Читать онлайн Диагноз на двоих бесплатно

Joined at the Joints

by Marissa Eller

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

Text copyright © Marissa Eller, 2023

© Юлия Учанина, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026, Soda Press

Маме, папе и Грейсону – моей семье, которая каким-то образом лучше книги

Глава первая

Понедельник, 17 августа, 17:51

Папа: Ты кричишь? Я слышу крики.

Айви: Просто телик смотрю.

Папа: Кулинарный канал?

Айви: Ага.

Она выбирает аппарат для приготовления мороженого. Ошибка новичка. Как она вообще дошла до раунда с десертами? Я ставила на нее, но она явно не знает, как вести игру.

– Игги? – зовет меня младший брат. Это прозвище дал мне папа, и Итан использует его, только когда ему что-то нужно.

– Я здесь! – кричу я в ответ.

Я весьма комфортно устроилась на диване под одеялом с подогревом и не собираюсь двигаться без крайней необходимости. Только если встанет вопрос жизни и смерти. Вчера я приняла свою еженедельную горсть химиотерапевтических препаратов и сейчас пребываю в муках, потому что действие лекарств с прошлой недели уже проходит, а вчерашних – только начинается. Тепло лишь слегка успокаивает мои воспаленные суставы.

Итан с грохотом заходит в комнату, и я не преувеличиваю – именно с грохотом. На нем почему-то бейсбольные шиповки. Он топает так, что может проломить пол. Даже если нет, он лишает меня способности слышать, что этот шеф-повар делает с грушами сорта «Бартлетт», которые ему достались в корзине с ингредиентами для раунда с десертами. У моей бабушки был чудесный рецепт фруктово-ягодного пирога. Я бы, наверное, его испекла.

Поскольку другая участница решила использовать аппарат для мороженого, я теперь ставлю на этого повара.

– Смотри, – говорит Итан, закидывая ногу мне на колени. – У меня новые шиповки.

– Замечательно. – Я сталкиваю его ногу, потому что, даже будучи совершенно новыми, кроссовки уже источают дивный аромат. Итан – тринадцатилетний мальчишка, и пахнет он соответствующе. Меня и так тошнит из-за иммунодепрессантов, а тут еще это амбре.

На экране моя бывшая фаворитка роняет ложку в аппарат для мороженого.

– Да ну на фиг, – вздыхаю я.

Ложка лязгает там, как монетки в сушильной машине. Так и знала, что готовить мороженое – ошибка. Всегда ошибка.

– Что смотришь? – спрашивает Итан. Он усаживается рядом со мной, положив новые шиповки на журнальный столик. Они ярко-зеленые и по-настоящему уродливые. Понятно, почему они ему так нравятся.

– «На куски!»[1]. Особый сезон, где корзины с продуктами продумывает Элтон Браун, и они все кошмарные. Это офигенно.

– Ты очень странная, – говорит Итан.

Программа прерывается на рекламу, и я наконец перевожу взгляд на брата. У него почему-то все лицо в грязи. Шиповки кристально чистые, а вот сам он выглядит черт-те как. Сегодня я почти не видела его, видимо, поэтому он такой чумазый. Если мы с сестрой не приглядываем за ним в те летние дни, когда родители на работе, он попадает в неприятности.

– Мама позволила тебе идти за шиповками в таком виде? – спрашиваю я, потому что знаю, что мама не разрешала. Пальцы так и чешутся смахнуть крошки грязи с декоративной подушки у него за спиной.

– Нет, мы сначала сходили в магазин, а потом на встречу с новыми тренерами. Один из них…

– Тихо. Шоу началось.

Итан замолкает, потому что знает, что это ради его же блага.

– А что такого ужасного в этих корзинах? – в конце концов спрашивает он, потому что говорить о программе ближе всего к молчанию, на которое он способен в долгосрочной перспективе.

Я смеюсь.

– В этой самое ужасное – ливермаш[2]. Его предложил фанат из Северной Каролины.

– Фу, гадость. – Итан в ужасе кривит лицо.

Вообще-то я не считаю блюда региональных кухонь отвратительными, но так как ливермаш – часть моей региональной кухни, могу подтвердить: он отвратительный. Меня тошнит от одной мысли о нем (или, может, опять от таблеток). Беднягам приходится класть в свои десерты печень и бог знает что еще. Вот почему мне смешно, что участница решила приготовить мороженое. Я все еще расстроена. Я болела за нее.

Программа вновь прерывается на рекламу, и я поворачиваюсь к Итану.

– Так что там с тренерами? – Я не люблю разговаривать с людьми, но мои брат с сестрой от природы общительные, и мне нравится слушать об их личных видах хаоса.

– Один из них твой ровесник. Он, типа, реально хороший бейсболист или вроде того. Очень крутой.

– Почему мой ровесник работает тренером?

– Не знаю, он не говорил, я не спрашивал. Но он сказал, что ему нравятся мои новые шиповки и футболка с «Брэйвз»[3], а еще учил нас скользить…[4]

– Учил вас скользить? Так вот откуда у тебя грязь на лице?

Итан кивает.

– А мама что про это сказала?

Мама – второй островок спокойствия в нашем суматошном доме.

– Ничего. Другой тренер разговаривал с родителями, пока мы были на поле. Когда она спросила, откуда грязь, я сказал, что упал.

– На лицо?

Он пожимает плечами. То, что он мог упасть на лицо, совсем неудивительно.

– Кажется, этот парень ничему хорошему не научит.

– Он еще и плохие слова говорил.

Я закатываю глаза и собираюсь спросить, какие именно, но реклама заканчивается. Судьи говорят Мороженщице, что у ее десерта металлический привкус, потому что она уронила ложку в аппарат, и, если уж на то пошло, основа для мороженого тоже не удалась. (Я это сразу поняла – она же добавила в мороженое ливермаш.) Ее дисквалифицируют.

– Так ты пришел рассказать мне про бейсбол? – спрашиваю я, потягиваясь и разминая одеревеневшие суставы. Я пытаюсь встать, но левое бедро и колено решают, что у них выходной от работы бедром и коленом, поэтому я усаживаюсь назад.

– Нет. Я собирался попросить тебя сделать лимонную курицу на ужин.

Лимон пахнет намного лучше, чем мой брат сейчас. Наверное, я смогла бы заняться готовкой при моем уровне тошноты.

– Ладно, но ты моешь посуду.

– Договорились.

Глава вторая

Вторник, 18 августа, 16:32

Кэролайн: Можешь угомониться пжл? Я тут своих мыслей не слышу.

Айви: Отвянь.

Кэролайн: А что ты делаешь?

Айви: Бабушкин соус маринара.

Кэролайн: Забудь. Продолжай.

Я на кухне, как и всегда. Остальные домочадцы шатаются где-то рядом. Кто-нибудь скоро заглянет спросить, что я готовлю на ужин. Скорее всего, мама. Думаю, это она сейчас смотрит телевизор в гостиной: идут новости, и я слышу что-то про пробку на трассе I–85. В Шарлотте всегда пробка на I–85.

На секунду я перестаю нарезать лук; из-за тумана перед глазами кусочки выходят неровными. Я тру глаза рукавом своей изношенной черной футболки. Сегодня я чувствую себя лучше: меньше тошнит, суставам легче, а настроение хорошее, даже несмотря на слезы от лука.

– Как здесь вкусно пах… Стой, ты плачешь? – спрашивает мама, когда входит на кухню.

Она прислоняется к островку, за которым я работаю, и у нее на лице я замечаю тусклые розовые следы от декоративной подушки. Получается, новости она не смотрела – она их проспала.

Я показываю на нарезанные кусочки лука. На самом деле ужин пока ничем не пахнет; даже лук я еще не готовлю. Видимо, она чувствует запах из открытых баночек со специями. Я всегда так делаю – сначала открываю специи. Мне нравится их едва уловимый аромат. В моем воображении именно так пахнет на съемках кулинарных программ.

Мама садится за обеденный стол, а я кладу мелко нарезанный лук и большую порцию измельченного чеснока в мою любимую кастрюлю. Раздаются шипящие аплодисменты, потому что масло я довела до идеальной температуры. Нет ничего лучше этого звука.

