Читать онлайн Книга извечных ценностей бесплатно

1. Наследство

Его разбудил запах.

Сон как рукой сняло, и Самир уселся в кровати, чувствуя грозу еще до того, как она разразилась. Выбравшись из-под висевшей над кроватью сетки от москитов, он подошел к окну и раскрыл ставни. Зловещие тучи надвигались, заслоняя луну. Поставив локти на подоконник, подперев голову ладошками, он принялся глядеть вверх, на небесную твердь. Гроза вот-вот начнется, он чувствует ее запах; как и всегда, она возникает ниоткуда, сопровождаясь треском яркой молнии и громовыми раскатами. И Самир стал ждать, ведь спать при таком грохоте все равно невозможно.

Десятью годами ранее он, живое существо, родился, возвестив о своем появлении на свет первым криком; в это самое время окно в спальню распахнуло порывом ветра, и этот ветер он тут же без остатка вдохнул. Самир – так назовут его родители. Самир – значит «порыв ветра». Самир – мальчик, вдохнувший муссон.

Из года в год ливень неизменно благословлял Самира в день его рождения, вот и теперь, когда черноту неба прорезала молния, мальчик радостно встретил его.

– Привет, дружище, – произнес Самир в темноту.

Спроси его кто, и он не смог бы объяснить, откуда узнал о приближении грозы. Вообще-то вода не имеет запаха, а значит, сам по себе дождь ничем не пахнет. Но, взаимодействуя с запахами то тут, то там, он переносит их, запахи тех мест, над которыми проливается. В то утро дождь ожидаемо принес в Лахор запах пыли, но вместе с тем и свежести. Однако Самиру не терпелось приподнять эту завесу осадков: он принюхался своим орлиным носом с едва заметной горбинкой и, увлекаемый запахами, отправился в незримое путешествие по окрестным улочкам, мимо домов.

Известно множество способов почувствовать запах. Главным образом он проникает в нос, и, конечно же, Самир прежде всего ощущал запах носом. Но сподручнее было ощутить запах, будь он приятный или зловонный, нутром – так Самир испытывал тесную, почти физическую связь с запахом.

И мальчуган тесно прижался животом к раме открытого окна, жадно вбирая в себя запахи: отсыревших, пахнущих затхлостью стен, мха и водорослей, коровьих лепешек, промокшей древесины, лемонграсса и цветов лотоса. Разместив этот букет ароматов в своей коллекции запахов, Самир, ставший на год старше и на множество запахов богаче, вернулся в кровать.

Ровно в половине шестого, точно по часам, благовонный дымок вполз через щель под дверью в комнату Самира, и мальчик догадался: дядя в соседней комнате уже встал и совершает утренний ритуал, воскуряя ароматические палочки агарбати[1]. Дождь к тому времени перестал, в мире воцарилось прежнее спокойствие.

Самир выбрался из кровати, надел коричневые шорты и голубую рубашку. Тихонько отворил дверь и прошлепал по коридору нижнего этажа в самый конец, к высокому глиняному кувшину. Плеснул холодной водой в глаза, вытер лицо. А когда посмотрелся в зеркало на стене, за спиной у него уже стоял дядя и улыбался.

Самир обернулся; присев на корточки, он почтительно коснулся ног дяди.

– Тайя-джи, – обратился он к старшему брату отца.

– Джиндерахо, мере путтар, – ответил Вивек на пенджаби, ласково касаясь головы племянника. – Долгих тебе лет жизни. Вот ведь, уже десять исполнилось. Как время бежит. – Он рассмеялся.

Они вместе спустились по лестнице; внизу остальные члены семейства занимались в это утро обычными делами. Самир прошел через комнату к мощенному камнем ангану[2], где устроился дед, пожилой человек семидесяти лет. Он склонился над свежим номером газеты с лупой в руках, при этом очки его сидели на самом кончике носа, что придавало ему комичный вид. При взгляде на подошедшего Самира сосредоточенный Сом Натх просиял и обнял внука.

Из кухни вышла мать Самира, Савитри, завернутая в розовое с опаловым оттенком сари, конец которого покрывал ее голову. В руках у нее был поднос с четырьмя высокими металлическими стаканами с ласси[3]; протягивая один Самиру, она поцеловала его в лоб.

– Саалгирахмубарак, сынок, – пожелала ему мать, потом поставила два других стакана перед Сомом Натхом и Вивеком и позвала мужа.

Из комнаты появился Мохан и занял место рядом с отцом.

После отгремевшей рано утром грозы воздух стал еще прозрачнее, в нем как будто разлилась необычайная свежесть. Капли дождя держались на ярко-зеленых листьях тулси[4], высаженного в центре дворика, по обе стороны которого росли кусты жасмина. Жасмин после ночного ливня тоже похорошел и наполнял весь дом ароматом.

– Тайяр, готов? – спросил Мохан именинника. – Ну что, идем?

Самир залпом допил остатки прохладного молочного напитка.

– Да, баба[5].

И взялся за руку отца.

Семья Видж жила в самом сердце обнесенного древними стенами Лахора. Город стоял уже многие столетия, однако именно в шестнадцатом веке, в правление падишаха Акбара Великого, он по-настоящему прославился. Падишах велел построить дворец и обнести его защитными стенами с тринадцатью величественными воротами, ни одни из которых не повторялись. За сотни лет многие из этих великолепных ворот были разрушены, однако ворота Шах-Алми[6] устояли, и именно в их окрестностях семейство Видж и обосновалось.

Их двухэтажный кирпичный дом «Видж Бхаван»[7] – название горделиво красовалось на каменной доске – стоял на углу широкой улицы Шах-Алми Базар и узкой улочки Решмия. Самир неизменно веселился всякий раз, стоило только словечку «Решмия» слететь с его языка подобно шелковистой, легкой как газ материи. Дед частенько рассказывал ему, что когда-то семья торговала тканями, а иттарами[8] они занялись всего за несколько лет до того, как родился Самир. Сом Натх вынимал из нагрудного кармана тщательно отутюженной курты[9] вышитый платок и демонстрировал его внуку как свидетельство их когда-то хорошо налаженного семейного дела.

– В мое время ведь как селились… – Сом Натх повел немощной рукой, приглашая внука в путешествие. – Можно всю историю общины, религиозного братства, рода, племени проследить по названиям улиц, на которых они живут. К примеру, наша улица – куча[10] Решмия, она названа так по шелковой ткани решам, которой мы торговали. А вот гали[11] Дхобия названа по селившимся там мужчинам-прачкам. Потом есть гали Кабутарбаз, голубятников, и куча Факир Хана – по имени семьи Факир, гали Ачариян, мариновщиков. Ну и, наконец, мои любимчики, – тут он хлопком соединял ладони, – гали Кабабиян, на которой живут кебабщики, у них вкуснейшие кебабы! – После этих слов оба, и дед, и внук, принимались хохотать.

Этот рассказ об истории тесно переплетенных улочек древнего города стал у них своего рода традицией, и сколько бы раз Сом Натх ни рассказывал, Самиру никогда не надоедало слушать.

– Даду[12], а где живут парфюмеры? – спрашивал Самир. – Почему мы не поселились там?

– Видишь ли, путтар[13], есть в нашем городе одна община торговцев парфюмерией, они живут и работают неподалеку, в районе Дабби Базар. Их лавки теснятся вокруг Золотой мечети. Еще на подходе чувствуешь: вот они, совсем рядом – все вокруг окутано невероятными ароматами. И ты всегда можешь прийти к ним… – дед помолчал, – только помни, что твой дом, дом твоих предков, здесь. И кем бы ты ни стал, Самир, сынок, чем бы ни занялся, куда бы ни забросила тебя судьба, здесь твои родные места. Здесь твой дом.

Вивек, Мохан и Самир уже миновали ворота Шах-Алми, когда ароматы первого утреннего чая, который заваривали в домах, – чайный лист, кардамон, имбирь, листья тулси, молоко и сахар – только выплывали из окон, только зазвучали распевы утренней молитвы и шум повседневных домашних дел, а мужчины и дети, появляясь из лабиринта улочек, выходили на главную улицу и направлялись к восточной окраине Старого города. На некоторых были прямые брюки паджама с хлопковой куртой длиной до колен, кое-кто надел дхоти[14] со складками ткани, надежно скрепленными на талии, достигающими середины икры, и лишь совсем немногие, как и Вивек, щеголяли в брюках и рубашке европейского покроя. На головах у большинства мужчин были накручены тюрбаны разной высоты и разных стилей, с куском свободно свисающей ткани на конце.

Мужчины семейства Видж в полном молчании прошли через весь город к его окраинам, никто не произнес ни слова, пока не показалась конечная цель их пути, пока могучая, легендарная река Рави не поприветствовала их. Бурливая, непослушная река за многие годы не раз прихотливо меняла русло, не раз разливалась наводнением, размывая берега, равнодушная к тем, кто там жил. В это августовское утро люди гуляли вдоль реки парами или целыми группами, кто-то сидел на берегу, другие купались, заплывая подальше, ну а некоторые молились, исступленно совершая поклоны. Мужчины семейства Видж расположились на песчаном берегу.

Волны Рави вздымались и опадали, неся воспоминания и мифы тысячелетней давности. Именно здесь многие святые и праведники молились всемогущим богам, испрашивая просветление. Именно здесь сикхский гуру Арджан Дэв, вынеся пять дней пыток по приказу Джахангира, падишаха империи Великих Моголов, совершил свое последнее омовение и бесследно исчез в потоке, перейдя в иной мир. Именно здесь были развеяны останки Лилавати, бабушки Самира, которой ему не довелось застать. Именно здесь всего несколько лет назад Джавахарлал Неру провозгласил лозунг: «Пурна сварадж!»[15], требуя полной независимости страны от британского правления. И именно здесь, на берегу реки, свидетельницы исторических событий, в этот воскресный день, на взгляд десятилетнего Самира, вполне обычный, течение его жизни поменяет свое русло раз и навсегда.

Они шли долго, и все это время в переднем кармане Вивека лежал надежно спрятанный флакон; теперь, когда они устроились на берегу, пристально всматриваясь в питавшую город реку, он достал этот флакон и поставил его на землю перед племянником. Стеклянный, овальной формы и с широким горлышком, флакон был плотно закрыт стеклянной же пробкой. На фоне песка его цвет отдавал насыщенным рубином. Самир все разглядывал флакон, пока отец не пододвинул его легонько к сыну.

Улыбаясь, мальчик потянулся за флаконом и откупорил его. Но даже не успел поднести флакон ближе: аромат, ударив в нос, прямо-таки ошеломил его. Запах был удивительный, он пробуждал воспоминания. С таким запахом Самир еще не был знаком, хотя за свою пусть еще недолгую жизнь пытливый мальчик, повинуясь устремлениям своего носа, исследовал много чего: цветы, листья, кору деревьев, всевозможные пряности на кухне, от приторных до жгучих, камни – сухие, влажные и мшистые, всякую мошкару, домашних животных и даже, пока никто его не видел, кое-какие бутылочки с иттарами в магазине. И все-таки никогда еще запах не овладевал им всецело, никогда еще мальчику не доводилось сталкиваться с чем-то поистине божественным. Да, он никогда не слышал этот аромат прежде, однако на долю секунды ему показалось, будто бы он встретил что-то давно забытое, будто бы когда-то этот восхитительный запах окутывал его и теперь воспоминания о нем поднимались из глубин памяти на поверхность.

Ребячливая улыбка вмиг слетела, Самир посерьезнел: оказывается, некоторые запахи действуют на него не так, как другие. Когда ему исполнилось пять, отец преподал ему первый урок, познакомив с важным компонентом духов, эссенцией ветивера[16] из кхаса[17]. Аромат темно-изумрудной жидкости тут же напомнил Самиру эту душистую траву, вплетенную в занавеси их особняка хавели[18] летом. Даже в столь юном возрасте он распознал запах, вспомнил его. Однако ветивер никогда не интересовал его, не то что этот новый аромат, который прямо-таки притягивал.

Его нутро охватило отчаянное, страстное желание: стиснув пробку в руке, он зажмурился и глубоко вдохнул содержимое флакона. Не скованный условностями, свободный от рамок, налагаемых обучением, он как умел сосредоточился на одном лишь запахе, вдохнув как можно глубже. Остальное может подождать, должно подождать. Все, что окружало его, – река, предания, песок, легкий ветер, утренний свет, даже семья – растворилось. Все материальное растаяло в воздухе. Осталось лишь что-то бархатистое, не имевшее формы. Оно отдавало свежестью, чем-то кремовым, медовым, было опьяняющим и в то же время резким и темным.

Когда Самир открыл глаза, в них стояли слезы. И прежде чем мальчик пришел в себя, связав все воедино, из глаз брызнуло. Сбитый с толку, стыдясь неловкого момента, Самир поставил флакон на землю и хотел было утереться. Но Вивек перехватил его руку.

– Оставь, – сказал он, – пусть текут.

Самир взглянул на отца: он едва видел его сквозь слезы.

Мохан в задумчивости потирал подбородок.

– Как это возможно, – рассуждал он вслух, – чтобы тебе передалось чутье от того, кто не был наделен им от рождения, а приобрел исключительно благодаря работе над собой. Чтобы нос твоего дяди и его способности достались тебе по наследству… – Он помолчал. – Невероятно!

Вивек же многозначительно улыбнулся. Ведь едва появившись на свет, мальчуган уже обнаруживал стремление понюхать все, до чего только мог дотянуться, ясно давая понять, что ему на роду написано связать свою жизнь с запахами. Однако поразило Вивека то, что Самир, еще совсем ребенок, оказался способен на такие глубокие переживания. Он ощутил мимолетный укол ревности: жаль, что его собственный нос не заявил о себе раньше.

Чуть кашлянув, Вивек спросил Самира, почему он заплакал.

Самир пожал плечами.

– Да я… сам не знаю, тайя-джи. Просто потекли слезы, и все.

Самир не понимал, как это произошло, не мог объяснить почему, но он был уверен, что аромат, имея отношение к прошлому, пробудил в нем воспоминания.

– Что ты почувствовал?

– Я и не думал, что он окажется таким… – мальчик замолчал, не находя нужных слов.

– И все-таки, путтар, что ты почувствовал? – настаивал отец.

– Ночь, – начал Самир неуверенно, – я почувствовал прекрасную ночь без конца и края.

Собственно, так оно и было. Однако Самиру показалось: те ощущения, что он испытал на самом деле, словами не выразить. Может, так оно и должно быть?

Вивек показал на флакон.

– Это эссенция туберозы, иначе называемой раджнигандха. Цветок распускается в ночи, он невероятно дорого стоит, и получить из него экстракт непросто. Так расскажи мне, что ты все-таки почувствовал?

– Мне было спокойно-спокойно. И будто я лежу в кровати из звезд, – сказал Самир и почувствовал, что сморозил глупость.

Мохан переглянулся со старшим братом – губы того тронула улыбка.

– Запахи могут вызывать у нас реакции, неподвластные нашему контролю, как приятные, так и отталкивающие, а то и просто странные.

– Как слезы, да? – спросил удивленно Самир.

Вивек, сжав губы, кивнул.

– У меня внутри как будто буря началась. – В голосе ребенка слышалась боль, несвойственная такому юному возрасту. – Я чувствовал запах сердцем. Вот тут, – он прижал ладошку к груди.

– Только помни: ты чувствуешь запах не сердцем, а совсем другим органом. – И Вивек коснулся кончика своего носа.

Самир нахмурился. Еще как можно чувствовать запах сердцем! Он-то чувствовал и чувствует – сердцем, нутром, носом, даже подушечками пальцев. По правде сказать, всем телом. Однако его мысли были прерваны здравыми рассуждениями дяди.

– Какое бы действие запах ни оказывал на твое сердце, это всего лишь действие, которое подсказывает память. Когда ты чувствуешь приятный запах, ты в нем будто купаешься. Он такой мощный, что ты, не находя этому объяснение, в конце концов разрешаешь себе… – не договорив, он замолчал.

– …покачаться на его волнах? – подсказал Самир.

– Именно. Тому, кто воспринимает запахи остро, до болезненности, аромат больше не кажется летучим веществом, он… – прежде энергично жестикулировавший, Вивек замолчал, и вместе с ним замерли в воздухе его руки. – …Он оживает, дышит, растет, принимает разные формы. Судя по всему, ты способен проживать запах, пропуская его через себя.

«Остро, до болезненности», – так выразился дядя.

Все замолчали; Самир поднял стоявший на земле флакон, собираясь вернуть его отцу.

– Нет, теперь он твой, это подарок тебе на день рождения и одновременно в знак начала нового этапа в твоей жизни. Подарок ценный, может, даже слишком, но для него самое время. – Отец обхватил ладошку Самира, в которой оказался зажат флакон; он все еще поражался тому, как много общего между его сыном и старшим братом. – Итак, отныне ты поступаешь в ученики к парфюмеру.

2. Краткая история рода

История Самира Виджа с его исключительными способностями чувствовать запахи началась задолго до его рождения. Собственно, начало ей положили мечты дяди Самира: вдали от Лахора, на полях Первой мировой, ночами, в жестокий мороз, он тосковал по дому и красоте. Со временем острое обоняние унаследовал Самир; однако маленький мальчик, ничего не подозревая, употреблял дар на то, чтобы творить собственный мир.

Семейство Видж занялось торговлей текстилем в 1830 году; с тех пор дела их шли в гору, они поставляли роскошные ткани аристократии, дворам махараджей и чиновникам британской короны. Они завозили шелк из Кашмира, Бенгалии, даже из Центральной Азии и с Дальнего Востока. На их складах что только не хранилось: японская парча на платье, чистейший китайский шелк для сари, нежный даккский муслин, из которого шили курту. Обосновались они в двухэтажном хавели в районе Шах-Алми, а лавку, в которой торговали своим товаром, арендовали поблизости. Однако шли годы, город вокруг них разрастался, разрасталось и их предприятие. И в конце XIX века они уже так развернулись, что приобрели большой магазин в знаменитых торговых рядах на улице Анаркали Базар; изначально там стояли казармы британской армии, затем располагалась первая в городе психиатрическая лечебница, а потом квартал превратился в оживленный рынок, куда частенько захаживали высокопоставленные британцы и знатные индийцы.

Рынок Анаркали получил свое название по цветку сладкого, с привкусом горечи граната; кроме того, это было прозвище известной в Лахоре куртизанки Шариф-ун-Нисы, которой молва приписывала связь с шахзаде Салимом, сыном могольского падишаха Акбара Великого. Из-за этой связи куртизанка по велению падишаха была погребена заживо. Когда падишахом стал Салим, правивший под именем Джахангир[19], он приказал в 1615 году возвести над могилой своей возлюбленной великолепный мавзолей; внутри мавзолея находился саркофаг из чистого мрамора, покрытый резьбой, изображавшей девяносто девять имен Аллаха и персидское двустишие, в сдержанной манере передающее неугасимую любовь Джахангира. Со временем торговые ряды поглотили это скромное посвящение, включив его в свой пестрый ландшафт; простираясь от ворот Лохари на целую милю до улицы Нила Гумбад, они превратились в торговый рай для всех и каждого.

В 1870 году, когда Сому Натху исполнилось два года, его отец, молодой человек двадцати четырех лет, открыл в Анаркали магазин. В день открытия он с гордостью водрузил над входом черно-белую табличку в традиционном стиле, перешедшую к нему по наследству, на которой по-английски и на урду было написано: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Каждое утро отец Сома Натха, открывая ставни магазина, пристально вглядывался в дорогу, уходящую вдаль, насколько хватало глаз, до самых ворот Лохари, где был их дом. Теперь, достигнув этого средоточия торговли, где жизнь бьет ключом, он уже не сомневался: долгий путь пройден, их семья у цели.

Сому Натху было двенадцать, когда он начал работать в магазине. Он трудился добросовестно, расставляя тюрбаны и развешивая шелковые пояса в витрине. Иногда он прикладывал лоскут к щеке: так делал его отец, чтобы убедиться в качестве каждой штуки ткани, которая шла на продажу, – шероховатой парчи, гладкого креп-жоржета, зернистого крепа, тяжелого шелка. С годами Сом Натх станет последним, чьи руки – мягкие, как у ребенка, способные распознать ткань на ощупь – еще будут помнить это семейное ремесло.

Дело процветало, но в 1892 году отец Сома Натха внезапно умер: он поехал в находившуюся неподалеку деревушку Миан-Мир и там заразился холерой. После него остался единственный отпрыск, недавно женившийся Сом Натх. Который вдобавок ко всему рос без матери, умершей родами: в каждом поколении семейства Видж женщины уходили из жизни слишком рано. И теперь Сом Натх, круглый сирота, занял в магазине место отца.

В семье не принято было брать в помощники людей со стороны, поэтому молодой Сом Натх спросил у Лилавати, своей юной кареглазой жены, получившей образование в миссионерской школе, не возьмется ли она помогать ему в работе. Та, скромно потупившись, дала согласие. Их разговор пробудил в ней воспоминания, от которых потеплело на душе: она вспомнила, как в юности отец отправил ее из деревни в город учиться, настаивая на важности образования для девочки. То был человек, опередивший свое время. Вот и ее молодой муж, из личных ли убеждений или по необходимости, был против распространенного в обществе мнения о том, что мужчина наделен особыми правами. Тогда она отметила про себя его манеру обращаться с женщиной на равных, решив, что это признак истинно хорошего человека. Такая манера действительно была ему свойственна – с той поры супруги с головой погрузились в повседневные дела, работая в магазине и занимаясь домом.

Сом Натх выходил из дому рано, чтобы открыть магазин, Лила приходила туда чуть позже с обедом для мужа. От нее пахло сандаловой пастой, которой она, следуя традиции, натиралась каждый день, и к этому запаху примешивались запахи еды: зиры и муки, помидоров и чеснока, кардамона и картофеля. Порой горьковатая куркума, которую она добавляла в блюда, набивалась ей под ногти. Все эти ароматы она приносила с собой, когда входила, и они смешивались с запахом крахмала от хлопчатобумажной ткани местной выделки и только что прибывших и еще не распакованных тюков с восточным шелком. В этих ежедневных трудах Сом Натх, горевавший после смерти отца, находил утешение, а Лилу они радовали ощущением свободы. Муж и жена вели торговлю вместе, как партнеры; через несколько лет у них родились двое сыновей, Вивек и Мохан. Дети появились на свет с разницей в шесть лет, и с детства их жизненный путь был предопределен, по традиции вплетенный в канву семейного дела. Сом Натх и не догадывался, что судьба распорядится иначе.

Хотя Вивек из чувства долга и помогал в магазине, на самом деле его мало интересовало, чем различаются бархат и шифон, он не стремился вникнуть в тонкости сортов ткани, их текстуры. Возня с тряпками была не по нему, о чем он невозмутимо заявлял всякий раз, когда его спрашивали. Весь этот романтический флер вокруг потрясающе роскошных тканей, круживший голову Сому Натху, на Вивека не производил ровным счетом никакого впечатления.

Вивек мечтал о тех странах, откуда прибывали ткани, мысленно он отправлялся в увлекательное путешествие. Беря в руки восточный шелк, он гадал, какой из себя этот Китай. Делая занавески из бенгальского муслина, он представлял восточную часть страны, где эта ткань была соткана. А что же такое юг Индостана, откуда они брали невероятно красивый тамильский шелк? Отец об этих местах никогда ничего не рассказывал. Поэтому Вивек, хотя и относился к налаженному родителями семейному делу с уважением, не представлял, как будет отмеривать ткани штука за штукой, в то время как его ждал мир, полный открытий.

Отлынивая от скучных обязанностей, Вивек частенько прогуливался среди торговых рядов рынка, попивая вкусный пинни-ласси и объедаясь самосами с тамариндовым соусом в лавке Бхагавана Даса, которую держали халваи[20], или запускал воздушного змея с друзьями. Когда ему поручали доставлять заказы за пределами Старого города, он не торопился – медленно крутя педали, не спеша объезжал плантации пушистого хлопчатника вокруг железнодорожного поселка. Но больше всего ему нравилось бывать в парфюмерной лавке Кхушбу Лала, среди иттаров и эфирных масел. Вивека не так интересовали сами ароматы, как истории, связанные с ними: парфюмер Кхушбу Лал был превосходным рассказчиком и с увлечением говорил о том, чему Сом Натх не придавал значения. Он заимствовал сведения из истории и мифологии, из географии запахов, упоминал о тех, кто создавал необычные ароматы из самых обычных вещей. И Вивек умудрился, не покидая Лахора, мысленно побывать во всех уголках Индостана, изъездить весь мир. Внимая повествованиям Кхушбу Лала, он в своих мечтах шагал вдоль шафрановых полей Пампора, собирал ослепительно-белые цветки жасмина в Мадурае, искал серую амбру на побережье далекого океана, вдыхал мускусный запах кабарги[21] в гималайском Лехе… Он заслушивался историями о розе и сандаловом дереве, кои почитались священными, впервые узнал о существовании аромата земли.

Вивек не представлял, чтобы подобные истории могли быть связаны с тканями, чтобы переплетения нитей, узоры могли лечь в основу легенд, чтобы каждая фалда, каждая сборка были бы окружены традицией и чтобы земля, самая земля могла быть вплетена в ткань полотна. Как Сом Натх ни старался, ему не удавалось внушить сыну значимость семейного наследия. Его предки из поколения в поколение продолжали традицию, даже не задумываясь об ином ремесле. Однако Вивек, первенец, вглядывался в горизонт и видел там нечто более обширное и необозримое, нежели ярды ткани. С годами это становилось все очевиднее. И вот в двадцать лет, сдав экзамены в колледже, Вивек Натх Видж, заручившись поддержкой сахиба[22] Смита, покровителя из англичан, который был давним посетителем их магазина, поступил на военную службу.

Вообще-то для молодого человека с образованием, из благополучной в финансовом плане семьи, никак не связанной с воинской службой, решение завербоваться в солдаты было необычным. Скромная ежемесячная выплата в одиннадцать рупий едва ли могла соблазнить того, кто вырос в достатке. Вивек принадлежал к касте кхатри, выходцы из которой в эпоху Великих Моголов добились высокого положения, служа управляющими и казначеями. Вивек не имел ничего общего с теми, кто традиционно нес воинскую повинность, не стремился он и дослужиться до определенного чина или приобрести определенный статус. Однако в 1913 году, влекомый не амбициями и не чувством долга, а страстью к приключениям, Вивек официально вступил в индийскую армию. Сом Натх не раз пытался отговорить его, но все напрасно. При других обстоятельствах отец и рад был бы принять решение сына, но необходимость позаботиться о передаче семейного дела не оставила ему выбора, и между отцом и сыном возникли натянутые отношения.

