнести целиком за счет искусства стрелков. Большая часть этих пуль поразила «ситроен» сзади. Две покрышки лопнули, пробитые пулями. Хотя они были снабжены самозатягивающимися камерами, лимузин все же наклонился на один борт и пошел на занос. Именно в этот момент Франсуа Марро спас жизнь де Голля.

Пока лучший снайпер в группе боевиков, бывший солдат Иностранного легиона[3] Варга бил по покрышкам, остальные опустошали магазины своего оружия вслед уносящемуся автомобилю. Несколько пуль застряло в кузове, а одна разнесла заднее стекло, пройдя в паре дюймов от президентского носа. Сидевший на переднем сиденье полковник де Буассье повернулся назад и крикнул: «Пригнитесь!» – своим тестю и теще. Мадам де Голль пригнула голову к коленям мужа. Сам же генерал удостоил нападавших лишь сухой репликой: «Что, опять?» – и беглым взглядом, брошенным в заднее стекло.

Марро все же удержал вырывающийся из рук руль и умело вывел автомобиль из заноса, сбросив газ. Лишь на доли секунды потеряв скорость, «ситроен» снова рванулся вперед к перекрестку с авеню де Буи, боковой улочкой, где ждала его вторая группа боевиков ОАС. Вслед за машиной Марро, сидя у того на хвосте, несся автомобиль с охранниками, не задетый ни единой пулей.

Для Бугренье де ла Токнея, который сидел за рулем заведенного автомобиля, стоящего на авеню де Буи, скорость приближающихся лимузинов оставляла только один выбор: либо броситься на перехват и погибнуть в скрежете сминающегося металла, либо нажать на педаль сцепления полсекунды спустя. Он выбрал второе. Когда он вывел машину из боковой улицы и поравнялся с президентским кортежем, то оказался на одном уровне не с автомобилем де Голля, но с тем, в котором ехали телохранитель де Жудер и комиссар Дюкре.

Высунувшись до пояса из правого окна, Ватен выпустил весь магазин своего пистолета-пулемета вдогонку пронесшемуся перед ним первому «DS», пытаясь поразить характерную фигуру де Голля, маячившую сквозь разбитое заднее стекло.

– Почему эти идиоты не стреляют? – ворчливо произнес де Голль.

Де Жудер как раз пытался ответить огнем оасовским убийцам, но боялся задеть полицейского-водителя, оказавшегося между его «ситроеном» и боевиками. Дюкре крикнул водителю, чтобы тот прикрыл их автомобилем лимузин президента, и через секунду машина с боевиками осталась позади. Оба мотоциклиста эскорта, один из которых едва не слетел с седла, когда машина де ла Токнея вырвалась из боковой улочки, пришли в себя и сомкнулись вокруг президентского автомобиля. Весь кортеж пошел на поворот и, миновав перекресток, продолжил свой путь в Виллакубле.

У опростоволосившихся боевиков не оставалось времени обмениваться взаимными обвинениями. Этим можно было заняться чуть спустя. Бросив на месте засады три засвеченных автомобиля, они попрыгали в ждавшие их машины отхода и растворились в сгущающихся сумерках.

По имевшейся рации комиссар Дюкре связался с Виллакубле и кратко сообщил ожидавшим там прибытия президента людям, что произошло. Когда десять минут спустя кортеж прибыл на место, генерал де Голль настоял на том, чтобы оба лимузина выехали прямо на бетонированную площадку, где уже ждал вертолет. Остановившись, автомобили тут же попали в плотное кольцо офицеров и других встречающих лиц, бросившихся открывать двери и помогать изрядно напуганной мадам де Голль выбраться наружу. По другую сторону автомобиля из покореженного металла корпуса вознеслась высокая фигура генерала, стряхивавшего с лацканов костюма осколки стекла. Не обращая внимания на суетящуюся свиту, он обогнул машину и подал руку жене.

– Пойдем, моя дорогая, мы уже давно должны были быть дома, – обращаясь к ней, произнес он, а затем мимоходом вынес свой вердикт боевикам ОАС: – Совершенно не умеют стрелять.

С этими словами он направился с супругой к вертолету и, устроив ее в кабине, занял место возле нее. Рядом с пилотом сел де Жудер, и президентская чета отправилась в свое загородное поместье на отдых.

В остановившемся на бетоне вертолетной площадки лимузине за рулем сидел Франсуа Марро, без сил, с пепельного цвета лицом. Обе правые покрышки в конце концов сдали окончательно, и последние метры «ситроен» еле-еле доковылял на ободах. Дюкре вполголоса поздравил водителя и направился организовывать расследование.

Пока журналисты всего мира пережевывали попытку покушения и от недостатка чего-либо лучшего занимали газетные полосы своими собственными измышлениями, французская полиция с Сюрте насьональ во главе, при поддержке секретной службы и жандармерии, тем временем начала самую масштабную во французской истории полицейскую операцию. Скоро она стала крупнейшей облавой. Лишь некоторое время спустя ее превзошла по своему масштабу облава на другого политического убийцу, оставшегося неизвестным публике, но до сего времени проходящего в делах под своим условным кодовым именем Шакал.

Первый успех пришел 3 сентября, и, как это часто бывает в работе правоохранительных органов, результаты принесла самая что ни на есть обычная проверка. На окраине городка Баланс, расположенного южнее Лиона на шоссе Париж-Марсель, полицейский блокпост остановил частный автомобиль с четырьмя людьми. Каждый день подобные машины останавливали здесь сотнями для проверки документов, но в этом случае у одного из пассажиров документов не оказалось. Он заявил, что потерял их. Все четверо были доставлены в Баланс для рутинной проверки.

В Балансе было установлено, что трое других не имеют со своим спутником ничего общего – они лишь подвозили его по дороге. Этих троих отпустили. У четвертого пассажира были взяты отпечатки пальцев и отправлены в Париж с единственной целью – выяснить, тот ли он человек, за которого себя выдает. Ответ пришел двенадцать часов спустя: отпечатки пальцев принадлежали двадцатидвухлетнему дезертиру из Иностранного легиона, подлежащему военному суду. Но названное им имя оказалось правильным – Пьер-Дени Магод.

Магод был доставлен в территориальную штаб-квартиру полиции в Лионе. Пока он ждал своей очереди на допрос в коридоре управления, один из охранявших его полицейских шутливо спросил:

– Ну а как насчет Пти-Кламара?

Магод бессильно пожал плечами.

– Ладно, – ответил он. – Что вы хотите знать?

Чуть спустя ошарашенные полицейские уже слушали его признания, а перья стенографисток исписывали один блокнот за другим. Магод «пел» восемь часов. Под конец он назвал по именам каждого из участников покушения в Пти-Кламаре и девять других, которые играли вспомогательные роли на разных этапах заговора или в деле добывания оружия. Всего он упомянул двадцать два человека. Охота началась, и теперь стало известно, кого искать.

От них улизнул один-единственный человек, который не арестован и по сию пору. Жорж Ватен скрылся и предположительно живет в Испании, где обосновалось и большинство других руководителей ОАС.

Расследование и подготовка обвинительного заключения против Бастьен-Тери, Бугренье де ла Токнея и прочих руководителей заговора были закончены к декабрю. Вся группа предстала перед судом в январе 1963 года.

Пока шел процесс, ОАС стала собирать свои силы для новой попытки свалить голлистское правительство. Тогда секретная служба Франции решила нанести ответный удар. За изящными стандартами парижской жизни, облагороженными культурой и цивилизацией, разгорелась одна из самых ожесточенных и садистских подпольных войн в современной истории.

Французская секретная служба именуется Службой внешней документации и контрразведки и известна под аббревиатурой SDECE (Service de Documentation Extérieure et de Contre-Espionage). Ее обязанностями являются как добыча информации за границами Франции, так и деятельность внутри страны, хотя эти две функции время от времени и пересекаются. Первое управление занимается исключительно разведкой, подразделяясь на отделы, носящие шифр R, от французского слова Renseig-nement (информация). В составе управления функционируют отделы R1 – анализ разведывательной информации; R2 – Восточная Европа; R3 – Западная Европа; R4 – Африка; R5 – Средний Восток; R6 – Дальний Восток; R7 – Америка и Западное полушарие. Второе управление занимается контрразведывательной деятельностью. Управления третье и четвертое ведают коммунистическим движением, шестое распределяет все финансовые средства, а седьмое включает в себя все необходимые административные службы.

Пятое же носит название «Активные мероприятия». Именно это управление и приняло на себя всю основную тяжесть войны против ОАС. Из штаб-квартиры этой службы, разместившейся в нескольких ничем не примечательных зданиях на бульваре Мортье, в затрапезном северо-восточном предместье Парижа, на тропу войны вышли сотни крутых ребят – сотрудников управления активных мероприятий. Эти люди, в основном выходцы с Корсики, прекрасно подготовленные физически, были направлены в тренировочный лагерь в Сатори, где в особой секции, отделенной от остальных, им дали исчерпывающие знания по всему, связанному с уничтожением. Они сделались профессионалами во владении легким стрелковым оружием, а также и в единоборствах без оружия – каратэ и дзюдо. Прошли курсы радиосвязи, взрывного дела и саботажа, допросов с применением пыток и без них, похищений, поджогов и устранения людей.

Некоторые из них владели только французским, другие свободно могли разговаривать на нескольких языках и чувствовали себя как дома в любой из столиц мира. Все они имели полномочия убивать в процессе выполнения своих обязанностей и часто эти полномочия использовали.

Поскольку тем временем деятельность ОАС стала более жестокой и наглой, руководитель SDECE генерал Эжен Гьюбо «снял намордник» с этих людей и натравил их на ОАС. Кое-кто был даже внедрен в ОАС и достиг там высокого положения. Так они получили возможность снабжать своих руководителей информацией, исходя из которой их коллеги могли действовать. В результате чего многих эмиссаров ОАС, выполнявших задания во Франции или в других регионах, где полиция могла дотянуть до них свои руки, схватили на основании информации, добытой людьми управления активных мероприятий, действовавшими внутри этой террористической организации. В других случаях, когда разыскиваемых преступников не удавалось заманить во Францию, их без всякой жалости уничтожали за ее пределами. Многие родственники бесследно исчезнувших членов ОАС до сих пор считают, что эти люди были ликвидированы сотрудниками управления активных мероприятий.

И не то чтобы ОАС требовалось учить ненависти. Она и без того ненавидела сотрудников управления активных операций (по прозвищу «барбюзье», или «бородачи», – из-за того, что те работали скрытно) куда больше, чем любого из обычных полицейских. В последние дни борьбы за власть между ОАС и голлистскими политиками на территории Алжира в руки ОАС попали живыми семеро «бородачей». Несколькими днями спустя их тела нашли висящими на балконах и уличных фонарях с отсутствующими ушами и носами. Тайная война велась подобными методами, и полная история тех, кто пал в ней под пытками, в каких подвалах и от чьих рук, никогда уже не будет написана.

Остальные «бородачи» пребывали вне ОАС, готовые выполнить любое задание SDECE. Некоторые из них до приема на эту службу были профессиональными головорезами из криминального мира и сохранили все свои прежние связи. Поэтому имели возможность зачислить туда же и своих друзей-бандитов взамен за выполнение теми определенных деликатных поручений правительства. Подобная деятельность дала повод к разговорам, что во Франции существует «параллельная» (неофициальная) полиция, созданная, как утверждали, по распоряжению одного из самых правых политиков в правительстве де Голля – Жака Фоккара. На самом же деле никакой «параллельной» полиции не существовало; а мероприятия, приписываемые ей, производились головорезами управления активных мероприятий или временно зачисленными на службу боссами криминалитета.

Корсиканцы, которые преобладали как в парижском и марсельском криминалитете, так и в управлении активных мероприятий, после убийства семерых «бородачей» в Алжире объявили ОАС вендетту. Подобно тому как корсиканская мафия помогла союзникам во время высадки на юге Франции в 1944 году (не из альтруистических соображений, разумеется,– в качестве вознаграждения ей позволили установить контроль над всеми нелегальными промыслами и торговлей на Лазурном берегу), так и в начале 60-х корсиканцы снова сражались за Францию, ведя вендетту с ОАС. Многие из членов ОАС были «pieds-noirs»[4] (французами алжирского происхождения) и обладали схожими с корсиканцами характерами и мышлением, поэтому порой война становилась просто братоубийственной.

Пока тянулся процесс над Бастьен-Тери и его сотоварищами, продолжала действовать ОАС. Ее закулисным вдохновителем стал организатор покушения в Пти-Кламаре, полковник Антуан Аргуа. Выпускник одного из престижнейших французских вузов, Политехнической школы, Аргуа отличался сильным умом и динамической энергией. Будучи лейтенантом в деголлевской «Свободной Франции»[5], он сражался против нацистов за освобождение страны. После победы командовал кавалерийским полком в Алжире. Невысокий жилистый человек, он был великолепным, но безжалостным солдатом и к 1962 году сделался руководителем планирования операций ОАС в изгнании.

Знакомый с методами психологической войны, он понимал, что война против голлистской Франции должна вестись на всех уровнях, методами террора, дипломатии и манипулирования общественным мнением. В качестве одной из составных частей этой кампании он организовал серию интервью Жоржа Бидо, бывшего французского министра иностранных дел, а ныне – главы Национального совета сопротивления – политического крыла ОАС. В интервью и телевизионных выступлениях во многих странах Западной Европы Бидо «респектабельно» излагал оппозиционную генералу де Голлю политику.

Аргуа теперь пустил в ход свой блестящий интеллект, который некогда сделал его самым молодым полковником во всей французской армии, а ныне – самым опасным человеком в ОАС. Он организовал для Бидо серию выступлений для крупных телевизионных компаний и ведущих журналистов, в которых прожженный политик смог придать имидж благоразумной пристойности действиям оасовских головорезов.

Успех пропагандистской кампании Бидо, вдохновляемого Аргуа, насторожил французское правительство столь же, сколь и тактика террора и целая волна взрывов пластиковых бомб в кинотеатрах и кафе по всей Франции. К тому же 14 февраля раскрыли еще один заговор с целью покушения на генерала де Голля. На следующий день он ехал выступать с лекцией в Военной школе на Марсовом поле. По планам заговорщиков, при входе в зал в спину ему должен был выстрелить убийца, скрывавшийся среди карнизов крыши соседнего здания.

По этому делу за участие в заговоре перед судом предстали Жан Бигно, артиллерийский капитан по имени Робер Пойнар и преподавательница английского языка в Военной академии, мадам Паула Руссолье де Лиффиак. Непосредственным исполнителем должен был стать Жорж Ватен, но Хромой и на этот раз ускользнул. При обыске на квартире Пойнара обнаружили винтовку со снайперским прицелом, и все трое были арестованы. Позднее на процессе утверждалось, что, в поисках способа доставить Ватена и его винтовку в академию, они советовались с унтер-офицером Мариусом Туа, который затем прямым ходом направился в полицию. Генерал де Голль в назначенное время 15 числа присутствовал на военной церемонии, но согласился прибыть на нее в бронированном автомобиле, к которому обычно испытывал отвращение.

Сам заговор, по правде говоря, оказался донельзя дилетантским, но он привел генерала де Голля в изрядное раздражение. Вызвав на следующий день министра внутренних дел Фрея, генерал стукнул кулаком по столу и сказал:

– Эти заговорщики зашли слишком далеко.

Было решено на примере судьбы нескольких высших заговорщиков из ОАС дать урок остальным. У Фрея не осталось никаких сомнений по поводу приговора суда над Бастьен-Тери, который все еще тянулся в Верховном военном трибунале, где тот усердно излагал со скамьи подсудимых, почему, по его мнению, Шарль де Голль должен был умереть. Но в качестве средства устрашения требовалось нечто большее.

22 февраля на стол начальника управления активных мероприятий легла копия меморандума, направленного директором второго бюро SDECE на имя министра внутренних дел. В частности, там было написано следующее:

«Нам удалось установить приблизительное местонахождение одного из главарей экстремистского движения, а именно – бывшего полковника французской армии Антуана Аргуа. Он скрылся в Германии и, согласно информации, полученной от резидентов нашей разведывательной службы, намерен оставаться там еще несколько дней…

Если эта информация соответствует действительности, представляется возможным выйти на след Аргуа и задержать его. Поскольку на запрос нашей официальной службы контрразведки компетентными правоохранительными органами Германии дан отказ и учитывая, что упомянутые органы теперь предвидят наше желание устранить Аргуа и других лидеров ОАС, операцию в отношении Аргуа следует проводить с максимальной быстротой и секретностью».

Осуществить это было поручено управлению активных мероприятий.

Днем 25 февраля Аргуа вернулся в Мюнхен из Рима, где он проводил совещание с другими лидерами ОАС. Вместо того чтобы отправиться прямо из аэропорта на Унертлыптрассе, он взял такси и велел доставить его к отелю «Эдельвольф», где снял номер, предположительно для какой-то другой встречи. Но встрече этой было не суждено состояться. В вестибюле отеля к нему подошли два человека и заговорили с ним на великолепном немецком языке. Решив, что они – сотрудники немецкой полиции, Аргуа начал доставать из внутреннего кармана пиджака паспорт.

Внезапно руки его оказались словно в тисках, ноги оторвались от пола, а через несколько секунд он уже был заброшен в кузов стоявшего у черного входа в отель фургона, на котором красовалась эмблема прачечной. Аргуа попытался лягнуть ногой схвативших его людей, но услышал в ответ лишь поток французских ругательств. В нос ему врезался кулак, другой удар пришелся в солнечное сплетение, а после третьего, в нервный узел чуть ниже уха, он потерял сознание.

Двадцать четыре часа спустя в службе уголовной полиции в штаб-квартире полицейского управления на набережной Орфевр, 36, зазвонил телефон. Хриплый голос сообщил дежурному сержанту, что он говорит в связи с делом ОАС. Все тот же голос доложил: Антуан Аргуа «в упакованном виде» находится в кузове фургона, припаркованного позади здания полицейского управления. Спустя несколько минут дверцы фургона распахнулись, и Аргуа вывалился на руки онемевших от изумления офицеров полиции.

На ярком солнечном свету глаза его, завязанные целые сутки, почти не различали ничего вокруг. Поставившим его на ноги пришлось поддерживать его, не давая упасть. Лицо Аргуа было покрыто запекшейся кровью, рот саднило от кляпа, который полицейские тут же вытащили. Когда кто-то из них спросил его: «Вы полковник Антуан Аргуа?» – он едва пробормотал: «Да». Ребятам из управления активных мероприятий каким-то образом удалось прошлой ночью переправить его через границу, а анонимный звонок в полицию с сообщением о посылке, ожидающей на их собственной стоянке, стал просто свидетельством их своеобразного чувства юмора. Аргуа продержали до июня 1968 года и затем освободили.

Одно только упустили из виду шутники из управления активных мероприятий: похищение Аргуа не только изрядно деморализовало руководство ОАС, но и открыло дорогу его теневому заместителю, малоизвестному, но столь же коварному и умному под-полковнику Марку Родену, который теперь принял на себя командование операциями, направленными на устранение де Голля. Таким образом, полиция сменяла шило на мыло.

4 марта Верховный военный трибунал вынес вердикт Жан Мари Бастьен-Тери. Он и двое его поделыциков были приговорены к смертной казни, как заочно и трое других, находящихся пока на свободе, включая Хромого. 8 марта генерал де Голль три часа, не перебивая, выслушивал прошения о помиловании, излагаемые защитниками троих приговоренных. Два смертных приговора он заменил пожизненным заключением, но приговор Бастьен-Тери оставил без изменения.

Тем же вечером адвокат сообщил полковнику военно-воздушных сил о принятом решении.

– Назначено на одиннадцатое, – сказал он своему клиенту.

Поскольку тот продолжал улыбаться не верящей улыбкой, он повторил:

– Вы будете расстреляны.

Продолжая улыбаться, Бастьен-Тери покачал головой.

– Вы не понимаете, – сказал он адвокату. – Ни один французский солдат никогда не выстрелит в меня.

Он был не прав. О его казни сообщила в восьмичасовых новостях французская радиостанция «Радио Европа № 1». Сообщение услышали все живущие в Западной Европе, кто дал себе труд настроиться на волну этой радиостанции. Сообщение, принятое в небольшом номере одного австрийского отеля, вызвало целый поток рассуждений и действий, в результате которых генерал де Голль оказался куда ближе к смерти, чем за всю свою жизнь. Номер в отеле снял полковник Марк Роден, новый руководитель операций ОАС.

Глава 2

Марк Роден выключил свой транзисторный приемник и встал из-за стола, оставив гостиничный завтрак на подносе почти нетронутым. Подойдя к окну, он зажег еще одну из своих бесчисленных выкуриваемых за день сигарет и посмотрел на покрытые снегом окрестности, которые поздно наступившая в этом году весна еще не лишила белой мантии.

– Ублюдки, – пробормотал он.

Слово это он произнес негромко, но зло, равно как и все последующие эпитеты, которые предельно ясно выражали его отношение к президенту Франции, его правительству и управлению активных мероприятий.