– Как прошел твой день? – спрашивает мама.

Я думаю над ответом.

– Хорошо. Как обычно. – Очередной летний день. Спала совершенно точно слишком долго, делала совершенно точно слишком мало. Готовила. Смотрела по телевизору, как другие люди готовят. Конец. – Я начала смотреть старый сезон «Худшего повара в Америке». Один из участников пытался приготовить каре ягненка в микроволновке.

– Уверена, ты восприняла это как личное оскорбление, – замечает мама.

Так и есть, но я повеселилась. Плохая готовка для меня – лучший способ снять напряжение. Вспомнив об этом, я мысленно усмехаюсь.

– А как прошел твой день? – спрашиваю я, нарезая помидоры, чтобы закинуть их в кастрюлю.

У мамы самый разгар подготовки к новому учебному году. Она социальный педагог[5] и сейчас по уши в бумажной волоките и вступительных тестах. Я чувствую, как на нее накатывает усталость. Даже отсюда заметно, как напряжены ее плечи.

– Видела бы ты мой кабинет! Он выглядит прямо как наша кухня, когда ты в ней похозяйничаешь. – Мама улыбается и проводит пальцами по лбу, будто пытаясь разгладить намечающиеся морщинки.

– Не знаю, о чем ты говоришь! Я всегда за собой убираю.

Чтобы наглядно это доказать, я смахиваю капли томатного сока, выпрыгнувшие из сверкающей серебристой кастрюли. И даже бабушкины карточки с рецептами отодвигаю подальше от опасной зоны.

Я помню их все наизусть, но они для меня больше чем просто слова, нацарапанные на потрепанной, пожелтевшей бумаге. Я бросила себе вызов: хочу сделать все бабушкины рецепты безглютеновыми, а значит, безопасными для всей семьи. Бабули давно с нами нет, а я уже много лет готовлю безглютеновые блюда, поэтому думала, что это будет легко, что за лето можно управиться. Но лето незаметно подходит к концу, а я все еще не адаптировала кучу рецептов.

– Вот бы за мной тоже кто-нибудь убрал, – вздыхает мама.

– Возьми завтра с собой Кэролайн. Ты же знаешь, у нее талант наводить порядок.

Только благодаря моей старшей сестре мы можем что-либо найти в доме, а кухня работает как на военном корабле. Или как в «Железном шеф-поваре»[6]. Кухни из «Железного шеф-повара» мне знакомы гораздо лучше корабельных.

– Кстати, о Кэролайн… – начинает мама.

Кэролайн собственной персоной появляется в дверях, одетая на выход. В смысле, не на выход в свет, а просто куда-то. В свет она выходила вчера вечером, хотя вчера был понедельник. Наверное, летом каждый день как выходной. Сдается мне, она была на свидании – она этого не говорила, но домой пришла после полуночи. Хоть я и счастлива на своей кухне, с ложками, поварешками и кулинарными книгами, в чем-то мне все равно хочется быть похожей на Кэролайн.

Я завидую ее непринужденности, ее уверенности в себе. У нее нет социальной тревожности – да и вообще какой-либо. Даже повязка на ее темно-рыжих волосах будто бы сверкает. Кэролайн во всем меня превосходит. Джинсы на ней сидят лучше. Разговаривает она свободнее. Она реально любит выходить на улицу. Не знаю почему, но любит. Мы такие разные – даже странно, что сестры.

Нас называют ирландскими близнецами. Не конкретно нас, а всех детей с небольшой разницей в возрасте. Хотя из-за рыжих волос и зеленых глаз мы и правда выглядим как ирландские близнецы.

– Да, кстати, обо мне. – Кэролайн улыбается. За семнадцать лет я поняла, что эта улыбка может значить только одно: сейчас у меня будут неприятности. Однажды она уговорила меня залезть вместе с ней на дерево и улыбалась тогда точно так же.

Я отворачиваюсь, пробую побулькивающий соус маринара и добавляю еще орегано. В бабушкином рецепте не сказано, сколько его нужно, – ей всегда подсказывало сердце. Я чуть было не хватаю кинзу вместо орегано, но Кэролайн из тех людей, кто считает, что кинза на вкус как мыло, так что еще чуть-чуть, и катастрофы было бы не миновать. Вообще, кинзе не место рядом с орегано. Специи должны стоять по алфавиту. Я начинаю приводить их в порядок, но тут замечаю, что мама с Кэролайн смотрят на меня.

– Айви, подойди и присядь. – Мама жестом зовет меня в столовую, садится за наш огромный деревянный стол и похлопывает по соседнему стулу. У меня нет настроения для серьезного разговора. Честно говоря, у меня вообще нет настроения разговаривать.

– Спагетти, круто! – На кухне появляется Итан и сразу подходит к плите.

– Не смей! – Я направляю на него деревянную лопаточку, зная, что он вот-вот залезет пальцем в кастрюлю. Он тянется мимо меня, достает из ящика ложку и пробует соус.

– Видишь, никаких пальцев, – поддразнивает он.

– Верни ложку на место! – говорю я как можно более грозно. Он ростом с меня, так что у меня нет былого преимущества. Итан снова тянется через меня, как будто и вправду собирается бросить свою слюнявую ложку обратно в ящик. – Фу, гадость! Помой сначала!

– Дети, можете хоть минуту вести себя прилично? – Если существует способ властно умолять, то мама делает именно это. Итан бросает ложку в раковину и выходит из комнаты. С правилами приличия он незнаком. – Айви, дорогая, – снова начинает мама, – нам надо поговорить.

Боже, как я ненавижу эти слова. Перед серьезным разговором, когда надо сидеть лицом к лицу, жизнь как будто замирает. Поговорить-то я могу… но только склонившись над плитой или с руками в муке.

Я с недовольным вздохом сажусь во главе стола, краем глаза наблюдая за побулькивающим соусом. Может, если постараться, мне удастся представить, что я все еще помешиваю его у плиты. Кэролайн так и стоит, прислонившись к дверному косяку и аккуратно скрестив ноги, чтобы не поцарапать свои белоснежные кроссовки.

– Я была у доктора Энтони на прошлой неделе… – Как только мама начинает говорить, у меня в голове всплывают тревожные уведомления, как будто мозг подцепил компьютерный вирус. Мамины визиты к ревматологу – стандартная процедура в нашем доме. После рождения Итана у нее диагностировали волчанку, и я уже не помню тот отрезок времени, когда ее болезнь не была частью нашей жизни.

Но обычно мы не обсуждаем подобные визиты к врачу – уж точно не неделю спустя. Я чувствую мурашки на затылке. Если она заговорила об этом, значит, произошло что-то плохое. Волчанка – туча, нависшая над нашим домом и готовая в любой момент разразиться дождем. Неужели что-то случилось? Мне бы уже сказали. Папа тоже был бы здесь. И Итан. Я видела ее последние анализы крови. Они были хорошие – или нет?

– Да все хорошо, не пугайся ты так, – говорит Кэролайн. Она слегка расслабляется, и я тоже. Я и не осознавала, с какой силой сжимала руки под столом. А теперь не могу ими пошевелить. Ой…

– Да, да, все в порядке. Извини, стоило с этого начать. – Мама улыбается. – Просто… в приемной я увидела листовку группы поддержки.

Я слегка оживляюсь. Это хорошо. Мама не всегда серьезно относится к своей болезни. Группа поддержки пойдет ей на пользу. Она слишком много работает и мало отдыхает. Может, группа ей поможет.

– Она для подростков. Таких, как мы, – говорит Кэролайн.

– Что значит «как мы»? – У меня не сразу получается сложить пазл воедино. Помимо внешности, у нас с Кэролайн не так много общего. Кроме того, что мы сестры и почти близнецы, нас почти ничего не объединяет. Потом до меня доходит.

– Детей с хроническими заболеваниями. – Мама не шепчет и не понижает голос, как это делают некоторые люди, говорящие о хронических болезнях так, будто рассказывают ужасный секрет. Я ценю это, но все равно напрягаюсь всем телом.

Разговор был не о маме. А о нас.