А осенью 1914 года, когда отголоски войны докатились уже и до Индостана, Вивека, солдата Лахорской пехотной дивизии, отправили в составе Экспедиционного корпуса в Европу. Впервые индийцам выпало сражаться бок о бок с британцами на европейской земле. И хотя семейство Видж имело дела с этой нацией – в их магазин заглядывали англичане, и мужчины, и женщины, – в общении с ними они никогда не выходили за общепринятые рамки. Война в сознании Вивека давала шанс оставаться с другими на равных, испытать братство по оружию, подняться выше глубоко укоренившегося чувства собственной неполноценности, сократить, пусть ненадолго, на время военных действий, пропасть между белыми и цветными.

Готовясь отправиться на войну за английского короля Георга Панчама[23], Вивек стоял на пороге «Видж Бхавана». Лила нарисовала у него на лбу тилак[24]; исходивший от нее землистый запах сандала заполнил прихожую особняка. Сколько Вивек себя помнил, запах этот всегда означал, что мать где-то рядом, и теперь, в момент расставания, он вбирал в себя аромат, стараясь запечатлеть образ родного человека каждой клеточкой своего существа. Лила уголком сари промокнула слезы и, гордясь старшим сыном, обняла его, провела рукой по его густой курчавой бороде. Она благословила Вивека, положив руку на его тюрбан, часть военной формы. Мохану тогда было всего четырнадцать; он попросил старшего брата писать ему так часто, как только тот сможет, обо всех чудесах вилаят, этой земли чужестранцев. Вивек обещал. Оглядев двор, он поискал отца – их взгляды встретились. Они не обмолвились ни словом, даже не обнялись на прощание. Вивек развернулся и вышел. Но едва скрылся за углом улицы Решмия, как его окликнули.

К нему бежал отец: бледно-желтая курта трепалась на ветру, на домашние туфли налипли комки грязи, образовавшейся после недавнего дождя. Отряхивая запачканные сзади брюки паджама, он поднял взгляд на Вивека. Между ними вновь установилось молчание, уже такое знакомое; наконец, отец сдался. Впереди долгая разлука, и не годится упорствовать в старых обидах, мягко заговорил он. И вдруг принялся хлопать себя по карманам, шарить внутри в поисках чего-нибудь, что можно дать сыну с собой на память о доме. Не найдя ничего более подходящего, он достал записную книжку, совсем небольшую, коричневого цвета, с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Пожав плечами, он с застенчивой улыбкой протянул ее Вивеку: за неимением лучшего придется ограничиться этим.

Вивек, взяв у отца книжку, пролистал ее. Первые страницы пестрели цифрами замеров и подробностями заказов, но в остальном книжка была новехонькой. Вивек вглядывался в пометки, сделанные от руки, и в глазах у него защипало; он спрятал подарок в нагрудный карман, поближе к сердцу. Из всех памятных вещиц, призванных напоминать ему о том, что он с такой готовностью оставляет, эта книжка оказалась, пожалуй, самой подходящей – ее страницы станут свидетелями борьбы, в которой добытое трудом предков наследие не устоит под натиском устремлений к мечтам о будущем. Расчувствовавшись, Вивек почтительно склонился к ногам отца; Сом Натх ласково коснулся его головы, благословляя.

И отец с сыном безмолвно расстались.

3. Годы войны

Поначалу письма от Вивека приходили длинные, с подробными описаниями всевозможных чудес, встреченных им в землях вилаят.

Сом Натх зачитывал вслух на урду выдержки: о путешествии по таящим опасность черным водам[25], о скоростных поездах, мчащихся по подземным туннелям, о людях, которые точь-в-точь как сахибы, но говорят на языке, называемом французским, о статуе, изображающей горделивую женщину верхом на коне, которая напоминает Лакшми Баи[26]. По прибытии индийским солдатам был оказан прием, воистину достойный короля: их встречали приветственными возгласами и дарили цветы, простые французы подбегали к ним пожать руки и сфотографироваться. Вивек прислал кипу французских газет, опасаясь, что здесь, дома, с новостями туго.

Почти полтора миллиона молодых индийцев, включая и Вивека, воевали за Британскую империю вместе с ее союзниками на полях сражений вдали от всего, что им было близко и знакомо. Рассказывая в письмах про свой полк, Вивек восхищался сипаями, в жилах которых, не в пример ему, текла кровь поколений и поколений воинов. Хотя из писем и невозможно было понять, где именно находится Вивек, они в подробностях передавали его жизнь день за днем и владевшее им радостное возбуждение. Как ни странно, но только оказавшись вдали от Лахора, сын снова сблизился с отцом: в письмах они были друг с другом откровеннее, чем когда-либо.

В конце осени 1914 года в магазине сменился ассортимент тканей: светлые, пастельные оттенки больше не покупали, в ходу теперь были расцветки темные, землистые; тогда же сменился и тон писем Вивека – на более мрачный. Вивек впервые побывал в сражении и вдруг стал отстраненным, такой же, на расстоянии, виделась и сама война здесь, в Индии: в своих письмах он все больше жаловался на холода и бесконечное ожидание. Ожидание было единственным, что не менялось, целые дни проходили без всякого движения. Вивек писал о полузатопленных, вязких, точно болото, траншеях, в которых они укрывались, сидя на корточках, о звуках бомб, о страхе перед противником. Он писал о погибших, а еще – о раненых, которых было гораздо больше: их отправляли в госпитали. В те редкие минуты, когда у него становилось легче на душе, он писал о своих друзьях-сипаях, о том, что учится говорить на франсиси[27]. Вивек, как владевший грамотой, был определен в подразделении на должность писаря, катиба; надписывая адреса на письмах, предназначенных к отправке домой или в другой батальон, он осознал размах войны и ужаснулся.

С наступлением зимы весь «Видж Бхаван» наполнился ароматом гуавы. Мягкий, кожистый, подобный крему, сладкий, подаваемый с черной солью или с сахаром, этот фрукт был любимым лакомством Вивека; помня об этом, все домашние вдруг остро ощутили его отсутствие. Вести от Вивека теперь приходили редко; в письме от декабря 1914 года он рассказал, что ударили жуткие морозы и поле битвы замерзло, накрытое толстым слоем снега. Его письма, прежде пронизанные ребячливой дерзостью, жаждой приключений, сделались мрачными, унылыми: Вивек будто бы в одночасье возмужал. «Сегодня утром я обнаружил, что чернильница замерзла; чтобы написать вам это письмо, пришлось растопить темные кристаллики чернил над огнем. Вокруг все голо, зеленый цвет исчез. Мороз сковал землю повсюду, насколько хватает глаз. Обмундирование наше едва защищает от холода, солнца не видно месяцами. Мы все здесь страдаем от голода, все предназначены в жертву». Эти откровенные признания погружали «Видж Бхаван» в тягостную печаль, ведь до сего дня домашние плохо представляли себе, что такое война, каково оно на войне. Семья никак не могла отделаться от жуткого предчувствия, будто Вивек уже лежит погребенный под снежным покровом.

В феврале 1915 года они узнали, что Вивек получил легкое ранение в голову, но вскоре поправился и вернулся в окопы. Сам он писал об этом скупо, не вдаваясь в детали. В конце письма приписал: «Не хотелось бы вас попусту тревожить, но, кроме как об этом ранении, больше рассказывать не о чем. Есть приказ, запрещающий слишком подробные письма. Никто не знает, сколько продлится война, может, месяц, а может, все три года. В районе боевых действий со всех сторон стреляют, кругом огонь. Наверняка, когда война закончится, я еще долго буду вздрагивать от одного только вида зажженной спички».

Весной индийские войска участвовали в еще одном крупном сражении; Вивек рассказывал в письме, как солдат день ото дня становится все меньше и меньше: одни не выдерживали холодов, другие погибали в боях. Отец, читая письмо сына, невольно перешел на шепот, слова застревали у него в горле: «Мы боимся, что в любой момент жизни наши могут оборваться; неизвестно, вернусь ли я вообще. Как знать, может, эти письма – последнее, что останется от меня. Похоже, о многих из нас и не поплачут, не вспомнят, попросту не узнают, ведь никакого учета здесь не ведется. Наш вклад в эту войну постепенно растворится в небытии, как наша кровь, которую впитает в себя эта чужая земля. И пока жив, скажу: мы тоже здесь были».

Отец закончил читать, и в комнате повисло тягостное молчание. Мать кончиком сари вытерла слезы. Мохан отвернулся, глядя в окно; слова брата оказались для него слишком страшной правдой. Сом Натх тяжко вздохнул. «Мы тоже здесь были, – повторил он, – мы тоже здесь были».

С той поры он стал с нетерпением ждать почтальона, при виде письма с иностранной маркой его охватывало отчаяние, тревога и страх мало-помалу стали его постоянными спутниками. Он снова и снова возвращался к стопке французских газет, разглядывая зернистые черно-белые снимки кораблей и марширующих полков, останавливаясь на каждом мало-мальски различимом лице, силясь распознать в нечетком изображении сходство с сыном.

Наступило лето, и пришло письмо, адресованное, однако, только отцу.

«Ты все отговаривал меня идти в армию, но я и не думал прислушаться к тебе, – признавался Вивек. – И теперь страшно жалею».

Сом Натх, торговец тканями, не отважился написать ответ сразу, он не мог собраться с духом, и письмо обосновалось в его нагрудном кармане, рядом с сердцем, пролежав там неделю. Но однажды, в середине дня, когда ставни в магазине были закрыты, Сом Натх, переборов себя, черкнул несколько слов на открытке. И наказал Мохану сбегать на почту, отправить ее по адресу чужой страны вилаят.

«Гхар а джао, – написал он. – Пожалуйста, возвращайся домой».

Но неделя шла за неделей, вот уже наступило лето, в воздухе Лахора разлилась нега, а от Вивека все не было весточки.

Мать, сознавая, что почерк ее похож на детские каракули, диктовала младшему сыну свое первое письмо на фронт. «Сын мой, раджа-путтар, почему не пишешь? – спрашивала она. – Мы давно уже ничего от тебя не получали. Ты все еще на передовой? Нет нужды в подробностях описывать каждый свой день, просто дай знать, что все у тебя в порядке. Не так тяжела долгая разлука с тобой, как твое молчание. А у нас лето в самом разгаре. Мелия[28] протянула ветви прямо во двор, и каждый день на земле остается море желтых плодов. В этом году манго „Чаунса“[29] доставили из Минтгумри[30] раньше обычного… Ты пиши, сынок. В доме так тихо без тебя». С надеждой в сердце она наклеила на конверт марки и отправила письмо.

Миновало еще несколько недель, и пришло письмо, подтверждавшее: Вивек все еще жив. На почти пустом листе бумаги он написал всего две фразы: «Мохан запускал змея на праздник Басант?[31] Какой иттар придумал Кхушбу Лал в этом сезоне?» Встревоженный Сом Натх не знал, что и думать, он написал об аромате жасмина и хны и о двух воздушных змеях, которые Мохан получил за победу на проходившем ранее фестивале.

В ответ – ничего; так прошла не одна неделя. Сом Натх, отчаявшись, подписался на ежедневную газету на английском «Трибьюн» в надежде вычитать хоть что-нибудь, что имело отношение к войне, однако писали мало. От тех, чьи отцы и сыновья также вступили в армию, он узнал кое-что, однако ни в одном из их писем его сын не упоминался. Но однажды, идя по Окружной дороге, он увидел местного торговца овощами, вокруг которого собралась толпа: люди напряженно вслушивались в то, что им зачитывал из газеты пожилой торговец. Услышав слово «джанг» – «война», Сом Натх подошел и тоже стал слушать. В тот день он узнал, что, оказывается, ежедневная газета известного журналиста Махбуба Алама на урду «Пайса акхбар»[32] публикует новости из тех самых мест, где сражается и Вивек. В заметке с упоением расписывали доблесть индийских сипаев, оказывающих неоценимую услугу Британской империи. «И хотя потери среди них велики, они не напрасны», – писали в газете. Некоторые называли эту войну «Лам», Долгая война, другие – «Джарман ди лараи», Германская война, хотя о ходе боевых действий никто ничего толком не знал. Однако хоть какие-то новости, пусть даже малоутешительные, лучше, чем ничего, решил Сом Натх, на некоторое время успокоившись.

И все же Старый город полнился слухами: о солдатах, погибших на полях сражений, о зверствах немцев, которые обезглавливали трупы, о вражеских шпионах, затаившихся в Лахоре, о молодых женах, чьи мужья и ночи с ними не успели провести, как были призваны на войну, о матерях, целыми днями бесцельно скитавшихся по улицам в ожидании. И постепенно Сом Натх, как ни убеждал себя в обратном, начал терять надежду. Да и то сказать: мужчины семейства Видж не были созданы для войны. Он попытался разыскать сахиба Смита, который помог Вивеку завербоваться в армию, но в это военное время тот также оказался призван. От безысходности Сом Натх то и дело перечитывал последнее письмо, словно пропустил в нем что-то важное. Он будто искал подсказки. «Басант» значит «весна». «Патанг» – «воздушный змей». «Иттар» – «аромат». Совсем скоро он уже помнил содержание письма наизусть и мог читать его по памяти.

В 1915 году, в конце сезона муссонов, – миновал уже год с тех пор, как Вивек ушел на войну, – Лила отправилась навестить родню в соседнюю деревню. Хотя сама она уехала оттуда еще маленькой девочкой – ее определили в школу при монастыре, – семья так и осталась в родных краях обрабатывать землю. И вот Лила села в управляемую возницей тангу[33], думая вернуться в Лахор через две недели. Но пока гостила у своих, зарядил дождь, не стихавший ни днем ни ночью, и места, знакомые с детских лет, превратились в рассадник москитов и болезней. Когда Лила наконец вернулась домой в Лахор, она почувствовала сильный жар. Встревожившись, сразу же принялась обтирать лицо и руки смоченными в воде концами сари, надеясь сбить температуру. Всю последующую неделю Лила оставалась у себя в комнате, уже не сопровождая мужа на работу. Она сильно ослабла, но никого к себе не впускала, боясь заразить; ей только приносили еду и питье. Испуганный Сом Натх написал Вивеку, хотя и понимал, что быстро ответ не придет. На десятый день болезни Лилы он вошел к ней в комнату со стаканом халди-дудха[34], а ее уже не было, осталось лишь тело все в язвах. Болезнь поглотила ее.

Сом Натх вместе с Моханом совершили над Лилой последние обряды. На берегу реки Рави она была предана огню: триста килограммов дров из сандалового дерева сложили, поместив внутрь тело любимой – обмытое, очищенное, обернутое в саван, – и подожгли. Отец с сыном ждали долгие шесть часов, пока сладковатый аромат сандала, которым Лила умащивала свое тело, смешался с ароматом сырой земли, исходившим от сандалового погребального костра. Сом Натх, взяв дрожащими руками палку, ударил по черепу усопшей жены, и тот с жутким звуком треснул – это был единственный способ освободить душу умершей. Мохан смотрел молча, он пока еще не осознал, что матери больше нет, – так неожиданно она покинула этот мир. Когда все было кончено, когда аромат сандала улетучился, остался один только прах, не имеющий запаха.

Тело обратилось в пепел целиком и полностью, за исключением почерневшей, похожей на ветку кости. Обратилось быстро, даже слишком, и все же одна кость осталась, не пожелав сгореть. Сом Натх подобрал обуглившуюся кость и незаметно спрятал ее, зажав в кулаке. У него мелькнула мысль: интересно, откуда эта кость? Может, то была ключица, выступавшая под хлопчатобумажной блузой? Или самое нижнее ребро, видневшееся сквозь тонкое полотно летнего сари? Или щиколотка, которую охватывали серебряные браслеты, так ему нравившиеся на жене? Какая часть Лилы осталась ему? Священнослужитель отдал прах, и его опустили в священные воды Рави – так Лила окончательно исчезла.

Убитый горем Сом Натх написал Вивеку о том, что произошло, но ответа не получил. Месяц за месяцем он продолжал писать по иностранному адресу, но никакого письма так и не дождался. Однажды у него мелькнула мысль, от которой внутри все похолодело: «Что, если и сын безвременно ушел из жизни?»

К несчастьям в семье добавились и несчастья в магазине. Поскольку время было военное, то на импорт ввели ограничения, а кроме того, с началом Движения свадеши[35] спрос на импортную ткань резко сократился. Индийцы интересовались местной тканью, домотканой кхади, которой семейство Видж никогда не торговало; без роскошных шелков из Центральной Азии и Дальнего Востока постоянная клиентура из числа британцев также поубавилась. Мохану исполнилось семнадцать, и он в одиночку стал заправлять тем немногим, что осталось от семейного дела. Тем временем пятидесятилетний отец целиком отдался своей скорби. И раз уж не было в его словаре слова для родителя, потерявшего ребенка, он принял на себя другую роль, которую жизнь определила ему, – роль вдовца. К 1916 году война длилась уже половину срока; Сом Натх к этому времени прочно утвердился в мысли, что потерял половину своей семьи.

И вот через два года война закончилась, однако мало кто из мужчин вернулся домой. Время от времени Сом Натх листал французские газеты: на их страницах ему открывался неведомый дотоле мир насилия, мир, который забрал его сына. Иногда он отчаивался и готов был разодрать газеты в клочья, но тоска по ушедшему останавливала его, ведь на зернистых черно-белых фотографиях он мог увидеть места, по которым в последний раз прошел его старший сын.

Торговец тканями и его младший сын теперь все больше молчали. В то время как Сом Натх безмерно горевал, Мохан принял на себя роль заботливого родителя и хранителя домашнего очага, он по-прежнему каждый день открывал магазин, но скорее по привычке, нежели из необходимости. Покупателей – а их благосостояние тоже пошатнулось – почти не было, и Мохан понимал, что долго они так не протянут. Иногда, сидя у джарокхи[36] и окидывая взглядом большой двухэтажный дом, Мохан гадал: сколько еще времени пройдет, прежде чем особняк, этот осязаемый след в истории их рода, придется оставить.

Шел 1920 год, и как-то в конце августа, в пятницу, в дверь особняка со стороны узкого торцевого входа постучали. Мохан открыл: перед ним стоял стройный, гладко выбритый мужчина в коричневых брюках и белой рубашке с подтяжками. В одной руке он держал большой чемодан, в другой – маленький кожаный саквояж и пиджак из тонкой шерсти. Озадаченный Мохан разглядывал незнакомца, пока тот не извлек из нагрудного кармана рубашки записную книжку с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре».

4. Болезненное влечение

О том, что Вивек Видж пережил на чужбине, в их семье никогда не заговаривали; и все же с возвращением старшего сына Сом Натх словно воспрянул духом. Но Вивек уже не был прежним, он все больше молчал, отказываясь говорить о чем бы то ни было: о войне, о далеких странах, даже о своем возвращении. Ничто в его манере одеваться больше не напоминало о том времени, когда он носил униформу. Вивек стал настороженным, замкнулся в себе, черты его лица заострились – не узнать того дружелюбного, с густой бородой парня, что уходил в 1914 году. Единственной приметой, по которой Сому Натху и оставалось признать сына, была заметная родинка на правой скуле, по счастью, нисколько не изменившаяся. Наступил праздник Дивали[37], первый в жизни Вивека после шести лет отсутствия, но тогда как по всей округе взрывали хлопушки и распевали песни, он сидел в своей комнате безвылазно, пригнув голову и что было сил зажимая уши, чтобы не слышать крики и взрывы. Застав брата в таком состоянии, Мохан не решился подойти к нему и успокоить, у него попросту не нашлось слов.

Иногда по вечерам Сом Натх приходил к Вивеку и присаживался на кровать рядом с ним. Разговорами о матери он пытался растормошить сына, достучаться до него. Он все вспоминал, как мать по нему скучала, как поставила его фотографию на столик рядом с кроватью, как верила, что однажды он вернется. Говоря о сандаловой пасте, о плодах манго и гуавы, отец старался пробудить в нем воспоминания. И Вивек будто бы откликался, но не произносил в ответ ни слова. В конце концов отец решил, что всему виной война, что, побывав в сражениях, ожесточивших его душу, не раз смотрев в лицо смерти, его сын сделался безучастным.

Однажды утром, когда небо, точно мраморное, пестрело оттенками голубого и ярко-оранжевого, Вивек сидел в своей комнате на полу, скрестив ноги. За окном раскачивалась мелия, громко шелестя листвой, но он ни на что не обращал внимания. Перед ним лежал саквояж из коричневой кожи, который он привез из страны вилаят: он достал его из-под кровати весь в пыли и паутине. Уже три месяца как Вивек вернулся, но за все это время саквояж так ни разу и не открыл. Временами он доставал его и нерешительно проводил рукой по кожаной поверхности, теребя застежку. Но так и не собрался с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с его содержимым. Этот саквояж был не только причиной его возвращения, но и причиной его молчания.

Накануне вечером Вивек нашел среди страниц книжки коричневатую фотографию: снятая на ней пара улыбалась. У женщины выразительные глаза и овальное лицо, волосы собраны в узел, у мужчины темная родинка на правой скуле. Фотография лишила его душевного покоя, он всю ночь лежал без сна, уставясь в потолок, мучительно думая; он не раз доставал фотографию из книги и нежно гладил улыбающиеся лица, а потом убирал обратно. Однако с находкой что-то в глубине его души шевельнулось, что-то неподвижное, как пласт слежавшегося песка на самом дне океана. И с рассветом он уже знал: время пришло.

Сделав глубокий вдох, он решился: смахнул пыль с саквояжа и расстегнул его. Внутри показались ряды маленьких стеклянных сосудов с деревянными пробками; они надежно удерживались толстыми кожаными ремешками и тонкими деревянными планками-разделителями. Каждый флакон был снабжен ярлычком с названием, номером, химической формулой и описанием. Поискав, Вивек вынул сосуд с бледно-желтой жидкостью, торопливо откупорил его. И тут же, закрыв глаза, уткнул в него нос. Вдох. Виски, аромат ириса, персика, тонкие нотки пачули, грейпфрут, бергамот. Выдох. Он открыл глаза и снова поднес его к носу. Вдох. Мускус, дерево, кожа. Затыкая мягкой пробкой горлышко сосуда, Вивек вздохнул.

– Вир-джи, – донеслось через приоткрытую дверь; так Мохан, младший брат, в детстве обращался к старшему. – Э саб кихей? Что это у тебя там?

Вообще-то Вивек с тех пор, как вернулся в Лахор, днями просиживал у окна, глядя на улицу. По утрам он, как того требовала традиция, зажигал ароматические палочки, время от времени поливал базилик, выращенный матерью посреди дворика, или смотрел, как отец с братом подсчитывают убытки чахнущего семейного дела. Но ни в какие разговоры не вступал. Как будто война отняла у него голос. Однако в то самое утро он жестом подозвал к себе брата, приглашая сесть рядом.

– Амбретта, – отчетливо произнес он, медленно выговаривая слово; иностранное «р», не получавшееся у него горловым, выдавало его акцент. – Мы называем ее мушк-дана. Это основная, базовая нота. – Рассказывая, Вивек оживился. Он протянул брату флакон.

– Базовая нота… – неуверенно повторил Мохан; ничего толком не поняв, он замолчал. Но не удержался и расплылся в улыбке.

Может, Мохан обрадовался тому, что брат, голос которого он не слышал вот уже несколько лет, наконец решил поговорить с ним, а может, его позабавила сама нелепость ситуации – нюхать какие-то там пузырьки с разноцветными жидкостями. Он не стал задавать лишних вопросов, никаких там «что», «почему» да «зачем», а попросту взял бутылочку и понюхал – как ему и велели.

– Мушк-дана, – повторил он сосредоточенно и поморщился, – а пахнет кожей. И еще – звериной шкурой.

Вивек согласно кивнул.

В тот день в «Видж Бхаване» атлас и шелка уступили место ароматам и эфирным маслам. Год назад Кхушбу Лал уехал – обратно в свой родной Каннаудж[38] в Объединенных провинциях[39], и Вивек решил, что настало время открыть на рынке новый магазин иттаров.

Сом Натх не стал возражать, он был счастлив уже оттого, что Вивек вообще заинтересовался хоть чем-то, пусть даже это был совершенно незнакомый их семье мир ароматов. Но что его сын мог знать о парфюмерном деле? Разве может солдат разбираться в ароматах? Почему несколько лет назад в своем письме он просил узнать, какой иттар придумал Кхушбу Лал? Вопросов было больше, чем ответов. Но, разглядев блеск в глазах сына, более того, заметив его энтузиазм, Сом Натх отбросил последние сомнения. Раз больше всего сын желает заниматься парфюмерным делом, что ж, стоит попробовать – семья от этого ничего не потеряет. В конце концов, все, что можно было потерять, уже потеряно, говорил он себе, вспоминая жену.

Они временно, на несколько месяцев, закрыли магазин, распродавая остатки тканей. Пока Сом Натх и Мохан работали внутри, сооружая новые полки и прилавки, устраивая в дальней части лабораторию, Вивек отправился в экспедицию. В парфюмерном деле ему никак не обойтись без своей осмотеки, коллекции запахов. Оставив дела в Лахоре на отца и младшего брата, он колесил по всей стране в поисках нужных ингредиентов. Но первым делом поехал в Каннаудж, где разыскал Кхушбу Лала. Вивек неделями жил рядом с ним, обучаясь премудростям дистилляции и изучая сам аппарат, который планировал установить у себя в Лахоре. Из Каннауджа он привез миттииттар[40], аромат влажной земли, из Ориссы – кеуру с примесью ореха, из Пампора – шафран с нотой кожи. Когда снова наладилось сообщение с другими странами, он выписал из-за границы редкие ингредиенты, о которых в Индостане слыхом не слыхивали. Он сравнивал сладко пахнущие турецкие и болгарские розы с розами местными: изысканной розой Хасаяна[41], что в Центральных провинциях[42], и дамасской розой Паттоки[43]. Из Франции ему привезли фиалку, но не цветки, а ярко-зеленые, слегка огуречного оттенка листья. Добыл он и средиземноморские апельсиновые цветки, а еще – итальянский бергамот.

Как и следовало ожидать, внезапно закрывшийся на длительное переустройство магазин породил массу слухов среди соседних торговцев; порой они силились что-либо рассмотреть, глядя в завешенные газетами окна. Прежде обитавшей над магазином сикхской четы уже не было в живых, а поскольку новые жильцы так и не появились, Вивек тут же выкупил этаж, снес внутренние перегородки, разобрал часть крыши и, укрепив полы, устроил на этаже перегонный цех. От прежней обстановки остались только резные деревянные балконы в фасадной части дома. Владельцы соседних магазинов, наблюдая за загадочной суетой, только и видели, как строительные материалы то вносят, то выносят; нечего и говорить, что это озадачило их еще больше.