От своего предшественника Роден отличался почти во всех отношениях. Высокий и худой, с мертвенно-бледным лицом, иссушенным ненавистью, он обычно скрывал свои чувства за не свойственной для человека латинской расы невозмутимостью. Никакая Политехническая школа не открывала для него путей к карьере. Сын простого сапожника, в безмятежные дни своей юности он бежал в Англию на рыбачьей шхуне, когда германские войска вторглись во Францию, и вступил рядовым под знамя Лотарингского Креста.

Вдоволь понюхав пороха и крови в сражениях в Северной Африке под командованием генерала Кенига, а потом – на равнинах Лотарингии под командованием Леклерка, он был произведен в унтер-офицеры, а затем – и в уоррент-офицеры[6]. Прямо на поле битвы за Париж он получил офицерские шевроны, на что никогда бы не мог рассчитывать по своему образованию и происхождению. В послевоенной Франции оказался перед выбором – остаться в армии или вернуться к гражданской жизни.

Но к чему ему было возвращаться? Он не знал никакого ремесла, кроме сапожного, которому обучил его отец. К тому же он обнаружил: рабочий класс в его родной стране подмяли под себя коммунисты, которые хозяйничали также и в движении Сопротивления. Поэтому он остался в армии, осознав впоследствии, что новое поколение образованных молодых людей, закончив офицерские школы и не понюхав пороху, получают те же самые шевроны, которые были обильно политы его кровью. Когда же со временем они стали обходить его в званиях и привилегиях, в душе его поселилась горечь.

Ему оставался один-единственный путь: перевестись в колониальный полк, стать одним из тех крутых солдат-волонтеров, которые воюют по-настоящему, в то время как попавшие по призыву в столичные полки армейцы тянут ноги на парадах. Ему удалось устроить себе перевод в колониальные десантники.

Около года он командовал ротой в Индокитае, живя среди людей, которые говорили и думали, как говорил и думал он сам. Единственным путем сделать карьеру для молодого выходца из низов по-прежнему оставалось участие в боях, и только. К концу военной кампании в Индокитае он уже стал майором. А проведя без всякой пользы для себя несчастливый год во Франции, отправился в Алжир.

Французы покидали Индокитай, и прошедший год трансформировал постоянно носимую им в душе горечь в стойкое отвращение к политикам и коммунистам, которых он считал практически одним и тем же. Пока к власти во Франции не придет солдат, ей не удастся вырваться из цепкой хватки предателей и лизоблюдов, заполонивших общественную жизнь. По его мнению, таких типов не было только в армии.

Подобно всем боевым офицерам, видевшим смерть своих подчиненных и время от времени хоронившим изуродованные тела тех из них, что попались в руки противника живыми, Роден боготворил солдат, как истинную соль земли – людей, которые проливают свою кровь, чтобы буржуа могли наслаждаться комфортом. Поняв после восьми лет боев в джунглях Индокитая, что штатские в его родной стране ни в грош не ставят солдатню; читая в газетах о том презрении к военным со стороны левых интеллектуалов, которое те питают за такие пустяки, как пытки пленных для получения от них важной информации, Марк Роден почувствовал некий душевный порыв, который вкупе с его природной горечью превратился в отчаянный фанатизм.

Он хранил уверенность в том, что, получи армия помощь гражданских властей на месте военных действий и поддержку и одобрение правительства и общества Франции, то с Вьетконгом было бы давно покончено. Уход из Индокитая стал колоссальным предательством по отношению к тысячам отличных молодых парней, которые погибли там – по-видимому, ни за что. Роден считал, что большей подлости невозможно себе представить. Алжир должен был поставить все на свои места. Покидая берег Марселя весной 1956 года, он приблизился к счастью больше, чем за всю свою жизнь. Теперь он был убежден: далекие африканские холмы увидят завершение того, что он считал делом всей своей жизни, станут апофеозом французской армии в глазах всего мира.

Даже два года горькой и жестокой бойни не смогли поколебать его уверенности. Правда, подавить восстание оказалось не таким простым делом, как ему думалось вначале. Сколько бы феллахов ни уничтожали он и его люди, сколько бы деревень ни были стерты с лица земли, сколько бы террористов из FLN[7] ни умирали под пытками – все равно движение за независимость ширилось, захлестывая страну.

Требовалась как можно более широкая помощь метрополии. Здесь, по крайней мере, никто не ставил под сомнение саму войну в этом далеком углу империи. За Алжир сражались, как бились бы за Нормандию, Бретань или Приморские Альпы. Став подполковником, Марк Роден был переведен из окопов в города, сначала в Бон, а потом в Константину.

В окопах он сражался против ополченцев FLN, не солдат в полном смысле этого слова, но все же против бойцов. Его ненависть к ним оказалась ничем по сравнению с тем, что испытал он, когда окунулся в подлую и ужасную войну в городских кварталах, войну, ведущуюся с использованием пластиковых бомб, закладываемых уборщиками в принадлежащих французам кафе, супермаркетах, на детских игровых площадках. Меры, которыми он очистил Константину от этой мерзости, закладывавшей такие бомбы среди скопления французских жителей, принесли ему прозвище Мясник, под которым его знали все обитатели кашаба[8].

Лишь недостаточная поддержка Парижа не позволяла осуществить полное и окончательное уничтожение FLN и его армии, ALN. Подобно всем фанатикам, Роден предпочитал не видеть факты, но верить своим чувствам. Растущие военные расходы, коллапсирующая под их бременем экономика Франции, деморализация новобранцев были для него пустым звуком.

В июне 1958 года генерал де Голль вернулся к власти в качестве премьер-министра. Решительно похоронив коррумпированную и прогнившую Четвертую республику, он основал Пятую. Когда он произнес те знаменитые слова, которые привели его в Матиньольский дворец, а затем, в январе 1959-го, – и в Елисейский, «Алжир останется французским», Роден пошел в свою комнату и разрыдался. Визит де Голля в Алжир стал для Родена подобен схождению Зевса с вершины Олимпа. Он был уверен, что приходит время другой политики. Коммунистов выметут из государственных учреждений железной метлой, Жан-Поля Сартра расстреляют за предательство, профсоюзы как следует прижмут, а живущих в Алжире французов и армию поддержат, как людей, защищающих на далеких рубежах французскую цивилизацию.

Роден оставался столь же уверенным во всем этом, как и в том, что солнце встает на востоке. Когда де Голль предпринимал меры, восстанавливая Францию по-своему, Роден думал, что многие из них ошибочны. Но надо дать старику время. Когда же пошли глухие толки о предварительных переговорах с Бен Беллой[9] и Фронтом национального освобождения, Роден не мог поверить в это. Он по-прежнему ощущал отсутствие какого-либо прогресса в уничтожении восставших феллахов, но считал это просто тактической уловкой де Голля. Старик, как казалось Родену, знает, что делает. Разве не произнес он золотые слова: «Алжир останется французским»?

Когда же появились убедительные и несомненные свидетельства того, что концепция воскрешенной Франции по Шарлю де Голлю не предусматривает в ее составе Французского Алжира, мир Родена разлетелся на части, подобно фарфоровой вазе, по которой проехался железнодорожный состав. От его веры и надежды, чаяний и доверия не осталось буквально ничего. Одна только ненависть. Ненависть к системе, политиканам, интеллектуалам, алжирцам, профсоюзам, журналистам, к иностранцам. Но все это превосходила ненависть к Тому Человеку. Роден вывел весь свой батальон из казарм во время военного путча в апреле 1961 года, не в пример немногим простофилям, отказавшимся принять участие.

Путч провалился. Одним-единственным простым и до ошеломления умным мероприятием де Голль расстроил его еще до того, как тот успел набрать силу. Никто из офицеров не придал никакого значения тому, что за несколько недель до официального сообщения о начале переговоров с Фронтом национального освобождения войскам выдали тысячи простых транзисторных радиоприемников. Их сочли простыми игрушками для развлечения солдат, и многие офицеры и старшие из сержантов одобрили эту идею. Популярные мелодии, передававшиеся Францией, приятно разнообразили службу, отвлекая солдат от жары, мух и скуки.

Но голос де Голля был не таким безобидным. Когда лояльность армии оказалась под вопросом, десятки тысяч призывников, обитателей алжирских казарм, прильнули к своим радиоприемникам, жаждая услышать новости. И после новостей заговорил тот же самый голос, который сам Роден слышал в июне 1940 года. Да и само обращение походило на то, давнее. Вам предстоит сделать выбор, кому вы будете верны. Моими устами с вами говорит Франция, я всего лишь инструмент для реализации ее судьбы. Следуйте за мной. Повинуйтесь мне.

Некоторые командиры батальонов, очнувшись, обнаружили, что в их распоряжении осталась только горсточка офицеров и чуть большее количество сержантов.

Весь мятеж был развеян как мираж – по радио. Родену повезло больше, чем остальным. С ним остались сто двадцать его подчиненных – офицеров, сержантов и рядовых. Произошло это потому, что он командовал подразделением, в котором сосредоточился самый высокий процент старослужащих, прошедших Индокитай и окопы алжирской войны. Вместе с другими путчистами они создали и составили костяк ОАС, поклявшись вышвырнуть Иуду из Елисейского дворца.

Зимой 1961 года Роден вступил в должность заместителя Аргуа в качестве командующего операциями ОАС в изгнании. В планируемые ими операции, проводимые на территории метрополии, Аргуа вкладывал свой талант, интеллект и вдохновение. Роден – систему, коварство и здравый смысл.

Если бы он оказался всего лишь крутым, но ограниченным фанатиком, он стал бы опасным, но не исключительно опасным. Было много и других людей подобного масштаба, в начале 60-х перевозивших оружие для ОАС. Но Роден представлял собой нечто большее. Старый сапожник произвел на свет ребенка с отличным мышлением, не испорченным формальным образованием или армейской муштрой. Мышление это Роден развил на свой собственный манер.

Если в концепции Франции как государства и чести армии Роден был таким же тупым фанатиком, как и остальные его коллеги, то в решение чисто практических проблем он вносил прагматизм и логическую сосредоточенность – вещи куда более эффективные, чем пылкий энтузиазм и бессмысленная жестокость.

Именно это и стало 11 марта его вкладом в проблему убийства Шарля де Голля. Он прекрасно понимал – работа предстоит весьма непростая. Тем более он сознавал, что провалы в Пти-Кламаре и Военной школе сделают ее еще более сложной. Не так уж трудно найти просто киллеров; проблемой было найти человека или разработать план, в котором бы имелся в высшей степени необычный фактор, дававший шанс проникнуть сквозь стены мер безопасности, возведенные концентрическими кругами вокруг президента.

Обдумывая вопрос, он методически раскладывал его в своем мозгу на отдельные составляющие. Два часа, сидя в кресле перед окном и куря одну сигарету за другой, так что в конце концов воздух в комнате сделался сизым от дыма, он выстраивал эти частные проблемы в порядке приоритетности, а потом продумывал пути их решения или обхода. Из всего потока наконец выкристаллизовалась одна-единственная непреодолимая преграда – вопрос безопасности.

После Пти-Кламара положение вещей изменилось. Проникновение людей из управления активных мероприятий в ряды ОАС увеличивалось с настораживающей скоростью. Недавнее похищение его собственного начальника, Аргуа, давало представление о готовности управления наложить лапы на лидеров ОАС. Их не остановила даже перспектива испортить отношения с германским правительством.

В те две недели, в течение которых Аргуа допрашивали, лидеры были вынуждены пуститься в бега. Бидо внезапно потерял всякую склонность к публичным выступлениям, остальные члены Национального совета сопротивления в панике съехали в Испанию, Америку, Бельгию. Все вдруг бросились обзаводиться фальшивыми документами и покупать билеты в далекие уголки мира.

Наблюдая этот процесс, рядовые ОАС стали выказывать прогрессирующее падение морального облика. Если раньше члены ОАС, живущие на территории Франции, были всегда готовы помочь, укрыть преследуемого человека, доставить сверток с оружием, передать сообщение или даже снабдить информацией, то теперь они же все чаще и чаще просто бросали телефонные трубки, бормоча в них неразборчивые извинения.

После провала в Пти-Кламаре и допросов заключенных пришлось прикрыть целых три подпольные сети ОАС на территории Франции. Получив от схваченных ей людей какую-то информацию, французская полиция методично перетряхивала дом за домом, обнаруживая один тайник с оружием и припасами за другим. Еще два заговора с целью покушения на де Голля разгромила полиция, лишь только заговорщики собрались на свое второе совещание.

Пока Национальный совет сопротивления произносил речи в комитетах и бубнил о реставрации демократии во Франции, Родену предстали факты жизни, столь же обильные, сколь и бумаги, распиравшие атташе-кейс около его кровати. Скудные средства, утеря национальной и международной поддержки, сокращение числа членов и падение доверия – ОАС просто крошилась под бешеным натиском секретной службы Франции и ее полиции.

Доведя до логического конца свои рассуждения, Роден пробормотал: «Человек, никому не известный…» Он пробежал глазами по списку людей, которые, как он знал, не отказались бы от предложения совершить покушение на президента. Увы, на каждого из них в штаб-квартире французской полиции уже лежало досье толщиной с Библию. Что еще может сделать он, Марк Роден, скрывающийся в гостинице уединенной австрийской горной деревушки?

Ответ пришел к нему незадолго до полудня. Он отогнал его от себя на какое-то время, но настойчивое любопытство заставило его снова вернуться к данному варианту. Если бы только удалось найти подобного человека… если только такой человек вообще существует. С учетом этого он медленно и старательно выстроил новый план, потом постарался разрушить его, подвергнув воздействию всех возможных обстоятельств и противодействующих факторов. План прошел все тесты, даже на предмет безопасности.

Перед обедом Марк Роден облачился в длинное пальто и спустился по лестнице. Едва выйдя на улицу, он ощутил порыв ледяного ветра, несущегося вдоль заснеженной улицы. Порыв этот заставил его поежиться, но прогнал тупую головную боль, вызванную бесчисленными сигаретами в слишком жаркой спальне. Свернув налево, он, ссутулившись, побрел к почтовому отделению на Адлерштрассе и отправил оттуда несколько коротких телеграмм, извещающих его коллег, разбросанных под вымышленными именами в Южной Германии, Австрии, Италии и Испании, что он в течение нескольких недель будет отсутствовать по уважительным причинам.

Бредя назад в свою скромную гостиницу, он было подумал, что некоторые из его адресатов могут принять эту информацию за проявление трусости перед возможным похищением или устранением его сотрудниками управления активных мероприятий. Но по здравом размышлении только пожал плечами. Пусть думают, что им угодно, время для обстоятельных объяснений закончилось.

В столовке рядом с гостиницей он съел комплексный обед, похлебку в горшочке и лапшу. Хотя годы, проведенные в джунглях Юго-Восточной Азии и в алжирских пустынях, сделали его непривередливым в еде, он едва смог дожевать этот обед. Еще через пару часов он собрал вещи, оплатил гостиничный счет и покинул гостиницу, отправившись в одиночку искать человека или, вернее, определенный тип homo sapiens, совершенно не уверенный в том, что таковой вообще существует в природе.

Когда он садился в поезд, пассажирский лайнер «Комета» компании ВОАС заходил на посадку в направлении взлетно-посадочной полосы № 04 лондонского аэропорта. Самолет прибыл из Бейрута. Среди пассажиров, заполнивших зал прибытия, шагал и высокий светлый англичанин. Лицо его покрывал слой здорового загара, полученного им на Среднем Востоке. Он ощущал приятную истому после двух месяцев наслаждения неоспоримыми прелестями Ливана и еще большее удовольствие от перевода изрядной суммы денег из банка в Бейруте в другое хранилище в Швейцарии.

За его спиной остались, погребенные в песках Египта расстроенной и разъяренной тамошней полицией, тела двух германских инженеров-ракетчиков, каждое – с аккуратным отверстием от пули в позвоночнике. Их убытие на тот свет на несколько лет приостановило работы по созданию Насером[10] ракет «Аль-Гамхурия» и вселило в некоего сионистского миллионера в Нью-Йорке ощущение, что его деньги с пользой потрачены. Без всяких осложнений пройдя таможенный контроль, англичанин взял такси до своей квартиры в Мэйфеа[11].

Поездка Родена продолжалась девяносто дней и дала ему три тоненькие папки, которые он постоянно держал при себе в атташе-кейсе. Вернувшись в Австрию в середине июня, он снял скромный номер в пансионе Клейста на Брюкнераллее в Вене.

С центрального почтамта австрийской столицы он отправил две четкие телеграммы: одну в город Больцано в Северной Италии, а другую в Рим. В этих телеграммах содержался вызов на срочное совещание в его номере в Вене двух из руководителей ОАС. Оба человека прибыли в течение суток. Рене Монтклер приехал во взятом напрокат автомобиле прямо из Больцано, Андре Кассой прилетел из Рима. Каждый из них путешествовал под фальшивым именем и с поддельными документами, поскольку резиденты SDECE в Италии и Австрии числили их в списках самых активно разыскиваемых лиц и потратили кучу денег на подкуп агентов и информаторов на пограничных пунктах и в аэропортах.

Первым в пансионе Клейста за семь минут до условленного времени – одиннадцати часов – появился Андре Кассой. Шоферу такси он велел высадить его на углу Брюкнераллее и, прежде чем войти в вестибюль, провел семь минут, разглядывая витрину цветочного магазина и пытаясь по отражению в зеркальном стекле определить, есть ли за ним хвост. Роден значился в книге приезжих тоже под вымышленной фамилией, известной только его непосредственным коллегам. Обоим прибывшим он сообщил его, подписавшись под отправленной телеграммой как Шульце, что стало его кодовым именем на текущий двадцатидневный период.

– Пожалуйста, герр Шульце? – спросил Кассой у молодого парня, стоявшего за стойкой регистрации прибывающих. Тот заглянул в регистрационную книгу.

– Комната шестьдесят четыре. Вас ждут, сэр?

– Разумеется, – ответил Кассой, начиная подниматься по лестнице.

На площадке второго этажа он повернулся и зашагал по коридору, ища взглядом комнату 64. Она располагалась в середине правого ответвления. Подняв было руку, чтобы постучать в дверь, он почувствовал, как на его запястье словно сомкнулся стальной наручник. Повернув голову, он уперся взглядом в массивное, выбритое до синевы лицо. Глаза под спускавшейся на лоб едва ли не до бровей челкой смотрели на него без всякого любопытства. Человек этот, по всей видимости, вышел из небольшой ниши футах в двадцати от двери в номер, и, несмотря на то что тонкий ковер в коридоре почти не глушил шаги, Кассой не услышал ни звука.

– Вас ожидают? – спросил гигант так, словно ему было это совершенно безразлично. При этом давление на правое запястье Кассона ничуть не уменьшилось.

На какое-то мгновение у Кассона перехватило дыхание – он представил себе мгновенное похищение Аргуа из отеля «Эдельвольф» четырьмя месяцами тому назад. Затем он узнал в стоящем за его спиной поляка из Иностранного легиона, воевавшего вместе с Роденом в Индокитае и Вьетнаме. Он вспомнил, что Роден время от времени привлекал Виктора Ковальского для выполнения некоторых особо опасных заданий.

– У меня встреча с полковником Роденом, Виктор, – негромко ответил он.

Ковальский при упоминании собственного имени и имени своего шефа еще больше нахмурил брови.

– Меня зовут Андре Кассой, – прибавил посетитель.

На Ковальского, похоже, это не произвело никакого впечатления. Протянув левую руку из-за спины Кассона, он постучал ею в дверь номера 64.

Голос изнутри ответил по-французски:

– Да.

Ковальский приблизил рот к деревянной филенке.

– К вам посетитель, – пробурчал он.

Дверь приоткрылась, в щель выглянул полковник Роден и, увидев визитера, широко распахнул дверь.

– Дорогой Андре, прошу извинить за все это, – произнес он и кивнул Ковальскому. – Все в порядке, капрал, я жду этого человека.

Кассой ощутил, что стальное кольцо на его запястье размыкается, и вошел в комнату. Роден обменялся парой слов со стоящим на пороге Ковальским, затем снова закрыл дверь. Поляк вернулся на свой пост в тени ниши.

Роден пожал руку Кассону и проводил гостя к двум креслам, стоявшим перед газовым камином. Хотя была уже середина июня, но на дворе стояла промозглая сырость, а оба – хозяин и гость – привыкли к куда более жаркому солнцу Северной Африки. В камине полыхал полностью открытый газ. Кассой снял свой влажный плащ и устроился у камина.

– Обычно ты не предпринимаешь подобных предосторожностей, Марк, – заметил он.

– Мне нужно будет несколько минут, чтобы избавиться от бумаг, – ответил Роден.

Он сделал жест в сторону стоявшего у окна письменного стола, на котором рядом с атташе-кейсом лежала толстая папка из плотного картона.

– Именно поэтому я и держу здесь Виктора. Что бы ни случилось, он даст мне шестьдесят секунд, чтобы уничтожить все это.

– Должно быть, они очень важны?