Я хочу свернуться калачиком и выкатиться отсюда. Или найти способ отправиться в прошлое и сделать так, чтобы этого разговора никогда не было.

Но я просто жду, что скажет Кэролайн. Ей всегда есть что сказать.

– Я подумала, что будет здорово поговорить с кем-нибудь, кто нас поймет.

– А мы разве не этим сейчас занимаемся? Мы есть друг у друга. Никто из нас не одинок.

– Ну пожалуйста. Я не хочу идти одна.

Я смотрю на сестру. В ее глазах есть что-то искреннее. Я знаю, что с самого детства, когда у Кэролайн диагностировали целиакию[7], она чувствовала себя не такой, как все. Из-за этого ее жизнь отличается от жизни ее многочисленных друзей. Я ничего подобного не чувствую. По крайней мере, пытаюсь не чувствовать. Ревматоидный артрит[8] у меня диагностировали чуть больше года назад, но я не сомневаюсь, что это чувство инаковости будет только расти.

Я задумываюсь. Они молчат, зная, что с ходу я не соглашусь. Чего они от меня хотят? У меня социофобия, что тут непонятного?

Я скажу нет. Раз уж я не хожу на вечеринки и не разговариваю с людьми ради развлечения, то уж точно никуда не пойду, чтобы поговорить о своей болезни.

Ни за что.

Никогда в жизни.

– Ты знаешь, что я там буду молчать, – слышу я свой голос.

Я не хотела этого говорить. Даже не понимаю, как так получилось, – слова будто сами собой вырвались изо рта.

Похоже, я просто не способна ей отказать. Все из-за глаз. Это те же самые глаза, которые я каждый день вижу в зеркале, на том же самом лице, но я просто физически не могу сделать обиженное выражение, которое появляется у нее, когда что-то идет не так, как она хочет.

Вообще, наш типичный компромисс. Если мне не придется ни с кем разговаривать, я потащусь куда угодно, лишь бы Кэролайн отстала. Так что какой смысл спорить сейчас?

– Никто не будет заставлять тебя говорить, – обещает мама.

– Говорить буду я. Я просто не хочу идти одна.

Я представляю, как Кэролайн идет одна куда бы то ни было. Из невидимых колонок играет музыка. Вентилятор включен на полную мощь. На потолке зажигаются прожекторы, выгодно освещая ее лицо. Яркость и живость Кэролайн заметны каждому, кто на нее смотрит.

Я совсем другое дело. Если рядом со мной будет что-то яркое – скажем, самый яркий солнечный луч, который видели в Северной Каролине, – я спрячусь за ним со своими разрушающимися суставами и огромным количеством веснушек.

Бульканье усиливается, а это значит, что соус перегревается. Я вскакиваю на ноги и ударяюсь коленом о стол. Оно пульсирует болью, но ненамного сильнее, чем обычно.

– И когда собрание группы? – спрашиваю я. Я помешиваю соус – это успокаивает, хотя есть угроза, что пальцы вокруг лопаточки не разогнутся.

– Сегодня вечером. Выходим через полчаса.

Я прислоняюсь лбом к дубовым шкафам. Это же самая настоящая засада. Они подстроили все так, чтобы я не смогла отвертеться.

Мне надо переодеться. И сделать что-то с вороньим гнездом на голове. Даже спагетти сварить не успею. Я выключаю плиту, накрываю кастрюлю крышкой и вздыхаю. Указываю на маму красной от соуса лопаточкой. Она улыбается, потому что знает, что выиграла.

– Не дай бог Итан что-то тронет, пока меня не будет.

Глава третья

Вторник, 18 августа, 18:03

Рори: Как лето? Ты куда-то пропала

Айви: Нормально. А твое?

Рори: Да вроде норм. Сейчас объезжаю колледжи Роли.

Айви: Напомни, какие?

Рори: Все. В Роли куча колледжей 😒

Рори: сейчас мы в Мередит

Айви: извини, что не смогла поехать

– А где это вообще проходит? – спрашиваю я. Я так долго решала, что надеть, что в итоге причесываюсь в машине. Не хотела снимать пижаму с пятнами от маринары, потому что она моя любимая, но не могу же я выйти в люди в синих плюшевых штанах с принтом в виде пиццы.

Никогда не пойму, почему существуют такие социальные правила. Без них моя жизнь была бы куда проще. Было бы куда проще, если бы я о них не думала.

– В фитнес-центре рядом со школой.

Я застываю, не успев доплести косу. Я думала, что это будет церковь или какой-нибудь общественный центр.

– Мы в спортзал едем? Убей меня сейчас же.

Кэролайн смеется, как будто я не всерьез.

– Да, я и сама удивилась. Наверняка этому есть какое-то объяснение.

– Зачем мы на самом деле туда едем? – Я завязываю конец своей рыжей косы резинкой и снова опускаю козырек с зеркалом. Взгляну еще разок.

Из-за южной влажности мои волосы вьются. Раньше они были прямыми, как у Кэролайн, но это было до того, как я начала принимать лекарства. Никто меня об этом не предупреждал – о том, как сильно изменится мое тело. Хорошо хоть цвет волос остался прежним.

Под глазом у меня одинокая ресница. Темно-рыжий ярко выделяется на моей бледной коже, оттеняя темно-зеленый цвет глаз. Я смахиваю ее и решаю не загадывать желание. Да и не надо мне загадывать никаких желаний.

Кэролайн вздыхает.

– Я увидела листовку, когда в прошлый раз была у гастроэнтеролога, потом мама тоже ее увидела. Подумала, что было бы здорово хоть раз в жизни не быть белой вороной, понимаешь?

Ее слова отрезвляют. В отличие от Кэролайн, я болею не всю жизнь, а просто однажды проснулась с болью, и лучше мне не стало – но я все равно белая ворона. Всегда была белой вороной. Я и не знала, что Кэролайн тоже себя так чувствовала.

Мы въезжаем на стоянку фитнес-центра, и Кэролайн паркует свою маленькую машину у бордюра. Справа от нас цветущий сад. А сквозь стеклянные стены видно людей, переходящих от одного тренажера к другому. Если придется изливать душу рядом с качками, тягающими штангу, то я пас. Я вполне способна на быстрое отступление – уйти по-ирландски и бросить свою ирландскую близняшку.

Кэролайн открывает дверь и подходит к стойке регистрации так, словно она тут хозяйка. Сегодня хороший день, но у меня все равно все одеревенело, поэтому, войдя вслед за Кэролайн, я едва замечаю высокого парня за стойкой и миниатюрную девушку рядом с ним. Он указывает на перегородку прямо перед нами. Внезапно мои кожаные ботинки от «Харли Дэвидсон» тяжелеют, как будто я кукла «Полли Покет» с магнитными ногами, которые удерживают ее на подставке. Эти ботинки носила мама в моем возрасте. Если в них и есть магниты, то действуют они только здесь.

Когда мы подходим, я стараюсь сосчитать, сколько здесь людей. Некоторые разговаривают в небольших группах, но большинство повернуты к нам спинами.

Один парень оборачивается, и… ох. Он такой… ох.

Я не могу подобрать слов, потому что, когда вижу его, мой мозг отключается. Все вокруг как будто замедляется. В зале шумно и слишком много всего, но он притягивает мое внимание своим теплым, мягким сиянием.

Он очень симпатичный. Даже красивый. Я бы могла сказать «сногсшибательный», если бы все сложные слова не вылетели из головы.

Обычно я не обращаю внимания на внешность. Просто он намного привлекательнее большинства. Я бы даже сказала, что он намного привлекательнее кого угодно.

Он снова отворачивается, и я просто пялюсь на его затылок. Да уж, что-то я совсем разучилась вести себя на людях. Он все еще в моих мыслях и задерживается там надолго, как аромат свежеиспеченного пирога на кухне.

Мы садимся на стулья в круг. С моим сердцем творится что-то странное, и я не знаю, из-за людей ли в целом или из-за этого красавчика. Я не смотрю никому в глаза, потому что не сильна в таких вещах, – в конце концов, я только что слишком долго пялилась на затылок симпатичного незнакомца, – но я вижу множество пар ботинок и кроссовок. Я начинаю напрягаться от мысли о взаимодействии со всеми этими людьми, но потом вспоминаю, что рядом со мной сияющая, как флуоресцентная лампа, сестра. Мне вообще не нужно ни с кем взаимодействовать. Я здесь для моральной поддержки.