Затем Вивек принялся разыскивать мастеров-дистилляторов, которые в свое время создали империю духов Кхушбу Лала, – тех самых мастеров ароматической вытяжки, обучавшихся этому искусству из поколения в поколение. Троих таких, Усмана, Арифа и Джамила, он нанял, чтобы они собрали и отладили шесть дистилляционных установок. И мастера сотворили целый мир – из кирпича, дерева, меди, бамбука, глины и канатов. Оживляя его, они добавили огонь, воду и воздух. И, наконец, одухотворяя, совершили подношение из цветов и кореньев, листьев и стеблей, древесины и почвы. Прошло всего несколько месяцев, и пустое здание превратилось в действующий парфюмерный магазин: небо оживил дымок, нотки розы, жасмина, лемонграсса поплыли вниз по лестнице, выплескиваясь волнами на улицу.

После войны рынок Анаркали постепенно возродился и к 1920-м годам достиг небывалого процветания: слава о нем разнеслась по всей Северной Индии. Аристократы прибывали в конных экипажах, местные дамы расхаживали по рынку, подражая английскому стилю и моде, а уличные певцы читали нараспев сказания о былых временах, когда все было чинно и благопристойно. Люди со всех уголков Пенджаба приезжали в Анаркали купить на рынке то, что продавалось только там.

Именно здесь, посреди разросшегося городского центра торговли, который десятилетиями способствовал увеличению благосостояния его семьи, Вивек Натх Видж открыл парфюмерный магазин. Дом ароматов, иттар-када. И, как и его предки, в день открытия он с гордостью повесил у входа такую же, один в один, черно-белую табличку, разница была лишь в указанном роде занятий: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре».

5. Ученик парфюмера

В 1937 году, после посвящения у реки Рави, началось ученичество десятилетнего Самира в магазине иттаров. К тому времени он ходил уже в четвертый класс школы для мальчиков, разместившейся в большом хавели в Вачовали, неподалеку от дома бабушки и дедушки со стороны матери. Часть здания была отведена для мальчиков постарше, изучавших санскрит; каждое утро ученики повторяли за преподавателями молитву. В классе Самира учились в основном индусы, и сикхи, и лишь несколько мусульман. Занятия проходили на открытом воздухе на тростниковых циновках и только зимой переносились в помещение, где было теплее.

В тот день, ожидая окончания занятий в школе, Самир в нетерпении ерзал, барабанил пальцами по деревянной дощечке такхти для письма. Школьный учитель, мастер-джи, много внимания уделял английскому языку, который у них только начался. Притхви, Сундер, Балджит, Захир и Ашок повторяли за учителем слова, они хихикали, когда надо было округлить рот, произнося «o», или изобразить вопросительную интонацию предложения, совсем как английские сахибы. Самир тоже прилежно округлял рот, тренируя произношение, но в мыслях был далеко: едва прозвенел звонок с урока, он пулей рванул со двора и, зажимая планшет в руке, летел так до самого дома. Плюхнувшись за стол рядом с дедом, торопливо проглотил обед, вскочил на велосипед и, выехав из ворот Шах-Алми, что было мочи налег на педали и помчался в сторону рынка Анаркали: его ждал первый рабочий день.

Тогда же, в память о событии, Савитри сфотографировала Мохана, Вивека и Самира, вставших возле магазина. «Двое братьев и мальчуган, живущий в мире запахов», – подумала она с улыбкой. Этот черно-белый снимок в рамке будет висеть на самом видном месте над прилавком с кассовым аппаратом.

И все же, хотя Самир и был наследником этого священного мира ароматов, он далеко не сразу удостоился чести быть допущенным в него. Первые месяцы его ученичества будут ограничены одним лишь магазином: ни в цех дистилляции на верхнем этаже, ни в лабораторию он не попадет, потому как доступ в те места, где находится святая святых парфюмера, простому зрителю, да даже и ученику заказан, его еще полагалось заслужить.

Каждый член семейства так или иначе участвовал в этом новом семейном предприятии, внося свой вклад. От дяди Самир научится искусству композиции. От матери, дочери хакима, врачевателя традиционной медицины, он узнает о целительных свойствах мазей и эфирных масел. От отца получит представление о том, как вести дело.

В тот день маленький Самир влетел в магазин, приплясывая от радости, он едва не лопался от распиравшего его чувства гордости, но быстро сник, когда выяснилось: первое время он будет на посылках, а еще ему предстоит досконально изучить магазин со всеми его углами и закоулками. Обычная мягкость дяди в отношении племянника враз исчезла, когда он вручил мальчику тряпку и отправил стирать пыль с многочисленных баночек и бутылочек, которыми были заставлены все полочки. Вздохнув, Самир уныло поплелся выполнять поручение.

Иттар-када, дом ароматов, вмещал сотни самых разнообразных духов и эфирных масел. Одна стена была сплошь завешана добротными полками, на которых стояли рядами одинаковые бутылочки из темного стекла. Склянки эти – пузатые, с широким горлышком, заткнутым деревянной пробкой, – были покрыты краской, чтобы уберечь от воздействия света нежные ингредиенты внутри; у каждой склянки еще сохранялась изначальная этикетка, подписанная от руки на урду. Водя указательным пальцем по запыленным, отстающим в углах этикеткам, Самир запоминал порядок расположения бутылочек и их содержимое. Осторожно карабкаясь по деревянной лестнице, он начал с самой верхней полки: просматривая ее, он заучивал каждое название наизусть. И хотя задание ему дали скучное, прямо-таки пустяковое, все же он находился рядом с волшебным содержимым каждой бутылочки, что вдохновляло его трудиться на совесть. И так всю осень: пока наверху в перегонном цехе извлекали из лепестков густую розовую эссенцию, сладкий аромат которой наполнял все вокруг, повисая изящными складками, точно гобелен, худенький мальчик десяти лет аккуратно брал каждую бутылочку, всматривался в ее этикетку, беззвучно шевеля губами и произнося про себя название, затем вытирал пыль там, где бутылочка стояла, и так же аккуратно водружал ее на прежнее место.

Неделя за неделей Самир являл чудеса исполнительности, и Вивек начал доверять ему больше: разлить эфирное масло по маленьким бутылочкам на продажу, наклеить этикетки, развезти по городу заказы… Однажды он вручил племяннику маленькую записную книжку – такую же когда-то дал Вивеку отец, провожая на войну. Дядя посоветовал племяннику записывать не только что2 он нюхал, но и свои ощущения от запаха; Самир, довольный, что в своем парфюмерном образовании поднялся на ступеньку выше, принялся откупоривать пробки и затычки разных сосудов, вдыхая их содержимое. Он медленно приподнимал затычку, склонялся над бутылочкой, вдумчиво принюхивался к аромату и только потом заносил свои наблюдения в дневник.

Порой весь день он тем только и занимался, что исследовал запахи, и домой возвращался без сил. К вечеру чутье подводило его, он не различал даже самые простые запахи, что его сильно расстраивало. В такие дни мать поднималась по лестнице в комнату Самира и садилась, позвякивая стеклянными браслетами на запястьях, в изножье его кровати; она делилась с сыном приемами, которым сама с годами научилась, – они позволяли в мгновение ока вырваться из угнетающего плена ароматов.

Как-то в один из таких вечеров она вытянула руку и, закатав длинный рукав надетой под сари кофточки чоли, показала Самиру на сгиб локтя с внутренней стороны. В этом месте кожа была светлее, через нее просвечивали чуть зеленоватые пульсирующие вены.

– Вытяни руку и понюхай эту ямку.

Усталый Самир через силу заставил себя сесть в кровати; вытянув левую руку, он обхватил ее локоть правой, будто бы укачивая, наклонился к ямке, вдохнул. И… ничего. Он попробовал еще раз, уже уткнувшись самым носом в мягкую кожу на сгибе локтя, даже приоткрыл рот от усердия. Вдох. Выдох. На этот раз он почувствовал только свое дыхание: воздух, побывав внутри него, согрелся и потерял свежесть.

– Ты устал, ты слишком много нюхал, и тебе нужен отдых. Так бывает. Когда мы постоянно пробуем разные запахи, обоняние притупляется: нос перестает давать нам сигнал о новых запахах. Какое-то время мы не чувствуем ничего. Если такое случится еще раз, а это неизбежно, просто понюхай там, где ямка локтя. Представь, что это… – мать умолкла, в задумчивости коснувшись пальцем губ – она подбирала нужное слово. – …Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с силами.

Глядя на мать, Самир уткнулся носом в «остров» и улыбнулся.

Однажды Вивек, глядя на то, как племянник нюхает бутылочку эфирного масла нагармотхи[44] с древесным запахом, предложил ему капнуть маслом на кожу и понюхать. Впитываясь, масло смешивалось с естественным запахом человека: получалось, что один и тот же аромат пах по-разному в зависимости от того, кто им пользовался. Так, Самир обнаружил, что если в жаркую, влажную погоду капнуть лавандой себе на руку, то аромат почти не ощущается, а в другие дни раскрывается во всем своем великолепии. То же с цветком имбиря: иногда ему очень нравился его пряный аромат, а иногда резко ударял в нос. Если Самир втирал эвкалиптовое масло в кончики пальцев рано утром, от них исходил густой, бодрящий запах, однако если ему случалось мазнуть маслом яремную впадинку вечером, то ненавязчивые, с травянистым, лекарственным оттенком нотки камфары приятно успокаивали. Бывало, он капал на запястье сначала себе, потом матери – разница ощущалась. Гуляя между полками с самыми разными ингредиентами, Самир нюхал и записывал свои впечатления, делая первые попытки облечь в осязаемую форму то, что по природе своей формы не имело – запах.

«Не-ро-ли». Читая этикетку на урду, Самир сначала вполголоса произнес иностранное слово по слогам, затем выписал себе в книжку. От аромата веяло свежестью, он пах как флердоранж и горький апельсин одновременно – они стояли рядом с ним. Однако флакон с этикеткой «петигреневое померанцевое масло» источал, как ни странно, древесный запах. Бутылочка нарциссового масла напомнила Самиру охапку травы.

Держа в руках две бутылочки с бледной желтовато-зеленой жидкостью, он понюхал их по очереди и решил, что они чем-то близки друг другу. В одной было эфирное масло бергамота: легкое, изысканное, травянистое, нечто среднее между лимоном и апельсином, сохранившее, однако, свежесть обоих. Оно было редким, экзотичным, ничего подобного он никогда не встречал; даже после того, как он заткнул бутылочку пробкой, в воздухе по-прежнему висел аромат бергамота, а само масло, растертое на кончиках пальцев, так и осталось на коже. В другой бутылочке было чистое эфирное масло цитруса – Самир тут же вообразил свежевыжатый лимонный сок с водой в жаркую погоду. При воспоминании о ярко-желтом, насыщенном напитке Самир почувствовал во рту чуть вяжущий, с кислинкой вкус.

Как-то дядя сказал, что у него, Самира, способность – он пропускает запах через себя. Так, может, именно это он и имел в виду – чувствовать запах, жить им, откликаться на него всем своим существом. Закрыв глаза, Самир снова вдохнул запах цитруса: язык сам собой, помимо его воли, потянулся к нёбу, и рот наполнился слюной. Перед глазами возникла мать, она стояла на кухне, нарезала лимон ломтиками и вручную давила из них сок. Самир вспомнил талисманы из лимона и стручков перца чили, висящие у входа в индусские лавки на рынке Анаркали, призванные отпугивать богиню неудачи Алакшми, которая, как известно, навлекает бедность. Он вообразил летний солнечный день: как он лежит себе, попивая лимон с мятой, перемешанные с ледяной крошкой, похрустывая жареным арахисом, луком и помидорами, политыми лимоном, поглощая белый вареный рис или посыпанные солью чапати[45], чуть сбрызнутые все тем же свежевыжатым лимонным соком… Всего-то струйка запаха, а какой калейдоскоп образов!

Аромат обладал способностью мгновенно вызывать ощущение невероятного удовольствия. Он действовал на Самира быстрее, чем картинка или звук, слабое дуновение запаха тут же переносило его в самые разные места. Ему рассказывали, что истинная красота духов – в составляющих их компонентах, которые выступают в роли строительных кирпичиков – как стихотворные строки в поэме. Они – их суть, душа, рух, как говорят на урду.

Настала зима, и такие популярные знойным летом легкие иттары с цветочными, фруктовыми, травянистыми нотками сменились иттарами плотными, с древесными, смолистыми оттенками: мускусом, шафраном, удом, пряным шамамом. Многие покупатели из тех, что заглядывали постоянно, предпочитали уже готовые ароматы, выбирая из флаконов, стоявших рядами на полках, однако были и такие, которые желали, чтобы для них составили духи уникальные – может, они стремились сохранить для себя ароматы, напоминающие детство, проведенное в деревне, или мамины руки, пахнущие хной после того, как она покрасит волосы, а может, это была землистая нота шафрана, сопровождавшая их в пути по горной долине. Таких заказчиков Вивек вел в лабораторию, в свою святая святых, туда, где сначала они делились своими представлениями о том, что должно получиться, затем смешивали теплые воспоминания и химические компоненты в равных долях, а спустя недели, а то и месяцы заказчик получал флакон и, как правило, оставался доволен.

Изо дня в день Самир наблюдал за взрослыми; каждый занимался своим делом: дядя откупоривал то одну, то другую бутылочку, капал ее маслянистое содержимое на запястье покупателя и растирал, отец скрупулезно подсчитывал дневную выручку, сводя баланс. Приходя после школы, Самир иногда останавливался внизу лестницы, ведущей в перегонный цех, и вдыхал доносившийся оттуда пар, но мать тут же находила ему дело, поручая заняться учетом запасов или перемыть все окна. Она была непреклонна: право подняться в перегонный цех еще нужно заслужить.

За то время, что Савитри работала в магазине, он здорово преобразился – так же, как в свое время и при свекрови, которую невестка не застала. Давно еще, когда Сом Натх оказался один на один с тканями, он попросил помощи у жены, и в следующем поколении эта традиция продолжилась. Получалось, что Савитри, став членом семьи Видж, стала и незаменимым работником в их коллективе, пользуясь свободой, какой мало кто из женщин мог похвастать. Некоторым покупательницам, в силу их воспитания робевшим перед продавцом-мужчиной, Савитри помогала разобраться в мире ароматов, устраивая для них дегустации иттаров прямо в их экипажах или на заднем дворе магазина – подальше от мужских глаз.

Но чаще всего Самир наблюдал, как покупатели водят носом туда-сюда, принюхиваясь, пытаясь выйти на дорогу, ведущую к воспоминаниям и мечтам, а его семья лишь направляет их. По ночам, лежа без сна, он вспоминал то, что видел в магазине: как покупатель подносил запястье, смоченное капелькой духов, к носу; как другой мягко прикрывал глаза, вдыхая содержимое бутылочки; как парфюмер заученным движением указательного и большого пальцев ловко скатывал небольшие жгутики из ваты для демонстрации ароматов; как помощник, взяв большой сосуд, переливал из него в сосуд поменьше, уверенно придерживая большую емкость указательным пальцем в области горлышка. Раз за разом он сам повторял эти жесты, пока они не вошли в его кровь и плоть.

А вот часы, которые он проводил с отцом, обучаясь тому, как вести дело, обескураживали его. Каждая циферка должна быть учтена, каждая поставка сырья записана, каждый заказ отмечен и выполнен. Несколько дней в неделю Самир сидел рядом с отцом за кассовым аппаратом, на себе испытывая его суровые методы обучения. Иногда за повседневными делами Мохану вспоминались те времена, когда он был еще ребенком: магазин тканей был его классной комнатой, а отец – преподавателем. В отличие от Самира, у него все проходило иначе: не было никакого посвящения на берегу Рави, никаких испытаний. Собственно, и выбора-то у него не было. Отец хоть и не говорил этого прямо, но видел в нем продолжателя семейного дела, и как только старший брат ушел на войну, Мохан вынужден был заступить на его место. То были тяжелые дни, дни войны, дни одиночества, дни смерти.

«Да, но сейчас все, слава богу, по-другому», – успокаивал себя Мохан, обводя магазин взглядом.

В то же время Мохан не мог не замечать, как Самир относится к своему дяде, с которым у него были отношения исключительные: более доверительные, чем между сыном и отцом. Самир и манерой одеваться подражал дяде, он выглядел как маленький сахиб в одежде западного кроя, предпочитая ее курте и традиционным брюкам, в которые облачались что отец, что дед. И вообще худощавый Самир и сложением пошел скорее в стройного, гибкого Вивека, нежели в рыхловатого Мохана. Мохан корил себя за то, что ревность нет-нет да и закрадывалась в его душу, когда он видел их вместе. Может, поэтому он столько значения придавал своим урокам – для него это была единственная возможность вложить в сына частичку себя.

6. Каллиграф

На другом краю Старого города устад[46] Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.

Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.

Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.

Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной провинции и вскоре родила мальчика. Однако десять лет назад ее муж внезапно умер, и вот она вернулась домой: малограмотная, без должного положения в обществе, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о ребенке. Алтаф тогда еще был подростком; сочувствуя незавидному положению сестры, он дал себе слово, что, если у него родится дочь, она получит те же знания, что и он в свое время: будет учиться по учебникам, читать книги, изучать историю и культуру… словом, получит образование и найдет свое призвание в жизни.

Полуденная молитва закончилась, и Алтаф, выйдя из мечети, остановился, наслаждаясь ароматом роз. Зимнее солнце светило ярко, но в воздухе еще чувствовалась прохлада. Плотнее закутавшись в теплую накидку дуссу, каллиграф водрузил на голову каракулевую шапку топи и, сунув стопку бумаг под мышку, направился домой обедать.

Он, как обычно, сошел по ступенькам, ведущим от мечети, миновал расположенные с восточной стороны лавки, где царило оживление, и, пройдя караван-сараи – постоялые дворы, куда стекались ученые люди со всего света, чтобы обменяться идеями, – вышел на открытую площадь – майдан. По пути он с кем только не здоровался: с другими переписчиками, со знакомыми владельцами лавок, даже с бхишти – тот тащил наполненный водой бурдюк из козлиной шкуры.

Подойдя к рынку Кашмири Базар, Алтаф зашагал улочками, вдоль которых с обеих сторон тянулись лавки изготовителей бумаги и переплетчиков: он совершал ежедневный визит к давнему компаньону. Дойдя до самого конца улицы, он остановился перед средних лет мужчиной с седеющей бородой: тот натирал раковиной до блеска сухой лист бумаги. Над входом в магазин висела табличка, на которой синим было написано: «Рахим Кагзи». Как и Алтаф, Рахим унаследовал свою профессию от предков. О чем любил лишний раз прихвастнуть: мол, несколько столетий тому назад в Самарканде его предки арабского происхождения обучились искусству изготовления бумаги от самих китайцев, плененных во время Таласской битвы. Была ли в его рассказах хоть толика правды, Алтаф не знал. Впрочем, семья Рахима вот уже не одно десятилетие снабжала его семью отменного качества бумагой, и этот роман между бумагой, кагаз, и чернилами, сияхи, виделся ему делом поистине удивительным.

– Салам, Рахим-миян, – обратился к мужчине Алтаф. – Как ты, как дела?

– А, устад-сахиб! По тебе часы сверять можно: каждый день приходишь в одно и то же время!

Мастер засмеялся, убирая раковину в жестяной ящик, где лежали другие такие же. Опустив закатанные рукава курты, он устало потянулся натруженными руками.

– Да вот, привык. – Алтаф улыбнулся и принялся оглядывать магазин.

– Аджкифармаиш? За чем пожаловал сегодня? – поинтересовался Рахим.

– У меня особый заказ – «Алифлейла» от одного приезжего из Багдада, нужно воссоздать точную копию вот этого, как можно точнее.

Положив кипу бумаг на стол, Алтаф вытащил из нее шуршащий лист из прессованных льняных волокон. Вернее, когда-то он был целым листом, а теперь представлял собой ветхий обрывок, истрепанный по краям, хотя каллиграфическую надпись еще можно было разобрать. По блеклому краю поля вился восхитительный цветочный орнамент в приглушенных красных тонах с вкраплениями синего и пыльно-золотистого.

Рахим бережно принял листок из рук Алтафа и поднес к свету.

– «Алифлейла»… «Тысяча и одна ночь». Машалла![47] Сколько же этому обрывку лет?!

– Приезжий утверждает, что в свое время рукопись принадлежала его деду: сказки из нее в их роду читали из поколения в поколение. Лист – единственное, что от рукописи осталось, и он хочет, чтобы я его воссоздал. Рахим-миян, я хотел бы подобрать для этой драгоценности достойную оправу. Покажи мне свою тончайшую кашемировую бумагу.

Рахим, ловко обходя высившееся стопками бумажное сырье, повел каллиграфа через весь магазин в дальний его конец, к пачке бумаги в теплых тонах. По пути он то и дело лавировал между сотрудниками: одни разрывали большие тканые полотнища на лоскуты поменьше, другие занимались формовкой из папье-маше, третьи усердно сшивали рукописные и книжные страницы, лишь изредка поднимая голову. Семейство Рахима было хранителем древнего искусства, они готовили бумажную массу в домашних условиях с добавлением травы каи и выделывали бумажные листы небольшими партиями на берегу Рави.

Алтаф подошел к кипе бумаги и тронул верхний лист, слегка проведя рукой по его поверхности. Это была превосходная лощеная бумага, часто ее называли шелковой. Он одобрительно кивнул и положил на кипу свой обрывок для сравнения качества бумаги. Взяв лист, подержал его на вытянутой руке, глядя, как солнце просвечивает сквозь него. Перехватив взгляд Рахима, Алтаф еще раз одобрительно кивнул. Потом, поднеся лист бумаги к носу, вдохнул, закрыв глаза.

Рахим наблюдал за ним.

Наконец он, устад-сахиб, знаток каллиграфии, мастер по росписи манускриптов, положил листок обратно к остальным и в задумчивости почесал нос.

На несколько мгновений воцарилась тишина.

– Гулаб, – тихо произнес Алтаф; воспоминание об аромате из мечети вызвало у него улыбку.

– Гулаб?

– Гулаб. Вард. Джаннат-е-вард, розовый рай. Я хочу, чтобы ты сделал для меня пачку именно такой бумаги. Только такая бумага достойна иттара розы.

– Что ж, у меня действительно есть ароматизированная бумага, однажды мне уже заказывали… с добавлением экстракта… где-то здесь должна быть…

И Рахим начал рыться повсюду, твердо вознамерившись перевернуть вверх дном хоть всю лавку. Однако Алтаф, прищелкнув языком, остановил его.

– Дай-ка я сам принесу тебе эфирное масло розы.

Рахим кивнул.

– Принеси. И мы добавим его в бумажную массу как раз перед тем, как сформируем листы. Иншалла[48], выйдет божественно, как ты и желаешь.

– Иншалла, Рахим-миян, даже не сомневаюсь. Кхуда хафиз[49].

С этими словами Алтаф собрал свои бумаги, поправил на голове топи и, прощаясь со старым другом, вышел.

До его дома было не так уж и далеко: сначала Кашмири Базар, потом Дабби Базар, а там пройти еще несколько улиц, и вот он, дом, выходящий окнами на великолепную Золотую мечеть. Алтаф шел не торопясь и в какой-то момент, глянув под ноги, заметил прямо перед собой темно-бордовый лист. Лист – изящной миндалевидной формы, редкого сочного оттенка – валялся на земле. Алтаф подобрал его и, смахнув пыль, положил в карман. Будет драгоценный подарок для самой драгоценной девочки.

Спустя пару минут он уже поднимался по лестнице домой, где в дверях его встречала Зейнаб. Они были женаты вот уже десять лет, но при одном взгляде на жену Алтафа по-прежнему бросало в жар. Всякий раз, когда их глаза – ее серого цвета и его зеленые – встречались, его сердце начинало биться чаще. И хотя возвращаться к обеду домой стало для него уже делом привычным, в глубине души он понимал: это лишь предлог для того, чтобы подольше побыть с любимой. Здесь был его оазис, приносивший отдохновение от многотрудных дел в течение дня.

– Салам, Хан-сахиб, – улыбнулась Зейнаб; она потянулась взять у него кипу бумаг. – Давай.

Зейнаб не любила называть его «устад», ей это обращение казалось слишком формальным. Для нее он был «Хан-сахиб», и в каждом произносимом ею слове слышалась ничем не скрываемая любовь.

– Салам, Зейнаб-джан, душа моя, – ответил он и вдруг, учуяв соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, потянул носом. – М-м-м… как вкусно!

Смеясь, она не спеша вошла обратно в дом:

– Еще пару минут.

Алтаф кивнул и спросил:

– А она уже пришла?

– У себя в комнате, занимается.

Алтаф снял обувь и прошел через весь дом к самой солнечной комнате с видом на Золотую мечеть, которую ничто не загораживало. Он встал в дверном проеме, прислонясь к косяку, и незаметно наблюдал за дочерью. Она была так увлечена делом, что даже не услышала, как он вошел. Алтаф с улыбкой вытащил из кармана лист и расправил его, чтобы не было заломов.

Дочери исполнилось уже все восемь лет, ее волосы были заплетены в две тугие косы. Закатав рукава курты до локтей и накинув на плечи плотную, из домотканой кхади, дупатту[50] для тепла, она сидела на полу перед низеньким деревянным рабочим столом возле окна. Отец смотрел, как ее бледные руки плавно двигались, переходя из солнца в тень и обратно: она ставила на стол чернильницу, раскладывала остро заточенные тростниковые палочки для письма и кисти, бережно разворачивала небольшой свиток сделанной вручную бумаги с контурами незаконченного, тонко выписанного орнамента по краю.

В такие моменты Алтаф любовался хрупкой красотой дочери, сравнивая ее про себя с тончайшим и легчайшим, искусно выделанным и подобным перышку листом бумаги из лавки Рахима.

Она взяла большую книгу в кожаном переплете и, раскрыв, достала хранившийся между страниц красный лист, разглаженный и высушенный до идеального состояния. Алтаф вспомнил, что как раз в тот день, когда дочь подобрала лист, прошел муссонный ливень, и он, блестящий, огненно-красный, лежал посреди моря обычных зеленых и желтых листьев. Она вела счет собственным временам года, она, его дочь, которой было хорошо и покойно с единственным листом, с камешком необычной формы, со всем тем, что вмещало в себя необъятный мир, помещаясь в то же время у нее на ладони. Цветы ее никогда не интересовали, только листья, и между страниц многих ее книг находили свой приют эти посланцы со всех уголков земли, бережно привозимые ей учеными людьми и знакомыми семьи Хан, прекрасно осведомленными о необычном для ребенка увлечении. Среди ее сокровищ чего только не было: округлый, травянисто-зеленый лист китайского финика с юга Персии; бархатистый, очертаниями напоминающий сердце кленовый лист из Баку; еловая веточка с острыми иголками и сосновая из Джалалабада; блестящие пурпурные листья иудиного дерева из Стамбула; тонкие и длинные, расположенные друг против друга листья оливы из приморского городка Айвалык… И сейчас в сложенных лодочкой ладонях Алтафа ее ждал сюрприз: новая находка.