– Вполне возможно, – с нескрываемым удовлетворением в голосе ответил Роден. – Но давай дождемся Рене. Я просил его прийти в четверть двенадцатого, с тем чтобы вы с ним не появились здесь в одно и то же время и не расстроили Виктора. Он очень нервничает, когда видит сразу много незнакомых людей.

При мысли о том, что произойдет в этом случае с Виктором, не расстающимся с тяжелым кольтом, Роден позволил себе улыбнуться, что случалось не так уж часто. Через пару минут в дверь снова постучали. Роден подошел и приблизил рот к филенке.

– Да?

На этот раз из-за двери раздался голос Рене Монтклера, нервный и напряженный:

– Марк, ради бога…

Роден распахнул дверь. На пороге стоял Монтклер, вплотную к нему возвышалась громадная фигура поляка. Его левая рука обхватывала Рене, прижимая обе ладони финансиста к телу.

– Все в порядке, Виктор, – бросил Роден телохранителю, и стальное кольцо вокруг Монтклера разомкнулось.

Финансист вошел в комнату и кивнул улыбавшемуся ему из кресла у камина Кассону. Дверь снова закрылась, и Роден принялся извиняться перед Монтклером.

Монтклер сделал шаг к нему навстречу, и оба мужчины пожали друг другу руки. Когда вновь прибывший снял свой плащ, обнаружился мятый серый костюм скверного покроя, плохо на нем сидевший. Подобно всем бывшим армейцам, привыкшим к военной форме, ни он, ни Роден так и не научились прилично носить штатские костюмы.

В качестве хозяина Роден предложил своим гостям присесть на два стоявших в его комнате простых стула. Сам он занял председательское место во главе стола, служившего ему в качестве письменного. Из прикроватной тумбочки он достал бутылку французского коньяку и вопросительно посмотрел на своих коллег. Они согласно качнули головами. Роден до половины наполнил каждый из трех стоявших на столе стаканов и протянул два из них Монтклеру и Кассону. Все выпили, и двое приезжих с удовольствием ощутили, как горячая алкогольная волна прогнала последние остатки промозглой сырости.

Рене Монтклер, откинувшийся на спинку стула невысокий и коренастый мужчина, был, как и Роден, кадровым армейским офицером. Но, в отличие от Родена, ему не пришлось сражаться на поле боя. Большую часть своей жизни он провел в кабинетах штабов, а последние десять лет прослужил начальником финансовой части Иностранного легиона. Весной 1963 года он стал главным финансистом ОАС.

Единственным штатским из всех присутствующих был Андре Кассон. Невысокий и педантичный, он до сих пор одевался как служащий банка, каковым и был в Алжире. Ныне же он занимался координацией деятельности всего подполья ОАС и Национального совета сопротивления на территории метрополии.

Оба прибывших, как и Роден, выделялись даже среди других членов ОАС своей бескомпромиссностью, хотя и по разным причинам. У Монтклера был сын, девятнадцатилетний парень, который три года тому назад отбывал воинскую повинность в Алжире, в то время как его отец руководил финансовой частью на базе Иностранного легиона под Марселем. Майору Монтклеру не пришлось увидеть тело своего погибшего сына. Солдаты из роты Иностранного легиона, взявшие штурмом небольшую деревню, где партизаны содержали захваченного ими несколько дней тому назад молодого рядового, похоронили его прямо на поле боя. Но майору удалось узнать некоторые подробности того, что сделали с молодым человеком в плену. В легионе секреты держатся недолго. Люди болтливы.

У Андре Кассона была другая история. Уроженец Алжира, он отдавал всю свою жизнь работе, дому и семье. Банк, в филиале которого он работал, находился в Париже, так что даже в случае отделения Алжира Кассон не остался бы без места. Но когда французские колонисты подняли в 1960 году восстание, он выступил вместе с ними и стал одним из лидеров повстанцев в своей родной Константине. Даже после этого он сохранил свою должность, но по тому, как один за другим закрывались счета в его банке и бизнесмены распродавали свои дела, перебираясь во Францию, сделал для себя вывод, что дни французов в Алжире сочтены. Вскоре после армейского бунта, разъяренный новой голлистской политикой и страданиями мелких фермеров и торговцев региона, один за другим перебирающихся в страну, которую многие из них даже в глаза не видели, он помог подразделению ОАС ограбить свой собственный банк на 30 миллионов старых франков. Его соучастие в ограблении было замечено и доложено руководству недавно принятым на работу кассиром, и о карьере в банке можно было забыть. Тогда он отправил свою жену и двоих детей к ее родителям в Перпиньян, а сам вступил в ряды ОАС. Для них он был ценен прежде всего тем, что лично знал несколько тысяч симпатизирующих ОАС людей, ныне живущих на территории Франции.

Итак, Марк Роден опустился на свое место во главе стола и обвел взглядом двоих других. Они послали ему в ответ любопытствующие взгляды, но не задали ни одного вопроса.

Аккуратно и методично Роден начал излагать свои соображения, делая основной упор на все увеличивающийся список провалов и поражений ОАС, которые были нанесены ей со стороны французской секретной службы за последние несколько месяцев. Взгляды слушателей помрачнели.

– Мы должны смотреть фактам в лицо. За четыре месяца мы получили три серьезных удара. Я могу не вдаваться в детали, вы знаете их не хуже меня. Несмотря на стойкость Антуана Аргуа, не может быть никаких сомнений, что при современных средствах ведения допроса, в том числе с применением наркотиков, вся наша организация находится на грани провала. Нам придется начинать все с нуля. Но даже это не было бы так страшно, происходи оно год назад. Тогда мы могли обратить наш призыв к тысячам добровольцев, исполненных энтузиазмом и патриотизмом. Ныне же это далеко не так просто. Я даже не могу ставить это в вину сочувствующим нам людям. Они имеют право рассчитывать на результаты, а не довольствоваться словами.

– Ну хорошо, хорошо. К чему ты ведешь? – спросил Монтклер.

Оба слушателя понимали, что Роден прав. Сам Монтклер прекрасно знал: финансы, полученные в результате ограбления нескольких банков в Алжире, подходят к концу, израсходованные на содержание организации, и поток пожертвований от праворадикальных промышленников начинает пересыхать. В последнее время просьбы о взносах встречались с плохо скрываемым пренебрежением. Кассон понимал, что его связи с подпольем во Франции становятся все более эфемерными; на дома, где можно было скрываться, совершались налеты полиции, а со времени похищения Аргуа многие ранее преданные им люди все чаще отказывались предоставлять свою помощь и поддержку. Казнь Бастьен-Тери могла только ускорить этот процесс. Выводы, сформулированные Роденом, были истинной правдой, но от этого не становились приятнее.

Роден продолжал, словно его никто и не прерывал:

– Мы сейчас достигли такого состояния, когда наша главная задача в освобождении Франции – устранение Большого Зорро, без чего все дальнейшие планы провалятся на корню, – становится невыполнимой традиционными средствами. Я сомневаюсь, господа, в необходимости приобщать патриотически настроенных молодых людей к планам, которые уже через пару дней узнает французское гестапо. Короче говоря, существует очень много подсадных уток, слишком много утечек информации. Пользуясь этим, секретные службы сейчас так нашпиговали наше движение своими агентами, что наши решения на самых высоких уровнях становятся известными. Похоже на то, что им докладывают буквально через пару дней все решения, которые мы принимаем, все планы, что мы разрабатываем, сообщают обо всех людях, привлеченных нами. Не могу отрицать: слышать все это крайне неприятно, но я убежден – если не взглянуть правде в лицо, то мы пребудем в идиотски блаженном неведении. С моей точки зрения, есть только один способ устранения Зорро, который останется незамеченным сетью шпионов и провокаторов, лишит секретную службу всех преимуществ и поставит перед ситуацией, с которой она едва могла бы справиться, даже если бы и знала о ней.

Монтклер и Кассой переглянулись. В комнате царила мертвая тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя по оконному стеклу.

– Если вы согласны с моей оценкой, то вы должны также согласиться, что все известное нам о людях, хотящих и могущих устранить Большого Зорро, равным образом известно и секретной службе. Ни один из них не может появиться во Франции иначе, как загнанный зверь, преследуемый не только обычными полицейскими, но и «бородачами» и наседками в наших собственных рядах. Я думаю, господа, что нам остается единственный выход – обратиться к услугам человека со стороны.

Монтклер и Кассой воззрились на него сначала с удивлением, а потом с растущим пониманием.

– Какого рода человека со стороны? – спросил наконец Кассой.

– Кто бы он ни был, он должен быть иностранцем, – ответил Роден. – Не состоять в ОАС или Национальном совете сопротивления. Он не должен быть известным ни одной полиции Франции; на него вообще не должно быть никаких досье. Слабое место всех диктаторских режимов в том, что они бюрократичны до мозга костей. То, на что нет досье, для них не существует. Этот киллер должен быть никому не известным. Пусть он приедет по фальшивым документам, сделает свое дело и вернется к себе, пока здешние обожатели предателя нации будут убирать его бренные останки. Во всяком случае, для этого человека вопрос «отставки» не должен стать существенным, поскольку мы его в любом случае освободим после прихода к власти. Важнейшее дело – чтобы он мог въехать в страну незамеченным и не вызвать подозрений. Это именно то, чего в настоящий момент не может сделать никто из нас.

Оба слушателя промолчали, погрузясь каждый в свои размышления, поскольку план Родена стал постепенно обретать в их сознании конкретные очертания.

Монтклер тихонько присвистнул:

– Профессиональный убийца, наемник.

– Именно, – ответил Роден. – И наивно полагать, что подобного рода человек со стороны будет готов выполнить такую работу ради наших прекрасных глаз, или из патриотизма, или черт его знает чего ради. Чтобы заполучить уровень мастерства и хладнокровия, необходимые для подобной операции, мы должны привлечь истинного профессионала. А такой человек работает только за деньги. За крупную сумму, – добавил он, бросив быстрый взгляд на Монтклера.

– Но как мы можем быть уверены, что найдем подобного человека? – спросил Кассой.

Роден остановил его движением руки:

– Будем рассуждать последовательно, господа. Разумеется, есть масса деталей, которые надо будет еще прорабатывать. Но сначала я хотел бы знать, согласны ли вы в принципе с моей идеей?

Монтклер и Кассой обменялись взглядами, затем оба повернулись к Родену и медленно склонили головы.

– Отлично. – Роден откинулся на высокую спинку стула. – Тогда первый пункт выполнен – принципиальное согласие достигнуто. Второй вопрос касается безопасности и является краеугольным камнем всей операции. Мое мнение – лишь очень немногие могут оставаться абсолютно вне всяких подозрений касательно утечки информации. При этом я отнюдь не хочу сказать, что я считаю каждого нашего коллегу в ОАС или в Национальном совете сопротивления предателем, вовсе нет. Но есть старая аксиома – чем больше людей знают секрет, тем меньше уверенности, что он сохранится. Квинтэссенция моей идеи – абсолютная секретность. Соответственно, чем меньше людей в курсе дела, тем лучше.

Даже внутри ОАС имеются агенты секретных служб, достигшие ответственных постов и информирующие свое начальство о наших планах. В свое время мы разберемся с этими людьми, но сегодня они представляют опасность. Да и среди политиков из Национального совета сопротивления есть такие, которые слишком беспечны или пугливы, чтобы осознать во всем размахе проект, к которому они могли бы быть привлечены. Я не хочу ставить жизнь какого бы то ни было человека под удар, информируя подобных типов о его существовании.

Я вызвал сюда тебя, Рене, и тебя, Андре, поскольку я совершенно уверен в вашей преданности нашему делу и в вашей способности хранить тайну. Более того, для осуществления того плана, который я выносил, мне потребуется все твое содействие, Рене, в качестве финансиста, для найма этого профессионального киллера. Твое же содействие, Андре, необходимо, чтобы обеспечить такой персоне содействие на территории Франции той малой горстки людей, вне всякого сомнения преданных нашему делу, если он сочтет необходимым им воспользоваться.

Но я не вижу никаких причин, почему идею этой операции должен знать кто-либо, кроме нас троих. Поэтому предлагаю вам создать нечто вроде комитета из нас троих и взять на себя всю ответственность за эту идею, ее планирование, претворение в жизнь и финансирование.

В комнате снова наступило молчание. Наконец Монтклер произнес:

– Ты хочешь сказать, что мы отстраним от этого весь совет ОАС и весь совет Национального сопротивления? Им это не понравится.

– Прежде всего, они ничего не будут об этом знать, – холодно ответил Роден. – Если бы мы решили посвятить всех их в нашу идею, то следовало бы собрать пленарное заседание. Одно это привлекло бы к себе внимание, и «бородачи» приложили бы все силы, чтобы узнать, для чего собиралось такое совещание. Затем могла бы произойти утечка информации из одного из двух советов. А если бы мы решили посетить каждого из членов советов по очереди, то потребовались бы недели, чтобы получить хотя бы одобрение этой идеи в принципе. Потом… вы же отлично знаете, что собой представляют эти проклятые политиканы и комитетчики. Они ничего не делают, но каждый из них может поставить операцию на грань провала одним словом, произнесенным по пьянке или из беспечности.

Во-вторых, если решение совместного совета ОАС и Национального совета сопротивления и приняло бы нашу идею, мы бы не продвинулись вперед ни на шаг, но около тридцати людей оказались бы посвященными в нее. С другой стороны, если мы решили двигаться вперед, взяв ответственность на себя, и потерпели бы неудачу, мы бы не оказались отброшенными назад далее, чем находимся сейчас.

#Начнутся, разумеется, визг и упреки, но ничего более. Если же план выгорит, мы будем у власти, и никому не придет в голову затевать тогда дискуссию. Выбор конкретных средств для устранения диктатора будет всего лишь академическим вопросом. Короче – согласитесь ли вы двое присоединиться ко мне в качестве разработчиков, организаторов и исполнителей плана, который я вам изложил?

И снова Монтклер и Кассой посмотрели друг на друга, повернулись к Родену и кивнули. Они впервые видели его со времени похищения Аргуа три месяца тому назад. При Аргуа Роден был незаметен в его тени. Теперь же он предстал перед ними во всей своей красе и произвел впечатление на руководителя подполья и на финансиста.

Роден поглядел на обоих, медленно перевел дух и улыбнулся.

– Отлично, – сказал он. – Теперь позвольте мне перейти к деталям. Идея использовать профессионального киллера-наемника впервые пришла мне в голову в тот день, когда я услышал по радио об убийстве Бастьен-Тери. С того же дня я и начал поиски нужного человека. Совершенно ясно, что таких людей очень трудно найти; они себя не рекламируют. Я искал с середины марта, и результаты собраны здесь.

С этими словами он поднял в руке большой конверт, лежавший у него на столе. Монтклер с Кассоном снова переглянулись, вздернув брови, и промолчали. Роден подвел итог:

– Думаю, будет лучше, если вы ознакомитесь с досье, тогда мы сможем обсудить наш выбор. Должен сказать, что я сам расположил всех трех кандидатов в порядке предпочтения, если предшествующий не сможет или не захочет взяться за работу. Все бумаги в одном экземпляре, так что вам придется читать по очереди.

Открыв конверт, он вынул из него три тонкие папки. Одну из них он протянул Монтклеру, другую – Кассону. Третью оставил у себя в руках, но читать не стал. Содержание всех бумаг он знал едва ли не наизусть.

Читать было не так уж много, слова Родена о «краткости» досье оказались удручающе правильными. Кассой закончил чтение первым и вопросительно взглянул на Родена.

– Это все?

– Такие люди не рассказывают свою биографию всем и каждому, – ответил Роден. – Вот кое-что еще.

И с этими словами он передал Кассону папку.

Несколько минут спустя Монтклер также закончил чтение и вернул папку Родену, который передал ему только что прочитанные Кассоном бумаги. Оба углубились в чтение. На этот раз первым закончил Монтклер. Он поднял взгляд на Родена и пожал плечами.

– Ну что ж… не бог весть что. У нас самих не меньше полусотни таких людей. Стрелков по паре на пенни…

Его слова прервал Кассой:

– Погоди минуту, прочитай сперва вот это.

Он помахал в воздухе последней папкой и пробежал глазами три последних абзаца. Когда он закончил, то опустил папку и посмотрел на Родена. Руководитель ОАС ничем не выразил своего мнения. Он отобрал папку, которую только что закончил читать Кассой, и передал ее Монтклеру. Кассону же он протянул последнюю из папок. Оба закончили изучение материалов минуты четыре спустя.

Роден собрал все папки, сложил их в конверт и вернул на свой письменный стол. Взяв стул с высокой спинкой, он поставил его поближе к камину и уселся на него верхом, сложив руки на спинку. С этого своего места он обвел взором коллег.

– Итак, я уже сказал вам: это тесный рынок. Может быть, есть и еще люди для такого рода работы, но, не имея доступа к архивам хорошей секретной службы, нам до них не добраться. А на самых лучших из них, вероятно, вообще нет никаких материалов. Вы просмотрели данные на всех трех. Будем пока называть их Немец, Южноафриканец и Англичанин. Что скажешь, Андре?

Кассой пожал плечами:

– Для меня вопросов нет. Если все данные верны, с Англичанином никому из них не сравниться.

– Рене?

– Согласен. Да и Немец малость староват для такой работы. К тому же, если не считать нескольких дел для бывших нацистов, за которыми охотились израильтяне, он не так уж много и сделал в сфере политики. Кроме того, его мотивы работы против евреев, вероятно, носят личный характер и поэтому не профессиональны. Южноамериканец хорош щелкать негритянских политиков вроде Лумумбы, но это далеко не то, что влепить пулю в голову президента Франции. Кроме всего прочего, Англичанин свободно говорит по-французски.

Роден медленно склонил голову:

– Не думаю, чтобы нам было трудно выбрать. Еще до того, как я закончил собирать эти досье, мой личный выбор вполне определился.

– Ты вполне уверен в этом англосаксе? – спросил Кассой. – Он и в самом деле все это проделал?

– Да я и сам был изрядно удивлен, – ответил Роден. – Поэтому-то и потратил на него куда больше времени, чем на других. Абсолютных доказательств, конечно, нет. Да если бы они и существовали, это был бы скорее плохой признак. Это значило бы, что он числится повсюду в списках нежелательных иммигрантов. А сейчас против него нет никаких улик, одни только слухи. Формально он чист, как новорожденный. Даже если британцы где-то и числят его, то могут только поставить вопросительный знак. А это отнюдь не впечатляет Интерпол. Почти нет шансов, что британцы смогут поставить на ноги SDECE из-за него, даже сделав формальный запрос. Вы знаете, как они ненавидят друг друга. Ведь они даже ничего не сообщили о пребывании в Лондоне Жоржа Бидо в январе. Нет, для такой работы Англичанин имеет все преимущества, кроме одного…

– Какого же? – быстро спросил Монтклер.

– Очень простого. Он обойдется нам в копеечку. Человек, подобный ему, запросит кучу денег. А что у нас с финансами, Рене?

Монтклер пожал плечами:

– Не очень хорошо. Расходы, правда, несколько снизились. После случая с Аргуа все герои из Национального совета сопротивления отсиживаются в дешевых отелях. Они сразу потеряли вкус к пятизвездным дворцам и телевизионным интервью. С другой стороны, и поступления едва капают. Как ты и сказал, должны быть какие-то громкие акции, или с нами будет все кончено из-за полного безденежья. Подобное дело нельзя вести на голом энтузиазме.

Роден угрюмо кивнул:

– Я тоже так считаю. Нам необходимо изыскать средства из какого-либо источника. С другой стороны, не след затевать что-то, не представляя, сколько нам понадобится.

– А это подразумевает, – закончил за него Кассой, – что следующий шаг – встретиться с Англичанином и выяснить, возьмется ли он сделать дело и за какую сумму.

– Все ли с этим согласны? – Роден поочередно взглянул на присутствующих.

Оба кивнули. Роден посмотрел на часы.

– Сейчас самое начало второго. У меня есть человек в Лондоне, которому я должен позвонить и попросить связаться с нашим избранником для организации встречи. Если он готов прилететь в Вену вечерним рейсом, то мы сможем увидеть его еще сегодня сразу после ужина. В любом случае мы будем все знать, когда мой человек перезвонит. Я позволил себе заказать вам номера в соседних комнатах неподалеку от меня. Думаю, нам безопаснее держаться вместе под прикрытием Виктора, чем по отдельности и без прикрытия. Полагаю, вы меня поймете.

– Ты все заранее предугадал, не так ли? – спросил Кассой, уязвленный тем, что все его решения стали ясны заранее.

Роден пожал плечами:

– Раздобыть всю эту информацию было не так-то просто, на это ушло много времени. Чем меньше времени теперь потратим впустую, тем лучше. Если мы хотим двигаться вперед, то надо торопиться.

Он поднялся со стула, и двое других последовали его примеру. Роден позвал в номер Виктора и велел ему спуститься в холл, взять там у портье ключи от номеров 65 и 66 и принести их ему. Дожидаясь подручного, он сказал, обращаясь к Монтклеру и Кассону:

– Мне придется звонить с главпочтамта. Я возьму с собой Виктора. Когда мы уйдем, запритесь вдвоем в одном из номеров. Когда вернусь, то постучу вам в дверь: три удара, потом еще два.