Встает девушка. По крайней мере, я думаю, что это девушка. На ней темные расклешенные джинсы и желтые конверсы. Кэролайн всегда яркая, но эти кеды еще ярче. Светлее.

– Всем привет. Я Лайла. – Я больше чувствую, чем вижу ее улыбку. – Я основала группу почти год назад. Тогда нас было всего четверо, но мы поняли, что нужно что-то менять: необходимо расширяться. Поэтому добро пожаловать на первую встречу новой и улучшенной группы поддержки.

Я слышу, как Лайла делает глубокий вдох, и парень рядом придвигается к ней поближе.

– Я подумала, что сначала нам всем нужно представиться. Расскажите о себе то, что считаете нужным, например возраст и диагноз. Но мы не настаиваем.

Лайла обводит группу взглядом. Она так доброжелательна и приветлива, что я почти расслабляюсь. Почти. Все это как-то слишком, как первый день школы, которого я уже боюсь. Чувствуя, что сейчас она смотрит на меня, я поднимаю глаза. У нее темно-коричневая кожа и бордовые афрокосички, перекинутые через плечо.

– Как я уже сказала, я Лайла. Мне восемнадцать, и у меня эндометриоз[9]. – Она садится.

Затем говорит ее сосед.

– Я Паркер. – На нем темные рваные джинсы и куртка с «Каролина Пантерз», под которой виднеется красная рубашка. Его светлые кудряшки рассыпаны по бледному лицу. Мне немножко хочется их подрезать. – Мне восемнадцать, и у меня синдром Элерса – Данло[10].

Так я и думала. Его выдает то, как он разместился на стуле и как странно скрестил ноги – человек со здоровыми суставами никогда бы не стал так сидеть. Я провела много времени в комнатах ожидания детской ревматологии и уж точно узнаю зебру, когда ее увижу.

Внезапно я понимаю, что между кроссовками Паркера и Кэролайн обуви нет.

Я знаю, что Кэролайн будет говорить за меня. Я практически приказала ей. Но мне интересно, что подумают о моем молчании. Однажды я читала статью, в которой говорилось, что некоторые люди боятся публичных выступлений больше, чем смерти, и это не совсем то же самое… Но для такого человека, как я, с социальной тревожностью, это абсолютно то же самое.

– Я Кэролайн. – Она показывает на меня, и я чувствую на себе взгляды всех собравшихся. – Это моя младшая сестра Айви, если вы еще не поняли по волосам. Нам восемнадцать и семнадцать. У меня целиакия, у нее – ЮИА[11].

Я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Кэролайн знает, что я терпеть не могу эти три буквы. Все равно что сказать, что Кэролайн на безглютеновой диете. Просто не вся картина.

– Ревматоидный артрит. Ювенильный – уже плохо, а идиопатический – еще хуже, – говорю я тихо. Я слишком взрослая, чтобы применять ко мне слово «ювенильный», а уж слышать о себе «идиопатический» вряд ли кто-то захочет.

Повисает неловкая тишина – моя заслуга.

Я пользуюсь возможностью и краем глаза смотрю на Кэролайн. По ее удовлетворенному выражению лица я понимаю, что она специально меня спровоцировала. А я не задумываясь купилась.

Прямо сейчас смерть меня пугает меньше, чем эта гробовая тишина.

Но вскоре знакомства возобновляются. Справа от меня сидят еще несколько человек: тихая девушка с серповидноклеточной анемией[12] и два парня, которые дают друг другу пять, потому что у обоих сахарный диабет первого типа. Они такие улыбчивые и веселые. Кажется, они хорошие ребята.

До этого момента я не осознавала, насколько близко ко мне расположены ноги человека напротив. Они вытянуты совсем как мои. Ногами мы образуем гипотенузу прямоугольного треугольника. Эти ноги обуты в потрепанные черные вансы. У меня есть точно такие же.

– Я Грант. Мне семнадцать, и у меня ревматоидный артрит.

Наконец-то кто-то произнес правильно.

Стоп. Глаза поднимаются прежде, чем я успеваю их остановить. Вот тебе и отсутствие сил для зрительного контакта.

О боже. Это тот самый красавчик. Ну конечно. Конечно, я поднимаю взгляд и вижу самое идеальное лицо на свете. А теперь еще у этого лица есть имя и диагноз. Мой диагноз. Не то чтобы я думала, что я единственный в мире подросток с РА, просто с другими такими подростками я никогда не общалась.

Я неловко ерзаю на стуле. Не могу объяснить почему, но этот момент кажется важным. Все изменилось в мгновение ока. Когда он заговорил, я почувствовала безмолвную связь, словно между нашими ногами натянута невидимая нить.

Кэролайн толкает меня в бок. Могла бы и полегче. Она кивает в сторону Гранта, изумленно распахнув глаза. Она выглядит как ребенок рождественским утром, будто сама мысль о том, что кто-то может понять ее бедную, тревожную, странную сестру, приводит ее в восторг. Когда я снова поднимаю глаза, Грант смотрит на меня. Он так быстро отводит взгляд, что я сразу же думаю, будто мне почудилось.

Теперь, когда я его заметила, я не могу перестать смотреть.

У него кожа теплого оттенка, с едва заметным румянцем, и темные волосы, которые слегка вьются над ушами. На нем футболка с логотипом фитнес-центра, такая же, как и у многих ребят здесь. Хотя на нем она смотрится иначе. Почему-то круче, интереснее. Как будто футболка непростая, и сидит она на нем безупречно. Подобное должно быть объявлено вне закона.

Мне уже хочется узнать его получше. Мои ноги вытянуты вперед, потому что, если держать их согнутыми, колени заклинит. Интересно, его ноги вытянуты по этой же причине? Руки он скрестил на груди, будто пытается покрепче себя обнять. Я знаю этот прием – так можно защитить ладони, запястья и локти от сурового, холодного воздуха, не укрывая их.

Как же это странно: передо мной сидит практически отражение меня самой. Просто невероятно. Я даже не замечаю, как знакомство продвигается дальше.

Мы вернулись туда, откуда начали. Я думаю о том, что будет, когда все закончат представляться. Заранее ожидаю, что любая моя реплика будет встречена неловким молчанием, – со мной всегда так, когда я с кем-то знакомлюсь. Ненавижу.

Я смотрю на последнего человека в кругу. Эта девушка стояла за стойкой, когда мы с Кэролайн вошли. Должно быть, она здесь работает – ее ненавязчиво уверенная поза это подтверждает. На ней такая же красная футболка, что и на Гранте, но ее совсем изношена, буквы уже стерты. Она выглядит так, будто зал для нее много значит, а она много значит для зала.

– Я Эйвери. Мне восемнадцать, и у меня фибромиалгия[13]. – Эйвери смотрит направо, и Лайла снова берет слово.

– Так что, кто-нибудь хочет начать? – Лайла смотрит на нас всех по очереди. У нее и вправду ярчайшая улыбка. У меня учащается пульс, когда ее взгляд останавливается на Кэролайн, но, к счастью, сестра молчит.

Напротив меня Грант поднимает руку и, не дожидаясь приглашения, говорит:

– Я бы хотел обсудить то, что мои лучшие друзья встречаются и я чувствую себя неловко.

Я не могу сдержаться и глупо хихикаю. Звучит так, будто младенец впервые увидел мыльные пузыри. Эйвери наклоняет голову назад, как будто хочет ударить ей об стену. Кажется, Паркер недоволен. Так, подождите. Наверное, он и есть тот самый лучший друг.

Лайла держит ситуацию под контролем безо всяких усилий. Я знаю ее всего двадцать минут, но ничего другого я и не ожидала.

– Может, отложим эту тему до следующей встречи? – Она не рассержена и не расстроена, даже не удивлена. Интересно.

– Или вообще не будем о ней говорить, – бормочет Паркер.