Он смотрел, как маленькая дочь положила красный лист на страницу и своими детскими пальчиками провела по жилкам листа. Затем принялась его срисовывать: время от времени поглядывая на лист, она многократно повторяла его в тянувшемся гирляндой узоре; кусочек угля в ее руках при мягком нажиме оставлял размытую, словно отбрасывающую тень, черту. Несмотря на свой юный возраст, девочка обладала на удивление твердой рукой. Слегка высунув и прикусив кончик языка, склонившись к самой бумаге и чуть задерживая дыхание, ставшее неглубоким, она, глядя то на лист, то на рисунок, заканчивала часть будущего орнамента. Под конец слегка дунула на лист бумаги, смахивая угольную крошку. И вот уже Фирдаус Хан, ученица наккаши, возможно, самая юная во всем Лахоре, придирчиво изучает свое творение.

Должно быть, он стоял так, возвышаясь над ней, уже несколько минут; видя, что она наконец закончила, отец мягко закрыл рукой ей глаза. Девочка коснулась его руки, темной, в чернильных отметинах, чувствуя на ощупь вены, провела по ней бледными пальчиками.

– Абба-джан, – чуть слышно произнесла она, в то время как он отнял руку, – ас-салам-алейкум.

– Ва-алейкум-салам, бети, – ответил он и протянул ей бордовый лист.

У Фирдаус аж дух захватило:

– Какой красивый! Шукрия, Абба-джан!

Положив этот удивительный лист на бумагу, Фирдаус тут же заметила, до чего тот, красный, бледен в сравнении с этим. Она аккуратно поместила бордовый лист между страниц толстого томика поэзии, уверенная, что солидный вес книги и сухой декабрьский воздух как следует высушат лист.

Пока она была занята с листом, отец рассматривал ее рисунок. Когда Алтафу заказали работу над «Алифлейлой», дочь попросила его дозволения помогать. Он был талантливым каллиграфом, а ей лучше всего удавалась роспись. И он поручил ей изобразить орнамент по краю, который будет заполнен красками и сусальным золотом после того, как он, Алтаф, напишет текст. Поднеся рисунок ближе, Алтаф взял бамбуковую тростинку и, прикладывая ее как меру к разным элементам рисунка, стал выверять соразмерность и симметричность, внося поправки. Фирдаус, конечно же, талантлива, спору нет, но в столь юном возрасте она нуждается в обучении и наставлении.

Алтаф позаботился о том, чтобы его дочь получала такое воспитание, как если бы она была мальчиком, чтобы ее обучали чтению и письму, водили в школу и посвятили в искусство, которым испокон веку занималась семья. Правда, в их мохалле[51] многие, а в мечети почитай что и все считали его человеком чересчур свободных взглядов.

Порой Алтаф задавался вопросом: а не отнял ли он у Фирдаус беззаботное детство? Не вышло ли так, что, взявшись по его настоянию изучать это древнее, не лишенное академизма искусство, она стала взрослой не по годам? В то время как остальные девочки ее возраста ходили с матерями на рынок, учились вышивать, готовить или играли с куклами и глиняными игрушками, она предпочитала возиться с чернилами и бумагой. Днем она чаще всего бывала с отцом в мечети Вазир-Хана: устроившись в уголке худжры, упражнялась в искусстве рисования. Алтаф гордился тем, что у дочери есть внутренний стержень, гордился тем, что дал ей такое же воспитание, какое в свое время дал ему его отец. Однако в то же время часто мечтал о том, как хорошо было бы, если бы в доме раздавался детский смех и дочь наслаждалась обществом ровесников, а не стихами усопших поэтов. Но он никогда бы не признался в этом Зейнаб, разочарованно наблюдавшей за тем, как дочь все больше увлекается его миром. Алтаф вздохнул; в последний раз бросив взгляд на рисунок дочери, он обхватил ее личико ладонями и поцеловал свое драгоценное дитя в лоб.

Зейнаб из кухни позвала их обедать, и они вдвоем вышли из комнаты. На расстеленной скатерти-дастархане была собрана нехитрая снедь; поначалу вся семья ела молча. Потом заговорил Алтаф: он поделился с домашними своей идеей пропитать бумагу розовым ароматом. Ко всеобщему удивлению, у бегам[52] загорелись глаза.

– Знаешь, Хан-сахиб, а вот на рынке Анаркали есть парфюмерный магазин, довольно известный – все только о нем и говорят. Брат Салимы купил ей там флакон превосходного жасминового масла; флакон духов из иттар-дана, приданого Рухсаны, тоже оттуда. Представляешь, такая бархатная коробочка с шестью красивыми флаконами из граненого стекла, а в них – ароматы на разные времена года: жасмин и календула, сандал и густой-прегустой зверобой. Салима рассказывала, что аромат духов такой насыщенный, будто это не духи вовсе, а сами цветы. А называется магазин… «Видж» и что-то там… это двое братьев-индусов, иттар-саз, парфюмеров. Говорят, некоторые ароматы им привозят аж из-за границы, один из братьев воевал там.

Маленькая Фирдаус молча жевала рис и смотрела на мать.

Но Алтаф удивленно приподнял бровь: надо же, солдат! Тут он заинтересовался: его двоюродный брат Икбал в ту войну тоже воевал на чужбине. Да так и не вернулся с фронта, вместо него дорогу домой, к семье, нашел лишь медальон из бронзы, размером примерно с ладонь. Алтаф помнил, что на медальоне горделиво красовалось рельефно выбитое имя двоюродного брата, а еще были изображены величественная дама и два льва, символ Британской империи. Мемориальная табличка, вот что это было; семья тогда все недоумевала: что с ней делать? Они не получили ни тела, ни письма, ни личных вещей Икбала на память о нем. Одну лишь холодную металлическую табличку, не подверженную тлену, однако же и лишенную простого человеческого тепла.

«Что, если… – размышлял Алтаф, отрешенно глядя в никуда, – что, если этому самому парфюмеру доводилось встречаться на фронте с Икбалом?»

– Вообще-то, – прервала его размышления Зейнаб, поправляя дупатту, все норовившую соскользнуть с головы, – розовое масло, которое я добавляла в убтан[53] для Фирдаус, заканчивается, а без него бедная девочка совсем бледная. Иногда мне кажется, что этот самый Баркхат Али на Дабби Базаре торгует не духами, а разбавленной водичкой, у его духов никогда не бывает такого густого, насыщенного аромата, как у духов Салимы и Рухсаны. Что, если и нам съездить в этот магазин и купить у них что-нибудь на пробу?

Раньше она бы не отважилась и посмотреть в сторону знаменитого рынка Анаркали, где все такое современное, а сейчас ей подумалось, что самое время воспользоваться поводом и устроить вылазку всей семьей.

– На Анаркали?! – переспросил Алтаф, удивленный внезапным энтузиазмом жены и ее неожиданной осведомленностью о магазине, в котором она никогда не была.

Зейнаб помолчала, потом бросила на мужа игривый взгляд.

– Хан-сахиб, но ты же только что сам говорил, что тебе нужен самый лучший аромат для твоей рукописи. Душа розы.

Да уж, уговаривать она была мастерица.

7. Возвращенный рай

Наступил новый год, и Фирдаус исполнилось девять лет. Через несколько дней семья Хан наняла тангу и по январскому бодрящему холодку отправилась через весь Старый город к рынку Анаркали. Зейнаб сидела, облаченная в бурку с тонкой сеткой на уровне глаз, и перед ней один за другим наяву проплывали образы сумбурного, расцвеченного яркими красками мира, который она рисовала себе в воображении.

На перекрестке, образуемом Окружной дорогой и воротами Лохари, они повернули налево, въезжая на рынок; рынок встретил Зейнаб горами разноцветных фруктов и ярких плетеных корзин, выложенных на многочисленные прилавки под открытым небом. Они проехали мимо лавок, торгующих коврами и сундуками, традиционными сладостями митхаиг и фруктовыми соками. Всюду им встречались женщины, одетые по последней моде. С витрин магазинов смотрели изящно задрапированные шифоновые сари и жоржетовые костюмы сальвар-камиз[54]. Торговые марки вроде «Дуничанд и сыновья», «Дурга Дас и К^о», «Бомбейский Дом одежды», о которых она только слышала на местных рыночках возле Делийских ворот, демонстрировали великолепно вышитые платки и кофты. Английские сахибы попивали чай и кофе из изящных чашек, местные мужчины, собравшись группами, курили биди[55] или теснились возле небольших костров, согреваясь. Отовсюду неслись разнообразные звуки, слышалась разноязыкая речь, играла музыка, распевали песни, на прилавках, куда ни глянь, горы фруктов и овощей, тянуло обжаренными в тесте овощами и сладкими джалеби[56]. Жизнь на рынке Анаркали кипела и бурлила, ничего подобного она никогда раньше не видела. Скрытая темной буркой, никем не видимая, Зейнаб улыбнулась.

Они подъезжали к конечному пункту своего маршрута – ход повозки замедлился, и наконец она замерла. Зейнаб, выходя первой, осторожно спустилась; пока она поправляла бурку, Алтаф помог сойти Фирдаус и расплатился с возницей. Зейнаб сначала пробежала взглядом по вывеске: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре», затем ее взгляд задержался на витрине: там лежали рядами высушенные цветы, листья и пряности. Взволнованная и заинтригованная, она вошла вслед за мужем. Маленькая Фирдаус молча последовала за матерью, держась за ее руку. Длинные черные волосы девочки были заплетены в тугую косу, худенькое тельце закутано в теплую курту и безрукавку поверх, дупатта укрывала голову и плечи.

Едва переступив порог магазина, Алтаф понял: он в том самом месте. Невидимая завеса, скрывавшая бессчетные сокровища магазина от внешнего мира, словно приподнялась, и атакованный со всех сторон всевозможными запахами Алтаф, не выдержав натиска, сдался.

– Салам, – донеслось из-за прилавка.

За кассовым аппаратом сидел мужчина лет сорока в голубой курте и теплом, из домотканой материи, жилете, под складками одежды у него уже обозначился небольшой живот.

– Салам, – ответил Алтаф; Зейнаб под покровом бурки слегка кивнула. – Мы ищем…

Не договорив, каллиграф принялся разглядывать магазин. Повсюду стояли разноцветные стеклянные флаконы, словно священные подношения от мира ароматов. Были там позолоченные бутылки и разрисованные плоские флакончики, подвесы и кулоны с твердыми духами, иттар-даны, бронзовые курильницы и пучки ароматических палочек. На полу стояли большие, зеленого стекла демиджоны[57] с металлическими воронками к ним – для слива или наполнения. То тут, то там до Алтафа доносились самые разные ароматы, наперебой приглашая подойти ближе и познакомиться. Алтаф, легко ориентировавшийся в знакомой ему области знаний, здесь лишь беспомощно хлопал глазами, растерявшись перед таким богатым выбором.

Он посмотрел на хозяина магазина. Мохан улыбнулся.

– Вы впервые у нас в магазине? Ап фикр на карейн, мой брат подскажет вам.

Он отвернулся и позвал:

– Вир-джи…

Стройный мужчина всего несколькими годами старше выглянул откуда-то из глубины магазина. Он был разодет как английский сахиб: туфли, элегантные, европейского кроя брюки, сорочка, подтяжки поверх и шерстяной кардиган на пуговицах… Алтаф, отметив про себя его манеру держаться прямо, подтянутую фигуру, гладко выбритое угловатое лицо, пришел к выводу, что он и есть бывший солдат.

– Ас-салам-алейкум, – тепло поздоровался Вивек с новым покупателем и представился.

Когда он подошел к Алтафу и увидел его лицо вблизи, ему показалось, что они уже встречались. «Глаза зеленые, словно фисташки, словно оазис посреди снегов». Эти глаза… Где-то он уже их видел. Но возможно ли? Те глаза, о которых он подумал, навечно закрылись вот уже много лет тому назад, на полях сражений далеко отсюда. Отогнав нахлынувшие воспоминания, Вивек продолжил:

– Джи батайе. Что вам показать? Может, аромат жасмина из тех, что послаще? Мускус? Уд? Мы почти все перегоняем сами, прямо здесь, наверху.

– Джаннат-е-вард, – сказал Алтаф, – аромат розы.

Из-под бурки донесся едва слышный шепот:

– Таиф, таифская роза[58].

У Вивека от удивления глаза округлились – нечасто услышишь от покупателя название такого редкого розового экстракта. Потянувшись, он снял с полки небольшой, затейливо украшенный плоский флакон. Откупорив его, протянул стеклянную пробку Алтафу.

– Со времен Османской империи ее называют арабской розой, она росла на полях возле Таифа, в прохладном климате. Экстракт этой розы нам доставляют прямиком оттуда. Урожай собирают в марте и апреле рано поутру: лепестки необходимо сорвать до восхода солнца, пока дневной жар не проникнет в бутон и не разрушит аромат этого легендарного цветка. На крошечный флакончик чистой таифской эссенции уходит около пятнадцати тысяч роз.

Алтаф потянулся к пробке со следами вязкой прозрачной жидкости и сделал долгий вдох. Мечеть Вазир-Хана, вот что вспомнилось ему, ежедневный ритуал окропления розовой водой. Свежей и сладкой, символом благочестия. Аромат знакомый, но это не та роза, которую он себе представлял, думая об «Алифлейле». Оказалось, в таифской розе чересчур сильна пудровая нота, и с каждым вдохом в ней будто слышится чайный оттенок, чего он совсем не ожидал. Алтаф взял пробку из рук Вивека и протянул Зейнаб: та, приподняв покрывало, осторожно поднесла пробку к носу и вдохнула.

– Легенда гласит, – продолжал Вивек, – что более двух веков тому назад лепестки этой розы из Таифа бережно собирали, плотно упаковывали и везли на верблюдах в Мекку. Там розовый экстракт перегоняли с сандаловым маслом, и получался цветочно-древесный аромат, действовавший умиротворяюще. Тот самый, который вы сейчас пробуете.

Вновь затыкая пробкой флакон, Вивек встряхнул его, чтобы содержимое попало на пробку. Потом вытащил пробку и провел ею по ладоням Алтафа, велев растереть их и нанести эфирное масло на другие открытые участки тела, а также на одежду: на разных поверхностях аромат чувствуется по-разному. Каллиграф так и сделал. Но и теперь, когда аромат буквально окутал его душистым коконом, он все еще сомневался. Наконец он решил поделиться с Вивеком своими ожиданиями: рассказал об истории, традиции, путешествиях, семье… словом, обо всем том, чем и сам Вивек так дорожил. Слушая Алтафа, Вивек быстро перебирал флаконы на полках, привычно ориентируясь в ассортименте.

– Так, розы, розы… сейчас покажу вам наши розы… Некоторые – чистые эссенции, другие – созданные нами композиции. – Он снимал с полок один пузырек за другим, и вскоре перед семейством Хан выстроились в ряд флаконы самых разных оттенков: от прозрачного, желтого, охристого до светло-розового. – Вообще-то можно придумать аромат специально для рукописи… – заговорил парфюмер, рассуждая вслух, – скажем, добавить к таифской розе эссенцию герани, у нас ее называют лал-джари. Герань растет в мягком климате с бальзамическим воздухом и обладает свойствами, сходными с розой, причем настолько, что порой одно принимают за другое. Но у герани не так выражена пудровая нота, она ближе к фруктовому или мятному оттенку.

Алтаф Хан, поднеся к носу флакон с чистой эссенцией герани, скривился. Нет, на розу, конечно, похоже, но аромат слишком травянистый, лимонный, густой и насыщенный, он будто заставляет тосковать о былом. В конце концов Алтаф согласился на предложение Вивека смешать оба компонента; о своем же намерении расспросить о войне и разузнать об Икбале он и думать забыл.

В тот самый момент, когда по магазину волна за волной начал распространяться розовый дух, Фирдаус отпустила руку матери и огляделась – вокруг все такое необычное. Вдруг ее внимание привлек высокий и скрипучий звук; она пошла на него и оказалась в задней части магазина перед небольшим шкафом-витриной. Сотни драгоценных стеклянных флакончиков внутри шкафа выстроились, образовав естественную преграду между Фирдаус и мальчиком по ту сторону шкафа. Мальчик сидел на полу, склонившись над пустыми флаконами, и вид у него был точь-в-точь как у нее, когда она читала книгу. Фирдаус невольно улыбнулась, заметив, что от усердия он высунул кончик языка – так делала и она, когда рисовала. Ей стало ужасно любопытно, она оперлась маленькими ладошками о стенку шкафчика и заглянула через стекло.

Все те полгода, что прошли с начала ученичества Самира, он сидел в глубине магазина в согнутой позе, заслоняемый стеклянным шкафом-витриной, и, окуная каждый флакон в миску с горячей водой, ногтями соскребал потертые этикетки со следами клея. В магазине на каждой бутылочке, будь то уже готовые духи или лишь один из их компонентов, была наклеена простая черно-белая этикетка; особой красотой она не отличалась, но была необходима. Самир едва разделался с половиной партии, когда вдруг остановился. Держа склянку в руке, он закрыл глаза и глубоко вдохнул – вокруг змеился струйками незнакомый запах. Вроде и ничего в нем необычного, а все же чем-то явно выделялся – Самир просто не мог не обратить на него внимание. Так вышло, что он почувствовал ее прежде, чем увидел.

Задрав голову и водя носом подальше от тех бутылочек, что мыл, он различил нотки розы и настоянные на молоке апельсиновые корки, смешанные с мыльной глиной и нутовой мукой. Это все ингредиенты для убтана, обычной маски, какую многие женщины наносят на лицо. Значит, кто-то с остатками маски на лице зашел к ним в магазин. Впрочем, было и кое-что еще, кое-что удивительное, что примешивалось к этому обычному запаху. Что-то терпкое, мягкое, теплое, успокаивающее… и сладкое… да, сладкое. Самиру тут же вспомнилась бутылочка с таким же содержимым с далекого острова Гаити – весьма ценный ингредиент под названием «ваниль»: дядя произносил «ванил», а его отец – «ванилла». Возможно ли это? Самир уронил флакон в воду и снова принюхался, все еще не открывая глаз. И расслышал привкус дымка. Что это может быть: кожа, перец? Ни то ни другое. Что-то простое, чуть приглушенное, более теплое, землистое, как карандаш для бровей. Этот сложный аромат невольно вызвал у него улыбку, на душе потеплело. Он еще раз глубоко вдохнул. Из всего букета запахов самым приятным был аромат розы. Он звучал так громко, что перекрывал все остальные: известно ведь, что розу ничем не перебьешь. И едва только Самир опустил голову, перестав принюхиваться, как столкнулся с парой фисташково-зеленых глаз: они уставились на него через ряды стеклянных флаконов.

Это была она, обладательница запаха. Да, это была она.

Самир попытался двинуться, но точно прирос. Все движения будто бы происходили в замедленной съемке, время тянулось секунды, минуты, часы… Он не мог сказать, как долго. Его карие глаза смотрели, не отрываясь, в ее зеленые глаза цвета фисташки. Он был полон решимости выдержать этот взгляд, хотя ему и хотелось встать и, потянувшись через шкафчик, взять ее за руку, вдохнуть запах: носом, нутром, сердцем.

Он смотрел на нее, а она бесстрашно смотрела на него: две пары глаз смотрели, не отрываясь. Заметив в ее взгляде решимость, он подумал: зачем она здесь, как отважилась зайти вглубь магазина? Его привлек запах, исходивший от нее, а что заинтересовало ее? Никто их не заметил, ни единая душа не помешала зарождению чего-то значительного, что бы это ни было. Однако если бы кто из взрослых и оглянулся, увидел бы всего-навсего двоих детей, почти ровесников, прильнувших с обеих сторон к шкафу-витрине, заполненному флаконами из-под духов.

Наконец Самир нехотя отвел взгляд. Все еще сидя на полу в согнутой позе, глядя через стену стеклянных флаконов, он начал рассматривать ее лицо. У нее была бледная, почти прозрачная кожа, настолько, что виднелись жилки вен, на подбородке выделялась единственная родинка такого же темного цвета, как ее заплетенные в косу волосы. Для детского ее личико казалось чересчур угловатым. В левой проколотой ноздре девочки сверкал крошечный бриллиант, обративший на себя внимание Самира, который затем стал разглядывать ее нос: длинный, тонкий и совершенно неподвижный. Его удивило, до чего безмятежно она дышала: как будто воздух вокруг них, напоенный цветочными ароматами, совершенно ее не трогал. Он невольно сделал глубокий вдох, ожидая, что то же самое сделает и она, но ее ноздри даже не шевельнулись. Он все смотрел и смотрел на ее нос… наконец, снова заглянул ей в глаза…

– Фирдаус! – донесся голос отца из другой части магазина; девочка отвела взгляд.

– Фирдаус, – тихонько повторил Самир имя, пробуя его на вкус.

«Фирдаус». Райский сад. Ну конечно, разве могло быть иначе!

8. Алиф

Итак, семейство Хан покидало парфюмерный магазин – с флаконом таифа для Зейнаб и данным Алтафу обещанием приготовить композицию из розы и герани. Вивек за свою жизнь успел придумать немало уникальных по составу духов и эфирных масел, ароматов в подарок на годовщину, даже запахов, способных приворожить женщину. Но создать нечто столь одушевленное, как духи, для предмета столь неодушевленного, как бумага… такое было для него в новинку, и ему не терпелось взяться за дело.

Алтаф уже собирался выйти, переступив порог, когда взгляд его случайно упал на ничем не примечательные черно-белые этикетки, наклеенные на каждый флакон духов в магазине. У него тут же родилась идея, которую он и предложил парфюмеру: в обмен на флакон уникального аромата для рукописи он придумает для него новые этикетки, надписав их каллиграфическим почерком, а оформит их его дочь Фирдаус. Вивек, ни секунды не колеблясь, сразу же ухватился за предложение – со временем их профессиональное сотрудничество разовьется и перерастет в крепкую дружбу.

Всему этому оставался безмолвным свидетелем сидевший в дальнем конце магазина Самир, вокруг которого еще витали следы сладко-розового, с примесью дымка, убтана. Семейство Хан отбыло с таким же достоинством, как и прибыло. На улице они сели в тангу, и повозка скрылась среди толпы. Самир все смотрел вслед Фирдаус, пока ее темная коса с покачивавшимся влево-вправо кончиком не исчезла из виду.

Прошло несколько часов; он уже помогал отцу и дяде убираться в магазине перед закрытием, когда наконец набрался смелости и задал вопрос, который не давал ему покоя.

– Тайя-джи… – несмело заговорил он.

– М-м… – рассеянно отозвался Вивек, едва оторвавшись от записей в книге заказов.

Самир помолчал, через силу сглотнув. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то все еще можно почувствовать запах, почувствовать ее. Фирдаус. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и отзвук необычного аромата ванили. Он не мог сказать, почему из всех, кто заглядывал в магазин, именно она с ее запахом так привлекла его.

– Ну вот мы делаем духи из цветов, из пряностей, из дерева… – начал он.

– Да… и что?

– А вот можно ли… Как бы мне научиться… – Самир запинался, путаясь в мыслях. – Ну то есть… можно составить такой запах, какой нам уже встречался раньше? Или даже… запах человека?

Отложив записи, Вивек обернулся и пристально, в упор посмотрел на племянника, задумчиво потирая подбородок.

Самир никогда еще не видел дядю таким и не понял: может, он рассердился? Или расстроился? Он уже пожалел, что вообще заговорил об этом, и вернулся к прежнему занятию – продолжил наводить чистоту.

Однако Вивек все сидел, точно оглушенный. Разве может быть такое, чтобы ребенок каких-то десяти лет от роду проник в самую суть их ремесла? Понятно, что все ароматы в конечном счете создаются для людей, а то и для конкретного человека. Так чаще всего и происходит. В основе творений парфюмера – люди: те, кто вдохновляет, кто восхищается духами, кто потом ими пользуется. И все же услышать такое, да из уст малолетнего ребенка… это поразило его до глубины души.

Он вспомнил, с каким трудом нашел свое место в мире парфюмерии, какое отчаянное стремление им руководило. Это стремление родилось из тоски по дому, из мучений, невзгод и… фантазий. И в конце концов аромат стал для него спасением и освобождением. Правда, на одно только освоение процесса дистилляции, посредством которого из цветов и трав получают ароматическое вещество, у него ушли не месяцы – годы. А к мысли о том, что на новое творение вдохновляет конкретный человек, он подбирался и того дольше.

А тут вдруг появляется юный Самир, наделенный даром от природы. И можно только гадать, каких глубин он однажды достигнет в своем постижении аромата. Случай с ароматной эссенцией туберозы там, на берегах Рави, открыл истинные масштабы гениальности племянника, но Вивек почему-то решил, что Самир станет развиваться постепенно. И к их сегодняшнему разговору оказался совершенно не готов.

– Знаешь что, пойдем-ка. – Он взял Самира за руку. А брату, занятому сведением баланса за день, крикнул: – Мохан, если буду нужен, мы в лаборатории.

– И Самир? – удивленный Мохан выглянул из-за горы бутылок.

– И Самир, – подтвердил Вивек и повел мальчика к заднему ходу.

В этой маленькой лаборатории по соседству с парфюмерным магазином Вивек в 1921 году собрал свой первый парфюмерный орган. Поначалу на все четыре деревянные полки органа, расположенные ярусами, приходился лишь один сиротливо стоявший стеклянный сосуд. Этот небольшой флакончик служил вместилищем для желтоватой жидкости, истинной музы парфюмерного дела. Амбреттовое масло. Он привез его из-за границы и внизу этикетки, после надписи на английском языке, добавил местное название на урду – мушк-дана. Со временем он одну за другой вытащил из кожаного саквояжа остальные бутылочки, привезенные из вилаята, достал прочие флаконы, которые приобрел в путешествиях, и разместил все это на полке. Коллекция представляла собой какофонию разномастных ингредиентов: герань, амбра, пачули, бергамот, имбирь, кедр, мирра, черная смородина, грейпфрут, бобы тонка, ирис, подсолнечник, корень костуса, корица, бензойная смола, шалфей. На другой полке стояли местные ингредиенты: бакул[59], уд, кастур[60], генда[61], чамели[62], митти, кхас.