Знак этот был знаком всем: три плюс два передавали ритм слов песни Algérie Frangaise, которую французские автомобилисты выигрывали своими клаксонами, выражая несогласие с политикой де Голля.

– Кстати, – продолжал Роден, – у кого-нибудь из вас есть пистолет?

Оба оасовца отрицательно покачали головами. Роден выдвинул ящик стола и достал оттуда кургузый «МАВ» калибра 9 миллиметров, который он держал для себя. Вынув магазин, он проверил, есть ли в нем патроны, вставил обратно и передернул затвор. Затем протянул пистолет Монтклеру.

– Ты знаком с этой игрушкой? – спросил он.

Тот кивнул в ответ.

– И довольно близко, – ответил он, беря оружие.

Вернувшийся Виктор принес ключи и проводил приезжих в номер Монтклера. Когда он вернулся, Роден уже застегивал плащ.

– Пошли, капрал, нам надо кое-что сделать.

Самолет Vanquard рейсом авиакомпании ВЕА из Лондона заходил на посадку в венском аэропорту, когда сгущающиеся сумерки начали уже превращаться в вечернюю тьму. Ближе к хвосту самолета светловолосый англичанин полулежал в откинутом кресле рядом с иллюминатором, наблюдая, как посадочные огни вдруг исчезают под фюзеляжем снижающегося лайнера. Ему всегда доставляло удовольствие следить за тем, как эти огоньки становятся все ближе и ближе, так что кажется: самолет должен вот-вот коснуться своим брюхом травы, в которой эти светящиеся точки скрывались. Но в последнюю секунду тонущая в темноте трава сменялась бетонными плитами взлетно-посадочной полосы, огни исчезали позади, и колеса шасси касались темного бетона. Точность процесса приземления всегда завораживала его. Он вообще любил точность.

Сидевший в кресле рядом с англичанином молодой француз, работавший в офисе представительства Туристического бюро Франции на Пикадилли, бросил нервный взгляд на своего соседа. Он нервничал с тех самых пор, как в обеденный перерыв на его письменном столе зазвонил телефон. Будучи год тому назад в отпуске во Франции, он получил предложение предоставить себя в распоряжение ОАС. Согласившись, он получил указание просто продолжать свою работу в Лондоне. Ему следовало лишь ждать телефонного звонка или письма, адресованного на его имя, но начинающегося со слов «Дорогой Пьер…». Полученные таким образом указания следовало выполнить немедленно и точно. Больше в его жизни не происходило ничего вплоть до сегодняшнего дня, 15 июня.

Секретарша в офисе сообщила ему о телефонном звонке из Вены, добавив при этом: «В Австрии», чтобы он не подумал, будто с ним хотят говорить из французского городка Вийе. Удивленный, он ответил. Когда голос на противоположном конце линии произнес: «Мой дорогой Пьер», ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить свое собственное кодовое имя.

После обеда он отпросился домой, сославшись на приступ мигрени, но отправился по данному ему адресу на Саус-Одли-стрит, где и передал сообщение англичанину, открывшему ему дверь. Хозяин квартиры не выразил никакого удивления, узнав о том, что его просят вылететь через три часа в Вену. Он быстро собрал небольшой чемоданчик и, выйдя со своим провожатым из дому, сел в такси до аэропорта Хитроу. Когда же оказалось, что у француза нет наличных, чтобы заплатить за два билета туда и обратно, англичанин спокойно извлек из кармана пачку банкнотов.

После этого они едва обменялись несколькими словами. Англичанин не спрашивал ни куда они направляются в Вене, ни с кем он должен встретиться там, ни зачем. Это, впрочем, было как нельзя более кстати, поскольку француз все равно ничего этого не знал. Ему велели лишь звякнуть из лондонского аэропорта и подтвердить их прибытие рейсом ВЕА, а по прилете в Швехат обратиться в справочное бюро венского аэровокзала. Все это приводило его в замешательство, а холодное спокойствие сидящего рядом с ним лишь заставляло еще больше нервничать.

В главном зале венского аэропорта он назвал свое имя смазливой австрийке в окошке справочного бюро. Та порылась в разделенной на маленькие ячейки стойке за своей спиной и протянула ему стандартный бланк сообщения, в котором была только одна строка: «Позвоните 61-44-03, спросите Шульце». Повернувшись, он направился к телефонам-автоматам, висевшим в ряд на стене в глубине зала. Но англичанин остановил его, тронув за плечо, и указал на стойку с надписью «Wechsel»[12].

– Вам понадобится мелочь, – на безупречном французском произнес он. – Даже австрийцы не настолько щедры.

Француз покраснел и отправился к стойке обмена валюты, в то время как англичанин уселся в угол мягкого дивана и закурил новую английскую сигарету с фильтром. Через минуту его провожатый вернулся с несколькими австрийскими банкнотами и пригоршней мелочи в руках. Француз подошел к телефонам-автоматам, отыскал свободный аппарат и набрал номер. На другом конце линии герр Шульце дал ему четкие и исчерпывающие указания. Разговор длился всего несколько секунд.

Молодой француз вернулся к дивану; англичанин вопросительно взглянул на него.

– Все в порядке? – спросил он.

– В порядке.

Двинувшись к выходу из зала аэропорта, француз скомкал бумажку с номером телефона и бросил ее на пол. Англичанин подобрал ее, разгладил и поднес к пламени зажигалки. Бумажка тут же вспыхнула и превратилась в пепел, который англичанин растер подошвой своего элегантного ботинка мягкой кожи. Оба мужчины молча покинули здание и сели в такси.

Центр города сиял огнями и был забит потоками машин, так что прошло не менее сорока минут, прежде чем такси смогло пробиться к пансиону Клейста.

– Здесь мы расстанемся. Мне сказали доставить вас сюда, но отпустить такси в другом месте. Ступайте прямо в номер шестьдесят четыре. Вас ждут.

Англичанин кивнул и вышел из машины. Водитель повернулся и вопросительно посмотрел на француза.

– Поезжайте прямо, – сказал тот, и такси двинулось по улице.

Англичанин бросил взгляд на древнюю готическую вязь названия улицы на табличке, затем – на римские цифры номера дома над дверью пансиона Клейста. Наконец он отбросил наполовину выкуренную сигарету и вошел в дверь.

Дежурный портье стоял спиной ко входу, но, услышав скрип двери, повернулся. Не сделав даже попытки приблизиться к нему, англичанин направился прямо к лестнице. Портье уже хотел было спросить, что угодно вошедшему, когда посетитель взглянул на него, слегка кивнул и твердо произнес:

–Guten Abend[13].

– Guten Abend, mein Herr, – автоматически ответил портье.

Едва он успел произнести последние слова, как блондин уже шагал через ступеньку, ухитряясь не выглядеть при этом спешащим. На верхней площадке лестницы он остановился и оглядел коридор. В самом его конце располагалась комната номер 68. Высчитав, он посмотрел туда, где должна была находиться комната номер 64, хотя цифр на табличке ему было и не разглядеть.

Между англичанином и дверью номера 64 пролегало двадцать футов коридора. Справа тоже тянулись двери, а слева располагалась ниша, частично закрытая красной бархатной шторой, висевшей на дешевом латунном карнизе.

Англичанин пристально всмотрелся в нишу. Под нижним краем шторы, не доходившей до пола дюйма на четыре, едва виднелся носок черного ботинка. Англичанин развернулся и спустился в вестибюль. На этот раз портье являл собой воплощенное ожидание и готовность к услугам.

– Соедините меня с номером шестьдесят четвертым, пожалуйста, – сказал англичанин.

Портье секунду смотрел ему в лицо, затем повиновался. Через пару секунд он повернулся от небольшого телефонного коммутатора, снял трубку со стоявшего на стойке аппарата и протянул ее англичанину.

– Если через пятнадцать секунд ваша горилла еще будет торчать в нише, я возвращаюсь домой, – произнес блондин и положил трубку.

Затем он вновь стал подниматься по лестнице.

На верхней площадке он увидел, что дверь с номером 64 на ней отворилась, и из нее появился полковник Роден. Несколько мгновений он смотрел на стоящего на площадке англичанина, затем негромко произнес:

– Виктор!

Из ниши выступил гигант поляк и замер на месте, переводя взгляд с полковника на посетителя. Роден сказал ему:

– Все в порядке. Я его жду.

Ковальский снова скрылся в нише. Англичанин двинулся по коридору.

Роден пропустил его перед собой в номер. Теперь помещение чем-то напоминало офис агентства по набору персонала. Секретер служил в качестве председательского стола и был завален бумагами. За ним стоял стул с высокой спинкой. Два таких же стула, принесенные из соседних номеров, возвышались по сторонам от центрального. На них располагались Монтклер и Кассой, с любопытством рассматривавшие вошедшего. Но перед столом председателя никакого стула не было. Англичанин обвел взглядом помещение, взял один из двух простых стульев, составлявших обстановку номера, и поставил его перед столом. Роден закончил разговор с Виктором и закрыл за ним дверь. Англичанин устроился поудобнее и в свою очередь разглядывал Кассона и Монтклера. Роден занял свое место во главе стола.

Несколько секунд он молча смотрел на приехавшего из Лондона человека. Зрелище это отнюдь не разочаровало его, а ведь полковник был знатоком людей. Приезжий, выше шести футов ростом, выглядел несколько за тридцать и обладал стройной, но атлетической фигурой. Он смотрелся физически сильным, черты загорелого лица были правильными, но не запоминающимися. Руки спокойно лежали на подлокотниках кресла. На взгляд Родена, он представлял собой уравновешенного человека. Но глаза незнакомца внушали французу беспокойство. Родену приходилось всматриваться в мягкие и влажные глаза махнувших на все рукой слабаков, в безумные, беспокойные глаза фанатиков, знаком ему был и цепкий, всегда напряженный взор бывалых солдат. Но распахнутые глаза англичанина смотрели с откровенной бесстрастностью. Их словно затягивала некая дымка, подобная морозной пелене раннего зимнего утра. Родену понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: они не выражают абсолютно ничего. Что бы ни думал этот человек, все было скрыто неким подобием дымовой завесы, сквозь которую не прорывалось ни малейшее чувство. Роден ощутил легкое волнение. Подобно всем людям, воспитанным в рамках определенных систем и процедур, он не любил существ непредсказуемых и неконтролируемых.

– Мы знаем, кто вы такой, – с места в карьер начал он. – Так что мне имеет смысл начать с представлений. Я – полковник Марк Роден…

– Я знаю, – кивнул англичанин. – Вы – руководитель операций О АС. Вы – майор Рене Монтклер, казначей организации, а вы – мсье Андре Кассой и возглавляете все подполье в метрополии.

Произнося эти слова, он по очереди останавливался взглядом на каждом из сидевших за столом и, закончив, принялся доставать сигарету.

– Вам, похоже, уже многое известно, – прервал его Кассой, в то время как все трое не сводили глаз с приезжего.

Англичанин откинулся на спинку кресла и выдохнул первую струйку дыма.

– Господа, давайте будем говорить откровенно. Я знаю, кто вы такие, и вы знаете, кто я такой. У нас с вами довольно необычные занятия. Но вас преследуют, в то время как я свободно передвигаюсь куда захочу без какого-либо надзора. Я действую ради денег, вы же – из идеализма. Но когда дело доходит до практических вопросов, мы все профессионалы в наших делах. Поэтому нам нечего играть в прятки. Вы наводили справки обо мне. Но невозможно сделать так, чтобы известия об этом факте не дошли до человека, которым интересуются. Естественно, я пожелал узнать, кто именно мной интересуется. Это могли быть люди, жаждущие мне отомстить или желающие меня нанять. В обоих случаях это весьма важный для меня вопрос. Как только я установил, какая это организация, – двух дней, проведенных в зале Британского музея за чтением французских газет, оказалось достаточным, чтобы познакомиться с вами. Так что визит вашего нервного молодого человека отнюдь не оказался для меня неожиданным. Отлично. Итак, я понял, кто вы есть и кого вы представляете. Теперь мне остается узнать, чего вы хотите.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Кассой и Монтклер устремили на Родена обескураженные взоры. Полковник и киллер в упор смотрели друг на друга. Роден достаточно много видел на своем веку отчаянных парней, чтобы понимать, что перед ним именно тот человек, который ему нужен. С этого момента Монтклер и Кассой стали для него значить не больше предметов мебели в комнате.

– Что ж, коль скоро вы знаете, что пишет о нас французская пресса, я не буду утомлять вас рассказами о наших побуждениях, которые вы совершенно точно определили как идеализм. Мы считаем, что Францией в настоящее время правит диктатор, который позорит нашу страну и похабит ее честь. Мы думаем, что свалить этот режим и вернуть Францию французам можно, только ликвидировав тирана. Но из шести попыток наших приверженцев устранить его три были раскрыты еще на первых стадиях подготовки; одна провалилась из-за предательства за день до срока; а две были осуществлены, но безуспешно.

Мы предполагаем, пока что только предполагаем, обратиться к услугам профессионала, способного осуществить эту работу. Но мы, однако, не намерены выбрасывать деньги на ветер. Прежде всего нам надо знать, возможно ли это в принципе.

Роден решил играть в открытую. Последняя его фраза, на которую он уже знал ответ, вызвала тень выражения во взгляде серых глаз.

– Нет на свете ни одного человека, который бы устоял против пули, – произнес англичанин. – Де Голль очень часто показывается на людях. Разумеется, устранить его можно. Дело только в том, что после этого шансов скрыться не так уж много. Самым лучшим методом устранения диктатора, который появляется на публике, до сих пор остается фанатик, готовый сам умереть на месте свершенного убийства. Я заметил, – добавил он с оттенком сарказма, – что, несмотря на весь ваш идеализм, вам не удалось до сих пор воспитать такую личность. Обе попытки – и в Пондю-Сейн, и в Пти-Кламаре – провалились потому, что никто не был готов поставить на кон собственную жизнь ради уверенности в успехе.

– Даже сейчас еще остались патриоты французы… – начал было Кассой, но Роден остановил его жестом руки.

Англичанин же не удостоил говорившего и взглядом.

– А что касается профессионала? – поторопил Роден.

– Профессионал работает без лишних эмоций и поэтому более спокоен и меньше совершает элементарных ошибок. Не будучи идеалистом, он не позволяет себе в решающую минуту думать о том, кто еще может пострадать при взрыве или выстреле; также, будучи профессионалом, он просчитывает все риски вплоть до последней случайности. Так что его шансы на успех выше, чем у кого-либо другого; но он даже не подумает приступить к делу, пока не разработает план, позволяющий ему не только довести дело до конца, но и успешно скрыться.

– Как, по вашему мнению, – можно разработать план, который бы позволил профессионалу прикончить Большого Зорро и уйти?

Англичанин несколько минут молча курил, спокойно глядя в окно.

– В принципе да, – наконец ответил он. – Вообще это возможно всегда, если есть время как следует спланировать операцию. Но в вашем случае сделать это будет в высшей степени сложно. Куда сложнее, чем с каким-либо другим объектом.

– Почему? – спросил Монтклер.

– Потому что де Голль предупрежден – и не только неудавшимися попытками, но и общими вашими намерениями. Все большие шишки имеют секретные службы и телохранителей, но с течением лет без сколько-нибудь серьезных покушений на жизнь такого человека все проверки становятся формальными, механической рутиной, и степень бдительности снижается. Одна-единственная пуля, которая поражает объект, бывает совершенно неожиданной и вызывает панику. Под таким прикрытием покушавшийся может уйти. Но в вашем случае снижения бдительности нет, нет и механической рутины; так что если пуля попадет в цель, найдется много людей, которые не поддадутся панике и бросятся искать покушавшегося. Да, сделать это можно, но это будет самым трудным в мире делом на сегодня. Видите ли, джентльмены, ваши собственные усилия не только провалились, но и возвели преграды на пути у других.

– Именно поэтому мы и решили привлечь профессионала для такой работы… – начал Роден.

– Вам неизбежно придется привлечь профессионала, – спокойно поправил его англичанин.

– Но почему, ответьте? Есть много людей, которые, несмотря ни на что, готовы выполнить эту работу из чистого патриотизма.

–Да, безусловно,– отвечал блондин,– вы сможете найти людей, подобных Бастьен-Тери, в своих рядах. Но вы трое позвали меня сюда отнюдь не для того, чтобы в приятной беседе обсудить на досуге вопросы теории политических покушений. И не потому, что у вас не хватает людей, готовых нажать на спусковой крючок. Вы вызвали меня сюда, потому что пришли к ясному пониманию – ваша организация так нашпигована агентами французской секретной службы, что все ваши решения остаются тайной очень недолго, а лица каждого из вас отпечатались в памяти каждого ажана[14]. Поэтому вам и нужен кто-то со стороны. И вы совершенно правы. Если надо сделать это дело, то с ним может справиться только человек со стороны. Остается единственный вопрос – кто и за сколько. Теперь я полагаю, господа, вы уже вполне достаточно нагляделись на товар, не так ли?

Роден бросил взгляд вбок на Монтклера и вопросительно вздернул бровь. Монтклер качнул головой. Кассой последовал его примеру. Англичанин же смотрел в окно, не выражая ни малейшего интереса.

– Возьметесь ли вы устранить де Голля? – спросил наконец Роден.

Вопрос этот был задан совсем тихо, но всем показалось, что он заполнил собой всю комнату. Англичанин посмотрел на спрашивающего, но глаза его снова ничего не выражали.

– Да, но возьму недешево.

– Сколько? – спросил Монтклер.

– Вы должны понять – такая работа делается раз в жизни. Человек, который выполнит ее, больше не сможет работать вообще. И он должен заработать столько, чтобы не только иметь возможность жить, и жить неплохо, до конца своих дней, но и создать себе защиту от мести голлистов…

– Когда мы придем к власти во Франции, – начал Кассой, – не будет пределов…

– Наличные, – прервал его англичанин. – Половину вперед, половину по исполнении.

– Сколько? – повторил вопрос Монтклера Роден.

– Полмиллиона.

Роден взглянул на Монтклера, который в ответ состроил мину.

– Это чертова уйма денег – полмиллиона новых франков…

– Долларов, – поправил его англичанин.

– Полмиллиона долларов? – даже вскрикнул Монтклер, приподнимаясь с кресла. – Вы сошли с ума?

– Нет, – холодно возразил англичанин, – но я лучший, а поэтому и самый дорогой.

– Конечно, мы сможем найти кого-нибудь и за меньшую сумму, – бросил Кассой.

– Да, – кивнул блондин, не выражая никаких чувств, – вы сможете найти людей и за меньшую сумму, но только тогда столкнетесь с тем, что они прикарманят ваш половинный задаток и с ним исчезнут либо потом примутся объяснять вам, почему именно эту работу нельзя исполнить. Когда вы нанимаете лучшего, вам приходится платить. А поскольку вам предстоит заполучить Францию, надо сказать, что вы цените ее не слишком высоко.

Роден, который молчал во время всего этого обмена репликами, снова заговорил:

–Touché[15]. Дело в том, мсье, что у нас нет в наличии полумиллиона долларов.

– Я предполагал это, – качнул головой англичанин. – Но если вы хотите, чтобы дело было сделано, вам придется каким-либо образом раздобыть эту сумму. Как вы понимаете, эту работу я не искал – она сама нашла меня. За свое последнее дело я получил столько, что теперь могу очень неплохо жить несколько лет. Но я уже заинтересован в том, чтобы уйти на покой. И поэтому готов подвергнуть себя исключительно высокому риску за подобную сумму. Вы стремитесь к куда более высокой цели – самой Франции. Но идея риска пугает вас. Тогда прошу прощения. Если вы не сможете привлечь необходимой суммы, то вам остается одно – организовывать своими силами один заговор за другим и смотреть, как власти начнут разрушать их тоже один за другим.

И он стал приподниматься с кресла, туша сигарету в пепельнице. Роден тоже встал.

– Присядьте, мсье. Деньги мы достанем.

Оба опустились на свои места.

– Хорошо, – проговорил англичанин. – Но у меня есть еще условия.

– Какие?

– Причина, по которой вам потребовался человек со стороны, в первую очередь заключается в постоянной утечке информации к французским властям. Сколько людей в вашей организации, не считая меня, осведомлены о вашей идее привлечь человека со стороны?

– Только мы трое. Я начал разрабатывать этот план через день после казни Бастьен-Тери. Я лично осуществлял все поиски. Никто другой в них не посвящен.

– Тогда пусть все так же и остается, – сказал англичанин. – Все заметки, записи, досье должны быть уничтожены. Все существенное вам придется запоминать. В свете того, что произошло в феврале с Аргуа, я считаю себя свободным от обязательств, если кого-либо из вас похитят. Поэтому вам придется оставаться где-нибудь в укромном месте и под надежной охраной до тех пор, пока дело не будет сделано. Вы согласны?

– Согласны. Что еще?