Я снова смотрю вокруг. Все словно олицетворяют ту самую тишину, которой я так боялась.

– Я шучу, – с усмешкой говорит Грант. – Я знал, что сначала всем будет неловко, вот и решил сказать что-нибудь нелепое, чтобы разрядить обстановку.

Я снова смеюсь, на этот раз по-настоящему. Как остальные. Смех заполняет пространство между нами, и круг становится менее формальным и строгим, даже воздух кажется теплее.

Когда все успокаиваются, я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с Грантом.

Ничего не могло меня подготовить к этим глазам.

Глава четвертая

Вторник, 18 августа, 19:19

Кэролайн: О БОЖЕ здесь ровесник Айви с РА

Мама: !!!!!!!!!!

Кэролайн: Знаю!!!!!! Надеюсь, они поженятся.

Мама: Давай не будем забегать вперед.

Кэролайн пришла выведывать подробности. Это становится очевидно, как только она появляется на кухне.

– Ты что-то затихла, когда мы вернулись домой, – говорит она.

Я мою посуду – она никогда не помогает. То, что она на кухне, уже необычно. Вообще, я не уверена, чем «затихла» отличается от моего стандартного состояния, – не думала, что кто-то заметит. Конечно, если кто-то и заметил бы, то именно она. Кэролайн видит меня насквозь.

– Просто устала, – говорю я в ответ. Это не то чтобы неправда. У меня аутоиммунное заболевание. Я всегда уставшая.

– Ну и… – начинает Кэролайн, но ее голос затихает. – Что думаешь?

– О чем именно? – Я вытираю руки кухонным полотенцем, висящим на дверце духовки, и иду к холодильнику, чтобы убрать остатки еды.

– Обо всем. – Ее тон шутливый и многозначительный.

За спиной у меня раздается звук отодвигаемого стула. Я вздыхаю. Разговор коротким не будет, как бы мне ни хотелось. Кэролайн преградила собой дверь. Я бы могла попытаться проскользнуть мимо, но с моим уровнем координации я просто окажусь на полу.

Я знаю, на что намекает Кэролайн. Но если она не собирается признаваться, то и я не буду подыгрывать.

– Я подумала, что в зале пахнет так, будто там слишком сильно старались скрыть запах пота. Подумала, что носить одинаковые футболки – странно. И еще я положила мало чеснока в соус.

Кэролайн закатывает глаза. Я всегда кладу мало чеснока в соус.

– Айви.

– Кэролайн.

Несколько секунд мы молча сверлим друг друга взглядом.

– Грант милый, разве нет? – Кэролайн смотрит на меня с озорной ухмылкой, которую я терпеть не могу. По крайней мере, она призналась в том, что конкретно хочет выудить.

Я не отвечаю.

– Перефразирую, – говорит Кэролайн почти задумчиво. – Было же здорово встретить человека с РА, да?

Я снова вздыхаю.

– Он просто очередной больной парень, который сидел напротив меня. Такое постоянно случается в клинике.

Это ложь. Откровенная, неприкрытая ложь. Но у Кэролайн такой самодовольный вид, что я ни за что на свете в этом не признаюсь. Грант определенно не очередной больной парень. Он вообще не кто-то очередной. Он… неповторимый. Он тот, на кого я обратила внимание, и я совсем не прочь… обратить внимание вновь.

– Да, но никто тебе так не улыбается в клинике.

– А как именно он мне улыбался? – спрашиваю я. Поддаваться этой линии допроса определенно плохая идея, но мне правда хочется узнать.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Не похоже, чтобы она надо мной смеялась. А я сначала подумала, что для этого она и пришла.

Я откладываю полотенце и отрезаю кусочек лимонно-черничного пирога, который приготовила сегодня утром. Если Кэролайн собирается слоняться поблизости, почему бы ей не поесть. Для меня важнее всего адаптировать именно этот рецепт. Над ним я трудилась дольше всего.

Я двигаю тарелку с вилкой в сторону Кэролайн. Она кладет локти на стол и склоняется над пирогом. Я тоже упираюсь руками о холодную гранитную столешницу, ожидая ее вердикта. Она молчит. Пробует кусочек пирога.

– Вкуснятина, – бормочет она с полным ртом. Я и не сомневалась, что ей понравится. Лимонный вкус ее любимый. На карточке с рецептом написано «Пирог для Кэролайн» бабушкиным почерком. Кэролайн уже много лет его не ела – наверное, хорошо, что бабушка об этом не знает. – Оно самое, – провозглашает Кэролайн. – У тебя наконец-то получилось.

О да! Мне хочется хлопать в ладоши, или размахивать руками, или прыгать по комнате, но я этого не делаю. Я лишь перекладываю карточку с «Пирогом для Кэролайн» из одной маленькой украшенной картонной коробки в другую, из «В процессе» в «Закончено».

Несколько мгновений я вожу пальцами по хрупким карточкам. Разложенным по алфавиту, конечно. Вдыхаю их аромат. Они пахнут пылью и кухней, а еще бабушкой, и это ранит так же сильно, как исцеляет.

– Хочешь побыть одна? – спрашивает Кэролайн.

– Нет, – отвечаю я, хотя очевидно, что да.

Я снова поворачиваюсь к ней, опираясь на островок и складывая руки под подбородком. Кэролайн хочет поговорить, но я не собираюсь доставлять ей удовольствие, показывая, что мне и в самом деле интересно ее мнение. В конце концов она откладывает вилку и смотрит мне в глаза.

– Он улыбался тебе так, будто хотел этого, – говорит она, словно в ее словах есть какой-то смысл.

– Что это… значит? – Я вскидываю брови.

– Ты знаешь, о чем я. Иногда ты улыбаешься из вежливости или в ответ – потому что кто-то улыбнулся тебе. С ним все было иначе. Его улыбка была искренней. Я наблюдала за ним, за тем, как он вел себя с остальными. Он был вежлив и все такое, но то, как он смотрел на тебя, как улыбался тебе… Что-то в этом было другое. Точно тебе говорю.

Она многозначительно указывает на меня вилкой, но этого и не требуется. Я и так все понимаю. Я заметила, что Грант вел себя со мной по-особенному, но не думала, что это заметит кто-то помимо меня.

– Твоя проницательность меня пугает.

Кэролайн улыбается и встает со стула, оставляя грязную посуду на столе.

– Держись меня, сестренка, – говорит она, уходя. – Может, чему-то научишься.

Глава пятая

Пятница, 21 августа, 13:21

Мама: Не покупай брату те дорогие карандаши.

Айви: Отлично, то есть я буду плохой.

Я и так не люблю никуда выбираться, а уж выбираться куда-то в одиночку вообще ненавижу.

Да мне и не нужно. Есть свои плюсы в том, что мы с Кэролайн почти сверстницы. Куда бы я ни поехала, Кэролайн едет со мной, и за рулем обычно она. Это одна из главных сложностей – если ехать куда-то одной, придется вести машину. Наверное, это неизбежное зло, но я просто терпеть не могу водить.

Но все же я за рулем, и в голову лезут ужасные сценарии. Я представляю, как в меня врезается машина, которую я толком не вижу. Как сбиваю велосипедиста на слепом повороте. Как меня осуждает незнакомец, когда я неловко втискиваюсь на крохотное парковочное место у «Таргета».

Однако ничего из этого не случается. Припарковавшись, я облегченно вздыхаю.

Черный руль летом так нагревается, что мне приходится держать его кончиками пальцев. Я кладу запястья на его верхнюю часть, потому что тепло облегчает боль. Каким-то образом они все равно горячее руля.

Я сижу в раскаленной машине, чувствуя, как плавится моя кожа, и жду, когда брат с сестрой меня спасут. В конце концов, я же из-за них в этом аду. Мама настояла, чтобы мы сегодня купили вещи для школы, и мы собирались отправиться все вместе после тренировки Итана… Но потом маму срочно вызвали на работу, а Кэролайн поехала забирать Итана, пока я спала. Она молодец, что не стала меня будить, но теперь приходится за это платить: одиночеством, шарлоттским дорожным движением, крошечными парковочными местами и переполненными торговыми центрами.