Со временем добавилось еще несколько ингредиентов, и орган стал походить на алтарь, воздвигнутый из жидкости и стекла, уставленный флаконами самых разных расцветок, с этикетками на всевозможных языках. Любому другому парфюмеру такой метод расстановки показался бы хаотичным – и со временем орган будет упорядочен согласно принятым правилам подразделять ноты ароматов на верхние, средние и базовые, – но первое время Вивек составлял свой атлас запахов без соблюдения их строгой иерархии.

Крышка стола шла вдоль основания органа и упиралась в соседнюю стену, имевшую единственное большое окно из дымчатого стекла. Через это стекло поток темно-горчичного света вливался в помещение, преломляясь через стеклянные бутылочки всех мыслимых и немыслимых форм и размеров; бутылочки эти стояли на четырех полках, встроенных прямо в нишу окна. Вивек, общаясь с другими парфюмерами, перегонщиками и стеклодувами, с годами собрал приличную коллекцию стеклянных сосудов. Каждый был единственным в своем роде и когда-то служил вместилищем духов или отдельных их компонентов. И хотя нынче все они пустовали, некоторые еще хранили в себе следы прежних жильцов: тягучей розы, резковатого жасмина, древесного можжевельника… Составляющие коллекцию предметы были самыми разными: от простых сосудов с высоким горлышком и металлической пробкой до изящных бутылочек в форме павлина, от больших, с широким дном старых флаконов из темного стекла с полустертыми этикетками до флакончиков в золотистой оплетке.

На другой стене лаборатории висели полки для хранения. На них лежали стопками полоски льняной ткани, стояли ящики с пустыми бутылками, закрытыми позолоченными крышками, хранилось оборудование: сосуды с мерной шкалой, декантеры, большие медные котлы, весы и измерительные приборы, ступки с пестиками и всевозможные инструменты для нарезки сырья. Здесь же были в большом количестве деревянные палочки лакри, на которые накручивали вату, – палочку чуть смачивали в аромате и наносили его на демонстрационную полоску. На самой верхней полке размещались куппи – четыре огромных, по форме напоминающих флягу сосуда из недубленой верблюжьей кожи, в которые наливали большие объемы жидкости.

За долгие годы занятий парфюмерным делом лаборатория стала для Вивека всем, входя в нее, он с головой погружался в мир ароматов. Мир этот уводил его от настоящего в прошлое, туда, куда, кроме него, не было доступа никому. Самир уже уяснил для себя: попасть в лабораторию дяди не так-то просто, и потому догадывался: что-то сегодня да будет. И какие бы события ни произошли, они навсегда его изменят. И он вошел: волнуясь, не решаясь ни к чему прикасаться, однако все рассматривая и втягивая носом воздух. Он с жадностью впитывал окружавшую его обстановку, улавливал малейшие запахи. Самир стоял как завороженный и даже не заметил, что дядя роется повсюду в поисках чего-то. Сидя за столом возле органа, тот вынул из потертого кожаного саквояжа несколько сосудов – они походили на высокие и узкие пробирки из химической лаборатории. Самир, который смотрел на все, что его окружало, широко раскрытыми от удивления глазами, несмело приблизился к столу и, подтащив себе табурет, сел.

Каждая стеклянная емкость была плотно заткнута пробкой; Вивек осторожно смахнул с них пыль и стал изучать этикетки. Самир подался ближе, пытаясь прочесть выцветшие надписи на урду. Там был «Лахор», а еще – «Лахор в воспоминаниях». Были сосуды с надписями «Лахор 1916», «Лахор 1917», «Лахор 1918», «Лахор 1919» и «Лахор 1920», и, что удивительно, содержимого там оставалось почти на донышке, будто этими духами часто пользовались. Были «Решмия» и «Анаркали», а кроме того, «Исчезновение». Встречались и названия более абстрактные, например «Парвана», что значит «возлюбленный», «Тавиз», то есть «талисман», «Таклиф» – «страдание», «Кхамоши» – «тишина». Самира же больше заинтересовало другое: он увидел янтарный флакон с именем «Лила», яркий, нефритово-зеленый «Сом Натх», малиновый «Мохан». Отдельно стояла наполовину пустая пробирка; Вивек взял ее и протянул Самиру.

– «Алиф»? – с трудом разобрал мальчик выцветшую и уже исчезающую надпись на этикетке.

– «Алиф», – подтвердил Вивек; первая буква алфавита урду прозвучала весомо, скорее как законченное предложение. – Духи «Алиф». Но это рабочее название. Они еще не готовы, время от времени я их дорабатываю. Видишь ли, путтар, духи постоянно изменяются, неважно, во флаконе они или нанесены на кожу. – Наконец решившись, он протянул пробирку Самиру. – Хочу, чтобы ты понюхал первым.

Самир принял из рук дяди откупоренный сосуд, поводил над ним носом.

Духи «Алиф» имели вид маслянистой, тяжеловатой жидкости, однако аромат их оказался удивительно легким. И производил впечатление чего-то неземного, невесомого. Он напоминал запах свежевыстиранного белья, хлопчатника, травы, дерева, листьев лимона. А еще каким-то непостижимым образом вызывал в памяти запах кожной складки, теплой вспотевшей впадинки, прикосновения любимого человека. Давно знакомого, нежного и далекого. Пускай духи еще не завершены, они уже прекрасны и погружают в мир фантазий. Размечтавшийся Самир чуть покачивался из стороны в сторону, а дядя тем временем называл некоторые компоненты духов: гальбанум, древесина кедра, цитрус, анисовое масло, экстракт моркови, розеноксид, дающий аромат розы и свежей зелени, ангелика и эфирное масло семян амбретты. Один сложный аромат мог заключать в себе целую вселенную, вмещать более сотни разнообразных нот и запахов.

– Состав духов, – Вивек вернул Самира с небес на землю, – абсолютно любых, берется парфюмером не с потолка: продумывая его, он вдохновляется конкретным человеком. Духи могут стать данью уважения, посвящением, подношением. По правде говоря, духи, не согретые теплом воспоминаний, все равно что тело, не связанное с душой. Невозможно только одно – придумать аромат для дорогого сердцу уголка. Родные места могут послужить вдохновением, но все духи прежде всего создаются для человека – одного или нескольких. И наши воспоминания, наши истории, наши желания, страхи, даже взаимоотношения – это такие же ингредиенты, как и редкий цветок, ценная пряность, душистая трава, и мы должны использовать их точно так же.

Усмехнувшись, Вивек продолжал:

– Конечно, в этом присутствует некая одержимость – гнаться за миром, который невозможно увидеть, можно лишь почувствовать его запах. Парфюмер все время подмечает, что и как пахнет, размышляет о том, что именно эти запахи напоминают, с чем они будут сочетаться. Вот и выходит, что искусство парфюмерии заключается в создании ассоциаций и пробуждении воспоминаний. Можно сказать, это союз химии и поэзии.

Самир неуверенно кивнул. Он мало что понял, но от дальнейших расспросов воздержался: всем своим существом – носом, нутром, сердцем – он отчаянно пытался запомнить до мельчайших подробностей запах Фирдаус с ноткой дымка. Где-то в глубине души Самир, конечно же, понимал, о чем говорил Вивек, но желание удержать в себе удивительный запах перебарывало все остальное.

Итак, флакон с надписью «Алиф» стал для него, вступившего на путь ученичества, первым важным уроком – Самир узнал, что некоторые качества личности могут найти свое отображение в духах. Снова понюхав «Алиф», Самир поинтересовался у дяди: что или кто вдохновил его на создание этого аромата?

– Видишь ли… – Заданный прямо в лоб вопрос племянника застал его врасплох. – Это было давно. Она была… Амб… – Вивек замолчал; плотно сжав губы, он размышлял о том, как бы лучше выразиться. Наконец решился и продолжил: – Я уже много лет работаю над этими духами. Но вдохновением послужил один человек, которого я когда-то, давным-давно, повстречал в стране вилаят; я тогда был молод и, скажем так, был совсем другим.

– Это… в войну? – Дома Самир столько раз слышал от взрослых это слово и теперь произнес его вполне осмысленно, хотя на самом деле толком не знал, что это была за война и где проходила, да и как его дядя вообще оказался там, ведь ремесло парфюмера, казалось бы, не имеет ничего общего с каким бы то ни было насилием. – Баба рассказывал, что, когда ты уехал в вилаят, он был всего лишь подростком.

У Вивека горло перехватило; давно скрываемая тайна грозила вот-вот вырваться наружу. Он посмотрел в лицо племяннику, который по малости лет и не подозревал о том, что за бремя тяготит его дядю-парфюмера.

Вивек кашлянул.

– В общем-то он прав. Я пересек черные воды, кала пани, и долгие годы жил на чужбине, в стране, называемой Франция.

– Фр-р-а-а-анция, – Самир вполголоса повторил слово, стараясь на манер дяди произнести раскатисто «р» и потянуть «a». – Это там ты стал парфюмером? И учился прямо как я? А мы когда-нибудь съездим туда? Это далеко? А кала пани – это очень глубоко? Много воды между нами и Фр-р-а-а-анцией?

Столько вопросов – его словно прорвало.

Вивек расхохотался; он предпочел ответить на самый простой.

– Много, слишком много. Представь себе, если соединить в одну пятьдесят таких рек, как наша Рави, – и то больше будет. Это океан, бескрайний и необозримый, необузданный и могучий. Однажды, Самир, ты увидишь его, увидишь океан. Сколько ни плыви по нему, всюду одна соленая вода. На карте он тянется от Индостана и до самой Франции, где я впервые узнал, какая она, амбретта, мушк-дана, базовая нота моих духов «Алиф».

– Базовая нота, – повторил Самир.

– Да, – сказал Вивек и сверился с часами на руке. – Что ж, еще не слишком поздно, так что время у нас есть.

И повел себя так, как никогда раньше: улыбнувшись мальчику, он в доверительном жесте сжал ладошки Самира между своих рук. На мгновение Вивеку стало жалко самого себя – в свое время не нашлось никого, кто точно так же ввел бы его в эфемерное царство запахов.

Но он ясно сознавал, насколько Самир отличается от него. У них обоих были способности к парфюмерному искусству, в этом сомневаться не приходилось, и все же Вивек чувствовал: Самир улавливает гораздо более тонкие нюансы запахов. Он, это дитя муссона, обладал талантом от рождения. Его обоняние шло от интуиции, оно было здоровым и сильным, жадным до всего нового и способным быстро восстанавливаться. Играла свою роль и его молодость. Вивек вспомнил ночь, когда родился Самир: мальчик сделал вдох, вобрав в себя порыв буйного ветра. И ветер, оставшись в нем, передал ему свою порывистую природу. Неискушенный Самир воспринимал запахи безыскусно, его обоняние не было сковано рамками правил, а значит, восприятие его оставалось чистым и незамутненным.

– Дети гораздо более восприимчивы к запахам, чем взрослые, – начал Вивек. – Они запоминают их в невероятном количестве, безотчетно связывая с тем или иным предметом. Понятия и образы конкретные они закрепляют за абстрактными.

Самир – его ладошки все еще в руках дяди – переминался с ноги на ногу; он не понимал.

– Помнишь кхас, знакомый с раннего детства?

Осторожный кивок.

– Помнишь, ты сказал, что он тебе что-то напоминает?

– Лето, когда в занавески нашего хавели вплетают кхас.

– Точно. – Довольный Вивек расплылся в улыбке. – Когда доходит до ассоциаций, связываемых с запахами, то тут ребенок не стеснен никакими условностями. Как только дети оказываются в комнате, они тут же могут сказать, чем в ней пахнет. Вообще-то они способны чувствовать запахи еще до того, как родились. Безошибочное чутье даровано нам с детства, но с возрастом оно притупляется, если только мы сознательно не стремимся сохранить его. Чтобы развить его, необходимо учиться, только в этом случае ты станешь управлять им, а не наоборот.

И пока Самир силился вникнуть в смысл того, что говорил дядя, запах Фирдаус все больше ускользал от него.

– Мы, парфюмеры, с помощью запахов рассказываем истории. Так что духи – это не просто предмет богатства или роскоши. Они могут соблазнить и очаровать, отпугнуть и оттолкнуть, убедить и приказать, предостеречь и защитить. Аромат способен пробудить давно забытые воспоминания и вызвать к жизни тех, кто давно уже покинул мир живых.

Вивек помолчал, оглядывая лабораторию; он выпустил ладошки Самира, и руки мальчика упали, безвольно повиснув по бокам.

– Талантливо составленный аромат способен утешить, – заключил Вивек.

Самир потянулся и взял еще не законченные духи «Алиф». Немного подержал флакон в руке, потом откупорил пробку и снова вдохнул. Что-то неземное. Он перевел взгляд на дядю, единственного человека, который мог ответить на его вопросы, обучить мастерству, к которому он стремился. И хотя многое из того, о чем дядя сегодня рассуждал, осталось для него непонятным, кое-что он все же уяснил.

Волнуясь, мальчик заговорил:

– Запахи и я… Мы разговариваем. Они возникают у меня в голове в самый неожиданный момент, тайя-джи: когда я засыпаю, или решаю задачки на уроке математики, или обедаю, даже здесь, в магазине. Они рассказывают истории, рисуют картинки, предлагают познакомиться с другими запахами.

– Что значит «познакомиться с другими запахами»?

– Ну вот недавно я вытирал полки и услышал голос кхаса. Конечно, был и запах, но я также слышал его и чувствовал, как будто кхас вдруг окутал меня.

Помня о том, что вообще-то Самир особой любви к ветиверу не питал, Вивек вдвойне заинтересовался его рассказом.

– Однажды он меня окликнул. Как будто в длинном, поросшем мхом туннеле раздалось эхо: «Вжжух!» Туннель вроде тех, что под лахорской крепостью, знаешь? Баба как-то раз водил меня. Они длиннющие, и хотя внутри сыро и прохладно, стоит только выбраться наружу, как жара прямо обступает со всех сторон. Может, это глупо, но я… – Мальчик продолжал рассказывать, но Вивек уже не слушал: его осенила идея.

Это был удивительный миг рождения: он придумал состав духов!

Когда он снова прислушался к Самиру, тот все еще говорил.

– …и тогда я несколько дней ходил, держа в уме тот зеленый туннель с ветивером, но однажды, когда протирал флаконы в витрине магазина, вдруг понял: тот, который самый маленький, красный такой, будет замечательно пахнуть, если к нему добавить другой. Ну, ты знаешь, какой… Такой… водянистый… У него еще запах терпкий и в то же время сладкий… и пахнет свежестью.

– Эфирное масло грейпфрута?

Самир пожал плечами; Вивек тут же потянулся к верхней полке органа и безошибочно выбрал флакон. Верхняя нота. Мальчик поднес его к носу, понюхал и улыбнулся:

– Ага, он.

Вивек просиял: он представил, как гармонично будут сочетаться оба ингредиента.

– Итак, у композиции из ветивера и грейпфрута блестящее будущее.

– А можно мне посмотреть? И понюхать, когда духи будут готовы? – попросил Самир.

– Путтар, это будет твое, и только твое творение.

Радостный Самир сорвался с места и бросился дяде на шею; тот схватил его под мышки и усадил на стол. Вечер был уже на исходе, оставалось последнее.

Снова взяв флакон с духами «Алиф», Вивек решил проверить племянника:

– Базовая нота этих духов – масло из семян амбретты. Запомнил?

Самир потер ладони друг о друга и вполголоса произнес:

– Амбретта.

За те месяцы, что он стирал пыль с полок и склянок, он запомнил, где и что в магазине находится. И кивнул дяде.

– Запомнил. Амбретта, она же мушк-дана, пахнет как цветок, а еще как дерево и звериная шкура. Иногда мама замачивает ее семена для своих лечебных смесей; она называет ее «лата-кастури».

– Верно. Сможешь найти ее здесь на полках органа?

Каждый флакончик был снабжен этикеткой с надписями на английском и урду, но Самир старался не подсматривать, полагаясь только на свою обонятельную память. Беря ту или иную бутылочку, он подносил ее к самому носу, делал глубокий вдох-выдох. Его губы едва заметно шевелились, он шепотом произносил название снова и снова, будто заклинание, которое необходимо запомнить:

– Амбретта, амбретта, амбретта.

С каждым разом, как он произносил это слово, сердце Вивека билось все чаще: «Амбретта, амбретта, амбретта».

В памяти всплыла фотография в коричневых тонах: женщина с глазами лани, мужчина с темным пятнышком на правой скуле. Он инстинктивно поднял руку, чтобы коснуться лица, и вот она – круглая родинка. Вспомнив запах свежего белья и жасмина, он тяжко вздохнул, едва не застонав. Перед мысленным взором предстали бескрайние, до самого горизонта, поля цветущего жасмина. Он вспомнил, как красиво смотрелись зеленая листва и белые цветки на фоне ясного неба. И, конечно же, там была Амбретта. «Амбретта, амбретта, амбретта». Вспомнил он и запах смерзшейся плоти, затхлой воды, кожи, военной униформы, свинца, газа, пороха. Вкус крови, окопную сырость, вонь опаленного мяса. Вспомнил свой страх, вспомнил письма. Писем было так много! Имена людей, названия деревень, чьи-то мечты, надежды и… смерть. Он вспомнил бесконечную гладь воды и корабли словно плавучие острова.

Судорожно вздохнув, Вивек закрыл глаза.

«Не все стоит помнить. Кое-что лучше забыть».

Краем уха он слышал, как племянник, блуждая в поисках по лабиринту стеклянных баночек органа, шепчет: «Амбретта, амбретта, амбретта» – будто ритмичные удары сердца. И когда вновь открыл глаза, Самир уже стоял с победно вскинутой рукой, в которой сжимал флакончик с бледно-желтой жидкостью.

– Амбретта, – подтвердил парфюмер.

9. Уговор

В одно прекрасное утро в середине марта Вивек объявил:

– Паттоки. Запомни это название, путтар.

Не успел Самир и рта раскрыть, как дядя с улыбкой продолжил:

– Вот и наступил сезон цветения роз. На следующей неделе едем в Паттоки.

Стоя за прилавком магазина, он вырвал лист из книги заказов и, объясняя племяннику дорогу, набросал примерный маршрут. В самом верху листа он обозначил Лахор, ниже и чуть правее разместил Касур и, наконец, еще ниже, но левее – Паттоки. Самир свернул лист и положил его в карман.

Тут двери магазина распахнулись, и вошел тот самый каллиграф.

С первого дня, как каллиграф появился в магазине, Вивек взялся за работу над заказом. Он не один вечер колдовал над составом аромата, достойного легендарной «Алифлейлы», и теперь ему не терпелось узнать мнение его нового знакомого.

– Ас-салам-алейкум, устад-сахиб, – приветствовал его Вивек. – Прошу, входите.

– Ва-алейкум-салам, Видж-сахиб, Мохан-джи, как поживаете? – Алтаф положил свои бумаги на прилавок, снял шапку и тепло поприветствовал братьев.

Для всех троих вынесли табуреты, Самир же незаметно отошел вглубь магазина, где мать была занята с покупательницами – двумя сикхскими сестрами, приехавшими из Равалпинди. Они зашли выбрать подарок к свадьбе племянницы и уже отложили несколько упаковок с твердыми духами – для женщин из семьи жениха. И теперь, согласно обычаю, выбирали шесть флаконов для шкатулки в подарок самой невесте; эту шкатулку обыкновенно приобретал отец и наполнял ее принятыми в каждом сезоне цветочными духами. Однако в данном случае обе традиции подвергались серьезному испытанию: во-первых, невесту воспитывала овдовевшая мать и, во-вторых, тетушки, покупавшие невесте приданое, интересовались вовсе не стандартными духами.

– Что-нибудь неизбитое, уникальное, не надо всех этих тминов-жасминов да роз-мимоз. Что-нибудь эдакое, куч чангадикхао на, джи, – попросила та сестра, что повыше, очевидно, старшая; ее речь на пенджаби отличалась мелодичностью. Она принюхивалась к разным бутылочкам в магазине, ее коса при этом раскачивалась в такт движениям. Самир предложил им несколько сочетаний – из тех, что он недавно пробовал и которые ему понравились; мать отошла в сторону, предоставив ему свободу действий.

С разных полок магазина бережно сняли флакончики – духи внутри них представляли большую ценность. Каждые включали в себя несколько ингредиентов, или, иначе, нот, и образовывали совершенно новый аромат. Иногда смесь так и продавали – как начальную версию духов. Но бывало, ее дорабатывали, комбинируя с другими сочетаниями, и в конце концов рождались более дорогие, сложные по составу духи. Эти сочетания ароматов могли напоминать запах животный, фруктовый, цветочный, пряный, травяной или свежий, и дядя всякий раз долго размышлял, прежде чем дать духам название.

Из всех сокровищ, какие у них были, Самир выбрал жемчужину коллекции, «Гаухар», духи из эфирных масел мандарина, ципреола и алойного дерева. «Шафак», что означало «заря», были смесью апельсина, туберозы и ванили. Сочетание сирени и цитруса называлось «Сахил»; придумывая эти духи, Вивек вдохновлялся образами морского побережья, где ему довелось побывать. Игривые, очаровательные «Нарги» состояли из лимонного и розмаринового масел. «Парваз» включали в себя эссенции базилика, мяты и лаванды. И, наконец, впервые Самир предложил покупательницам ветивер и грейпфрут, композицию из своего сна про замшелый туннель; он назвал ее «Сапна». Составляя духи, Самир выбрал самую маленькую пипетку и аккуратно, стараясь не промахнуться, выдавил по капле каждого ингредиента. Вивек всегда внимательно следил за тем, чтобы его ученик не забывал делать при этом пометки: записывал ассоциации, какие вызывает тот или иной запах, вел список ингредиентов, отмечая напротив каждого нужный объем, потому как парфюмерия – искусство, требующее точности.

Мать оторвала от куска ваты комок и скатала его большим и указательным пальцами, ловко превратив в жгутик, при этом она позаботилась о том, чтобы вата оставалась абсолютно чистой, чтобы на нее не попала никакая жидкость. Потом взяла палочку лакри, проткнула ею ватный жгутик и макнула его в зеленоватую жидкость флакона «Сапна». И слегка коснулась им, смоченным в маслянистом иттаре, запястий обеих сестер; те поднесли запястья к носу и вдохнули.

– Аб йе хуи на бат! Это невероятно! – радостно воскликнула старшая сестра. – Прито, тенуйад хей, помнишь поля позади отцова дома? Там возле пруда еще росла высокая трава? Помнишь, как мы детьми играли в прятки в буйных зарослях кхаса? Этот аромат… мне будто бы снова семь лет!

«Вдохнув аромат, человек легко может перенестись в прошлое», – записал довольный Самир. Значит, вот в чем заключаются его, Самира, способности, вот в чем заключается его талант.

Тем временем Вивек поднялся в лабораторию и принес оттуда мешочек из темно-красного фетра, внутри которого находился стеклянный флакончик, такой маленький, что помещался в кулаке. Флакончик был заткнут красивой позолоченной пробкой; Вивек осторожно откупорил его и, взяв тонкую стеклянную палочку, провел по запястью Алтафа всего раз.

«Какая роскошь! – тут же подумал каллиграф. – Изумительно! Восхитительно!»

Ему вспомнилась самая известная из сказок «Тысячи и одной ночи». Царь, столкнувшись с неверностью своей первой супруги, женится снова и снова, казня очередную жену сразу же после брачной ночи, дабы избежать возможной неверности, пока ему не попадается та, что достаточно умна, чтобы сохранить себе жизнь. Она начинает рассказывать сказку, и сказка эта длится из ночи в ночь, отсрочивая казнь рассказчицы. Так продолжается тысячу и одну ночь; в конце концов царь меняется, становясь мудрым правителем.

Алтаф еще раз сделал глубокий вдох-выдох; чувства переполняли его.

Как в свое время он испытал восторг от сказок «Тысячи и одной ночи», так и сейчас пришел в восторг от этих духов: перед его мысленным взором пронеслись сюжеты из истории, легенды, мифы, волшебные сказки и поэтические образы, он тут же представил лист бумаги, по полю которого вьется богато украшенный орнамент в зеленом и золотистом, розовом и голубом тонах. Вынув из пачки принесенной бумаги выделанный вручную лист, Алтаф протянул его Вивеку, чтобы испытать аромат на практически готовом изделии. Капля сорвалась с пипетки и, упав, оставила темное, маслянистое пятно округлой формы на лощеной поверхности листа. Все трое понюхали лист: они его то сворачивали в рулон, то поднимали повыше, то слегка обмахивались им, точно веером. Потом они обсуждали, как именно стоит добавить этот ценный аромат в целлюлозу в процессе производства бумаги.

Затем настал черед Алтафа явить свое творение. На бумаге, плотностью напоминавшей пергаментную, был изображен овал из гирлянды пышной листвы, заключавший в себе три строки, выведенные изящным почерком:

Иттар-када

Видж и сыновья

Основано в 1921 году в Лахоре

Вивеку и Мохану понравилась идея дать название сразу на двух языках, урду и английском: ведь покупатели к ним заглядывали самые разные. Алтаф даже подумал о том, чтобы оставить свободное пространство внизу – для названия самих духов. Этикетку можно печатать разной: и маленькой, чтобы она поместилась на крошечном флакончике для продажи, и покрупнее, чтобы наклеить ее на большой сосуд с базовым эфирным маслом. Поднеся лист с этикеткой к свету, Мохан любовался тем, с каким усердием выписаны детали орнамента – усердие было отличительной чертой семейства Видж. Надпись на этикетке обращала на себя внимание, от нее веяло надежностью и местным колоритом.

– Это все моя дочь, Фирдаус, если кто и достоин похвалы, так это она. Фирдаус – моя ученица, обучается искусству наккаши, – не без гордости сказал Алтаф. – Собственно, она и была с нами в прошлый раз.

– Да-да, – вспомнил Вивек. – Надо же, а ведь на вид она не старше нашего Самира.

– Самир? – переспросил каллиграф; юное дарование тут же встало перед ним.

– Это мой сын, – представил Мохан мальчика. – Вернее, наш сын, – с улыбкой поправился он, когда Савитри, неся поднос со всем, что выбрали сикхские сестры, появилась из дальней части магазина; длинный конец ее сари колыхался позади. Она поздоровалась с каллиграфом и торопливо сделала знак мужу, чтобы он помог ей пробить чек и упаковать заказ. Мохан, извинившись, отлучился. За ним и его женой к прилавку прошли сестры.

Тем временем Вивек встал позади племянника, положив руки ему на плечи.

– Самир – мой ученик, он обучается искусству составления ароматов, – с гордостью объявил Вивек.

– Итак, Самир, – Алтаф наклонился к ребенку, сравнявшись с ним ростом, – сколько же тебе лет?