– За все планирование и проведение операции я отвечаю в одиночку. В детали не буду посвящать никого, даже вас. Короче говоря, я просто исчезну. Вы больше ничего обо мне не услышите. У вас есть мой телефон в Лондоне и мой лондонский адрес, но я оттуда уеду, как только начну действовать.

До этого вы можете связываться со мной по этому адресу только в случае чрезвычайных обстоятельств. После моего отъезда контакт со мной прервется. Я оставлю вам координаты моего банка в Швейцарии. Когда получу сообщение, что первые двести пятьдесят тысяч долларов поступили на мой счет, или когда полностью приготовлюсь – смотря что наступит позднее, – я пущусь в дорогу. Я буду действовать так быстро, как я один сочту нужным, и не потерплю никакого вмешательства. Согласны?

– Да. Но наши тайные друзья во Франции могут оказать вам значительную помощь информацией. Некоторые из них занимают весьма высокое положение.

Англичанин несколько секунд размышлял.

– Очень хорошо. Когда будете готовы, пошлите мне письмо с номером телефона, желательно в Париже, чтобы я мог позвонить по нему из любой точки Франции. Я не стану докладывать о своем местопребывании, но просто позвоню, чтобы получить самую свежую информацию о ситуации вокруг президента. Но человек, который будет отвечать мне, не должен знать о том, что я делаю во Франции. Просто скажите ему: я выполняю ваше задание и мне нужно его содействие. Чем меньше он будет знать, тем лучше. Пусть он послужит просто надежным передаточным пунктом для информации. И пусть он снабжает меня по-настоящему важными данными, а не всей той чушью, которую пишут в газетах. Согласны?

– Очень хорошо. Итак, вы желаете действовать в одиночку, без всякой поддержки. Что ж, пожалуйста. Как насчет фальшивых документов? У нас есть прекрасные специалисты.

– Благодарю вас, я воспользуюсь своими связями.

В разговор вмешался Кассой:

– Я стою во главе целой организации на территории Франции, подобной движению Сопротивления во время немецкой оккупации. И могу предоставить всю эту структуру в ваше распоряжение.

– Нет, спасибо. Я предпочитаю полагаться больше на свою полную анонимность. Это самое лучшее мое оружие.

– Но представьте себе, что случится нечто, вам придется спасаться бегством…

– Такое может произойти только в том случае, если вы допустите прокол. Я буду действовать без всякого контакта с вами и без вашего ведома, мсье Кассой, по той самой причине, по которой я сижу здесь перед вами, – потому что вся ваша организация кишит провокаторами.

Кассой был готов взорваться от негодования. Монтклер грустно смотрел в окно, пытаясь сообразить, каким это образом можно быстро раздобыть полмиллиона долларов. Роден в упор разглядывал сидящего напротив англичанина.

– Спокойно, Рене. Мсье желает работать в одиночку. Это его дело. Мы не станем платить полмиллиона долларов человеку, с которым надо возиться так же, как и с нашими собственными стрелками.

– Хотел бы я знать, – пробормотал Монтклер, – где мы за такой краткий срок раздобудем эту сумму.

– Пусть ваши люди ограбят несколько банков, – как ни в чем не бывало предложил англичанин.

– В любом случае это наши проблемы, – остановил дискуссию Роден. – Прежде чем наш гость отправится обратно в Лондон, вы хотите выяснить еще какие-нибудь вопросы?

– Что остановит вас от того, чтобы получить первую четверть миллиона долларов и исчезнуть? – спросил Кассой.

– Я уже сказал вам, мсье, что хочу уйти на покой. И мне совершенно не улыбается мысль, что целая армия отставных десантников погонится за мной по пятам. Мне придется истратить больше денег, чем я заполучу, чтобы защитить себя от них. Только и всего.

– А что, – продолжал Кассой, – что остановит нас от того, чтобы дождаться исполнения этой работы и потом просто отказаться перевести положенные вам четверть миллиона?

– Та же самая причина, – бросил англичанин. – Только тогда я буду уже работать сам на себя. И моей целью станете вы трое, господа. Однако я не думаю, что такое произойдет, не правда ли?

Роден остановил этот разговор:

– Что ж, если это все, думаю, нам не следует более задерживать гостя. Нет, еще одно. Ваше имя. Если вы хотите оставаться неизвестным, вы должны иметь кодовое имя. Какое вы предпочтете?

Англичанин раздумывал недолго.

– Уж если мы говорили об охоте, то как вам имя Шакал? Подойдет?

Роден кивнул:

– Вполне. Оно мне даже нравится.

Он проводил англичанина до двери и открыл ее. Из своего укрытия в нише появился Виктор. Впервые за все это время Роден улыбнулся и протянул руку киллеру.

– Мы свяжемся с вами, как и договорились, как только будем готовы. А тем временем вы можете прорабатывать основные вопросы, чтобы не терять время впустую. Идет? Тогда всего доброго, мсье Шакал.

Поляк проводил взглядом удаляющегося посетителя. Англичанин провел ночь в гостинице при аэропорте и первым же утренним рейсом вернулся в Лондон.

А в пансионе Клейста Кассой и Монтклер обрушили на Родена шквал запоздалых вопросов и стенаний. Тому пришлось отбивать их атаки до самой полуночи.

– Полмиллиона долларов, – не уставал повторять Монтклер. – Как, черт возьми, мы раздобудем их?

– Можем последовать совету Шакала и ограбить пару банков, – ответил Роден.

– Мне не нравится этот человек, – покачал головой Кассой. – Он работает в одиночку, без союзников. Такие люди опасны. Никто не в состоянии их контролировать.

Дискуссию закрыл Роден:

– Послушайте меня. Мы разработали план, мы согласились на это предложение и нашли человека, готового и способного убить за деньги де Голля. Я кое-что знаю о подобных личностях. Если кто-то и способен проделать это, то только он. Мы сделали ставку на него. Что ж, теперь посмотрим, как будет он играть.

Глава 3

Во второй половине июня и в июле 1963 года во Франции разразился настоящий взрыв уголовных преступлений против банков, ювелирных лавок и почтовых отделений, не имевший прецедентов доселе и не повторенный с тех пор. Описания этой волны насилия стали уже достоянием полицейских архивов.

От северных и до южных границ страны буквально ежедневно банки грабили преступники с пистолетами, обрезами охотничьих ружей и пистолетами-пулеметами в руках. Взломы витрин и ограбления ювелирных лавок сделались таким обыденным явлением, что полиция едва успевала снять показания с перепуганных и часто залитых кровью ювелиров и их помощников, как была вынуждена тут же отправляться на подобный случай, за это время произошедший на территории ее участка.

В двух небольших городках убили двух банковских служащих, попытавшихся дать отпор грабителям. К концу июля кризис достиг такого размаха, что сотрудники Республиканского корпуса безопасности – подразделения по борьбе с терроризмом, известного каждому французу просто как CRS, – были переведены на казарменное положение и впервые вооружены пистолетами-пулеметами.

В ответ на давление со стороны банкиров и ювелиров, горько плакавшихся правительству на захлестнувшую их волну насилия, увеличили число ночных обходов банков отрядами полиции. Мера эта, впрочем, не дала никаких результатов, поскольку налетчиками были не профессиональные «медвежатники», способные искусно вскрыть сейф в спокойные ночные часы, но просто головорезы в масках, вооруженные до зубов и готовые открыть огонь при малейшем признаке опасности.

Наоборот, самыми напряженными становились именно дневные часы, когда каждый банк или ювелирная лавка в любом городке страны могли быть в самый разгар рабочего дня удостоены посещением двух-трех вооруженных типов с закрытыми лицами и традиционным приветствием «Руки вверх!».

В конце июля во время различных налетов были ранены и арестованы трое грабителей. Каждый из них оказался либо мошенником, выдававшим себя для виду за члена ОАС, либо дезертиром из бывших колониальных полков, вскоре после ареста сознавшимся в своей принадлежности к ОАС. Но, несмотря на самые жесткие допросы в полицейских управлениях, никто из всех троих не «раскололся» и не рассказал о причинах такого взрыва преступности, внезапно поразившего страну. Единственное, что удалось выжать из них,– каждый имел контакт со своим патроном (главарем банды), который и указал тому цель в виде банка или ювелирной лавки. Постепенно полиция пришла к убеждению: пойманные не знали, что именно стало причиной столь многочисленных ограблений; им всем обещали только часть от суммы добычи, так что, будучи мелкой сошкой, они просто выполнили то, что им велели.

Через достаточно краткое время французские власти осознали, что за этим взрывом преступности стоит ОАС, и именно ОАС по некоей причине срочно нуждается в средствах. Но лишь в середине августа, да и то в связи с совсем другим делом, стало известно, для чего конкретно эти средства потребовались.

В две последние недели июня волна преступлений против банков и других заведений, где наличные либо драгоценные камни могли быть изъяты быстро и без особых церемоний, достигла такой высоты, что укротить ее поручили комиссару Морису Бувье, многоуважаемому руководителю управления уголовной полиции. В своем на удивление тесном, заваленном делами кабинете в Главном полицейском управлении на набережной Орфевр, 36, выходящем окнами на Сену, он составил таблицу похищенных камней и денег, в которую свел суммы в наличных или, в случае с драгоценными камнями, примерную стоимость при перепродаже. Ко второй половине июля общая сумма изрядно превышала два миллиона новых франков, или 400 тысяч долларов. Даже если вычесть из этих средств деньги, затраченные на организацию ограблений, а также «гонорары» исполнителям, то все равно, по оценке комиссара, оставался изрядный куш, предназначение которого не могло быть объяснено.

В конце июня на письменный стол генерала Гибо, руководителя SDECE, лег доклад от шефа его постоянного отделения в Риме. В докладе сообщалось, что три высших руководителя ОАС – Марк Роден, Рене Монтклер и Андре Кассой – поселились все вместе на верхнем этаже отеля неподалеку от виа Кондотти. В докладе сообщалось также, что, несмотря на явно высокую стоимость проживания в столь престижном месте итальянской столицы, эта троица сняла не только весь верхний этаж для самих себя, но и весь ниже расположенный этаж для своих телохранителей. Охрану несли день и ночь не менее восьми в высшей степени крутых бывших солдат Иностранного легиона. Никто из троих обитателей верха вообще не выходил из отеля. Поначалу решили, что трое оасовцев собрались на совещание, но по прошествии времени SDECE пришла к мысли: они просто предприняли такие исключительные предосторожности, чтобы не стать жертвами нового похищения, подобного предпринятому в отношении Антуана Аргуа. Генерал Гибо позволил себе кривую усмешку, представив себе высших руководителей террористической организации, скучающих в римском отеле, и подшил доклад в соответствующую папку согласно правилам делопроизводства. Несмотря на неприятную переписку, все еще длившуюся между министерством иностранных дел Франции и немецким внешнеполитическим ведомством в Бонне по поводу нарушения германского территориального суверенитета во время происшествия в гостинице «Эдельвольф», Гибо испытывал гордость за своих людей из управления активных мероприятий, столь ловко провернувших это дело. Один только мысленный образ руководителей ОАС, мечущихся в страхе, как загнанные крысы, сам по себе оказался наградой. Генерал, однако, испытал тень сомнения, когда, просматривая досье на Марка Родена, спросил себя, почему подобного человека оказалось так легко испугать. Будучи в своем деле профессионалом, знающим все тонкости политики и дипломатии, генерал прекрасно понимал, что будет не так-то легко получить согласие на проведение еще одной подобной операции. И лишь много позже ему стало ясно истинное значение тех предосторожностей, которые предприняли три руководителя ОАС для своей собственной безопасности.

В Лондоне Шакал провел всю вторую половину июня и первые две недели июля, занимаясь тщательно спланированной деятельностью. Первые дни после своего возвращения из Вены он посвятил, помимо всего прочего, добыванию и изучению буквально каждой строки, написанной о Шарле де Голле или им самим. За одно-единственное посещение местной библиотеки ему удалось составить вполне солидную библиографию о предмете своего интереса.

После этого, используя другое имя и промежуточный адрес для доставки бандеролей, он заказал по почте все эти книги в солидных книготорговых фирмах. Получив их, он несколько утренних часов штудировал их, сформировав в своем сознании в высшей степени конкретный образ обитателя Елисейского дворца с дней его детства и вплоть до самого последнего времени. Большая часть добытой информации была совершенно не нужной для его практической цели, но то тут, то там в ней проскальзывала какая-нибудь характерная черточка, которую Шакал аккуратно заносил в небольшой блокнот. Изрядную долю информации о характере французского президента он извлек из третьего тома мемуаров генерала под названием «Лезвие меча», в котором Шарль де Голль описывал собственное отношение к своей стране и к своему предназначению в жизни, каким он его понимал.

Шакал привык читать быстро и был отнюдь не глупым человеком. Он жадно поглощал информацию и обладал способностью хранить в своей памяти огромное количество фактических сведений на тот случай, если позднее вдруг что-то из них могло бы ему пригодиться.

Но хотя чтение трудов де Голля и книг о нем, написанных людьми, хорошо знавшими генерала, и донесло до него цельный образ гордого и надменного президента Франции, он так и не приблизился к решению главного вопроса, который занимал все его мысли с тех пор, как он принял предложение, сделанное ему 15 июня Роденом в Вене. К концу первой недели июля он так и не нашел ответа – когда, где и как устранить свою цель? Как к последней своей надежде он направился в читальный зал библиотеки Британского музея и, записавшись в нее на уже ставшее ему привычным вымышленное имя, углубился в изучение подшивок ведущей французской ежедневной газеты «Фигаро».

Нельзя совершенно точно установить, когда именно он нашел ответ. Но довольно близко к истине можно предположить, что это произошло в один из трех дней, начиная с 7 июля. В течение этих трех дней, взлелеяв его из зародыша идеи, забрезжившей вдруг в мозгу после прочтения заметки колумниста[16] 1962 года, киллер проверил свои предположения, перечитав все номера газет с начала президентства де Голля, и таким образом выпестовал ответ на свой собственный вопрос. Он установил, в какой именно день, невзирая на болезнь или плохую погоду, несмотря ни на какие соображения личной безопасности, Шарль де Голль предстанет перед народом. Начиная с этого момента Шакал, миновав исследовательскую стадию, перешел к этапу практического планирования операции.

После долгих часов раздумий, лежания на своей кровати и разглядывания окрашенного в светлую краску потолка, после бесчисленных выкуренных сигарет он поставил последнюю из практических деталей операции на свое место в общий план.

Не меньше дюжины вариантов Шакал рассмотрел и отбросил, прежде чем в его голове окончательно не сложился план, который он решил принять и в котором «как» было четко подогнано к «когда» и «где», уже определенным ранее.

Шакал прекрасно представлял себе, что в 1963 году генерал де Голль был не только президентом Франции; он стал также самым плотно и компетентно охраняемым политиком западного мира. Совершить покушение на него, как показали позднейшие события, было значительно труднее, чем убить Джона Фицджеральда Кеннеди, президента Соединенных Штатов. Хотя Шакал и не знал этого, но французские эксперты по безопасности, которым американцы предоставили возможность изучить меры по охране жизни Кеннеди, лишь презрительно посмеялись над усилиями, предпринятыми американской секретной службой.

Зато Шакал знал, что люди из службы безопасности, противостоящие ему, были в числе самых лучших профессионалов в мире; что вся служба, обеспечивавшая безопасность де Голля, находится в состоянии непрерывного ожидания новых попыток покушения на жизнь ее подопечного и что организация, на которую он сейчас работает, нашпигована агентами этой службы. С другой стороны, он с успехом мог рассчитывать на свою анонимность и на упрямый отказ будущей жертвы сотрудничать со своими собственными силами безопасности.

В вычисленный Шакалом день гордость, упрямство и абсолютное презрение французского президента к собственной безопасности подвигнут его показаться на публике в открытую, какому бы риску он при этом ни подвергался.

Авиалайнер компании SAS, прибывший из копенгагенского аэропорта Каструп, сделал последний поворот и замер перед зданием лондонского аэропорта. Двигатели провыли еще несколько секунд и смолкли. Еще через пару минут к самолету подкатили трапы, и пассажиры начали выходить из люков и спускаться, обмениваясь прощальными любезностями с улыбающимися стюардессами, стоявшими на верхних площадках. Светловолосый мужчина, гулявший по обзорной площадке здания аэровокзала, поднял на лоб темные очки и поднес к глазам бинокль. Уже в шестой раз он изучал через него выходящих из очередной прибывшей крылатой машины пассажиров; но, так как площадка заполнилась людьми, жаждущими разглядеть в потоке приезжих своих родных или друзей, поведение блондина не привлекло ничьего интереса.

Когда из фюзеляжа появился и выпрямился на трапе восьмой пассажир, человек на террасе напрягся и стал пристально изучать спускающуюся фигуру. Приезжий из Дании, пастор или кюре, был облачен в серый поповский сюртук со стоячим воротничком. Выглядел он лет на пятьдесят, его седые волосы со стальным отливом были зачесаны назад, но лицо смотрелось моложавым. Высокий ростом, пастор был широкоплеч и сохранил хорошую форму. Сложением он очень напоминал человека, рассматривавшего его сейчас в бинокль.

Прилетевшие из Копенгагена пассажиры скрылись в зале прибытия, где им предстоял паспортный и таможенный контроль. Шакал спрятал бинокль в кожаный атташе-кейс, стоявший сбоку, закрыл саквояж и неспешно направился сквозь стеклянные двери в главный зал аэропорта. Спустя минут пятнадцать там появился и прошедший таможенный контроль пастор, держащий в одной руке дорожный баул, а в другой – небольшой чемодан. Так как его никто не встречал, то он первым делом направился к стойке банка «Барклейз» обменять деньги.

Из его рассказа датским полицейским, допрашивавшим его шесть недель спустя, следовало, что он даже не заметил светловолосого молодого англичанина, тоже стоявшего у стойки и делавшего вид, будто он ждет своей очереди, но на самом деле исподволь изучавшего черты лица датчанина из-под своих черных очков. Во всяком случае, такого человека датчанин решительно не запомнил. Но когда он вышел из главного зала, чтобы сесть в автобус компании ВЕА, курсировавший между аэродромом и Кромвель-роуд, англичанин с атташе-кейсом в руках следовал за ним, и они даже добирались до Лондона одним и тем же транспортом.

На конечной остановке датчанину пришлось несколько минут подождать, пока его чемодан снимали с грузовой площадки в хвосте автобуса. После этого, получив его у багажной стойки, датчанин направился к выходу, следуя по указательным стрелкам «Такси».

Пока он ждал получения своего багажа, англичанин вышел из автобуса, обогнул его сзади и пересек стоянку автобусов. Он направлялся к своему автомобилю, оставленному на парковке служебных машин. Забросив атташе-кейс на пассажирское сиденье своего открытого авто спортивной модели, он сел за руль, включил зажигание и, выехав с парковки, притормозил у левой стены терминала, откуда ему была отлично видна длинная очередь такси, стоявших в ряд под аркадой с колоннами. Вышедший датчанин сел в третье такси, которое, сделав круг по Кромвель-роуд, направилось в сторону Найтсбридж. Спортивный автомобиль последовал за ним.

Такси высадило забывчивого пастора у небольшого, но весьма комфортабельного отеля на Хаф-Мун-стрит. Спортивный же автомобильчик, проехав мимо входа в отель, спустя пару минут смог припарковаться на противоположной стороне Керзон-стрит. Шакал переложил свой атташе-кейс в багажник, купил в газетном киоске дневной выпуск «Ивнинг стандарт» и через пять минут после датчанина вошел в вестибюль отеля. Ему пришлось подождать там почти полчаса, пока спустившийся по лестнице датчанин не протянул ключ от своей комнаты девушке-администратору за стойкой. Когда она повесила ключ на доску, он еще пару минут болтался на крючке. Так что человек, сидевший в одном из кресел вестибюля и, по всей видимости, поджидавший друзей, опустив газету, когда датчанин направлялся мимо него в ресторан, отметил, что пастор поселился в номере 47. Еще пару минут спустя, когда девушка-администратор скрылась в каморке за стойкой – проверить по телефону заказ билетов в театр для одного из постояльцев, человек в очках неслышно встал и, никем не замеченный, стал подниматься по лестнице.

Гибкой слюдяной пластинки шириной в два дюйма оказалось недостаточно, чтобы открыть дверь номера 47, поскольку пружина замка была довольно тугой. Но гибкий стальной мастихин справился с язычком, и тот, щелкнув, утопился в замке. Собираясь только позавтракать, пастор положил свой паспорт на прикроватную тумбочку. Через тридцать секунд Шакал уже скользнул в коридор, оставив нетронутой пачку дорожных чеков в надежде, что, не обнаружив никаких признаков кражи, власти постараются убедить датчанина, что он просто потерял свой документ в другом месте.