Даже самые тщательно продуманные планы по избеганию неудобств рушатся перед лицом семейной жизни.

Секунд пятнадцать я слушаю кантри-песню по радио. Потом у меня в кармане вибрирует телефон – Кэролайн. Она хочет, чтобы я взяла ей айс матча-латте, а Итану – клубничный фраппучино.

Как будто это так просто – в одиночку зайти в «Старбакс», поговорить с незнакомцем, а потом с напитками в руках ждать их прихода в углу кафе, как бедная родственница. Просто бред, что люди постоянно такое проделывают, иногда причем ради развлечения.

Но либо я это сделаю, либо придется оправдываться перед Кэролайн.

Когда на затылке начинает собираться пот и медлить уже нельзя, я выхожу из машины (несколько раз проверяю, заперла ли дверь и взяла ли ключи). Утро невыносимо влажное. Повсюду люди. Предшкольный шопинг в самом разгаре, и, пока я прохожу через первые автоматические двери, какой-то мальчишка на бегу отдавливает мне ногу. Вот бы здесь были Итан и Кэролайн. Нет, вот бы мы были еще маленькими и не ходили по магазинам в одиночку – было бы здорово, чтобы мама тоже была с нами. Позволить нам троим совершить набег на «Таргет» – все равно что открыть клетки в зоопарке.

Только у нас есть бюджет, комендантский час и запрет на покупку каких-то дорогих карандашей.

«Старбакс» прямо внутри «Таргета», и перед последними автоматическими дверьми я останавливаюсь. Пока я уговариваю себя войти, они открываются и закрываются три раза.

В «Старбаксе» я стою в непомерно длинной очереди и все время не знаю, куда себя деть. Пойти куда-то одной для меня – все равно что вырвать зуб, а тут еще покупать этот дурацкий айс матча-латте для Кэролайн. Когда подходит моя очередь, я делаю шаг вперед и начинаю думать, не слишком ли близко или далеко я стою, или…

– Что для вас приготовить? – спрашивает бариста. Я не смотрю ему в глаза: зрительный контакт – не мое. Но теперь он точно подумает, что я странная.

– Э-э… можно мне клубничный фраппучино? Большой, пожалуйста. – Заказываю сначала Итану. Надеюсь, фраппучино заставит его помолчать некоторое время, хотя, скорее всего, он выдует его в три глотка, и вреда от сахара будет больше.

Должно быть, повисает неловкая пауза, потому что я слышу, как человек сзади меня прочищает горло.

– И большой матча-латте, – добавляю я торопливо. – Пожалуйста. Холодный.

Видимо, бариста кивает. Я не смотрю на него, но за годы избегания зрительного контакта учишься чувствовать, когда люди кивают или качают головой.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо. – Я выдавливаю из себя улыбку, изо всех сил стараясь как можно быстрее закончить разговор.

Ноги скользят по линолеуму к другому концу стойки. В этот момент я понимаю, что забыла заказать себе карамельный макиато. Черт. Вот почему меня нельзя оставлять одну на людях. Я обязательно накосячу.

Ну что ж. У меня все равно только две руки.

Тот же бариста называет мое имя, и, когда я подхожу, все на меня смотрят. Ненавижу, когда на меня смотрят. Не урони кофе, не урони кофе, не урони кофе, повторяю я снова и снова. Правда, кофе тут нет, ведь макиато я не купила. Я издаю самоуничижительный смешок, прочно закрепляя за собой репутацию ходячей катастрофы.

Я прислоняюсь к стене, которая отделяет тусклый, отделанный в натуральных цветах «Старбакс» от ярко-красного «Таргета». Спустя пару минут через автоматические двери, перед которыми я стояла в нерешительности, гордо проходит Кэролайн, стуча плоскими каблуками своих коричневых босоножек. На ней белые брюки клеш и обтягивающий топ. Ее волосы длиннее моих и по-прежнему прямые, как когда-то у меня. Итан топает позади нее, разбрасывая грязь с шиповок, которые по непонятной причине все еще на нем. Закатив глаза, я отдаю им их разноцветные напитки.

– Почему ты себе ничего не взяла? – спрашивает Кэролайн, забирая холодную матчу из моей теперь уже одеревеневшей руки.

– Не захотела, – вру я. – Почему ты не переобулся? – спрашиваю я Итана, который, очевидно, не понимает, что бейсбольные шиповки предназначены только для бейсбола.

– Я говорила ему, но он меня не слушает. Он им тут весь пол исцарапает, – фыркает Кэролайн.

– Они мне нравятся. – Итан продолжает топать, шумно потягивая свой фраппучино. Мы молча идем вперед, все глубже продвигаясь в хаос пригородного «Таргета». Кэролайн помешивает матчу, делая ее все более зеленой, пока мы не доходим до отдела со школьными принадлежностями, который заполонили мамы с детьми. На полу валяются блокноты и бумажные блоки. Это зона катастрофы.

Кэролайн разворачивает листы со списками. Да, она составила списки. Много списков. Для каждого из нас. Я не смогу стать такой же дисциплинированной. Единственные списки, которые составляю я, – списки ингредиентов.

– Итак, я займусь собой и им. Сможешь сама о себе позаботиться? – спрашивает она, все еще попивая матчу через трубочку.

Она передает мне три линованных листа, вырванных из ее старого блокнота.

Мне совершенно точно не нужно три страницы вещей. Ну, для начала, обувь для школы у меня уже есть. Я вычеркиваю этот пункт. Ей кажется, что мне нужен новый ланч-бокс? Я хожу с одним и тем же с четвертого класса, когда начала сама собирать с собой еду. Новый мне ни к чему. Этот пункт тоже вычеркиваю.

Я брожу между рядами и в конце концов оказываюсь около вещей, которые мне действительно пригодятся. Я отступаю в сторону, чтобы меня не сбила чья-то мама на тропе войны, беру пластиковую корзину из стопки и задумываюсь.

У меня есть варианты.

Новый учебный год – время для переосмысления себя, так ведь? Я слышу, как Кэролайн позади меня спрашивает у Итана, точно ли он хочет пенал в форме бейсбольной биты. Он говорит «да», причем таким тоном, будто это так же очевидно, как то, что небо синее. Конечно же, Итан хочет бейсбольный пенал. И конечно же, Кэролайн будет ходить в школу с рюкзаком от «Майкл Корс», который ей подарили на день рождения, потому что рюкзаки для простых смертных ей не подходят.

Рюкзаки. Передо мной беспорядочная радуга из рюкзаков – они громоздятся до самого верха, куда я не могу дотянуться. Нужно выбрать всего лишь один. Для начала хотя бы определиться с цветом, сузить выбор до двух вариантов. Кэролайн или Итан давно бы уже с этим справились.

А моя лучшая подруга Рори тем более. Она постоянно думает о колледже, карьере и своем будущем. Она всегда раньше всех сдает домашку, а к тестам начинает готовиться за несколько недель. Наверное, она выбрала рюкзак еще в прошлом году, скорее всего розовый.

Это не сложно, говорю я себе. Рюкзаки – просто куски ткани, сшитые вместе, чтобы было куда сложить учебники. Это ведь не должно быть так сложно.

Я делаю два шага вправо. Так я больше не стою перед красными рюкзаками. Красный напоминает мне о футболках с логотипом фитнес-центра, такие были у половины группы поддержки. Красный мне не подходит. Это я знаю. Сейчас я рядом с желтыми. Они напоминают мне о Лайле, о ее кедах. Желтый тоже не совсем мой цвет.

Я делаю еще два шага. Оранжевый – цвет, которым люди описывают мои волосы.

Еще два шага. Зеленый – цвет моих глаз, но у Кэролайн они зеленее.

Еще два шага. Фиолетовый был любимым цветом бабушки.

Еще два шага. Розовый бы выбрала Рори.

Еще два шага. Темно-синий почему-то напоминает мне о Гранте. Не знаю почему. Цвет красивый, но тоже не мой.

Еще два шага, и кто-то хлопает меня по плечу. Я подпрыгиваю и с грохотом роняю пустую корзину. Это Кэролайн. Я и не видела, как она подошла. Итан прямо за ней, оба с тяжелыми на вид корзинами в руках.