– Мне десять лет, устад-сахиб.

Завороженный Самир смотрел в глаза, как две капли воды похожие на ее глаза. Легкие золотисто-медовые вкрапления на фисташково-зеленом фоне, который ближе к краям радужной оболочки темнел, походя оттенком на зелень лесной чащи. От устада исходил все тот же запах ванили с ноткой дымка. Самиру подумалось: уж не семейное ли это у них? Ему становилось все любопытнее.

– Да, почти одногодки. Недавно, в январе, Фирдаус исполнилось девять.

«Фирдаус». Стоило Самиру только услышать это имя, как сердце снова заколотилось. Он невольно сделал вдох, как будто она стояла прямо перед ним, хотя это и было лишь воспоминание. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и едва слышный аромат ванили, Фирдаус и все перекрывающий запах розы.

Каллиграф выпрямился и оглядел магазин; взгляд его остановился на этикетках, наклеенных на каждую бутылочку. Рассматривая детские каракули на урду, он решил, что этикетки были отданы в ведение Самира.

– Видж-сахиб, у меня к вам предложение. Что, если вы будете отпускать своего племянника ко мне на занятия в худжре при мечети Вазир-Хана? Он мог бы ходить каждую неделю и несколько часов заниматься каллиграфией. Тогда и названия духов на ваших новых этикетках будут написаны красивым почерком. Да и в любом случае владение таким изящным искусством, как каллиграфия, – признак дисциплины и хорошего образования.

Самир прекрасно знал, что перебивать взрослых, тем более если это гость или покупатель, недопустимо. Но он почувствовал дрожь в пальцах и в носу защекотало, когда понял, что может снова увидеть Фирдаус, услышать ее запах. И у него невольно вырвалось:

– Джи, устад-сахиб, я бы очень хотел!

Вивек, скрестив руки на груди, удивленно повел бровью.

Итак, было решено, что он станет ходить на занятия раз в неделю.

Алтаф уже собирал свои бумаги, собираясь уходить, когда Вивек остановил его, положив руку на плечо. Он не мог объяснить, почему так сделал, но он чувствовал необычайное родство с этим каллиграфом. И хотя пытался придумать другие причины, поразительное сходство со знакомыми фисташковыми глазами там, на поле боя, упорно напоминало о себе.

– Одну минуту, устад-сахиб… – Вивек подвел его к круглому деревянному столу в центре зала с шестью стеклянными колоколами, под каждым из которых лежала завязанная в узел полоска бежевой ткани, смоченной в духах, пользовавшихся наибольшим спросом. Первые четыре скрывали внутри розу, жасмин, ветивер и шамаму, популярный в зимнее время аромат, вытяжку смеси трав и пряностей. Под пятым были самые первые духи Вивека, которые он придумал во Франции: смесь герани из Мадагаскара, лабданума, кожистой, похожей на янтарь смолы из Испании и ванили из Уганды. Он воссоздал духи, возродив их к жизни вдали от тех мест, где они появились на свет, где он овладел искусством парфюмера; мучимый тоской по прошлому, Вивек назвал аромат «Ибтида», что значит «начало».

Под последним колпаком находилось его недавнее творение. После долгих размышлений Вивек решил, что настала пора вывести незавершенный «Алиф» в свет: этим утром он капнул несколько капель на узел из льняной ткани и накрыл его колоколом.

Любопытствуя, Алтаф сделал долгий, неторопливый вдох. И улыбнулся: запах вызвал воспоминания о чем-то знакомом и личном, напряжение в плечах понемногу отпустило. Перед мысленным взором один за другим мелькали соблазнительные образы Зейнаб, настраивая на любовный лад: вот она развешивает влажное белье под ярким солнцем, смывает налипшие на пальцы семена помидора, вот утром подводит глаза, вот вплетает ленту в длинные волосы Фирдаус, поет что-то вполголоса, нашивая тесьму на курту, вот глубокой ночью лежит рядом с мужем, и ноги их касаются… Что бы там ни было в этих духах, оно навевало любовное настроение, заставляя думать о Зейнаб. Алтаф удовлетворенно вздохнул.

– Что это? – поинтересовался он.

– «Амрит», – Вивек впервые произнес название вслух. – Я назвал их «Амрит».

В конечном счете духи «Алиф» были переименованы в «Амрит». Оно созвучно амбретте, его музе, к тому же слово «амрит» значит «бессмертный».

Каллиграф, все еще находясь в плену наваждения, молчал. Он лишь глядел неотрывно на узел ткани, освобожденный из-под колокола и свободно отдававший аромат. Через некоторое время, мыслями все еще со своей бегам, он сиплым голосом произнес единственное:

– Дилкаш. Соблазнительно.

Вечером, когда магазин уже закрылся, драгоценные духи «Амрит» разлили по двум флаконам: один предназначался для Зейнаб, бегам каллиграфа, другой – для Савитри, хозяйки аромата, главной женщины дома.

В тот же день, после ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Самир вытащил свернутый листок с маршрутом до Паттоки и внимательно изучил его. Ему стало интересно, долго ли ехать туда в сезон цветения роз, и он кубарем скатился по лестнице, ворвавшись в комнату дедушки: тот сидел у окна, откинувшись в плетеном кресле, и слушал радио.

– Балам айе, басо морей ман мейн, саван айя, тум на айе, – закрыв глаза, Сом Натх тихонько подпевал Кундану Лалу Сайгалу из популярного фильма «Девдас» 1936 года. Совсем недавно, в декабре, семья Видж побывала на выступлении Сайгала, Зохры Амбалевали и других артистов; они давали концерт на Всеиндийской выставке в парке Минто. Сайгал, уже хорошо известный певец, собрал толпы зрителей, ну а Сом Натх с тех пор сделался его верным почитателем.

– Даду? – прервал Самир забавную сценку.

– Входи, путтар. Послушай, как поет Сайгал-сахиб. – Сом Натх сделал радио погромче, подпевая: «Любовь моя, молю тебя, приди, в душе моей приют себе найди, муссон и тот уже принес дожди, а ты все так же на краю земли»[63].

– Джи, даду, здорово. Слушай, а вот скажи… – он приглушил радио и протянул деду схему маршрута. – Ты когда-нибудь слышал о Паттоки?

Сом Натх кивнул со знанием дела:

– А-а, вон оно что… Сезон цветения роз подходит.

Он медленно поднялся с кресла, подошел к полке с книгами и вытащил тяжелый том в коричневом переплете. На нем золотым тиснением было выведено: «Пенджабский правительственный бюллетень». Сом Натх открыл том на последней странице, где обнаружилась большая, сложенная в несколько раз вкладка с картой провинции Пенджаб. Развернув ее на кровати, Сом Натх указал на Паттоки. Самир пальцем прочертил по карте наиболее вероятный маршрут до места назначения, минуя населенные пункты, среди которых попадались названия воистину диковинные: Пул-Нагар, Цветочный город, Роза-Тибба, Багровые Дюны.

– Многие годы я ездил туда вместе с Вивеком: мы присматривали за сбором наших роз. Эта местность, Паттоки, не похожа ни на какую другую. Ты только представь: целая деревня превратилась в розовое море! Аромат розы чувствуешь задолго до того, как видишь ее. Понимаешь, Самир, все дело в компонентах, природных материалах – цветках, травах, листьях, пряностях, ветках… Вот с чем ты должен познакомиться. И пускай между вами завяжется крепкая дружба. А начать можно с розы. В мире существует более двух с половиной сотен разных видов роз, и среди них Rosa damascena, она же дамасская роза, или, как мы еще ее называем, дамас-гулаб, – самая лучшая, с ней ты и встретишься. Это королева цветов.

Пожалуй, в первый и последний раз Самир видел неподдельный интерес к миру запахов со стороны уже пожилого деда. Вот о тканях, о семье тот говорил с жаром и мог рассказывать всякие истории бесконечно. Но что до мира ароматов, то тут он умолкал, весь его энтузиазм ограничивался рамками долга и обязательств. Он не был счастливым человеком, его дед. Сколько Самир ни помнил деда, тот всегда казался ему хранителем времен давно миновавших. Порой его даже удивляла эта потребность деда жить прошлым. Но разве можно найти утешение в том, чего уже не существует, что нельзя увидеть, к чему нельзя прикоснуться? Правда, тут он вспоминал о запахе: как он с удовольствием вбирает всем своим существом проникающий в самую душу аромат, ощущая его какие-то мгновения, прежде чем он становится невидимым. И тогда неотступные мысли деда о прошлом уже не казались ему такими странными.

– А когда ты в последний раз ездил в Паттоки, даду? – вернул Самир деда к тому, о чем они говорили.

Сом Натх усмехнулся.

– Да как раз в 1927 году, в год твоего рождения.

Он поднялся и на этот раз прошел через всю комнату прямо к платяному шкафу. Какое-то время он возился в глубине шкафа с чем-то тяжелым – судя по шороху переворачиваемых страниц, это была книга или конторская тетрадь, – а на предложения внука помочь не обращал внимания, отмахиваясь: мол, сам справится. Наконец с трудом извлек из шкафа толстый журнал для записей и, держа его обеими руками, подошел к Самиру.

На обложке значилось: «Видж и сыновья. Основано в 1830 году в Лахоре». Самир догадался: этот журнал помнит те самые времена, когда семья еще занималась тканями. К каждой странице были прикреплены образцы тканей – шелка, атласа, тюля, парчи, муслина – с подписями внизу. Скрупулезно записанные номера партий, количество ткани в куске, даты, даже названия мест, где они были куплены, – все это здорово смахивало на памятный альбом с заметками о тех или иных местах, посещенных во время отпуска.

Дедова Книга Прошлого.

– Во бхикья дин тхе, – задумчиво произнес дед, нарочито неспешно переворачивая страницы, то и дело поглаживая старческой рукой образчики тканей. – Да… хорошее было время!

И тут он наткнулся на нее. В конце журнала между двух чистых листов лежала одна-единственная высохшая роза. Дамас-гулаб из Паттоки. Самир ахнул. Сом Натх аккуратно отделил от листа присохший цветок; на бумаге остался темно-желтый отпечаток. Оторвав цветок от его тени, он протянул его внуку. Цветок, когда-то ярко-розовый, выцвел до тусклого румянца, а некоторые лепестки и вовсе приобрели белесый оттенок. Буроватые прожилки, точно филигрань, пронизывали лепестки, края которых настолько высохли, что стали ломкими.

– Я тогда приехал в последний раз и сорвал ее в поле. Здесь, между страниц, она жила десять лет, – заметил дед; сам того не сознавая, он выступил в роли гербариста. – Вот, возьми. Теперь она твоя.

Самир бережно принял из его рук растение – цветок был его ровесником – и положил на ладонь, накрыв другой, сложенной лодочкой, ведь даже от легкого ветерка цветок мог рассыпаться в труху. Из любопытства он поднес цветок к носу: ничего похожего на розу, пахло бумагой. И еще чем-то старым, затхлым, слегка кислым и горечью напоминающим миндаль; к своему огромному удивлению, Самир вдруг разобрал в этом запахе ноту ванили. Как? Разве такое возможно? Тот самый запах, которым веяло от Фирдаус и ее отца, присутствовал и в этой розе! Самир отложил засушенный цветок в сторону и, взяв журнал, сунул нос прямо между раскрытых страниц. Вдохнул: точно, так и есть! Самир подумал, что, должно быть, есть что-то общее в составе сделанной вручную бумаги и ванили; он решил, что обдумает это позже.

Наступила глубокая, омываемая лунным светом ночь; кварталы вокруг Делийских ворот на другом конце Старого города, обнесенного древними стенами, постепенно затихали. Свет в домах потихоньку гас, разведенные в эту зимнюю пору костры для обогрева затухали, бродячие кошки сворачивались под лестницами в пушистые клубки. В этот час тишины каллиграф поднес своей сероглазой бегам в дар флакон драгоценных духов. Обрадованная, она подушилась, нанеся духи туда, где пульсировавшие жилки быстрее раскрывали аромат. Она слегка коснулась запястий, шеи, ложбинки между грудей, впадинок под коленями; каллиграф смотрел на нее с восхищением. В конце концов пара заснула, обнявшись.

Под этой же крышей, в комнате с видом на Золотую мечеть, все не ложилась юная художница, та самая, что рисовала орнаменты на рукописях. При свете одной лишь масляной лампы она держала угольный карандаш над чистым листом бумаги. Прошла не одна неделя, а он все стоял у нее перед глазами. Она не понимала почему, но то и дело задавалась вопросом: встретятся ли они еще раз? Она и мальчик из парфюмерного магазина.

Она никогда не была на «ты» с миром слов, всегда принадлежавшим отцу, хотя пройдут годы и ей придется с ним познакомиться. Ей, в отличие от ее ровесников, нравилась тишина, она выражала себя с помощью чернил и бумаги. Но этот мальчик тогда побудил ее совершить странный поступок, она не ожидала от самой себя такой смелости и решительности. Зажмурившись, она представила его: руки полноваты, не то что ее тонкие, которые она каждый день измазывала в чернилах и потом оттирала с мылом; волосы аккуратно зачесаны назад, лицо обсыпано светлыми родинками, большие уши смешно оттопыриваются. Оказалось, его образ прочно отпечатался у нее в памяти, однако удивительнее всего было то, как они смотрели друг на друга: прямо в глаза, не отводя взгляд.

Отбросив фантазии, Фирдаус вновь сосредоточилась на чистом листе бумаги, крепче зажав в руке угольный карандаш. Она начала с глаз, выписывая темные лучики, похожие на прожилки листа, затем – зрачки, ресницы. Стали возникать очертания лица: глаза, губы, линия подбородка, нос… тот самый нос.

10. Душа розы

Вивек и Самир выехали в Паттоки на танге, нанятой на весь день, еще затемно. Старый город только-только просыпался, а они уже тряслись по его тесным улочкам. И пока сонный Самир тер глаза, борясь с зевотой, его дядя, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу, погонял лошадь, направляя ее к большой дороге, по которой им предстояло ехать до самого конца. Они были в пути уже почти час, когда солнце окончательно взошло, залив мир золотистым светом.

Город наконец уступил место пригороду, пошли фруктовые сады, потянулись поля пшеницы, кукурузы, наконец, плантации жасмина, а там и первые розы. Самир сначала услышал их аромат и только потом увидел – все как дед и рассказывал. Он сразу понял: они приближаются к Паттоки, где земля и воздух напоены розой. Вся деревня предстала перед ним как сплошное море розового. Они уже подъезжали к уходящим за горизонт полям, когда навстречу им вышел мужчина – высокая темная фигура на фоне разгорающегося дня. Он знаком показал им на свободную площадку, где можно было оставить повозку.

– Это Бир Сингх, – пояснил Вивек Самиру. – Он всю жизнь провел в этих полях и слывет истинным знатоком розы, пожалуй, почище нас. Дамас-гулаб – от семечка и до эфирного масла – для него что книга, прочитанная вдоль и поперек. Здесь же работает его многочисленная родня, и вообще в Паттоки многие так или иначе связаны с миром цветов.

«Как наша семья», – подумал Самир.

– Видж-сахиб, намасте. Айе, пойдем… – Бир Сингх поздоровался с ними, сложив ладони перед собой в приветственном жесте, и повел обоих, дядю и племянника, в самую глубь поля. Вивек шел впереди, Самир же то и дело отставал: окружавшие виды завораживали. И Самир не спешил, любуясь пейзажем. Да, дед оказался прав: мир вдруг расцвел всеми оттенками розового. Всюду, куда ни глянь, кусты роз, уходящие рядами вдаль, и каждый ряд усыпан розовым цветом. Здесь, на равнине, розы цвели с марта по апрель; собирали их до восхода солнца, пока оно не лишило цветок аромата, и закладывали в аппараты дистилляции в тот же день.

Мужчины, работая на солнцепеке в штанах по щиколотку и рубахах с длинными рукавами, с покрытыми головами, срывали цветки. Они обрабатывали розовые кусты, и временами их руки двигались так стремительно, что Самир вместо их очертаний видел лишь размытые цветовые пятна. Он завороженно глядел, как загорелые, огрубевшие от мозолей пальцы проникают в гущу кустов, умудряясь обойти колючие шипы, и, не трогая листья, выхватывают раскрытые лепестки вместе с восковыми чашелистиками, бросают их в мешки, висящие на поясе и на шее. Казалось, сборщики двигаются слаженно, едва слышно подпевая себе. Их ритмичный, непроизвольный напев плыл над полем.

Раскрытая чашечка розы была огромной, мягкой, плоской; сборщик хватал ее сверху – порой в обеих его руках оказывалось сразу по несколько цветков – и бросал в мешок; Самиру вспомнилось, как дядя в магазине точно так же хватал обеими руками с полки сразу по несколько флаконов, чтобы показать их покупателям. Румянец у розы дамас-гулаб был лишь слегка розовым, не в пример светлее, чем у более распространенной розы деси-гулаб; румяные мордашки привлекали к себе внимание, игриво выглядывая из джутового мешка.

Следующие два часа они бродили по розовому полю, наблюдая за работой сборщиков, изучая почву и, конечно же, нюхая. Каждый здешний вдох буквально одурманивал Самира. Ему не терпелось рассказать обо всем дедушке; в качестве подарка для него он прихватил большую розу. Полупрозрачная и невесомая, она выглядела совсем как те розы, что делают из тонкой папиросной бумаги.

Утро было в самом разгаре, когда оба уже ехали обратно в Лахор; в повозке лежали тюки с лепестками дамас-гулаб, надежно увязанные и проложенные хлопковой тканью для защиты от палящего солнца. Поверх всех тюков был наброшен брезент, и весь груз – осторожно, чтобы не помять лепестки, – перехвачен веревкой. С грузом и пассажирами танга выехала из пестревшей всеми оттенками розового деревни и двинулась в обратный путь к шумному городу.

На рынке Анаркали, когда Вивек и Самир подъехали к парфюмерному магазину, их уже ждали: Усман, Ариф и Джамил, работники перегонного цеха. Самиру и раньше случалось с ними заговаривать, но никогда еще общение не было таким тесным, как в этот день, который только начинался. Они собирались преподать ему первый урок в таком древнем искусстве, как перегонка. Закатав штанины брюк паджама до колен, засучив курты по локоть и потуже затянув тюрбаны, трое мужчин, работая сноровисто, перенесли душистый груз по лестнице наверх. Самиру впервые позволили войти вслед за ними. Он поднимался медленно, разглядывая шедшие вдоль лестницы потемневшие стены. Как будто земля и небо поменялись местами: закопченный сажей верх стал угольно-черным, а низ, где краска отслаивалась хлопьями, обрел свой изначальный голубой цвет.

В устроенном на открытом воздухе перегонном цехе Джамил с мешком светло-розовой массы в руках подошел к медному чану, называемому «дегх», который вмещал до восьмидесяти килограммов розовых лепестков. Несколько таких чанов были установлены в ряд, немного возвышаясь над полом, а под ними устроены переносные печи на дровах и коровьих лепешках. Поблизости лежали штабелями колотые дрова. Джамил положил мешок на край чана, а помогавший ему Ариф открыл крышку и аккуратно, понемногу высыпал содержимое мешка: в разверстый зев чана хлынул розовый поток.

– Дало, дало, пура дало, давай, наполняй доверху, – характерным сиплым голосом отдавал распоряжения Усман. Из них троих он считался самым опытным; его отец одно время был главным мастером-перегонщиком у Кхушбу Лала, и Усман многому у него научился. Самир смотрел, как лепестки кружились и падали на пол вокруг чана, пока он не наполнился. Джамил и Ариф смели лепестки в кучу, помогая себе то руками, то ногами.

Процесс дистилляции требовал от мастера полной отдачи: он задействовал в работе не только руки, ноги, но и голову и, что особенно важно, нос. Трое мужчин передвигались по цеху, и движения их были отточенными, ладными, как у танцоров. Каждый раз, когда они поднимали тяжелые тюки, их мускулы напрягались и по загорелым рукам медленно сползали капельки пота.

Загрузив в чан лепестки, они чуть смочили их холодной водой и закрыли чан крышкой. Чтобы из чана не просочилось ни струйки пара, ни капли воды, Ариф принес влажную глину, скрученную наподобие толстой змеи, и, смешав ее с воздушными комками хлопка, обмазал получившейся смесью края закрытого чана – точно сургучом запечатал. Вся эта процедура, от начала и до конца, называлась «дум», ее повторяли с каждым чаном, загруженным лепестками. Потом разожгли печи, и в течение пяти-шести часов смесь кипела.

Вскоре над перегонным цехом поднялся запах жженого угля с привкусом дымка, оповещая жителей Анаркали о том, что готовится варево. У Самира защипало в глазах, но остальные стояли как ни в чем не бывало. Часто заморгав, мальчик старался сохранять спокойствие: хочешь жить в мире утонченных ароматов – необходимо привыкнуть к тем бурным процессам, которые сопровождают их появление на свет.

Усман отер лицо лоскутом ткани; его жилет и рубашка были мокрые, хоть выжимай. Он показал на пустые джутовые мешки:

– Видишь, Самир-бета? Чтобы получить килограмм чистого эфирного масла, нужны тонны четыре лепестков. Но что важно, так это время… Оно и в жизни штука важная, а уж в парфюмерном деле – подавно. Итак, важно время, – повторил он, будто бы желая, чтобы мысль эта крепко засела в голове Самира. Опустился на корточки, жестом подозвал мальчика.

– Гляди, – Усман провел рукой вдоль дистилляционной установки. – Этот процесс называется «дегх-бхапка».

Обернувшись, он спросил у Вивека, который наблюдал с расстояния:

– Видж-сахиб, эннуангрези вич кикенде э?

– Гидродистилляция, – тут же подсказал Вивек.

– А-а… ну да. Гидродис… си… – Усман не договорил, с досадой махнув рукой. – Вот смотри, мы складываем все необходимое в чан и разжигаем под ним огонь. Горячий пар высвобождает эфирные масла того сырья, что внутри чана, сейчас это дамас-гулаб. Но могут быть и цветы, листья, травы, пряности, древесина, кора… даже семена. А то и все вместе. И вот пары поднимаются, сгущаются и вытекают из чана через бамбуковую трубочку, которая называется «чонга». И попадают в небольшой сосуд-приемник, который называется «бхапка». Этот сосуд, как видишь, опущен в корыто с прохладной водой.

Объясняя, Усман показывал каждый элемент.

Самир записал про перегонный аппарат: два сосуда, один горячий, другой холодный, соединены между собой трубкой. Устройство проще некуда, зато какое действенное: извлекает до последней капельки самую суть вещества.

– А веревка? – Он показал на джутовый шпагат, плотно обматывавший бамбуковые трубки.

– Вот молодец, заметил! – Усман порадовался такой наблюдательности. – Эти веревки из необработанного джута и травы, они изолируют трубки. Сложность работы дистиллятора, или, иначе, дигха – так нас называют, – состоит в том, что он всегда должен оставаться бдительным. Дигха обязан точно знать, как долго нагревать чан, ведь если он отвлечется и чан перегреется, эфирное масло получится с сильным запахом дыма и сырье окажется потрачено впустую. Представь: люди занимаются перегонкой уже не одну тысячу лет, за это время они придумали правила, которые передавались из поколения в поколение. Йе бунъяди кала хей, это целая наука!

Затем Усман показал на перегонный аппарат.

– Обычно к получившемуся пару подмешивают эфирное масло сандала, и по бамбуковым трубкам вытекает уже смесь, которая входит в состав всех ароматов. Сандал действует как закрепитель или транспортное масло, вместилище для тех ароматов, которые все еще находятся в нестабильном состоянии. Сандаловое масло закрепляет запах этих цветов и трав, они дольше не выветриваются.

– Он как марля, да? – предположил Самир.

– Точно. Сандал удерживает другие запахи, не перебивая их и не смешиваясь с ними. Теперь, когда принимающий сосуд заполнен до отказа, дигха обтирает его влажным лоскутом, на время прерывая процесс, заменяет полный сосуд пустым, и процесс продолжается. Холодную воду тоже заменяют. Эти действия повторяются до тех пор, пока процесс перегонки не завершится. Иногда он длится дней пять, а бывает, что и целый месяц.

– И что потом, иттар готов? – спросил Самир.

Усман рассмеялся.

– Э, нет, не совсем. Та жидкость, которая у нас получилась, процеживается и проходит через фильтр, а затем отстаивается в сосудах куппи. Громадные, вроде фляг, куппи сделаны из верблюжьей кожи, они впитывают из полученной жидкости лишнюю влагу, оставляя лишь чистейшее эфирное масло. Этот последний этап может длиться неделями, месяцами, даже годами. В случае с розой мы делаем из лепестков иттар на основе сандала, а можем использовать и другие способы, чтобы извлечь еще более концентрированное масло цветка. Оно называется «абсолю»[64].

Вытянув руку со сжатыми в кулак пальцами, Усман медленно, как по волшебству, раскрыл один за другим пальцы, показывая расцветающую розу.

– Это душа розы, рух-е-гулаб.

Самир, глядя на него широко раскрытыми глазами, шумно выдохнул.

– Усман-чача, и сколько же всему этому надо учиться? – спросил он, проводя рукой по высохшей глине на остывающем корыте.

– Бета-джи, йе саб таджурбе ка кам хей, знание приходит с опытом. Ведь нет ни термометров, чтобы выставлять точную температуру, ни справочных пособий, в которых бы указывалась толщина слоя глины на чане, нет и учителя, который стоял бы рядом и подсказывал: вот эта партия иттара хорошая, а та, мол, неудачная. Знание приходит с опытом, все усваивается в процессе действий, доведенных многократными повторениями до автоматизма. Саб вакткесатхсамаджх а джаега, со временем ты научишься. Даже не сомневайся.

Он ласково взъерошил волосы Самира и, взяв его за подбородок, посмотрел ему в глаза.

– Мой дед обучал искусству перегонки моего отца, а отец передал знания мне. – Он помолчал. – Видишь ли, едва уловимый мир иттаров такой хрупкий, и, если мы не сохраним его, не передадим знания о нем следующему поколению, он растворится. И может статься, однажды мы и вовсе забудем о существовании такого древнего искусства. Запоминай его, Самир, тебе выпало стать казначеем этого сокровища. Так будь же его хранителем, его кхазином.