Так и произошло. Пастор еще только приступал к поданному ему кофе, когда никем не замеченный англичанин покинул отель. Лишь после обеда, несколько раз обыскав весь свой номер, обескураженный датчанин сообщил о пропаже паспорта управляющему отелем. Управляющий еще раз тщательно осмотрел весь номер и, заметив, что все остальные вещи, в том числе и бумажник с дорожными чеками, не тронуты, стал убеждать пребывающего в замешательстве гостя, что нет необходимости вызывать в отель полицию, поскольку тот, очевидно, потерял свой паспорт где-либо по дороге в гостиницу. Датчанин, по природе человек любезный и к тому же чувствующий себя несколько неуверенно в чужой стране, скрепя сердце согласился, что все именно так и произошло. Поэтому на следующий день он сообщил о пропаже документа в генеральное консульство Дании, получил там удостоверение личности, дававшее ему возможность вернуться в Копенгаген после его двухнедельного пребывания в Лондоне, и больше даже не вспоминал про этот случай. Служащий генконсульства, выдававший временное удостоверение, зарегистрировал утрату паспорта на имя пастора Пера Йенсена из Сан Кьелдскирхе в Копенгагене и тоже со спокойной совестью забыл про это. На календаре было 14 июля.

Двумя днями спустя подобный случай произошел и с американским студентом из города Сиракузы, штат Нью-Йорк. Прилетев в столицу Британии рейсом из Нью-Йорка, он предъявил свой паспорт у стойки «Америкэн экспресс», намереваясь обменять первый из своих дорожных чеков. Сделав это, он уложил банкноты во внутренний карман куртки, а паспорт – в застегивающийся на «молнию» футляр, который аккуратно спрятал в небольшую кожаную сумку с ручкой. Спустя несколько минут, пытаясь подозвать жестом носильщика, он опустил сумку на пол, а через три секунды не обнаружил ее на месте. Поначалу он выразил свой протест носильщику, который затем проводил его к стойке приема претензий компании «Пан Америкэн». Та, в свою очередь, сбыла его с рук сотруднику службы безопасности аэропорта. Так он попал в кабинет службы безопасности, где и изложил свою проблему.

После разбирательства выдвинутая поначалу версия о том, что сумку по ошибке взял другой пассажир, приняв за свою, была отвергнута; и в составленном протоколе происшествие зафиксировали как случай преднамеренного воровства.

Высокому и атлетически сложенному американскому студенту были принесены извинения и выражено сожаление по поводу активности карманников в общественных местах. Ему пришлось также выслушать рассказ о мерах, принимаемых администрацией аэропорта, чтобы оградить прибывающих иностранцев от местных воров. Расчувствовавшийся студент даже поведал в ответ трогательную историю о том, как его друг был однажды подобным образом обворован на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Составленный протокол проделал положенный путь по всем подразделениям лондонской полиции метрополии вместе с описанием пропавшей сумки, описью ее содержимого, бумаг и паспорта в отдельном кармане. Затем – подшит в соответствующую папку, и, поскольку время шло, а ни следа сумки или ее содержимого не было найдено, об инциденте позабыли.

Тем временем Марта Шульберг побывал в своем консульстве на Гросвенор-сквер, где сообщил о краже у него паспорта и получил временное удостоверение, дававшее ему возможность улететь обратно в Соединенные Штаты после месяца каникул, которые он предполагал провести в странствиях по холмам Шотландии со своей подружкой, живущей в Англии по обмену студентами. В консульстве кражу зарегистрировали, сообщили в Государственный департамент в Вашингтоне, и оба учреждения так же благополучно забыли о ней.

Никогда уже не выяснится, сколько прилетающих в Лондон пассажиров прошло под биноклем англичанина, стоявшего на открытой террасе. Несмотря на разницу в возрасте, оба пассажира, оставшиеся без паспортов, имели кое-что общее. Оба они были ростом выше шести футов, широкоплечи, стройны, синеглазы и очень схожи лицом с неприметным англичанином, который последовал за ними и обворовал их. С другой стороны, пастор Йенсен находился в возрасте сорока восьми лет, имел седые волосы и только при чтении надевал очки в тонкой золотой оправе. Марта Шульбергу было всего двадцать пять лет, он обладал пышной каштановой шевелюрой и по сильной близорукости не снимал очков в массивной роговой оправе.

Именно их лица и изучал сейчас Шакал, разложив добытые им документы на письменном столе своей квартиры на Саус-Одли-стрит. Потратив один день, он посетил несколько театральных костюмерных, магазинов оптики и мужской одежды в Вест-Энде[17], специализирующихся на торговле одежками американского типа, сделанными в основном в Нью-Йорке. В них он обзавелся парой синих контактных линз без диоптрий; двумя парами очков в тонкой золотой и в тяжелой роговой оправе, но с простыми стеклами; полным комплектом костюмов для свободного времени, состоявшим из пары черных кожаных туфель без задников, футболки, плавок, широких свободных штанов и небесно-голубой ветровки на «молнии», изготовленных в Нью-Йорке; а также белой пасторской сорочкой, накрахмаленным стоячим воротничком и черной манишкой. С каждого предмета поповского одеяния он тщательно срезал фабричные ярлыки.

Последний же в этот день его поход за покупками состоялся в большой торговый центр париков и накладных волос, находившийся в Челси[18] и принадлежавший двум гомосексуалистам. Здесь он приобрел принадлежности для окраски волос в серо-стальной цвет и набор красок для придания шевелюре каштанового цвета, а также внимательно выслушал точные и застенчивые советы, каким образом применять краситель, чтобы полученный цвет выглядел наиболее естественным образом. Еще он обзавелся несколькими щетками для нанесения красок. Во всех случаях, кроме этого последнего, он делал в каждом магазине только одну покупку.

На следующий день, 18 июля, в небольшой заметке на внутренней полосе «Фигаро» появилась информация, что в Париже заместитель руководителя управления уголовной полиции комиссар Ипполит Дюпуи прямо на своем рабочем месте в кабинете на набережной Орфевр перенес обширный инсульт и скончался по дороге в госпиталь. Называлось в заметке и имя преемника. Им стал комиссар Клод Лебель, руководитель отдела по борьбе с тяжкими преступлениями. Говорилось также, что в связи с громадным объемом работы подразделений управления в эти летние месяцы он сразу же приступит к исполнению своих обязанностей. Шакал, который ежедневно прочитывал все французские газеты, которые можно было достать в Лондоне, пробежал эту заметку, зацепившись взглядом за слово «уголовной», но не придал ей особого значения.

До того как начать свое ежедневное изучение пассажиров, прибывающих в лондонский аэропорт, он решил действовать в предстоящем ему предприятии под чужим именем. Одно из самых простых в мире дел – обзавестись фальшивым британским паспортом. Шакал воспользовался способом, популярным у большинства наемников, контрабандистов и прочих лиц, предпочитающих не афишировать свое настоящее имя при пересечении многочисленных границ. Прежде всего он совершил автомобильную поездку по долине Темзы, посещая при этом не города, но небольшие селения. Почти каждое такое селение в английской глубинке украшает очаровательная маленькая церквушка, в тени которой располагается и сельское кладбище. Уже на третьем кладбище Шакал обнаружил надгробный камень, который и был ему нужен. Надпись на камне гласила, что Александр Дагген скончался в 1931 году в возрасте двух с половиной лет. Останься он в живых, Даггену было бы теперь лишь на пару месяцев больше, чем Шакалу в июле 1963 года. Пожилой викарий любезно встретил посетителя, заглянувшего к нему в домик при церкви и представившегося любителем генеалогии, которого подрядили составить фамильное древо семьи Дагген. Он сообщил гостю, что чета Дагген жила в этой деревеньке несколько лет тому назад. Тот робко поинтересовался, не смогут ли приходские архивы помочь ему в его поисках.

Любезный викарий вызвался помочь, а расточаемые гостем по дороге в церковь комплименты красоте строения времен вторжений викингов и щедрый взнос на ремонт здания еще больше улучшили атмосферу их общения. В церковных книгах нашлась запись о том, что родители Даггена умерли более семи лет тому назад, а их единственный сын Александр, увы, погребен на этом же кладбище около тридцати лет тому назад. Шакал перелистал еще несколько страниц приходской книги регистрации рождений, браков и смертей за 1929 год и в записях за апрель нашел имя Даггена, записанное неразборчивым пасторским почерком.

Александр Джеймс Квентин Дагген родился 3 апреля 1929 года в приходе церкви Святого Марка, селение Самборн-Фишли.

Он пометил для себя все необходимое, щедро поблагодарил викария и уехал. Вернувшись в Лондон, Шакал побывал в Центре регистрации рождений, браков и смертей, где любезный молодой сотрудник без всякого сомнения принял к сведению визитную карточку посетителя, рекомендовавшую его в качестве одного из совладельцев адвокатской конторы в Мартин-Драйтон, в графстве Шропшир, и его версию о том, что он ищет потомков одного из клиентов фирмы, недавно почившего и завещавшего все свое состояние своим внукам. Один из этих внуков известен по имени – Александр Джеймс Квентин Дагген, родившийся 3 апреля 1929 года в селении Самборн-Фишли.

Большинство чиновников Великобритании любезно откликаются на вежливую просьбу о помощи, и служащий Центра не стал исключением. Поиск в архиве подтвердил, что рождение ребенка, о котором шла речь, зарегистрировано именно там и тогда, как об этом сообщил посетитель, но была также зарегистрирована и смерть этого мальчика 8 ноября 1931 года в результате дорожно-транспортного происшествия. Заплатив несколько шиллингов, Шакал получил ксерокопии свидетельств о рождении и смерти. Перед тем как вернуться домой, он заехал в один из офисов министерства труда[19], где взял бланк заявления на получение паспорта; потом в магазин детских игрушек, в котором купил набор «Юный печатник», и, наконец – в почтовое отделение, где приобрел почтовый перевод[20] на сумму в один фунт стерлингов.

У себя дома он заполнил бланк заявления на получение паспорта, указав в нем возраст, дату рождения и прочие данные Александра Даггена, но описание своей внешности. Он проставил свой собственный рост, цвет волос и глаз, а в графе «профессия» указал безликое «бизнесмен». Занес он в бланк и имена родителей Даггена, взяв их из свидетельства о рождении. В качестве источника рекомендаций он упомянул преподобного Джеймса Элдерли, викария церкви Святого Марка в селении Самборн-Фишли, с которым беседовал нынешним утром и чье полное имя и звание «доктор права» были любезно указаны на табличке у церковной калитки. Поддельную подпись викария он изобразил нетвердой рукой и царапающим пером, а рядом с ней оттиснул отпечаток штампа, собранного им с помощью набора «Юный печатник»:

Церковь прихода Св. Марка, Самборн-Фишли.

Копия свидетельства о рождении, заявление и почтовый перевод были отправлены по почте в отдел выдачи паспортов министерства внутренних дел. Свидетельство о смерти Шакал просто уничтожил. Свеженький паспорт пришел на абонентский ящик в почтовом отделении спустя четыре дня, когда он читал утренний выпуск «Фигаро». После обеда Шакал получил его. Ближе к вечеру он закрыл квартиру на замок и отправился в аэропорт, где купил билет на рейс до Копенгагена, оплатив наличными, чтобы не выписывать чек. В двойном дне своего чемоданчика, не толще обычного журнала, которое не смогла еще обнаружить ни одна таможня, он вез две тысячи фунтов стерлингов, накануне вечером взятые им из своей ячейки сейфа адвокатской конторы в Холборне.

Поездка в Копенгаген была краткой и похожей на командировку. Прежде чем направиться из аэропорта Каструп в датскую столицу, он приобрел билет на послеобеденный рейс следующего дня до Брюсселя. В столицу Дании он попал слишком поздно, чтобы заниматься покупками. Поэтому снял на одну ночь номер в гостинице «Англетер», побаловал себя роскошным ужином в «Семи нациях», мило пофлиртовал с двумя симпатичными блондинками во время прогулки по парку Тиволи и лег спать около полуночи.

На следующий день он приобрел в одном из лучших магазинов мужской одежды в центре Копенгагена серый пасторский костюм, пару черных ботинок, носки, комплект нижнего белья и три белых сорочки с пристегивающимися воротничками. Все эти предметы одежды имели вшитые в подкладку ярлычки датских изготовителей. Что до трех белых рубах, которые были ему совершенно не нужны сами по себе, то он купил их только ради все тех же ярлычков. Он собирался перенести их на пасторскую сорочку и манишку, купленные в Лондоне, выдавая себя за студента теологического факультета накануне посвящения в сан.

Последним его приобретением стала книга на датском языке о достопримечательных церквах и соборах Франции. Сытно пообедав в ресторане на берегу озера в парке Тиволи, он сел на самолет, вылетевший в 15 часов 15 минут рейсом на Брюссель.

Глава 4

Почему такой человек, как Поль Гуссенс, таланты которого никем не оспаривались, перевалив за половину своей жизни, пустился во все тяжкие – осталось загадкой как для узкого круга его немногих друзей и для гораздо более широкого круга его клиентов, так и для бельгийской полиции. За три десятка лет в качестве доверенного сотрудника «Fabrique Nationale»[21] в Льеже он заслужил репутацию никогда не ошибающегося специалиста-конструктора в сфере деятельности, где безошибочность является совершенно необходимым качеством. В его честности также никто и никогда не сомневался. За тридцать лет работы он стал знатоком весьма широкой номенклатуры стрелкового оружия, которую выпускала эта уважаемая компания, – от изящных дамских автоматических пистолетов до крупнокалиберных пулеметов.

Примечательной оказалась также его деятельность и в военные годы. Хотя и после оккупации страны вермахтом он продолжал трудиться на оружейной фабрике, которая теперь возглавлялась германской администрацией и выпускала продукцию для нужд немецкой армии, послевоенное расследование установило, что одновременно с этим он участвовал в движении Сопротивления, создавая подпольные укрытия для сбитых летчиков стран антигитлеровской коалиции и организуя широкомасштабную кампанию саботажа, в результате которой изрядная часть произведенного в Льеже оружия либо стреляла неточно, либо взрывалась на пятнадцатом выстреле, убивая фашистских солдат. Впоследствии все эти факты огласил на суде адвокат, и вкупе со скромностью и непритязательностью его личности это расположило судей в пользу обвиняемого. Особенно суд растрогало признание оружейного конструктора, что он никогда не упоминал о своих заслугах в годы войны, поскольку послевоенные почести и награды просто-напросто смущали его. В результате полученный им срок был значительно меньше возможного.

В начале 50-х, когда выяснилось, что изрядная сумма денег, полученная от иностранных заказчиков крупных партий оружия, бесследно исчезла, и подозрения пали на него, он стал уже начальником отдела. И его собственные руководители били себя в грудь, доказывая следователям: их подозрения в отношении честнейшего мистера Гуссенса просто нелепы.

Даже накануне вынесения приговора директор-распорядитель компании выступал в его защиту. Но председатель суда посчитал, что обман подобного доверия заслуживает ужесточения наказания, и определил ему десять лет заключения. После подачи апелляции срок этот уменьшили наполовину. Принимая во внимание примерное поведение заключенного, он был условно-досрочно освобожден, отсидев три с половиной года.

Жена Гуссенса оформила развод и забрала детей с собой. Жизнь обитателя чистенького особняка, расположенного в одном из красивейших пригородов Льежа (а таких очень немного) и утопающего в цветах, осталась в прошлом. Там же, в прошлом, осталась и карьера, сделанная им в «Fabrique Nationale». Он купил небольшую квартирку в Брюсселе, а позднее – домик подальше от города и стал зарабатывать себе на жизнь нелегальными поставками стволов для доброй половины преступного мира Западной Европы.

К началу 60-х он уже носил прозвище Оружейник.

Любой бельгийский гражданин может купить себе револьвер, автоматический пистолет или винтовку в любом спортивном или оружейном магазине страны, просто предъявив удостоверение личности, подтверждающее его гражданство. Свое удостоверение Гуссенс не использовал таким образом ни разу, поскольку при каждой такой продаже оружия или соответствующих боеприпасов имя покупателя и номер его документа обязательно заносятся в регистрационную книгу. В подобных случаях Гуссенс всегда пользовался удостоверениями личности других людей, украденными или поддельными.

Он тесно сработался с одним из самых искусных карманников Льежа, который, когда не состоял на казенном довольствии, мог с изящной простотой извлечь любой бумажник из любого кармана. Добытые таким образом документы тут же покупались Гуссенсом у этого аса за наличные. Он также пользовался услугами одного виртуоза подделок, который в начале 40-х испытал тяжелый стресс, схлопотав полной мерой за выпуск крупной партии французских франков, в которых он по молодости ненароком пропустил букву «и» в слове «Banque», и в конце концов переквалифицировался на выпуск поддельных бумаг, достигнув в этой сфере куда большего успеха. И наконец, когда Гуссенсу надо было приобрести для заказчика то или иное оружие, перед продавцом-оружейником с искусно подделанным удостоверением личности представал отнюдь не он сам, но всегда оказавшийся не у дел и не в тюрьме мелкий мошенник или артист, пребывающий в творческом кризисе.

Из работающих на него «сотрудников» только карманник и фальшивомонетчик знали его настоящее имя. Это имя было знакомо и некоторым из его постоянных клиентов, особенно заправилам уголовного мира Бельгии, и они не только позволяли ему спокойно наслаждаться работой с его любимыми смертоносными игрушками, но и обеспечивали его покой тем, что, попадая в руки полиции, не сообщали ее служителям источники приобретения «стволов» – он был просто-напросто им полезен.

Это не остановило бы бельгийскую полицию, тем не менее знавшую про его промысел, от ареста Гуссенса и передачи дела в суд. Останавливало их то, что они ни разу не смогли застать его на месте преступления или раздобыть неопровержимые улики, которые смогли бы убедить судей. Знали они и про небольшую, но великолепно организованную мастерскую, размещавшуюся в переделанном гараже. Однако во время неоднократных визитов их взору представало лишь оборудование для производства кованых металлических медальонов и сувениров в виде уменьшенных копий брюссельских статуй. Во время последнего посещения полицейскими чинами его мастерской мистер Гуссенс лично преподнес начальнику управления уголовной полиции изящно выполненную фигурку Меннекен-Писа[22], символически выразив этим свое отношение к правоохранительным органам.

Но утром 21 июля 1963 года он не опасался никаких неожиданностей, потому что о визите англичанина его предупредил накануне по телефону один из его лучших клиентов, бывший наемник, служивший в Катанге[23] с 1960-го по 1962 год, а теперь работавший вышибалой в борделях бельгийской столицы.

Ровно в полдень посетитель позвонил в дверь, как и договаривались, и мистер Гуссенс ввел его в небольшую гостиную своего дома, игравшую по совместительству роль офиса.

– Не будете ли вы так добры снять очки? – попросил он, когда посетитель устроился в кресле, и, видя, что англичанин колеблется, добавил: – Думаю, лучше, если мы будем доверять друг другу, коль скоро у нас общие дела. Может, выпьете чего-нибудь?

Человек, в кармане которого теперь лежал паспорт на имя Александра Даггена, снял темные очки и насмешливо уставился на невысокого оружейника, наполнявшего пивом два стакана. Закончив с этим, мистер Гуссенс уселся за стол, отхлебнул пива и негромко спросил:

– Чем я могу помочь вам, мсье?

– Полагаю, Луи предупредил вас заранее о моем приходе?

– Разумеется, – кивнул мистер Гуссенс. – Иначе вы бы сейчас здесь не сидели.

– Он говорил вам, чем я занимаюсь?

– Нет. Он только сказал, что знал вас по Катанге, может поручиться за вашу скромность, что вам нужно огнестрельное оружие, за которое вы готовы заплатить наличными, в фунтах стерлингов.

Англичанин медленно кивнул:

– Что ж, коль скоро я знаю, чем вы занимаетесь, нет никаких причин скрывать от вас род и моих занятий. Кроме того, оружие, которое мне надо, представляет из себя весьма специфический инструмент несколько необычного устройства. Я… э-э… устраняю людей, имеющих могущественных и богатых врагов. Вполне понятно, что такие люди и сами могущественны и богаты. Заказы порой выполнить весьма нелегко. Эти особы могут позволить себе находиться под прикрытием профессионалов. Поэтому моя работа требует тщательного планирования и специального оружия. Сейчас у меня именно такой заказ. И мне понадобится винтовка.

Мистер Гуссенс снова отхлебнул пива и с доброй улыбкой закивал:

– Великолепно, великолепно. Вы столь же уникальный специалист в своей области, как и я в своей. Такая задача вдохновляет меня. Какого рода оружие вам требуется?

– Сам по себе тип винтовки не играет особой роли. Но ограничения, которые накладывает поставленная задача, требуют правильного выбора с тем, чтобы оно надежно и действенно работало при этих оговорках.

Взор мистера Гуссенса пылал наслаждением.

– Нечто исключительное, – восторженно промурлыкал он. – Винтовка, созданная по индивидуальному заказу и для одного-единственного дела, с учетом целого пакета обстоятельств; никогда более не повторенная. Вы пришли именно к тому человеку, кто вам нужен. Я чувствую прилив вдохновения, мсье.

Англичанин позволил себе улыбнуться воодушевлению оружейника.

– Как и я, мсье.

– Ну а теперь поведайте мне, каковы эти ограничения?