– Мы все, а ты? – Она смотрит на мою корзину, которая каким-то образом приземлилась вверх дном. – Явно нет. Я думала, ты сможешь сама о себе позаботиться.

– Мама сказала не покупать тебе эти карандаши, – говорю я Итану, и да, признаю, я пытаюсь сменить тему.

– Ну пожалуйста, Игги, – ноет он. Терпеть не могу нытье.

– Хорошо. – Я забираю карандаши у него из корзины и кладу в свою. – Раз их нельзя покупать тебе, я куплю их себе. А потом незаметно положу тебе в рюкзак.

Итан улыбается, как будто мы замышляем ограбление банка, а не передачу запрещенных карандашей.

– Кстати, а что с ними не так-то? – спрашиваю я, все еще уходя от разговора.

– Они стоят по пять долларов, а он их либо теряет, либо меняет на жвачку, которую ему нельзя, – объясняет Кэролайн.

Я закатываю глаза.

– Теперь нам надо сосредоточиться на тебе. – Кэролайн поднимает бровь, требуя объяснить, что я делала все это время. Я не могу.

Я окидываю взглядом полки. Прямо передо мной лежит одинокий голубой рюкзак. Небесно-голубой. Он слегка помят и отделан черным.

Уже что-то.

– Я тоже почти все, – говорю я Кэролайн, когда тянусь за ним.

Глава шестая

Вторник, 25 августа, 12:49

Итан: может, брауни сделаешь?

Айви: Ты умрешь, если скажешь пожалуйста?

Итан: возможно

Айви: Какой же ты говнюк. Завтра сделаю.

– Ты сегодня пойдешь со мной? – спрашивает Кэролайн.

Я была так занята вмешиванием масла в тесто для хлеба, что не услышала, как она вторглась на мою территорию. Это был первый рецепт, который я усовершенствовала. Кэролайн терпеть не могла магазинный безглютеновый хлеб, поэтому я возилась с бабушкиным рецептом, пока не получилось идеально. Так и родился мой вызов.

– Пойду с тобой куда? – Я откладываю тесто и вытираю одеревеневшие руки. Когда пальцы начинают пульсировать, я по очереди сгибаю и разгибаю их. Затем вращаю запястьями, надеясь, что Кэролайн не слышит хруста. Так быть не должно. В недельном цикле приема лекарств сегодня должен быть хороший день. А я чувствую себя так, будто уже прошла чистилище и спускаюсь прямо в ад.

– В группу поддержки. Сегодня вторник. – Кэролайн смотрит на меня так, будто это очевидно. Как будто летом нужно следить за тем, какой сегодня день недели.

Легче позволить себе погрузиться в мысли о масле и безглютеновой муке. Я подхожу к полочке со специями, пытаясь решить, что добавить в хлеб на этой неделе. Выбираю розмарин и тимьян.

– Где мои любимые мерные ложки? – спрашиваю я, копаясь в ящике, где хранятся пекарские принадлежности.

– Вон там целый набор, – говорит Кэролайн, указывая на переднюю часть ящика.

– Это не те. Кто последний разгружал посудомойку? – Я со стуком закрываю ящик.

– Ты. – Кэролайн складывает руки на груди. Я знаю, что скоро она потребует ответа. Я просто не знаю, что ей сказать.

Я возвращаюсь к столу, на котором лежат заготовки для теста. А вот и мои любимые мерные ложки, прямо рядом с контейнером с домашней безглютеновой мукой. Ну конечно, я их уже достала. И конечно, уже забыла об этом. Я раздраженно вздыхаю, и волосы отлетают от лица.

– Неудачный день? – спрашивает Кэролайн.

Я киваю. Не знаю, что еще сделать. В голове туман, мысли путаются, а руки и ноги отяжелели и не слушаются. Как будто меня переехал автобус. Этот автобус в последнее время появляется все чаще. Хотела бы я почувствовать себя лучше – или хотя бы не выглядеть такой разбитой.

– Ты так и не ответила на вопрос.

– Иди одна. У меня сегодня нет сил.

По крайней мере, это правда. У меня ни на что нет сил.

Кэролайн берет ключи и открывает входную дверь. Я начинаю прощаться, но тут она просовывает голову в кухню.

– Я передам от тебя привет Гранту.

Взволнованная, я бросаю мерные ложки и рассеянно насыпаю в миску целые горсти специй. Если хлеб будет на вкус как домашнее мыло, так Кэролайн и надо. Как бы я ни старалась не думать о том круге стульев, в основном я старалась не думать об одном конкретном стуле.

Меня еще никто так сильно не интересовал. Я хочу знать о нем все. Я хочу знать, бывает ли у него такое чувство, будто мозг и тело работают на разных частотах. Будто все провода в теле перепутались.

Вот почему я сегодня не иду. Настоящая причина. Потому что, хоть я и думала о нем всю неделю, я не хочу чувствовать себя старой развалиной, когда увижу его снова.

Вымешивая тесто, я думаю о Гранте. Интересно, какое лекарство он принимает? Во сколько лет ему поставили диагноз? Я накрываю тесто полотенцем, чтобы дать ему подняться. А вдруг мы ходим к одному врачу? Может, мы даже были в клинике одновременно? Всегда ли он сидит, вытянув ноги перед собой, как на прошлой неделе? Всем ли он улыбается так же, как мне?

– Уже пора снова печь хлеб? – Мама входит на кухню и прислоняется к холодильнику.

– Кто-то съел последний кусочек и не потрудился сказать мне об этом. – Наверняка это был Итан. Если в доме происходит что-то невыносимое, обычно я обвиняю Итана. Мама поднимает полотенце, чтобы понюхать тесто. Я хлопаю ее по руке.

– Розмарин? – спрашивает она. – Надо было назвать тебя Розмари.

Я тихонько фыркаю. Начинаю ощущать в руках последствия вымешивания теста. Боль распространяется все выше и застывает в плечах. Запястья не двигаются, а пальцы как будто состоят из скрипучих костей.

Мама начинает прибираться. Она протирает от муки столешницу, а я расставляю по местам специи. Она явно хочет поговорить. Я ставлю последнюю баночку на полку и разворачиваю ее этикеткой вперед.

– Как ты, готова к школе? – Мама кладет последнюю тарелку в раковину, полную мыльной воды, и принимается мыть посуду.

Я еле сдерживаю стон. Простой ответ – нет. И мне не хочется придумывать более сложные.

– Вроде да, – бормочу я. Мне нравится по утрам валяться в постели, а днем готовить, а тут придется вставать по будильнику и общаться с людьми. Я беру полотенце и начинаю вытирать посуду, которую только что помыла мама.

– Ты планируешь пойти на дискотеку? – Мама откладывает тарелку в сторону, и ее руки застывают над раковиной.

– На какую дискотеку? – Как только слова вылетают изо рта, я понимаю, что это неправильный ответ.

Я могла просто сказать нет. Я не хожу ни на какие дискотеки. Никогда. Мне кажется, Рори что-то упоминала, но это было давно и уже вылетело у меня из головы.

– Дискотека в честь начала учебного года. Мы с Кэролайн идем покупать ей платье в эти выходные.

Я отворачиваюсь, чтобы убрать стопку тарелок – а на самом деле чтобы потянуть время.

– Я не думала об этом. – Даже не хочу смотреть на маму. Не хочу увидеть сочувствие в ее глазах.

– Летом ты почти не проводила время с друзьями. Я подумала, что ты захочешь увидеть их перед школой, может, даже повеселиться.

Я вздыхаю. Во-первых, слово «друзья» – ошибка. Множественное число предполагает, что друзей несколько, а друг у меня только один. Во-вторых, летом я не встречалась с Рори. Ни разу. Я не видела ее с последнего учебного дня. Мы разговаривали, переписывались. Она звала меня погулять, но я все время придумывала отговорки. Так что ситуация с моими друзьями в лучшем случае непростая.

А главное, мамино представление о веселье полностью противоречит моему.

– Не волнуйся. Мы точно увидимся в школе.

Это правда, хотя звучит как-то жалко.