11. Порядок составления аромата

Прошло несколько дней с начала процесса дистилляции розовых лепестков; Вивек привел Самира в лабораторию, чтобы познакомить его с историей этого цветка с таким восхитительным ароматом. Сбор урожая в этом году только начался, и они взяли прошлогодний экстракт розы – он станет первым ингредиентом, который Самир досконально изучит. Стоило мальчику приблизиться к трем сосудам, расставленным на столе, как он мысленно тут же представил тот необычный аромат розы, что исходил от Фирдаус. Итак, первым оказался флакон с прозрачной, сильно разведенной жидкостью: иттар-гулаб, или же розовое эфирное масло; вторым – концентрированный рух-е-гулаб, или же розовый абсолю, он отличался густотой и насыщенным цветом; третьим – высокий стеклянный сосуд с выгнутым, точно лебединая шея, горлышком, в котором был гулабджал, или розовая вода, побочный продукт дистилляции. Розовой водой можно умываться, ею залечивают раны, она увлажняет глаза и освежает ум.

– Говорят, именно Бабур, первый падишах моголов, привез в Индостан розу дамас-гулаб и познакомил индостанцев с парфюмерным делом, а случилось это в далеком шестнадцатом веке, – начал рассказ Вивек. – И так он был очарован розой, гул, что в честь этого цветка дал имена четырем своим дочерям: Гулчихра, «щеки что розы», Гулрукх, «лицо словно роза», Гулбадан, «обликом точно роза», и Гулранг, «цветом как роза». Признаваясь в любви к розе, Бабур даже записал в своих дневниках стихотворение, и оно осталось в веках:

Самир потянулся за ближайшим флаконом и еще раз вдохнул.

– Внук Бабура, Акбар Великий, тоже всерьез интересовался ароматами, он велел натирать стены в своем дворце веществом, которое называется «серая амбра». Это натуральное вещество, оно добывается из внутренностей огромного морского животного – кита. Вот оно, мы зовем его «абир»[66].

Самир поморщился: должно быть, запах мерзкий.

Посмеявшись, Вивек достал из выдвижного ящичка под парфюмерным органом небольшой кусочек окаменелого вещества. Природное любопытство к запахам одержало верх над изначальным отвращением – Самир понюхал комковатый кусочек белесого цвета. Поначалу запах показался ему ни на что не похожим, однако постепенно он начал разбирать уже знакомые оттенки. Соленый, теплый, сладкий. «Ничего себе!» – восхищенно подумал Самир. Вивек рассказал, что белесая амбра, которую они сейчас нюхали, старше и запах у нее приятнее, а вот от свежей амбры темного цвета пахнет тухлятиной, почти как от какашки.

– Понимаешь, в чем дело, путтар: то, из чего делают духи, вовсе не обязательно пахнет розой, но может стоить так же дорого. Да еще попробуй эту штуку раздобыть! Сколько усилий затрачивают люди, чтобы получить амбру: и уходят на поиски далеко в море, и бесконечно ищут на берегу… Впервые я понюхал амбру, когда приехал в вилаят, и запах ее меня прямо-таки ошарашил. Это была темная, свежая амбра, она жутко воняла. Запах был настолько сильный, заглушающий все на свете, что я даже не решался… – Вивек, в мыслях перенесясь куда-то далеко, не договорил, но тут же, встряхнув головой, продолжил: – В общем, я не сразу решился применить ее.

Самир медленно кивнул, он все еще нюхал белесоватый кусочек, склонившись над ним.

– А теперь, – учил его Вивек, – смотри, как отличить хорошую амбру от испорченной.

Чиркнув спичкой, он разогрел на огне тонкую иглу и ткнул ею в амбру. Самир наблюдал, как игла легко вошла в затвердевший кусочек, издавая низкий шипящий звук: взвилась одна-единственная струйка дыма.

– Значит, качество хорошее, – пояснил Вивек.

Положив амбру обратно в ящичек, он продолжил урок.

– Итак, вернемся к розе. Самая известная история, связанная с этим цветком, произошла во времена правления Джахангира, сына падишаха Акбара Великого. Легенда гласит, что однажды Асмат-биби, мать Нур Джаханы, супруги Джахангира, приготовляла розовую воду и заметила тонкую маслянистую пленку, плававшую на поверхности горячей воды. Она не поленилась собрать эту пленку и, втерев ее в кожу, была приятно удивлена тем, что исходивший аромат оказался невероятно стойким. Что всего лишь одна капля масла вызывала образ целого поля цветущих роз. Духи назвали «Итр-е-Джахангири»; в своих записках за 1614 год падишах Джахангир упомянул это открытие как важнейшее в эпоху его правления, ведь аромат духов обладал способностью врачевать сердце, разбитое и ожесточившееся.

Затем Вивек раскрыл блокнот Самира на чистой странице и начертил треугольник, разделив его на три уровня: верхний, средний и нижний. В каждой части Вивек что-то написал. Чистая страница быстро заполнялась названиями, формулами, цифрами. Закончив, Вивек тут же передал записную книжку обратно Самиру, и тот стал разглядывать схему. Лишь некоторые слова были ему знакомы, в остальном же он ничего не понял. Вид обескураженного Самира вызвал у учителя смех.

Парфюмер вынул из кармана ключик и отпер нижний ящичек своего рабочего стола. Самир в попытках разглядеть вытянул шею, но увиденное озадачило его – там были только записные книжки. Вивек вытащил одну, запыленную, раскрыл и начал читать вполголоса, водя пальцем по строчкам. Самир, наблюдая за быстро шевелящимися губами Вивека, силился разобрать, о чем шла речь, но язык был совершенно незнакомым.

– Ты должен сохранять все свои записные книжки, Самир. Любая заметка, любое наблюдение важны, они отражают твое отношение к определенному запаху в определенный период твоей жизни. Компоненты, рецептура, замыслы, консистенция вещества, каждая проба, неважно, удачная или неудачная, – все должно быть записано на бумаге. И ничего, – слышишь? – ничего не выбрасывай!

Самир крепко прижал свою записную книжку к груди.

На записной книжке Вивека – средних размеров, в синей твердой обложке – стояло: «Грасс, 1916». Документ двадцатилетней давности, даже больше. Бегло просматривая страницы, Вивек отыскал схему, которая очень походила на ту, что он только что начертил для Самира. И ученик беззвучно, одними губами прочитал: «Обонятельная пирамида».

– Люди чувствуют запахи, и в этом нет ничего необычного: мы вдыхаем окружающий нас воздух каждый день, делая это машинально, не задумываясь. Но вдыхать запахи вовсе не значит анализировать их. Нюхать осознанно, вбирать запах носом – это целое искусство; те, кто им владеет, называются «носами». Я вот, к примеру, «нос». – Вивек указал на переносицу своего столь ценного носа. – Наша способность чувствовать запахи все еще мало изучена – она полна загадок, ее невозможно «пощупать руками». Но известно наверняка, что нос – это невероятное устройство, он способен оперировать тысячами запахов, то раскладывая их на простые составляющие, то соединяя множество разрозненных нот в гармоничное целое.

Самир кивнул, проведя пальцем по собственной переносице.

– Но как в нашем воображении появляется запах, которого еще и в природе-то не существует? – задал Вивек вопрос Самиру.

Тот пожал плечами.

Вивек выразился проще:

– Как мы создаем духи?

– Ну… в этом… в перегонном цехе? – Самир показал наверх, туда, где этажом выше существовал отдельный мир.

– Все верно, духи создаются путем перегонки или же экстракции с помощью природных стихий: огня, воды, воздуха и натуральных веществ – цветов и трав. Здесь, у нас, мы зовем созданные на основе эфирных масел ароматы «иттар» или «итр», а еще «аттар», это все слова, пришедшие из фарси и арабского. Эфирные масла обладают вязкостью и насыщенностью, когда их втирают в кожу, они напитывают ее ароматом. Но иттар, вещество едва уловимое, в воздухе все же не рассеивается. И его можно почувствовать, только если подойти к надушенному человеку вплотную. Так что хоть аромат этот сильный и стойкий, шлейф его, или, иначе, след, тянется за владельцем духов, оставаясь при нем.

«Шлейф», – отметил Самир у себя в книжке.

– Там, в стране вилаят, основой духов делают не эфирное масло, а спирт. Спирт позволяет смешивать ингредиенты духов, сохранить их и придать аромату стойкость. В конце концов получается разбавленная жидкость, которую словно облачко тумана распыляют по поверхности кожи. Такие духи рассеиваются, создавая атмосферу вокруг надушенного человека, и шлейф от них гораздо сильнее, совсем не такой, как от иттара. Его можно почувствовать, даже стоя в противоположном конце комнаты. Заграничные духи делают и путем смешивания вручную множества ингредиентов по придуманной парфюмером формуле. Жасмин могут смешать с розой и ветивером, лаванду – с сандалом, мускусом и так далее…

– Прямо как мы, когда смешали грейпфрут с маслом ветивера, придумывая новый запах? – спросил Самир. – Значит, можно составлять рецепты разных запахов?

– Да, верно, – сказал Вивек, – и получается это после многих проб и ошибок. Иногда задуманные нами ингредиенты могут дать приятный аромат, а иногда и нет. Только не рецепт, нет, это слово не из мира парфюмерии. Композиция.

«Композиция», – добавил Самир новое слово к списку терминов.

– Мы придумываем композицию духов, совсем как композитор сочиняет симфонию: каждый инструмент у него вступает в свое время. Сначала фисгармония[67], затем табла[68], саранги[69], вокальная партия… и так далее. Представь, что каждый ингредиент – это отдельный слой определенного количества, и все эти многочисленные слои создают новый запах, новую композицию.

К нам ведь заходят не только за привычным флакончиком розового или там жасминового масла, за цветочным или травяным ароматом. Покупателей интересуют наши собственные композиции, такие как «Сапна» или «Амрит», в которых традиции переосмысляются на новый лад. Они жаждут смены обстановки, новых ощущений, надеются на чудо, стремятся перенестись в другое время, в другой мир. Они желают прикоснуться к истории, вызвать к жизни былые романтические отношения, вспомнить о своих мечтах, желаниях.

Вивек говорил взволнованно; положив ладонь на плечо Самира, он продолжал:

– Понимаешь, я как парфюмер могу обучить тебя лишь техническим приемам, хотя, по правде говоря, и это уже немало. Но у тебя должно быть еще и чутье, которое подскажет, как составить уникальную композицию духов.

– Так с чего же начать? – спросил юный ученик.

– С чего начать? С чего начать парфюмеру, когда тот приступает к работе над новым ароматом или еще только задумывает его?

Для большего эффекта Вивек потянул паузу. Потом постучал пальцем по раскрытой странице.

– А вот с этой обонятельной пирамиды. Мир запахов, как известно, невидим, в нем все неоднозначно и зависит от личного восприятия. Поэтому важно овладеть его своеобразным языком.

Неожиданно раздался стук, в приоткрывшуюся дверь просунулась голова Мохана:

– Вир-джи, там Дас-сахиб пришел, спрашивает о тех заграничных образцах, которые просил тебя достать для его мыла.

– А, да, конечно. Уже иду.

Вивек поднялся с табурета и взял с полки небольшой сверток в упаковочной бумаге. Дас-сахиб, из недавних покупателей, был самым известным мыловаром на рынке, он разыскал Вивека и попросил заказать для него из-за границы масла, которые собирался добавить в свое мыло. Вивек оставил племянника среди вороха разложенных записных книжек переваривать ценную информацию, обещав скоро вернуться.

Оставшись один, Самир поморщился с досады: они только начали, а учить предстоит еще ого-го сколько! А от ежедневных обязанностей при этом его никто не освобождал. От нечего делать он потянулся и заглянул в дядину записную книжку.

«Грасс», – прочитал он шепотом, пытаясь картавить.

«Грасс», – попробовал он еще раз. Интересно, что такое это «Грасс»?

Шепча про себя незнакомое слово нараспев, он листал страницы записной книжки, заложив пальцем открытые ранее страницы. Он хотел проникнуть во все тайны создания духов, все узнать и все использовать. Но несмотря на то, что Самир уже немного читал по-английски, тайны эти оставались для него за семью печатями. Может, это и есть тот самый язык, на котором дядя шептал, когда листал свою записную книжку, может, это и есть чужестранный язык?

Спустя двадцать минут Вивек вернулся. Дас-сахиб пришел в полный восторг от образцов, которых не было ни у какого другого мыловара в Лахоре, и купил их все.

В последующие дни Самир узнал, что все ароматические вещества, присутствующие в духах, делятся по скорости своего испарения на ноты. Но прежде чем смешивать разные ноты и уж тем более составлять композицию духов, требовалось как следует изучить отдельные ингредиенты: именно они составляют азбуку парфюмерного дела. Понемногу Самир начал знакомиться с содержимым флаконов на полках органа Вивека, расставленных в соответствии с их принадлежностью к тем или иным нотам.

Те оттенки аромата, которые чувствуются сразу после нанесения духов на кожу, относятся к верхним, или головным, нотам. Они дают первое впечатление о духах, это компоненты, обладающие легкостью, свежестью и остротой, они будоражат, однако крайне летучи и тут же испаряются. Это цитрусовые: бергамот, лимон, нероли, мандарин, а еще ароматические травы: шалфей, розмарин, мята.

Следующей идет средняя нота, или нота сердца, она держится три-четыре часа. Это цветочные запахи вроде розы, жасмина, герани, плюмерии, иланг-иланга и, конечно же, любимицы Самира, туберозы, или, иначе, раджнигандхи. Сюда же относятся и всевозможные травяные запахи, запахи листьев, сосны и чая. А еще ягодные и фруктовые: малина, абрикос, манго. И пряности, которые усиливают интенсивность запаха и его устойчивость: гвоздика, корица, шафран, перец. Эти сбалансированные и приятные ароматы используются для маскировки исходных, на первый взгляд отталкивающих, базовых нот. Средние и базовые ноты все вместе и составляют суть духов.

Базовые ноты держатся более пяти часов, а иногда и за целый день не выветриваются. Они оживляют духи, придают им глубину и стойкость. Это ароматы больших деревьев вроде кедра и сандала, а также мшистые запахи; это запахи с животным оттенком: мускус, мирра и цибет[70] – и, наконец, аромат амбретты, музы Вивека.

Идя вместе по списку, они снимали с полок органа все новые и новые ингредиенты, нюхая их и запоминая. Ноты цитруса, трав, цветов, зелени, фруктов, пряностей, дерева и бензойной смолы все вместе составляли вполне законченный атлас запахов.

Юный ученик изо всех сил старался поспеть за своим учителем, пытаясь удержаться на плаву, не пойти на дно под грузом знаний. Но с каждым часом он чувствовал, что силы его оставляют, что внимание то и дело переключается, и вот он уже о чем только не думает: о школьных делах, о друзьях, даже о розовых полях Паттоки. Иногда Вивек ловил его на том, что он бездумно вертит в руках бутылочки, поигрывая ими, или нюхает все флаконы подряд – из чистого любопытства, забыв о пользе дела. Тогда он делал Самиру замечание. Но тут же смягчался, вспоминая, что, несмотря на свою одаренность, тот всего лишь ребенок, да и нет ему необходимости заучивать все с первого раза.

Однажды вечером, когда Самир перезанимался и уже не чувствовал запахов, он, по подсказке матери, согнул руку в локте и, поднеся нос к ямочке на сгибе, вдохнул. Вивек, заметив это, довольно улыбнулся: его впечатлило то, что ученик постепенно обзаводится багажом профессиональных хитростей. Урок только закончился, и они с Самиром расставляли флаконы обратно по полкам органа.

Вивек собрал свои записные книжки, положил их в выдвижной ящичек и запер его.

– Тайя-джи, а что, эти книжки дороже самих ингредиентов? – поинтересовался Самир; таинственность, окружавшая ящичек, подогревала его любопытство.

– Еще как! – ответил парфюмер, опуская ключ от ящичка в карман. – Их утрата невосполнима.

Он сел на табурет, чуть откинувшись, опустил закатанные рукава, снял налипшую на рубашку нить. Самир все сидел, гадая, что же последует дальше.

– Видишь ли, путтар, может, ты пока еще не понимаешь… Ну да всему свое время. Тебе еще многому нужно научиться, а, как я вижу, парень ты способный.

И улыбнулся ему.

– Наше обоняние – штука непредсказуемая. С годами, когда мы меняемся и старимся, оно становится хранилищем воспоминаний и тайн, на него накладывается… – Вивек поглядел в окно. – …Накладывается опыт прожитых лет. Вот почему так важно вести учет запахам: надо помнить о том, каким все вокруг было когда-то. Какими мы сами были когда-то.

Самир закусил губу, отчаянно стараясь вникнуть в услышанное.

– Духи – это не просто набор запахов, которые можно смешать как в голову взбредет. Духи не возникают из ничего, требуется повод. У духов есть своя история, окружение. Они обладают текстурой, крепостью, волнуют. Но наше отношение к духам собственного изобретения может со временем меняться, ведь мы как «носы» тоже постоянно развиваемся. Поэтому важно записывать свои наблюдения на каждом этапе составления композиции. Наши записные книжки и тетради остаются самыми точными свидетельствами нашего совершенствования в профессии. – Вивек взял с органной полки флаконы с сандалом и маслом из семян амбретты. – Ингредиент легко получить посредством перегонки или добыть иным путем, но вот воспоминания, желания и устремления, которыми мы руководствуемся в момент создания определенных духов в определенное время нашей жизни… их восстановить невозможно.

Вивек повертел в руках флаконы. Сейчас он был рад приглушенному желтому свету из витражного окна лаборатории – он скрадывал вдруг набежавшие слезы. Вивек не мог допустить, чтобы Самир увидел его таким, но и побороть внезапно нахлынувшие образы он тоже был не в силах. Да, воспоминания, связанные с духами, ничем не заменить, как и воспоминания о том человеке, который вдохновил на их создание.

– Самир, путтар, всегда помни, что самые проникновенные композиции мы составляем, находясь под влиянием идеи или образа, которые держат нас, не отпуская. Это могут быть воспоминания о счастье, любви, об охватывавших нас сильных желаниях или… – Вивек закончил уже шепотом, – о страданиях от невосполнимых утрат.

12. Древнее искусство в современном мире

Когда Фирдаус исполнилось пять и она стала уже достаточно большой, чтобы правильно держать в руке тростниковое перо калам и дощечку такхти, отец начал брать ее с собой в класс каллиграфии при мечети Вазир-Хана; на занятиях она, как и все, обращалась к нему «устад».

В небольшом классе Алтафа учились десять мальчиков разного возраста; они приходили утром к девяти часам. Все рассаживались на полу и принимались за работу, постигая священное искусство каллиграфии в почтительном молчании. Обычно начинали с тафсира, толкования Корана. К полудню прерывались на молитву зухр и затем обедали; устад на обед ходил домой. После обеда он возвращался, прихватив с собой Фирдаус. Остаток дня ученики отдавали копированию искусно выписанных стихов и посвящений. Отрабатывали они также и стили насталик, тугра и сульс, повторяя цитаты из Корана, которыми были украшены стены мечети.

И хотя предполагалось, что в основном Фирдаус будет обучаться рисунку, росписи и арабескам, изучала она и каллиграфические стили. С призывом муэдзина на молитву аср ученики следовали за своим устадом из класса во двор мечети. Но маленькая Фирдаус, для которой совершение намаза еще не было обязательным, просто-напросто продолжала учиться. Учебный день заканчивался после вечерней молитвы магриб, и снова на время молитвы она оставалась в стенах класса.

Фирдаус довольно быстро обратила внимание на то, что вообще-то она единственная девочка в классе. Спустя неделю она решила заговорить об этом.

Однажды вечером, когда Зейнаб сидела с дочерью у окна, вычищая чернила, которые попали девочке под ногти, в дверях появился Алтаф. Он улыбнулся: сцена напомнила ему его собственное детство. Он уже собирался уходить, как вдруг Фирдаус спросила отца, почему это в классе каллиграфии нет других девочек. Зейнаб, которая уже устала от прогрессивных взглядов мужа на воспитание дочери, ничего не сказала, но каллиграф подошел к ним и сел рядом. Усадив Фирдаус себе на колени, он рассказал ей предание о Зебуниссе[71], старшей дочери Аурангзеба[72], падишаха империи Великих Моголов. Зебунисса с детства отличалась незаурядным умом и к семи годам запомнила наизусть весь Коран, поразив отца своими познаниями в священной книге. Затем она выучила арабский, персидский, урду, изучила математику и астрономию; ее наставницами были выдающиеся женщины, слагать поэтические строки ее научила прабабка.

Держа маленькие, в пятнах чернил ладошки дочери в своих руках, Алтаф рассказал ей, что мир каллиграфии вовсе не принадлежит одним только мужчинам: вот Зебунисса, к примеру, была искусным каллиграфом, владевшим стилями насталик и шикасте. Видя, что в глазах восхищенной Фирдаус появилась надежда, он прибавил, что Зебунисса, безусловная любимица своего отца-падишаха, часто появлялась и при дворе, хотя при этом всегда закрывала лицо. Относя свою маленькую ученицу в кровать, Алтаф пообещал ей, что как-нибудь покажет книгу стихов Зебуниссы, собранных и напечатанных посмертно под ее псевдонимом Диван-и-макхфи, что значит «Книга Той, что Скрыта». С этими словами он задул масляную лампу на столе.

Когда Алтаф вернулся из комнаты дочери, Зейнаб напомнила ему, как на самом деле закончилась история Зебуниссы. Несмотря на то что она была любимицей падишаха, поощрявшего ее занятия и участие в дворцовых делах, именно он в конце концов заключил ее в крепость на краю города за излишнюю вольность, и она провела в заточении двадцать один год, до самой смерти. Тут Алтаф усмехнулся, заметив, что в темницу она попала за соучастие в заговоре младшего брата, который провозгласил себя падишахом. Однако Зейнаб видела в этой истории не что иное, как грозное предостережение.

Прошли годы с того самого дня, как Фирдаус впервые услышала историю Зебуниссы; с тех пор это была ее любимая история. Всякий раз, как Фирдаус оглядывала класс, мальчишек, склонившихся над дощечками такхти, или, задирая голову вверх, рассматривала надписи на стенах мечети, ей вспоминались дочь падишаха, которая прожила жизнь ученой дамы, и сам падишах, ее отец, который поощрял ее занятия.

Шел 1938 год; однажды весенним вечером, когда она сидела с покрытой головой в углу класса и следила за кончиком калама, двигавшегося по бумаге, появился новый ученик. Это был мальчик из парфюмерного магазина. Его привел дядя, парфюмер, пообещав, что заберет после молитвы магриб и будет приходить за ним до тех пор, пока мальчик не запомнит дорогу и не станет приезжать на велосипеде сам. Самир, так звали мальчика, был представлен одному за другим всем остальным ученикам, в том числе и Фирдаус, которая в ответ слегка кивнула. Ее глаза по-прежнему были опущены, рука по-прежнему водила каламом, но она уже не следила за тем, что выходило из-под пера. В закатный час, когда послышался азан, призыв ко всеобщей вечерней молитве магриб, все, кроме Фирдаус и Самира, вышли, направляясь к мечети.

Алтаф чуть задержался в дверях, тревожась, что оставляет Фирдаус одну с новым учеником – ведь, каким бы юным тот ни был, все-таки он мужчина. Но напротив их класса преподавал пожилой каллиграф, который уже не мог выходить на молитву вместе со всеми во двор мечети и совершал намаз у себя в классе. Пожилой каллиграф знаком показал, что присмотрит за детьми, и Алтаф с облегчением присоединился к своим ученикам. Так проходила неделя за неделей: Фирдаус лишь на несколько минут оставалась в компании Самира, но они никогда друг с другом не заговаривали.

Иногда, пока ее отец наставлял Самира в том, как лучше поворачивать калам, начиная писать ту или иную букву, или как часто следует обмакивать кончик пера в чернила, фисташково-зеленые глаза Фирдаус наблюдали за мальчиком. Она смотрела, как поначалу неуклюже он писал алфавит на дощечке такхти, как старался вести себя должным образом и сохранять терпение, в чем другие ученики за столько лет уже преуспели. Но как ни пытался мальчик из магазина иттаров сродниться с миром бумаги и чернил, он всегда выделялся. Время от времени Фирдаус заставала его за тем, что он вдыхал запах чернил из чернильницы или нюхал спрессованные волокна бумаги. Тогда она улыбалась про себя его странному поведению, в котором было столько личного.

Месяц шел за месяцем, и однажды вечером на занятиях, когда Самир сидел, склонясь над дощечкой и сосредоточенно сдвинув брови, она решила сосчитать родинки у него на лице. Две под правым глазом, одна на щеке, едва заметное пятнышко на переносице, пятнышко потемней на лбу, у самой линии волос, еще одно под нижним веком левого глаза, одно рядом с носом и еще одно над правой бровью – всего она насчитала шестнадцать. И как раз в то самое время, когда Фирдаус рассматривала его лицо, запоминая родинки на нем, Самир поднял голову и встретился с ней взглядом.

Самир и с закрытыми глазами чувствовал присутствие Фирдаус – настолько ее запах отпечатался у него в памяти. Когда он сидел в каллиграфическом классе, до него доносился аромат роз и апельсиновых корок, настоянных на молоке. Эта смесь ароматов – ореховый запах нутовой муки, необычная ваниль и какая-то дымная нота – во дворе мечети почему-то чувствовалась сильнее и побуждала Самира то и дело бросать взгляд украдкой в сторону Фирдаус. Но более всего его волновали эти самые ароматы, смешанные с ее собственным запахом, – они приобретали особенное благоухание. В магазине иттаров он часто собирал флаконы с ингредиентами, напоминавшими ему запах Фирдаус, и нюхал их один за другим.

Время от времени Самир в мыслях возвращался к тому безмолвному разговору, который произошел между ними в парфюмерном магазине: через ряды стеклянных пузырьков, через неотрывные взгляды, через ее аромат и его влечение. Он желал повторения этой встречи. Хотя ему ни разу еще не доводилось общаться с ровесницей. Рядом со школой мальчиков была школа девочек, и Самир видел, как на переменке девчонки прыгали через веревочку или играли в классики. Но о чем же с ними говорят? Как себя ведут? В классе Фирдаус никогда с ним не заговаривала. Ни с ним, ни с кем другим. Даже когда устад обращался к ней, она отвечала ему то одним кивком, то вообще лишь согласно моргая, будто на время лишившись голоса.

Они могли сидеть рядом, но расстояние между ними оставалось непреодолимым. Самир не решался заговорить с Фирдаус в присутствии ее отца, каких бы современных взглядов тот ни придерживался. Ему отчаянно хотелось уловить ее жест, взгляд, пусть даже исподлобья – хоть что-то, что, пусть и отдаленно, напомнило бы о той их встрече, которая произвела такое сильное впечатление на него и наверняка и ее не оставила равнодушной. Он почти перестал надеяться, когда однажды – она смотрела в его сторону – перехватил ее взгляд. На мгновение их взгляды встретились, но она тут же опустила глаза. Однако потом снова посмотрела, и еще, и так весь остаток урока, а затем и всякий раз, как он приходил на занятия.