– Основное ограничение приходится на ее размеры, не на длину, но на физический объем рабочих частей. Патронник и ствольная коробка не должны быть по диаметру больше, чем… – Подняв правую руку, он сложил средний и большой пальцы буквой «О», образовав ими окружность менее двух с половиной дюймов. – Представляется, что это не самозарядное оружие, поскольку газовая камера и возвратный механизм никак не впишутся в такой объем, – продолжал англичанин. – Скорее всего, вырисовывается винтовка с затвором, перезаряжаемая вручную.

Мистер Гуссенс устремил взор в потолок, его мысль облекала в металлическую конструкцию данное посетителем описание, рисуя образ весьма необычного оружия изрядной тонкости.

– Продолжайте, продолжайте, – промурлыкал он.

–С другой стороны, затвор не может приводиться в действие рукоятью и запирать канал ствола поворотом, как у маузера калибра 7,92 мм или лиэнфильда калибра 303[24]. Затвор должен двигаться сугубо возвратно-поступательно, запирая ствол поворотом только боевой личинки, и для перезарядки отводиться большим и указательным пальцами. Не должно быть никакой спусковой скобы, а сам спусковой крючок должен отделяться, с тем чтобы установить его непосредственно перед стрельбой.

– Почему? – спросил бельгиец.

– Потому что весь механизм должен помещаться в трубчатый контейнер для хранения и транспортировки, а сам контейнер – не привлекать внимания. Именно поэтому он не должен превышать в диаметре той величины, которую я вам показал, и по тем причинам, о которых я рассказал. Возможно ли сделать отделяемый спуск?

– Конечно, сделать возможно все. И разумеется, можно было бы сконструировать однозарядную винтовку, которая открывается для перезарядки переломом, как охотничье ружье. Это позволило бы обойтись вообще без затвора, но тогда придется создавать шарнир, а это не лучшее решение. Итак, надо собрать винтовку наново, с чертежей, и самому обрабатывать металл, создавая ствольную коробку и патронник. Не такая уж простая задача для небольшой мастерской, но справиться можно.

– И сколько времени это займет? – спросил англичанин.

Бельгиец пожал плечами и развел руками:

– Боюсь, несколько месяцев.

– Слишком много.

– В таком случае придется взять за основу одну из существующих моделей, которые можно купить в магазине, и провести модификацию. Пожалуйста, продолжайте.

– Вы правы. Кроме того, винтовка эта еще должна быть легкой. Крупный калибр не обязателен, пуля сделает свое дело. Ствол вполне сойдет и короткий, не длиннее двенадцати дюймов…

– А какова дистанция стрельбы?

– Я пока еще точно не знаю, но, вероятно, не более ста тридцати метров.

– Вы предполагаете поразить голову или грудь?

– Вероятно, голову. Я вполне мог бы поразить и грудь, но голова надежнее.

– Надежнее поражение, если вы попадаете в цель, – уточнил бельгиец. – Но само попадание надежнее при выстреле в грудь. По крайней мере, в случае, если стрелок использует легкое оружие с коротким стволом на дистанции сто тридцать метров при возможных помехах. Как я понимаю по вашей неуверенности в этом плане, объект может двигаться?

– Да, вполне вероятно.

– Будет ли у вас возможность сделать второй выстрел, принимая во внимание, что потребуется несколько секунд на то, чтобы извлечь стреляную гильзу, вложить новый патрон, закрыть затвор и снова прицелиться?

– Почти наверняка нет. Я мог бы сделать это, если бы использовал глушитель, а первым выстрелом оказался бы промах, который никто не заметил. Но даже если я поражу с первого же раза голову, мне все равно понадобится глушитель, чтобы покинуть место действия. Мне надо несколько минут чистого времени, пока никто не сможет сообразить хотя бы примерно, откуда пришла пуля.

Бельгиец понимающе кивал, уставясь на блокнот на своем письменном столе.

– В этом случае вам имеет смысл использовать разрывные пули. Вместе с винтовкой я изготовлю несколько штук. Вы знаете, что я имею в виду?

Англичанин кивнул.

– Глицерин или ртуть?

– Думаю, ртуть лучше. Чище и надежнее. У вас есть еще какие-нибудь пожелания?

–Боюсь, что да. В жертву поперечным размерам придется принести деревянное цевье под стволом. Да и деревянный приклад придется убрать. Для упора во время стрельбы надо заменить его рамочным ложем, таким, как у Стен гана[25]. Он весь должен разбираться на три составные секции – верхнюю и нижнюю планки и плечевой упор. Последнее – требуется полностью исключающий звук глушитель и телескопический прицел. И то и другое должно отделяться для хранения и транспортировки.

Бельгиец довольно долго думал, потягивая пиво, пока не осушил весь стакан. Англичанину пришлось поторопить его.

– Ну так что, вы можете сделать это?

Мистер Гуссенс оторвался от своих дум и улыбнулся извиняющейся улыбкой.

–Прошу простить меня. Конечно смогу. До сих пор я еще ни разу не подвел заказчика. По сути, то, о чем вы рассказали, представляет собой поездку на охоту, во время которой ваше снаряжение должно пройти несколько проверок, не вызвав никаких подозрений. А сафари подразумевает охотничье ружье, что вам и надо. Причем калибра побольше, чем 22-й[26], с которым только на зайцев охотиться. Но и не ремингтон 300[27], который ни за что не впишется в ограничения по размерам, нужным вам.

Думаю, у меня на примете уже есть такое. Эту винтовку довольно просто купить здесь, в Брюсселе, в некоторых спортивных магазинах. Довольно дорогое оружие, точнейший инструмент. Очень меткая, великолепно сделанная и в то же время легкая и тонкая. Многие ходят с таким оружием на серн и разную дичь, но с разрывными пулями вполне подойдет и для более серьезной охоты. Скажите, ваш… э-э… объект будет двигаться быстро, медленно или вообще стоять?

– Скорее всего, будет стоять на месте.

– В таком случае никаких проблем. Устройство приклада из трех отдельных металлических прутков и ввинчивающегося спускового крючка – чисто механическая работа. Подготовку ствола для глушителя и укорачивание его на восемь дюймов я могу провести сам. К сожалению, при такой переделке оружие теряет кучность. Жаль, жаль. Вы, я полагаю, стреляете метко?

Англичанин кивнул.

– Тогда, при наличии телескопического прицела, у вас не будет проблем с человеческим существом, стоящим неподвижно в ста тридцати метрах. Что до глушителя, то я сделаю его сам. В конструкции нет ничего сложного, но готовый глушитель довольно трудно купить без подозрений, особенно достаточно длинный, какие не применяются при обычной охоте. Да, мсье, вы ранее упомянули цилиндрический контейнер, где должна храниться винтовка в разобранном виде. Каким вы его себе представляете?

Англичанин встал со своего кресла и подошел к столу, склонившись над щуплым бельгийцем. Нашаривая что-то во внутреннем кармане, он увидел тень страха в глазах оружейника. Тот впервые заметил, что, какое бы выражение ни принимало лицо киллера, в глазах его ничего не отражалось – их затягивала непроницаемая серая завеса. Но англичанин всего лишь достал из кармана механический карандаш в серебряном корпусе.

Повернув к себе блокнот, в котором мистер Гуссенс делал пометки, он быстро начертил на нем набросок.

– Вам, думаю, вполне ясно? – спросил он, поворачивая блокнот к оружейнику.

– Конечно, – кивнул бельгиец, всмотревшись в четкий чертеж.

– Отлично. Весь контейнер состоит из нескольких полых алюминиевых трубок, свинчивающихся вместе. В этой, – он указал карандашом, – будет храниться одна из частей винтовочного приклада. А в этой – вторая его часть. Обе части помещаются внутри труб, которые составляют данную секцию. В промежуток между ними как раз войдет плечевой упор.

Здесь, – и он указал на другую часть схемы, – в трубке самого большого диаметра находится ствол со ствольной коробкой, внутри которой будет вложен затвор. Трубка сходит на конус к дулу. Понятно, что применение телескопического прицела делает мушку ненужной, поэтому весь узел легко выходит из контейнера, когда откручивается крышка. В последних двух секциях – здесь и здесь – телескопический прицел и глушитель. И наконец, патроны. Они должны быть помещены в короткий отсек вот тут вот, у основания. Когда весь контейнер собран, он должен выглядеть так. Если разобран – позволяет извлечь семь частей: патроны, глушитель, ствол с затвором, прицел и три планки – составляющие рамочного приклада – для сборки действующей винтовки. Ясно?

Тщедушный бельгиец еще несколько секунд вглядывался в чертеж, затем медленно поднялся с кресла и протянул руку клиенту.

– Мсье, – с поклоном произнес он, – это гениальная концепция. Обнаружить невозможно. И вместе с тем предельно просто. Все будет сделано.

Англичанин не выразил никаких чувств.

– Хорошо, – произнес он. – Теперь по времени. Винтовка нужна мне через четырнадцать дней, это осуществимо?

– Вполне. За пару дней я ее раздобуду. Все необходимые изменения потребуют повозиться с неделю. С покупкой телескопического прицела проблем не будет. Его выбор вы можете мне доверить, я знаю, какой лучше всего подойдет для той дистанции в сто тридцать метров, которую вы планируете. А выставить его на ноль вы сможете сами. Изготовление глушителя, разрывных пуль и контейнера… Да, можно уложиться в тот срок, который вы назвали, если не лениться. Но лучше, если вы сможете прибыть, имея день-два в запасе, на случай, если понадобятся какие-нибудь уточнения. Вы сможете приехать дней через двенадцать?

– Да, в любое время от седьмого до четырнадцатого дня, считая от сегодняшнего. Но две недели – крайний срок. Я должен вернуться в Лондон к четвертому августа.

– Полностью готовое оружие окажется у вас в руках утром четвертого, если вы сможете быть здесь первого августа для уточнения всех деталей, мсье.

– Отлично. Теперь вопрос ваших расходов и гонорара, – сказал англичанин. – Вы можете назвать какие-нибудь цифры?

Бельгиец некоторое время размышлял.

– За подобную работу, которая требует применения оборудования и всего моего опыта, я запрошу гонорар в тысячу английских фунтов. Согласен, что это выше стоимости обыкновенной винтовки. Но то, что вам нужно, и не является обычным оружием. Это произведение искусства. И я считаю, что во всей Европе достойно создать его способен только я. Как и вы, мсье, в своей сфере деятельности я самый лучший из всех. А за лучшее приходится платить. Кроме того, надо еще учесть покупную стоимость исходного оружия, патронов, все того же прицела, материалов… что в эквиваленте составит, полагаю, двести фунтов.

– Согласен, – не споря, кивнул англичанин.

Он достал из внутреннего кармана стопку пятифунтовых банкнотов, сложенных по двадцать штук, и отсчитал пять пачек по сто фунтов.

– Чтобы вы поняли серьезность моих намерений, – невозмутимо произнес он, – я вношу задаток в пятьсот фунтов на покрытие ваших расходов и как часть гонорара. Остальные семьсот я уплачу в следующий свой приезд через одиннадцать дней. Так вас устроит?

– Мсье, – ответил бельгиец, пряча деньги в карман со скоростью, выказывающей немалый в этом деле опыт, – мне доставляет истинное удовольствие иметь дело не только с профессионалом, но и с джентльменом.

– И еще кое-что, – продолжал посетитель, словно не слыша слов бельгийца. – Вы не станете делать никаких попыток выведать у Луи или у кого другого еще мое настоящее имя и кто я такой. Вы также не будете пытаться узнать, на кого или против кого я работаю. В случае, если вы все же попытаетесь это сделать, я непременно узнаю про такие ваши расспросы. И тогда вы умрете. Если к моему возвращению вы сообщите об этом в полицию или попытаетесь заманить меня в ловушку, то тоже умрете. Это вам понятно?

Мистер Гуссенс побледнел. Уже выйдя в прихожую, он остановился, снова посмотрел на англичанина и почувствовал холодок страха у себя между лопатками. Ему приходилось видеть многих крутых ребят из числа бельгийских уголовников, когда те заявлялись к нему за каким-нибудь особенным или необычным оружием, а то и обычным курносым кольтом. Все они были опасными типами. Но что-то неуловимо жестокое и куда более опасное таилось в посетителе из-за Канала[28], явно намеревающемся убить некую важную и хорошо охраняемую фигуру. И не просто какого-нибудь главаря банды, но крупную персону, возможно политика. Он подумал было возмутиться или с гневом отвергнуть самую возможность этого, но потом нашел лучший ответ.

– Мсье, – негромко и спокойно произнес он, – я не хочу знать про вас ничего, абсолютно ничего. На винтовке, которую вы заказали, не будет серийного номера. Видите ли, меня гораздо больше беспокоит, чтобы ничто не привело через вас ко мне полицию, чем ваше имя или занятие. Всего доброго, мсье.

Шакал вышел в яркий свет дня и через два квартала поймал такси, которое доставило его обратно в центр города к отелю «Амиго».

Он предполагал, что для покупки исходного оружия Гуссенсу придется заказать фальшивые документы у какого-нибудь профессионала, которого тот держит при себе, но предпочел найти и использовать подобного виртуоза сам. И опять Луи, бывший его сотоварищ по Катанге, помог ему. Собственно, это было не так уж и сложно. В начале 60-х Брюссель стал оперативной базой наемников – еще до появления в Конго французских, южноафриканских и британских подразделений, которые позже начали контролировать эту сферу деятельности. После отделения Катанги более трех сотен безработных «военных советников» бывшего режима Чомбе[29] коротали время в барах квартала красных фонарей, имея в карманах порой не по одному комплекту документов.

Шакал нашел нужного ему человека в баре на рю Нев, где Луи назначил тому встречу. Он представился, и оба уединились в угловой нише. Шакал достал из кармана свои водительские права, выданные советом Лондонского графства два года тому назад, срок действия которых заканчивался через несколько месяцев.

– Это, – сказал он бельгийцу, – принадлежит человеку, который сейчас уже мертв. Поскольку в Британии я лишен водительских прав, мне нужно заменить в этих правах первую страницу – чтобы была моя фамилия.

И он протянул своему новому знакомому паспорт на имя Даггена. Тот прежде всего взглянул на документ, отметил для себя, что он совсем новенький и выдан всего лишь три дня тому назад, и внимательно посмотрел на англичанина.

– Настоящий, – пробормотал он, а затем раскрыл водительские права.

После нескольких минут изучения он поднял глаза на своего собеседника.

– Ничего сложного, мсье. Английские чиновники – настоящие джентльмены. Они не могут допустить и мысли, что официальный документ может оказаться поддельным, поэтому и не предпринимают никаких предосторожностей. Эту бумагу, – и он щелкнул пальцем по первой странице прав, на которой красовались фото владельца, его полное имя и номер, – можно изготовить на детском печатном станке. Водяные знаки здесь сущая чепуха. Вам нужно только это?

– Нет, надо еще две бумаги.

– Ага. Да будет мне позволено заметить, несколько странно, что вы обращаетесь ко мне с такими пустяками. У вас в Лондоне давно есть люди, которые сделают все это за пару часов. Так что за бумаги?

Шакал объяснил во всех подробностях, какие именно документы требуются. Бельгиец сощурился, раздумывая. Он достал из кармана пачку сигарет, предложил англичанину и после отказа последнего закурил сам.

– Да, это уже не так просто. Французское удостоверение личности еще куда ни шло. Вокруг полно простаков, у которых можно его раздобыть. Понимаете, для лучшего результата надо работать с оригиналом. Но что до другого… Я даже его никогда не видел. Это весьма необычный заказ.

Он замолчал, и Шакал использовал паузу, чтобы знаком попросить проходящего мимо официанта наполнить их пустые бокалы. Когда официант удалился, бельгиец заговорил снова:

– И еще фотографии. Тоже не так легко. Вы сказали, что должна быть разница в возрасте, в цвете волос и в росте. Большинство из моих заказчиков хотят, чтобы на их новых документах красовалось бы их лицо, но имя и все остальное были бы другими. Но создать новое фото, которое было бы не похоже на вас такого, какой вы сейчас, – довольно трудная задача.

Он отпил разом половину своей порции пива, продолжая неотрывно разглядывать англичанина.

– Чтобы сделать это, необходимо найти человека в возрасте, соответствующем предполагаемому владельцу удостоверения, и подстричь его так, как вы захотите. Только тогда фотографию можно будет вклеить в удостоверение. Поэтому целесообразнее придать этому человеку ваш будущий вид, а не наоборот. Вы меня понимаете?

– Да, – кивнул англичанин.

– Так что все это потребует времени. Как долго вы пробудете в Брюсселе?

– Недолго, – ответил Шакал. – Я должен уехать совсем скоро, но вернусь обратно первого августа. В этот следующий приезд я смогу пробыть трое суток. В Лондоне мне надо быть четвертого.

Бельгиец подумал еще немного, глядя на фотографию в раскрытом паспорте. Наконец он закрыл его и вернул сидевшему перед ним англичанину, предварительно записав на клочке бумаги полное имя Александра Джеймса Квентина Даггена. Бумагу и водительские права он спрятал в карман.

– Ну хорошо. Сделаем. Но мне надо изготовить хорошую фотографию вас такого, каков вы сейчас, анфас и в профиль. На это тоже нужно время. И еще деньги. Потребуются дополнительные расходы… вероятно, придется попросить ребят во Франции пошарить там по карманам, чтобы раздобыть то второе удостоверение, которое вам нужно. Разумеется, сначала я поищу здесь, в Брюсселе, но возможны варианты…

– Сколько? – прервал его разглагольствования англичанин.

– Двадцать тысяч бельгийских франков.

Несколько секунд Шакал размышлял.

– Примерно сто пятьдесят фунтов стерлингов. Хорошо. Я оставлю вам сто фунтов задатка, а остальное – по готовности.

Бельгиец поднялся из-за стола.

– Тогда давайте побыстрее сделаем фото. У меня своя фотостудия.

Такси быстро доставило их в небольшую квартирку в полуподвале дома в миле от бара. «Студия» эта оказалась запущенным и жалким заведением, которое, судя по вывеске при входе, было коммерческим, специализирующимся на срочном изготовлении карточек на различные документы в присутствии заказчика. За стеклом выходившего на улицу окна красовались привычные атрибуты подобного рода заведений – снимки глупо улыбающихся девушек, дегенеративных детей и молодоженов, которые, судя по выражениям их лиц, стояли на пороге развода. Бельгиец вошел в подъезд дома первым, показывая путь, открыл дверь и жестом пригласил своего гостя.

Съемка заняла часа два, во время которых бельгиец продемонстрировал такое искусство работы с фотокамерой, каким наверняка не обладал автор выставленных в окне шедевров. В большом сундуке, что стоял в углу комнаты и который бельгиец открыл своим собственным ключом, обнаружился впечатляющий выбор различных фотокамер и осветительного оборудования, а кроме этого – и прекрасный выбор гримировальных средств, включая краску для волос и оттеночные шампуни, париков, накладных волос, шиньонов и очков.

Но на полдороге бельгийца осенила идея, каким образом можно обойтись без человека-модели и без фотографирования того на будущий документ. Поработав с полчаса над лицом Шакала с помощью гримерных средств, он полюбовался на результаты своего труда, а потом вдруг подошел к своему сундуку и вытащил оттуда один из париков.

– А что вы скажете вот об этом? – спросил он.

Парик был серо-стального цвета и коротко подстрижен.

– Не кажется ли вам, что ваши собственные волосы, укороченные до такой длины и подкрашенные, станут похожи на этот парик?

Шакал взял парик в руки и тщательно рассмотрел его.

– Можно попробовать и посмотреть, как это будет выглядеть на фото, – предложил он.

И такой вариант сработал. Через полчаса бельгиец вышел из фотолаборатории, держа отпечатки шести снимков, которые он сделал со своего клиента. Еще влажные фотографии легли на стол перед англичанином. С них смотрело лицо пожилого и истомленного человека. Кожа на лице была землистого цвета, под глазами залегли темные круги усталости или болезни. У человека не было ни бороды, ни усов, но седые волосы его головы наводили на мысль, что их обладателю изрядно за пятьдесят и прожитые годы немного потрепали его.

– Думаю, вполне удачно, – наконец произнес бельгиец.

– Но проблема в том, – ответил Шакал, – что для достижения такого эффекта вы трудились надо мной более получаса. Кроме того, на голове у меня парик. Вряд ли я сам смогу сделать все это. Да и мы сейчас смотрим на ваши труды при искусственном освещении, а когда у меня потребуют документы, за которыми я и пришел к вам, я буду при солнечном свете.