Через год, летом 1939-го, Алтаф вдруг заметил: а Самир, оказывается, здорово преуспел в занятиях. Алтафу показалось, что и сам мальчик изменился, стал спокойнее и собраннее, уже не ребенок, а почти подросток. В отличие от остальных учеников в классе, оттачивавших свое мастерство в написании цитат из Корана и овладевавших несколькими стилями каллиграфии, Самир все свое внимание сосредоточил на одном-единственном стиле – стиле насталик, который часто использовался в быту. Со временем его почерк стал намного красивее, он овладел премудростями обращения с каламом и проникся уважением к искусству каллиграфии.

Однажды, когда в классе никого больше не было, каллиграф попросил Самира помочь ему приготовить новую порцию чернил. Учеников в тот вечер не ожидалось, а Фирдаус осталась дома с матерью. Они оба вошли в мечеть с покрытыми головами, взяли там одну из огромных старых ламп на конопляном масле и принесли ее в класс. Самир наблюдал, как Алтаф тщательно соскребает сажу с внутренних стенок лампы и собирает ее в неглубокую тарелку: набралась кучка мягких, блестящих угольков. Самир узнал тогда, что сажа из мечети считается священной и через нее божественное благословение передается чернилам. Потом сажа была смешана с гуммиарабиком[73] и водой и отставлена в сторону.

Из стоявшего на полу деревянного сундука Алтаф извлек небольшие мешочки с травами и пряностями. Хотя Самиру еще не дозволялось работать с этими ингредиентами, он, сосредоточившись на их запахах, сумел распознать такие редкие вещества, как чернильные орешки, листья хны и краска индиго. Алтаф смешивал их аккуратно, чтобы получились чернила; Самир же подумал об Усмане и дяде: они тоже предпочитали создавать красоту из натуральных веществ.

– Устад-сахиб, иджазат хо то. – Самир спросил у учителя позволения задать вопрос.

– Зарур, Самир, что такое?

– Учитель, вы готовите чернила, совсем как мы у себя духи.

– Да, Самир, я тоже заметил сходство. – Алтаф улыбнулся. – Все каллиграфы знают, из каких природных веществ состоят чернила, но каждая семья добавляет в смесь свой, особый ингредиент. Мой уважаемый сахиб, который был также моим устадом, усовершенствовал этот состав и передал свой опыт мне.

Подготовив чернила, Алтаф накрыл смесь и поставил в углу класса.

– Пусть постоят пять дней, размокнут: тогда травы отдадут свой цвет, запах и свойства чернилам.

– Прямо как иттар, его тоже так оставляют, иногда месяцами не трогают, – заметил Самир.

– Так и есть. – Алтаф вытер пальцы влажной тканью: чернила затекли ему в ложбинки вокруг ногтей. – Скажи мне, Самир, почему ты так увлечен иттарами?

Самир сел, скрестив ноги, и пожал плечами.

– Устад-сахиб, я никогда над этим не задумывался. Дядя говорит, что у меня врожденный дар, я родился с чувствительным носом. Мама считает, что это все муссон, который дул, когда я появился на свет, вот запахи целого мира и вошли тогда в меня, оставшись внутри. Муссон оживляет все вокруг, совсем как ароматы.

Алтаф, глядя на Самира, поразился такой простой, но в то же время зрелой для ребенка мысли. Он ненадолго отвлекся, задумавшись о собственной дочери, рожденной в январе. Как знать, может, Самир и прав? И если следовать логике вещей, то замкнутость Фирдаус объясняется ее появлением на свет холодной зимней ночью.

Через неделю учитель и ученик процедили чернильную смесь и тонким пером размешали ее до нужной густоты. Алтаф скомкал лоскуты шелковой ткани и поместил получившийся комок в чернильницу. И налил чернила на этот комок – ровно столько, чтобы ткань впитала их, но не плавала в чернилах. Самир в восхищении наблюдал, как устад обмакнул тростинку калама в чернильницу, и эбонитово-черная жидкость преобразилась в красивую вязь алфавита урду.

Прошел год с тех пор, как Алтаф познакомился с братьями Видж, и за это время они крепко сдружились. Они часто встречались, беседовали, обсуждали политику, обменивались флаконами с парфюмерными новинками или даже праздничными блюдами на Ид-ул-адха[74] или Дивали. И хотя Зейнаб беспокоило такое тесное общение с семьей, исповедовавшей индуизм, она нисколько не возражала против того, чтобы получать в дар парфюмерные новинки.

Как-то Самир две недели подряд не появлялся на занятиях каллиграфией; когда обеспокоенный Алтаф пришел в магазин справиться о нем, оказалось, что ничего страшного не случилось, просто семейство Видж готовит к отправке большую партию иттаров для одного особого заказчика, и Самир каждый день по возвращении из школы помогает в магазине. В княжеском доме Бахавалпура готовилось грандиозное свадебное торжество, среди гостей ожидались члены правящей семьи, представители высшего общества, известные политики, а также английские господа и дамы. Так как во всем Пенджабе у семейства Видж была репутация самая безупречная, из княжеского дома им поступил заказ на тысячу флаконов с духами – по одному для каждого гостя. Самиру, который уже достиг определенных успехов в каллиграфии, было поручено красиво надписать этикетку на каждом флаконе. Когда Алтаф узнал о масштабах заказа, он предложил помощь, свою и Фирдаус.

Пока отец и дочь ехали через весь город, хлынул первый в этом году муссонный ливень. Поначалу маленькие капли дождя оставляли следы-горошины на темно-зеленой дупатте Фирдаус. Потом, когда Алтаф вытянул руку, в ладонь уже быстро набралась вода. Он с улыбкой вдохнул землистый, успокаивающий запах влаги. Войдя в магазин иттаров, отец и дочь обнаружили, что покупателей сегодня не обслуживают. Самир, несший ящичек с маленькими стеклянными флаконами, еще не видя Фирдаус, по запаху догадался: она стоит на пороге. На его лице показалась робкая улыбка, он опустил ящик на пол, стараясь при этом не перебить все флаконы. Взрослые обменялись приветствиями, дети – взглядами украдкой; столы тут же расчистили, и работа закипела.

Алтаф, Фирдаус и Самир надписывали этикетки; Савитри наклеивала их на изящные флакончики, которые всю последнюю неделю отмывали и сушили; затем Мохан и Вивек наполняли флаконы через металлические воронки духами из больших стеклянных сосудов и упаковывали каждый в вышитый мешочек. Многочисленные ароматы из набора, предназначавшегося в качестве приданого невесты, уже были разлиты в еще более изысканные граненые флаконы, расписанные вручную и заботливо уложенные в серебряные шкатулки с бархатным дном. Работа продолжалась весь день. У всех было приподнятое настроение, все смеялись и болтали, передавая друг другу флаконы с иттарами, прерываясь, только чтобы перекусить пури-чолами и сладкими сандеш из лавки бенгальских сладостей, куда Самир сбегал под дождем.

Через некоторое время Алтаф, желая передохнуть – надписывать одинаковые этикетки было утомительно, – потянулся, разминая руки, и глубоко вдохнул: чамели, мускус, кхас, роза, сандал. Глянув на Фирдаус, он удивился: дочь, помогая Самиру с этикетками, улыбалась. Аккуратно опуская калам в чернильницу, Самир, новичок в мире каллиграфии, выводил название духов, слегка дул на этикетку, чтобы чернила подсохли, и передавал ее Фирдаус, чтобы та вынесла свой вердикт. Алтаф никогда не видел, чтобы его дочь общалась с ровесниками, а с Самиром она была приветлива и вела себя свободно, хотя обыкновенно отличалась сдержанностью и неразговорчивостью. На ее лице было выражение чистой, ничем не замутненной радости, такой она выглядела, когда заканчивала рисунок или когда ей удавалось, смешав чернила, получить особенно красивый оттенок. Может, все дело в том, что они выбрались за пределы худжры и она рада новизне ощущений? А может, так на нее повлияла компания.

Каким-то образом в присутствии семьи Видж все формальности исчезали, и Алтаф чувствовал себя непринужденно. В глубине души он даже завидовал им, их свободе в отношениях; посмотрев на Мохана и Савитри, он на мгновение пожалел, что рядом с ним нет Зейнаб. Но больше всего его радовало то, что этот парфюмерный магазин, иттар-када, как и его каллиграфическая худжра, был местом, где традиции любовно сохраняли и передавали, где древнее искусство бережно несли в современный мир.

13. Смутные времена

«Британия объявила войну!» – кричал заголовок газеты «Трибьюн». Был понедельник, 4 сентября 1939 года. На мгновение Вивека словно парализовало, он смотрел на эти слова, охваченный ужасом. «ОБЛАВА НА НЕМЦЕВ В БОМБЕЕ И КАЛЬКУТТЕ. Премьер-министр выступил по радио… Великобритания объявила войну Германии».

Вивек вытер платком покрывшиеся испариной лицо и шею.

«Да нет, неправда все это, – подумал он. – Не может быть, чтобы такое и… снова».

Он оглянулся: жизнь вокруг продолжается, земля по-прежнему вертится. Часто поморгав, он пробежал страницу.

«Британский посол в Берлине вручил германскому правительству ноту…

В случае, если мы не получим к одиннадцати часам известий о том, что они

готовы немедленно вывести свои войска из Польши, Британия объявит

Германии войну».

Вивек сложил газету – сначала пополам, потом еще и еще до восьмушки – и сунул в карман брюк. Ему необходимо было отвлечься, и он буквально заставил себя думать об ароматизированных духами темных чернилах, пузырек которых нес. Мохан и Савитри уговорили его изобрести для устада что-нибудь необычное, чтобы отблагодарить его за помощь их семье с огромным и срочным заказом. И вот Вивек раздобыл немного особенного угля – из слоновой кости, сожженной в запечатанном сосуде. Он смолол этот уголь до состояния пудры, смешал с жидким гуммиарабиком и капнул туда несколько капель мускуса и совсем немного – амбры. «Сильная композиция, с дымком и землистой нотой – самое то, чтобы не думать о войне». Размышления о сложной, требовавшей большой отдачи работе, в которой он находил удовольствие, успокаивали его. Выкинув из головы всякие мысли о газетном заголовке, Вивек остановил тангу и отправился к мечети Вазир-Хана: они с устадом договорились посидеть за чашкой чая.

Вивек стоял в выложенном кирпичом проходе, ведущем к дверям худжры устада, и вдруг заметил Самира – тот сидел вместе с другими учениками. Вивек с удивлением наблюдал, как его племянник старается стать частью мира, столь отличного от их собственного. Алтаф полировал перламутровой раковиной лист бумаги до идеально ровного состояния, чтобы чернила на водной основе оставались на поверхности листа, а не впитывались в него. И хотя Самир внимательно следил за тем, как бумага из шероховатой становится глянцевой, он успевал время от времени бросать взгляд на дочь устада. Вивек с улыбкой наблюдал за сценкой издалека, но постарался сделать серьезное лицо, когда Алтаф заметил его в дверях.

– А, Видж-сахиб, айе на, – просиял он, приглашая друга войти.

Самир искренне обрадовался при виде дяди, который сразу же взял посмотреть листы с его работами. За полтора года еженедельных упражнений в классе заметно исправился не только почерк племянника, но и он сам: каллиграфия захватила его, он с увлечением продолжал занятия. Теперь же, глядя на юную художницу с глазами цвета фисташки, сидевшую напротив Самира, Вивек догадался, в чем дело. Устад раздал ученикам задание, и оба мужчины вышли в коридор.

– Алтаф-миян, погодите! – услышали Алтаф и Вивек, когда уже покидали двор мечети; они обернулись на крик и увидели полноватого старика, спешившего к ним. У него была короткая седая борода, в правой руке он нес четки тасбих, перебирая пальцами бусину за бусиной.

– Устад-сахиб, салам, – поздоровался с ним Алтаф.

– Я хочу поблагодарить вас за те синие чернила, что вы мне дали на прошлой неделе, – работать с ними одно удовольствие. Машалла, и цвет, и густота как раз для мраморной бумаги!

Обычно местные каллиграфы обращались друг к другу по имени или называли «бхай», брат, а то и уважительно «миян». Обращение «устад», учитель, использовалось только во внешнем мире. Но Ризван Алам был искуснейшим каллиграфом в округе, владевшим арабским письмом, ему было столько же лет, сколько было бы отцу Алтафа, будь он жив. Алтаф глубоко уважал его, пусть даже они и расходились во мнении по многим вопросам, в особенности относительно обучения Фирдаус в худжре.

– Шукрия, – любезно ответил Алтаф и представил своего гостя. – Это Видж-сахиб, его семья владеет известным парфюмерным магазином на рынке Анаркали.

– Ас-салам алейкум, устад-сахиб, – поздоровался с ним Вивек.

– Ва-алейкум салам, – ответил Ризван, глянув на него изучающе. – А вы и есть тот самый индус-парфюмер, который снабжает Алтафа-мияна розовым иттаром? И тем густым удом и жасмином, который он использовал для рукописи про сады Великих Моголов? В день, когда привезли партию той бумаги, тут все обволакивал невероятный, прямо-таки волшебный аромат!

Вивек рассмеялся.

– Да, все эти иттары из нашего магазина. Он прямо по соседству с аптекой Бели Рама, и у нас свой перегонный цех. Пожалуйста, заглядывайте к нам в любое время, может, мы подыщем что-нибудь особенное и для ваших рукописей.

Ризван-устад задумался, взвешивая предложение.

– Ну что ж, сомнений нет, ваш иттар великолепен. Но видите ли, Видж-сахиб, мы редко отваживаемся покидать наши кварталы. Надеюсь, вы понимаете: издавна существуют определенные границы гузаров[75], расположенных за пределами древних стен Лахора. Приятно было познакомиться с вами. Кхуда хафиз, – отрывисто произнес он и кивнул Алтафу, прощаясь.

– Что он имел в виду, когда сказал «наши кварталы»? – вполголоса поинтересовался Вивек, пока Ризван возвращался к своему классу, на ходу поправляя на голове шапку.

Алтаф дружески похлопал его по спине.

– Видж-сахиб, он уже древний старик, а мысли его еще древнее, пуране замане кекхайалхейн. Не принимай сказанное им близко к сердцу, ведь времена меняются.

Тепло улыбнувшись Вивеку, Алтаф предложил взять чай масала.

Отпивая горячий и сладкий напиток с пряностями, Вивек вспомнил, как впервые попробовал чай в окопах на поле боя. До тех пор пенджабцы пили не чай и не кофе, а только очень питательный ласси или халди-дудх. Но несколько лет назад в стране случилось перепроизводство чайного листа. И Чайный совет Индии начал пропагандировать чай, обязывая своих работников обходить жилые дома и магазины и предлагать бесплатно чай с булочкой. Теперь напиток можно было увидеть в каждом доме, в каждой лавчонке, в придачу к нему предлагалось что-нибудь соленое или острое.

Они с Алтафом беседовали до тех пор, пока не зазвучал азан, созывающий правоверных на молитву. Вивек вручил Алтафу ароматизированные чернила. Слова Ризвана он к тому времени уже позабыл, а вот газетная статья, хоть он и не упоминал о ней, все не шла у него из головы. Тем же вечером по пути обратно к Анаркали встревоженный Вивек купил портативное радио, гораздо меньших размеров, чем то, что стояло в комнате Сома Натха. Позднее, около половины девятого, он слушал лорда Линлитгоу, вице-короля Индии, чей голос звонко раздавался на частотах Всеиндийского радио: вице-король официально подтверждал, что правительство Его Величества действительно объявило войну нацистской Германии, а следовательно, Индия, как британская колония, тоже находилась в состоянии войны.

Весь следующий год Вивек проявлял осторожность, не позволяя втягивать себя ни в какие разговоры о войне, проводя большую часть времени наверху за своим парфюмерным органом.

С осени 1939-го и до весны 1940-го, запершись в лаборатории, бывший солдат, а ныне парфюмер составлял исключительные по силе своего аромата духи, которые он, вдохновленный роскошным цветом иттара, назвал «аб-е-зар», что дословно означало «расплавленное золото». В своих мыслях Вивек находился невообразимо далеко от тех воинственных настроений, что царили повсеместно, от новостей, от армии, даже от тех военных лет, проведенных на чужбине, все его помыслы были сосредоточены на небольшом островке, граничившем с южной оконечностью Индии.

Как-то раз в Лахор приехал один парфюмер с Цейлона и, разыскав Вивека, подарил ему бутылочку с эфирным маслом корицы, считавшимся на острове ценным товаром. Масло было сладковатым, с горчинкой, оно давало ощущение тепла и роскоши и оставляло после себя стойкий, долго не исчезавший шлейф. Вивек соединил его с персиком и кумином, жасмином и ветивером, кедром и миррой, и аб-е-зар стал ему утешением в первые месяцы войны, наполненные тревогой.

Время от времени кто-нибудь из семейства Видж, уходя из дома или возвращаясь, натыкался на сбившихся в кучки и обсуждавших международные события мужчин. Обыкновенно это были пожилые ветераны Первой мировой; они сидели на лежанках чарпай и вели беседы или покуривали: кто – кальян, кто – самокрутки биди. Одни выносили из дому свои медали и нагрудные знаки, другие похвалялись, как чем-то ценным, своими старыми ранами, третьи занимались тем, что помогали вербовать новобранцев, но большинство делились историями, исполненными ужаса и смерти, историями, которые сам Вивек безуспешно пытался забыть. Как и в прошлую войну, те мужчины, у кого в роду имелось не одно поколение воинов, с готовностью шли воевать; другие же подходили к этому делу с опаской. Кто-то передумал после того, что2 услышал или прочитал в письмах с передовой, других не отпускали родные и близкие, держа подальше от вербовщиков, кое-кто за распространение антивоенных листовок и за песни пацифистского содержания сел, пусть и ненадолго, в тюрьму.

Братьев-сикхов из касты алувалия[76], которые жили через несколько домов от семьи Видж, забрали на войну; их отец, Уджагар Сингх, в Первую мировую сражавшийся при Галлиполи, снова пошел добровольцем. Из мохаллы в переулке Вачовали, где жили родители Савитри и где традиционно селились медики, мобилизовали врачей и санитаров. Очень многие трудоспособные мужчины всех возрастов записались на нестроевую службу: портными и поварами.

На улицах Лахора то и дело звучало имя Адольфа Гитлера. В школе одноклассник Самира, у которого дядя в это неспокойное время сражался в боях на Средиземном море, а брат служил начальником призывного пункта, выдал зловещее: мол, гитлеровская армия собирается завоевать весь мир. Мохан, доставляя заказ за пределы Старого города, узнал, что на немцев и итальянцев – не только служащих крупных компаний, но даже миссионеров и учителей – теперь косо смотрят. И все же, несмотря на то что международные новости вышли на первый план и заслонили новости местные, угроза войны на индийской земле почти не ощущалась. Дела у семейства Видж шли как и раньше, разве что запретили ввозить эфирное масло бергамота, которое раньше получали из Италии, теперь страны фашистского режима. Давние покупатели, из тех, кто помнил, как Вивек с началом Первой мировой ушел на фронт, частенько любопытствовали, не собирается ли он и на этот раз вступить в ряды воюющих, но Вивек всякий раз уходил от разговора.

Однако Мохан видел, что брату становится все тревожнее. И хотя разговоры о том времени, что Вивек провел за границей, по-прежнему не приветствовались, брат стал замечать во внешнем виде Вивека перемены. В другое, мирное время он, может быть, и не обратил бы на это никакого внимания, но только не сейчас, когда всех охватила навязчивая идея войны. Вивек стал чисто бриться, не оставляя ни намека на щетину, превратился в невероятного чистюлю, порой принимая душ по два раза на дню, даже в прохладную погоду. Он стал похож на себя прежнего, каким вернулся с войны, – худой, немногословный мужчина. В доме установилась атмосфера напряженности. Когда это заметила уже Савитри, Мохану не осталось ничего иного, как рассказать ей, что точно так же брат вел себя двадцать лет назад и тогда лишь новое дело, парфюмерный магазин, вернуло его к жизни.

Ни отец, ни младший брат никогда не расспрашивали Вивека о том, что ему довелось пережить на полях сражений. Но вернувшемуся в Лахор Вивеку уже неинтересно было в компании прежних друзей, а затеянные было разговоры о женитьбе он решительно пресек. Впрочем, семья рада была хотя бы уже одному тому, что он вообще вернулся, ведь многие тогда сгинули. Мохан все раздумывал, не пора ли наконец расспросить Вивека о его военном прошлом, но так и не решился, видя, что брат снова замкнулся в себе.

Когда молодых мужчин и женщин партиями по две тысячи человек в месяц начали отправлять в Европу на войну, Вивек вспомнил собственную юность: он отчаянно стремился к приключениям и отношениям на равных. И поразился тому, до чего непохожа на него тогдашнего эта нынешняя молодежь. За двадцать с лишним лет он медленно, шаг за шагом, избавлялся – как змея от высохшей, отмершей кожи – от себя прежнего и возродился к новой жизни. Иногда, правда, он задавался вопросом: чего же он попутно лишился?

В магазине иттаров портативный радиоприемник не выключали весь день, он работал в фоновом режиме. Но Вивек слушал одни только новостные сводки и репортажи о ходе боев. Тревога и беспокойство стали его постоянными спутниками, и он делал все, чтобы воспоминания о тех годах не завладели им, он был полон решимости не дать вовлечь себя в эту войну. Слишком велики оказались потери в прошлый раз, он больше не вынесет такое.

14. Резолюция по Лахору

Сом Натх редко принимал гостей, но однажды весной 1940 года в дверь со стороны улицы Шах-Алми постучали. Савитри провела пришедшего в бейтхак, переднюю гостиную. Всего час назад она спрыснула розовой водой анган и теперь сопровождала свекра через благоухающий дворик.

– Ойе, йара! – в восторге всплеснув руками, воскликнул обрадованный Сом Натх, когда увидел, кто к нему пожаловал.

Высокий, жилистый Башир Раббани поднялся и заключил друга в объятия.

Оба за прошедшие годы здорово сдали, у обоих на носу сидели очки в толстой оправе, в руках были трости, у одного волосы с проседью, а другой и вовсе седой как лунь.

– Ах, Башири, дорогой мой! Чем обязан такому удовольствию видеть тебя? – Сом Натх обернулся к Савитри. – Йе сада бачпан да йарйе. Мы росли вместе, его семья жила поблизости, прямо за углом. Вот только не виделись… уже пятнадцать лет!

Старик, которому было семьдесят два года, засмеялся, но от волнения смех у него перешел в легкий кашель. Савитри, в присутствии посторонних покрывшая концом сари голову, с извинениями удалилась, сказав, что принесет им чай и воду.

Башир подался вперед и, положив руку на плечо Сома Натха, поинтересовался:

– Ну как ты, не хвораешь? Саб кхейриат хей? Я как раз был в Анаркали, встречался с Вивеком, Моханом и твоим внуком. Вижу, дела у вас идут отлично. – Он достал из кармана жилета, сшитого из домотканой кхади, флакончик кхаса, который только что купил в парфюмерном магазине. – Эта бутылочка напоминает мне о нашем детстве, о душистых, пропитанных ароматом кхаса занавесях в вашем хавели.

Сом Натх воздел руки к небесам:

– Бас саб раб ди дейн хей. Милостью божьей живем помаленьку, выживаем.

– Выживаете? Да вы процветаете, друг мой! Ты мне вот что скажи: ты мои письма получаешь?

Сом Натх надвинул очки повыше на переносицу.

– Письма получил, да, вот только в последнем не очень разобрал… Что ты имел в виду, когда писал про «отдельную землю для мусульман»? Где же это будет?

Семья Башира переехала сразу же после того, как он закончил колледж. Честолюбивый молодой человек отправился в Англию изучать право, а в начале 1900-х вернулся; он изрядно преуспел, открыв адвокатскую контору в Равалпинди. Проработав не один десяток лет адвокатом, Башир вступил во Всеиндийскую мусульманскую лигу. Все это время он по-прежнему общался с Сомом Натхом, раз в несколько месяцев посылая ему письмо, ведь для старинной дружбы и расстояния не преграда.

– Да пойми же ты, друг, пока британцы здесь, на нашей земле, от разногласий между индусами и мусульманами никуда не деться. В Мусульманской лиге только и разговоров что об отделении, и никакие призывы к независимости, никакое самоуправление не помогут, пока мы не положим конец нашим внутренним раздорам.

– Башири, дорогой мой, что ты такое говоришь? Мену самаджх нахи а раха хей. Какие бы там ни были раздоры, джови масле хейн, наши лидеры всегда договорятся, разве нет? – Он никогда не был любителем порассуждать на тему политики или государственных дел, но теперь всматривался в лицо старого друга. – Во всяком случае, Юнионистскую партию Пенджаба возглавляет Сикандар Хайят Хан. Пока юнионисты у власти, ни о каком отделении на почве религии и речи быть не может. Мы вместе выросли, ты и я… Мы оба пенджабцы… Как же мы можем?.. – Он нервно рассмеялся.

Тут вернулась Савитри с подносом: принесла чай и домашние пинни. Она расставляла угощение перед почтенными стариками, и ее стеклянные браслеты позвякивали; на мгновение Сом Натх перенесся в мыслях к празднику Басант, который они с Баширом, тогда еще совсем дети, всегда отмечали вместе. В каком радостном возбуждении они взбегали на рассвете на самую крышу дома, таща с собой огромных воздушных змеев, и запускали их в небо, пока те не растворялись в вышине, выше, чем крыша любого дома в мохалле, так высоко, что в конце концов раздавались крики бо-ката, бо-ката, «змеи запутались!».

Интересно, что по этому поводу говорят историки: праздник Басант индуистский или мусульманский? И воздушные змеи чьи, кто их придумал, индусы или мусульмане? А воздух как поделят? И вообще, разве ж можно его разделить, поделить на двоих?

Когда Савитри вышла, Башир, смущенно кашлянув, взял чашку с блюдцем и отпил.

– Послушай, Сом Натх, я не знаю, чем все это закончится, но поделюсь с тобой тем, что сам знаю. Чтобы ты был готов.

«Готов? Вот как!» – подумал про себя Сом Натх. Но вслух ничего не сказал.

– В прошлом месяце как раз здесь, в Лахоре, в парке Минто, прошло собрание Мусульманской лиги; Джинна-сахиб на нем председательствовал. И они подготовили требование: предоставить мусульманам Британской Индии отдельные земли под названием Пакистан. Еще неизвестно, как эта земля будет выглядеть, что будет значить для индусов и других, но я точно знаю, что день, когда резолюция будет составлена и подписана, станет знаменательной датой в нашей истории.