–Это ничего не значит,– возразил ему бельгиец.– Ни вы не должны до последней черточки походить на свою фотографию, ни она не должна быть точной копией вас. Представьте себе, как работает мозг человека, проверяющего ваши документы. Сначала он смотрит на вас, на живое лицо, потом требует предъявить удостоверение. Затем он переводит взгляд на фото. Образ человека уже имеется в его сознании. И это оказывает влияние на его суждение. Не отдавая себе отчета, он ищет в фотографии сходства с вами, а не различий. Во-вторых, у этих снимков размер двадцать пять на двадцать сантиметров. Фотография в удостоверении личности – три на четыре. В-третьих, полная схожесть даже нежелательна. Если удостоверение выдано несколько лет тому назад, совершенно невозможно, чтобы человек абсолютно не изменился. На этой фотографии вы изображены в полосатой сорочке с расстегнутым воротником. Возьмите другую рубашку, во всяком случае, не расстегивайте ворот. Наденьте галстук, шейный шарф или свитер-водолазку. И наконец, все, что я сделал с вами, вы вполне сможете сымитировать. Основной вопрос, разумеется, ваши волосы. Перед тем как предъявлять удостоверение, вам надо так же подстричься и покрасить волосы в седой цвет. Пусть седины даже будет больше, чем на фото, но только не меньше. Чтобы усилить впечатление старости и слабости, два-три дня отращивайте щетину. Потом побрейтесь опасной бритвой, но небрежно, сделайте пару царапин на лице. У стариков обычно трясутся руки. И еще важно соответствующе выглядеть. Чтобы вызвать жалость, надо казаться не только старым и слабым, но и бледным и болезненным. Вы сможете раздобыть немного кордита?[30] Шакал слушал рассуждения бельгийца со все возрастающим восхищением, хотя на его лице не отражалось абсолютно ничего. Вторично за день ему посчастливилось выйти на профессионала, который знал свое дело до тонкостей. Шакал напомнил себе обязательно поблагодарить Луи – когда дело будет сделано.

– Думаю, что смогу, – осторожно ответил он.

– Разжуйте и проглотите два-три кусочка кордита, через полчаса вы почувствуете тошноту, вас начнет крутить – неприятно, но ничего страшного. На лице выступит пот, кожа посереет. В армии мы пользовались этой штукой, чтобы прикинуться больным и открутиться от нарядов.

– Спасибо за совет. Но вернемся к нашим делам. Как вы считаете, вы успеете сделать документы к сроку?

– Технически нет никаких проблем. Единственная загвоздка – как достать оригинал второго нужного вам французского документа. Тут надо потрудиться. Но если вы вернетесь в первых числах августа, думаю, что смогу к этому сроку все сделать. Вы… э-э… говорили про задаток на покрытие расходов…

Шакал достал из внутреннего кармана пачку двадцатифунтовых банкнотов и протянул ее бельгийцу.

– Как я свяжусь с вами? – спросил он.

– Да точно так же, как сегодня.

– Слишком рискованно. Мой друг может быть на деле или уехать из города. Тогда я не смогу разыскать вас.

Бельгиец с минуту думал.

– Тогда я жду вас с шести до семи часов вечера с первого по третье августа в том самом баре, где мы с вами встретились сегодня. Если не придете, я буду считать, что вы отказались.

Англичанин снял парик и протер лицо жидкостью для снятия грима. Все так же молча повязал галстук и надел пиджак. Закончив одеваться, он повернулся к бельгийцу.

– Я хочу оговорить еще кое-что, – произнес он негромким голосом, в котором уже не оставалось ни следа дружеской расположенности. – Когда у вас будет все готово, ждите меня в баре, как мы договорились. Там передадите мне новые водительские права и страницу, изъятую из тех прав, что вы от меня получили. Еще вернете мне все негативы и отпечатки фотографий, которые только что сделали. Вы также забудете имя Дагген и имя первоначального владельца водительских прав. Фамилии владельцев тех двух документов, которые я у вас заказал, можете придумать сами, смотрите только, чтобы это были вполне обычные и распространенные французские фамилии. Но после того, как вы передадите эти документы мне, вы также забудете эти имена. Никогда никому даже не упомянете про мой заказ. Нарушив любое из этих условий, вы умрете. Это вполне понятно?

Бельгиец несколько мгновений всматривался в лицо собеседника. За три часа общения с ним он пришел к выводу, что англичанин просто мелкий мошенник, желающий всего лишь разъезжать в автомашине по Британии и ради каких-то своих целей выдающий себя за француза почтенного возраста. Возможно, контрабандист, перевозящий наркотики или бриллианты из какого-нибудь маленького бретонского порта в Англию.

– Да, мсье.

Несколько секунд спустя англичанин растворился в ночной темноте. Лишь пройдя кварталов пять, он взял такси и около полуночи добрался до отеля «Амиго». Заказав себе в номер холодного цыпленка и бутылку вина, он поужинал, потом принял ванну, чтобы окончательно смыть с кожи все следы грима, и лег спать.

На следующее утро он съехал из гостиницы и сел в вагон экспресса «Брабант», следующего в Париж. На календаре было 22 июля.

Этим же самым утром начальник управления активных мероприятий SDECE сидел за письменным столом у себя в кабинете и внимательно изучал два листа бумаги, лежавшие перед ним. Каждый из них представлял собой копию самого обычного донесения агентов других управлений. На каждом документе сначала был напечатан список начальников управлений и отделов, имевших право получить копию этого сообщения. Против его собственной фамилии красовалась карандашная птичка. Оба донесения принес курьер нынешним утром. Обычно полковник Ролан просто пробегал взглядом подобные бумаги, вычленял их суть, которую погребал в глубинах своей необъятной памяти, а потом подшивал в соответствующие папки. Но в каждом из этих двух документов ему неожиданно бросилось в глаза одно и то же слово, которое заинтриговало его.

Первый из поступивших документов оказался внутриминистерским циркуляром-меморандумом службы R3 (Западная Европа), содержавшим сводку донесений, поступивших из их постоянного филиала в Риме. В сводке упоминалось и донесение о том, что Роден, Монтклер и Кассой по-прежнему пребывают в номерах верхнего этажа под охраной своих восьми телохранителей. Указанная троица не выходила из отеля с того самого дня 18 июня, когда она туда вселилась. Филиал службы R3 в Риме получил подкрепление, позволяющее держать отель под круглосуточным наблюдением. Инструкции из Парижа оставались все теми же: не выходить ни на какой контакт и просто наблюдать. Проживавшие в гостинице руководители ОАС установили три недели тому назад порядок общения с внешним миром («см. сообщение службы R3 из Рима от 30 июня») и с тех пор его неизменно придерживались. Эти контакты продолжал осуществлять только Виктор Ковальский. Конец донесения.

Полковник Ролан открыл темно-желтую папку буйволовой кожи, лежавшую у него на столе рядом с косо срезанной гильзой 105-миллиметрового снаряда, служившей объемистой пепельницей и даже ранним утром наполовину полной сигаретными окурками. Глаза полковника, пробегая по строкам рапорта службы R3 от 30 июня, нашли нужный абзац.

В этом месте говорилось, что ежедневно один из телохранителей выходил из отеля и пешком следовал на главпочтамт итальянской столицы. На почтамте один из отсеков стойки корреспонденции «до востребования» был абонирован на имя некоего Портьерса. Очевидно, руководители ОАС решили не пользоваться абонентским ящиком из опасения, что он может быть взломан. Вся корреспонденция для высших руководителей ОАС адресовалась на имя Портьерса и выдавалась курьеру дежурным сотрудником отдела «до востребования» главпочтамта. Попытка подкупить этого сотрудника с тем, чтобы он передал корреспонденцию агенту службы R3, провалилась. Служащий почтамта доложил об этой попытке своему руководству и был заменен работником более высокого ранга. Представлялось вполне вероятным, что теперь все письма на имя Портьерса просматривались итальянской секретной службой, но отдел R3 имел инструкции не обращаться к итальянцам с просьбой о сотрудничестве. И хотя попытка подкупить почтового служащего не удалась, все чувствовали, что пора брать инициативу в свои руки. Ежедневно вся поступившая накануне корреспонденция передавалась одному из телохранителей, личность которого установили, – некоему Виктору Ковальскому, бывшему капралу Иностранного легиона и сослуживцу Родена по Индокитаю. Очевидно, у Ковальского имелись соответствующие поддельные документы на имя Портьерса, которые он предъявлял на почтамте, либо доверенность, которая вполне устраивала почтовиков. Если же Ковальскому надо было отправить письма, он останавливался рядом с большим почтовым ящиком, установленным внутри главного зала почтамта, и ждал. Затем за пять минут до выемки корреспонденции опускал письма в щель и наблюдал, как вся корреспонденция со стороны изымалась из ящика почтовыми служащими и уносилась внутрь почтамта для сортировки. Любая попытка вмешаться в процесс отправки со стороны руководителей ОАС была чревата применением насилия, что совершенно не устраивало Париж. Время от времени Ковальский делал международные звонки с установленных неподалеку телефонов-автоматов, но и в этом случае все попытки заметить набираемый им номер или подслушать разговор не имели успеха. Конец донесения.

Полковник Ролан разжал пальцы, позволяя тяжелой обложке папки снова скрыть ее содержимое, и взял в руки второе из донесений, поступившее сегодняшним утром. Это был обычный протокол полиции города Меца, занимавшейся охраной общественного порядка, в котором говорилось, что при попытке проверить документы во время рутинного обхода баров один из посетителей открыл стрельбу и тяжело ранил двух полицейских. Он был задержан, и в полицейском участке личность его установили. В дактилоскопической картотеке он значился как Шандор Ковач, венгр по национальности, эмигрировавший из своей страны после будапештских событии 1958 года[31]. Ковач, говорилось далее в сообщении из Меца, был известным оасовским головорезом, давно разыскивавшимся в связи с серией террористических актов против видных граждан алжирских городов Бона и Константины, оставшихся верными законному правительству. В те времена он выступал как подручный другого сорвиголовы, пока еще пребывающего на свободе, – бывшего капрала Иностранного легиона по имени Виктор Ковальский. Конец донесения.

Ролан еще некоторое время поразмышлял над связью между этими двумя людьми, продолжая цепочку рассуждений, выстроившихся в его голове в течение предшествующего часа. Наконец он нажал на кнопку переговорного устройства и в ответ на донесшийся из динамика голос секретаря «Oui, топ colonel» сказал:

– Принесите мне досье на Виктора Ковальского. Это срочно.

Поднятое в архиве дело уже через десять минут лежало у него на столе. Еще час полковник тщательно изучал все собранные в нем материалы. Когда же все парижане более скромных занятий высыпали на тротуары, чтобы насладиться обеденным перерывом, полковник Ролан собрал на совещание узкий круг преданных ему людей, в число которых входили его личный секретарь, специалист по подделке почерков из отдела документалистики, расположенного тремя этажами ниже, и двое мордоворотов из состава его личной преторианской гвардии.

– Господа, – произнес он, открывая собрание, – вопреки желанию некоего лица, среди нас отсутствующего, но, тем не менее, с его неизбежным участием, мы должны сочинить, написать и отправить одно письмо.

Глава 5

Поезд, в котором ехал Шакал, прибыл на Северный вокзал Парижа незадолго до обеда. Выйдя на привокзальную площадь, Шакал взял такси, которое и доставило его в небольшой, но в высшей степени комфортабельный отель на рю де Сюренн, неподалеку от ее начала у площади Мадлен. И хотя отель все-таки считался классом ниже, чем только что оставленный им «Англетер» в Копенгагене или «Амиго» в Брюсселе, у Шакала были причины остановиться на время пребывания в Париже в более скромном и менее известном месте. Во-первых, он предполагал прожить здесь дольше, чем в Копенгагене и Брюсселе, и, во-вторых, здесь была куда большая вероятность того, что он может столкнуться с кем-либо, лично его знавшим. Он был уверен: под открытым небом его лицо надежно скрывают большие черные очки, необходимость которых вполне логично объяснялась ярким солнечным светом, заливающим бульвары. Но в коридорах отеля опасность быть узнанным возрастала. Меньше всего он желал, чтобы его кто-нибудь дружески окликнул и назвал по имени в присутствии дежурного администратора, знающего его как мистера Даггена.

Все время своего визита в Париж он старался вести себя так, чтобы не привлекать ничьего внимания. Жил тихо, завтракая у себя в номере кофе с круассанами. В магазине, торгующем изысканными деликатесами и расположенном напротив входа в отель, он купил банку английского мармелада взамен подаваемого к завтраку в отеле джема из черной смородины. Затем попросил отельную прислугу давать ему ежедневно к завтраку именно этот мармелад, а не джем.

Он был изысканно вежлив с гостиничным персоналом, хотя в общении с ними употреблял лишь несколько французских слов, причем произносил их с чудовищным английским акцентом, и вежливо улыбался, обращаясь к кому-нибудь. На задаваемые ему время от времени управляющим отеля вопросы он неизменно отвечал, что всем доволен и благодарен за внимание.

– Мистер Дагген, – сказал как-то владелец отеля своей секретарше, – такой вежливый человек, настоящий джентльмен.

Секретарша искренне согласилась с шефом.

Свободное время вежливый гость проводил в обычных занятиях туристов. В первый же день он купил туристический план города и, сверяясь с заметками в небольшом блокноте, отметил на плане те достопримечательности, которые хотел осмотреть. В последующие дни он посещал их с чрезвычайным рвением, помечая для себя особо выдающиеся архитектурные детали некоторых из них или исторические ассоциации, которые вызывали в нем другие.

Целых три дня он провел, бродя вокруг Триумфальной арки или сидя на террасе кафе «Елисейское», разглядывая саму арку и крыши высоких зданий, окружающих пляс Этуаль[32]. Если бы кто-нибудь в эти дни следил за ним (а такого человека не было), то он бы несказанно удивился, что пусть даже великолепное творение Хауссмана[33] привлекло столь пристальное внимание восторженного поклонника. И никто из тех, кто порой оглядывался на задумчивого и элегантного туриста, потягивающего свой кофе и многие часы разглядывающего здания, не мог даже предположить, что тот мысленно рассчитывает углы стрельбы, расстояния от верхних этажей до Вечного огня, колышущегося под аркой, и шансы стрелка исчезнуть в суматохе паники.

Проведя эти три дня в центре города, он затем переместился к памятнику жертвам французского Сопротивления в Монвалерьен. Сюда он пришел с букетом цветов и в сопровождении гида, который, растроганный вниманием заезжего иностранца к памяти своих бывших соратников по Сопротивлению, превзошел самого себя во время показа тому святилища и прилегающего к нему кладбища. Но и он, в свою очередь, не мог предположить, что англичанина интересовал отнюдь не памятник, а высокие стены, не позволявшие видеть внутренний двор даже с крыш окружающих тюрьму зданий. Проведя два часа, он поблагодарил гида, оставив ему щедрые чаевые.

Посетил он и площадь Инвалидов, с северной стороны которой возвышался Дом Инвалидов, место последнего упокоения Наполеона и святыня славы французской армии. Западная часть громадной площади, образованная рю Фабер, заинтересовала его больше всего. Шакал провел целое утро на террасе углового кафе, там, где рю Фабер примыкала к крошечной треугольной площади Сантьяго-де-Чили. С шестого или седьмого этажа здания №146 по рю Гренель в том месте, где она под прямым углом выходила на рю Фабер, снайпер, по оценке Шакала, мог держать под прицелом газоны у Дома Инвалидов, вход в его внутренний двор, большую часть площади Инвалидов и еще две или три улицы. Удобное место в качестве последней линии обороны, но никак не для покушения. Во-первых, потому, что расстояние от верхних окон до посыпанной гравием дорожки, ведущей от входа в Дом Инвалидов до того места, где у начала ступеней остановятся машины кортежа, было более двухсот метров. И во-вторых, обзор с верхних окон дома 146 вниз частично перекрывался густыми кронами лип, росших вдоль площади Сантьяго – обиталищем голубей, бомбардировавших белыми каплями плечи совершенно безразличной к подобному обстрелу статуи Вобана[34]. Ничем не выказав своей досады, Шакал расплатился с официантом и покинул кафе.

Еще один день он провел в окрестностях собора Парижской Богоматери. Здесь, среди кроличьих садков острова Сите, обнаружилось много укромных лестниц, аллей и пешеходных тропинок, но расстояние от входа в собор до стоянки машин у начала ступеней составляло всего несколько метров, тогда как крыши домов на площади Парви были слишком далеко. Такие же крыши на крошечной площади Карла Великого, прилегающей к собору, находились недалеко, но расположение самих домов не оставляло стрелку никаких шансов скрыться от разъяренных телохранителей.

В последнюю очередь внимания Шакала удостоилась южная оконечность улицы Ренн. Он появился там 28 июля. Некогда называвшаяся пляс де Ренн, площадь была переименована, когда сторонники де Голля получили власть в столичном совете, и теперь называлась площадью 18 Июня 1940 года. Взгляд Шакала скользнул по блестящей новенькой табличке и задержался на ней. В памяти его всплыло кое-что из прочитанного им в предыдущий месяц. 18 июня 1940 года стало днем, когда одинокий, но гордый изгнанник в Лондоне взял в руки микрофон, чтобы сказать Франции: если они и проиграли битву, то еще не проиграли войну.

В этой площади, над которой доминировала громада вокзала Монпарнас, столь много значившего для парижан военного поколения, показалось нечто такое, что заставило киллера задержаться здесь. Он медленно обвел взглядом асфальтовый простор, запруженный потоком автомобилей, спускающимся с бульвара Монпарнас и сливающимся с такими же потоками, вытекающими с улиц Одесса и Ренн. Взгляд его остановился на высоких, с узкими фасадами строениях по обе стороны, возвышавшихся над площадью. Шакал медленно обошел площадь и остановился у ограждения вдоль внутреннего вокзального пространства. Оно было забито автомобилями и такси, ждущими или везущими пассажиров одно-го из самых оживленных вокзалов Парижа. Ближе к зиме здание вокзала станет молчаливой громадой, памятником событиям, человеческим и историческим, которые происходили в его стальной закопченной утробе. Вокзал был назначен к сносу в 1964 году, когда будет возведено новое его здание в пятистах метрах от существующего.

Шакал повернулся и, опершись поясницей на ограждение, стал всматриваться в оживленную транспортную артерию улицу Ренн. Перед его взором расстилалась площадь 18 Июня 1940 года, на которой – он был уверен в этом – в урочный день закончится земной путь президента Франции. Все другие места, столь тщательно изученные им за эту неделю, имели свои достоинства; но это, чувствовал он в душе, подходило лучше всего. Через некоторое время вокзала Монпарнас уже не будет, колонны его входа, так много видевшие, рухнут, уступив свое место пригородным домишкам, а на площади, бывшей свидетелем унижения Берлина и вознесения Парижа, раскинется еще одно кафе для усталых бизнесменов. Но прежде чем это случится, на ней еще пересекутся пути его и человека в кепи с двумя золотыми звездами. Тем более, что расстояние от верхнего этажа углового здания до центра площади составляло как раз 130 метров.

Шакал обвел раскинувшуюся перед ним картину наметанным взглядом. Совершенно естественный выбор упал на два угловых здания, выходившие на площадь. Также возможным вариантом были и первые три здания по улице Ренн, предоставлявшие, правда, довольно ограниченный угол обстрела. Все дома за ними исключались – угол становился слишком узким. Соответственно, для возможной позиции могли подойти и три здания вдоль бульвара Монпарнас, занимавшие пространство на площади от ее восточного до западного края. С домов за ними углы обстрела снова становились очень узкими, да и расстояние чересчур большим. Других зданий, которые бы доминировали над площадью, просто не было – если не считать самого вокзала. Но он в расчет не принимался: в верхних его этажах, господствующих над площадью, в урочный день набьется полным-полно ребят из службы безопасности. Поэтому Шакал решил прежде всего поближе приглядеться к трем угловым домам на западной стороне улицы Ренн, и медленно, фланирующей походкой побрел к угловому кафе на его восточной стороне.

Поднявшись на его террасу, он сел за столик всего в паре метров от уличной толпы и принялся разглядывать дома на противоположной стороне. Так прошло три часа. Затем Шакал пообедал в ресторане на другой стороне улицы, изучая восточные фасады домов. После обеда он бродил взад и вперед, уже с близкого расстояния разглядывая двери подъездов – их он выбрал в качестве возможных огневых точек.

И наконец, он также уделил внимание строениям по бульвару Монпарнас, но здесь здания оказались офисными, гораздо более новыми и оживленными.

На следующий день он снова вернулся к вокзалу и принялся бродить вдоль фасадов, порой присаживаясь на скамейку, стоящую под кронами деревьев у того или иного дома. Так, делая вид, будто читает газету, он внимательно изучал верхние этажи. Пять или шесть этажей облицованного камнем фасада с парапетом, затем – крутой скос потемневшего от времени козырька, над ним – чердак с выходящими на него окнами мансард – некогда обиталища слуг, а ныне жилища небогатых пенсионеров. Крыши, да и, вероятно, сами мансарды в урочный день станут объектами пристального внимания. На крышах, за дымовыми трубами, спрячутся назначенные во внешнее кольцо охраны сотрудники служб безопасности, их бинокли начнут обшаривать окна и крыши на противоположной стороне. Но верхний этаж, непосредственно под чердаком, располагался на вполне достаточной высоте, позволяя сидящему в глубине комнаты человеку оставаться невидимым. Открытое окно в изнемогающем от летней жары Париже также покажется вполне естественным.