Не то чтобы мне наплевать на Рори. Просто в какой-то момент энергия, которую я тратила на общение, понадобилась… для кое-чего другого. И теперь у меня так быстро садится батарейка, что на дружбу не хватает сил.

Облокотившись на край раковины, мама смеряет меня взглядом. Про посуду все забыли.

– И все-таки я волнуюсь. – Она шумно сдувает волосы со лба. – У тебя как будто вообще нет жизни за пределами дома.

Мне отчаянно хочется закатить глаза. Или удариться головой о стену. Или выскользнуть из комнаты. У меня нет жизни за пределами дома. Этого нельзя отрицать. Но мама не понимает, что меня все устраивает.

Мы стоим у стола, молча глядя друг на друга, – именно такого неловкого молчания я всегда стараюсь избегать.

– Это из-за РА? – Мама морщится, будто слова кислые на вкус. – С тех пор как ты заболела, тебе стало как-то тяжелее… в общении, я имею в виду.

– Разве мне не стало тяжелее почти во всем? – Обычно я стараюсь не быть такой пессимисткой. Не зацикливаться на мыслях о болезни. Из-за них суставы как будто распадаются быстрее.

Но мне и правда стало тяжелее. Я быстрее устаю, чаще испытываю боль. Мозг больше не работает так, как раньше. Мне приходится все время думать о лекарствах, походах к врачу, побочных эффектах и прогрессировании болезни.

И все это влияет на мою социальную жизнь.

– Наверное, ты права. – Мама обмякает, ее голова падает вперед, как будто шея больше не может ее удерживать. – Но не беспокоиться я не могу.

Беспокойся о себе, хочется мне ответить. Ты тоже больна.

– Я подумала, что группа поддержки тебе поможет, но ты не хочешь туда возвращаться. – Теперь она говорит как будто не со мной. Судя по тому, каким тихим и задумчивым стал ее голос, она просто думает вслух.

Я застываю.

– Разве группа поддержки не для Кэролайн?

Не знаю, как я не заметила этого раньше. И как я раньше не догадалась? Кэролайн во мне не нуждается. Она никуда не боится ходить в одиночестве. Я должна была сразу все понять.

– Мы не пытались тебя обмануть, честно, – говорит мама торопливо. – Кэролайн правда хотела пойти. Я просто подумала, что тебе это тоже пойдет на пользу.

Я не чувствую себя обманутой. Я лишь чувствую, что они сговорились у меня за спиной. Постойте… Так это же и есть обман.

– Нет, ты подумала, что мне нужно пойти. Почему не сказала?

Мама смотрит на меня своим фирменным взглядом. Мои родители постоянно шутят, что Кэролайн можно заставить слушать словами, Итана – действиями, а я всегда отвечаю на один этот взгляд.

– Я не могла тебе этого сказать. – Мама выпрямляется. Она очень высокая. Я думала, что однажды догоню ее, но, похоже, этот корабль уже ушел. – Ты бы не стала слушать, и ты бы не пошла.

Тут уж не поспоришь. Это правда, хоть и горькая. Видимо, они сочли мою социальную жизнь настолько жалкой, что решили вмешаться.

Я трясу головой и делаю шаг назад. Тепло из духовки согревает тазобедренные суставы и мышцы на ногах. Это восхитительно, даже несмотря на неудобный разговор.

– Чтобы ты сделала что-то для себя, мне пришлось убедить тебя, что это для кого-то другого.

Я отвожу взгляд. Мамины глаза слишком честные. И видят меня насквозь.

Я смотрю через кухню в столовую. Наша прошлогодняя рождественская фотография висит в огромной темной раме над камином. Родители стоят в обнимку по центру. Итан сидит впереди на земле, улыбаясь до ушей. Мы с Кэролайн – по обе стороны от родителей, будто поддерживаем их.

Кэролайн стоит твердо и уверенно, одна нога чуть впереди, будто всю жизнь работает моделью. Я стою, если это вообще можно так назвать, согнувшись в талии, и смеюсь над чем-то, что сказал Итан. Если я правильно помню, он говорил, что снег просочился ему в штаны. Как будто его кто-то заставлял садиться на замерзшую мокрую траву. Я не помню, болели ли у меня тогда ноги, как обычно бывает, когда идет снег. Не помню, какие уроки тогда пропустила. Помню лишь, как хохотала.

Я каждый день хожу мимо этой фотографии и каждый раз думаю о том, как редко вот так улыбаюсь. Ни с другими людьми, ни в одиночестве перед зеркалом такого не бывает. Только с ними. Так что да. Возможно, я забочусь о них больше, чем о себе. Что тут плохого? Нет, ну серьезно!

– Ты все время помогаешь другим, – говорит мама возмущенным тоном.

Я поднимаю на нее взгляд. Это же мечта всех родителей – чтобы дети заботились друг о друге.

– Я благодарна тебе за это. Правда. Просто я чувствую вину за то, что ты постоянно за всем здесь следишь. Ты же не Золушка.

– Ой, да брось. Если бы я часами драила полы, как она, то совсем бы не смогла разжать пальцы. – Я улыбаюсь, потому что это шутка. Мама выдавливает смешок, но только из жалости.

Я не такая, как все. Я всегда буду чем-то отличаться. И этим чем-то я не готова делиться с миром.

Дома все иначе. Во дворе на велосипеде катается Итан, жар духовки приятно греет мои руки, сцепленные за спиной. Здесь безопасно. Здесь дом, и я не про бежевые стены и семейные фотографии. Дом – моя крепость, и мне не хочется ее покидать, особенно ради громкой музыки и подруги, которую я не видела несколько месяцев.

– Не знаю, мам.

– Просто подумай насчет танцев, ладно? Разве не приятно будет увидеть друзей? И хоть разок повеселиться?

Я вижу в ее глазах мольбу. Я слышу то, что она не говорит. Оно где-то там, в тишине, между ее словами: ради меня.

Она права. Я бы не пошла на танцы ради себя, но для нее я сделаю что угодно. Даже это.

Время от времени даже Золушки ходят на бал.

Глава седьмая

Суббота, 29 августа, 9:09

Кэролайн: как здесь, только короче

Айви: Короче? Ты же знаешь про дресс-код?

Кэролайн: Знаю, но мне все равно 😉

– Давайте обсудим мое видение.

Я вижу только затылок Кэролайн, но могу себе представить ее выражение лица: оно отражает уверенность, смешанную с радостью от одной только мысли о куче вешалок с разнообразной одеждой.

Она сидит на переднем сиденье, закинув ноги на приборную панель. Я бы так не смогла. Слишком много давления на бедра. Слишком много страшных мыслей о том, что в случае аварии ноги переломают мне ребра.

– Отлично, давай. Хорошо, что у тебя есть видение. Может, не придется торчать там весь день. – Мама включает поворотник и заезжает на своем огромном внедорожнике на парковку торгового центра.

На самом деле я даже воодушевлена. Шопинг – вполне комфортное занятие. Ближайший к дому торговый центр – самый большой в Шарлотте. В нем легко затеряться. А еще легко притвориться, что выставленные от стены до стены платья из тафты и шифона не связаны с масштабным мероприятием, которое приводит меня в ужас.

Выйдя из машины, я кладу руку на дверцу и поворачиваю корпус туда-сюда, пока не слышу приятный хруст в пояснице. Выпрямляюсь и расправляю плечи: даже после небольшой разминки чувствую себя другим человеком.

На парковке замечаю парня с прической прямо как у Гранта. Сходство не такое уж сильное, но мои мысли все равно мгновенно переключаются на Гранта. Волосы у него намного красивее, чем у этого парня. Может, дело в цвете, а может, в текстуре.

Может, просто в Гранте.

– Я провела кое-какие исследования и остановилась на пастельных тонах. Цвет еще не выбрала, но точно что-то светлое, не яркое. – Кэролайн с расправленными плечами и прямой спиной направляется к магазину, опередив нас с мамой.

– А почему пастельные? Сейчас же не Пасха. – Иногда я что-то говорю, просто чтобы услышать молниеносный ответ Кэролайн – у нее всегда он наготове.

– Потому что я хочу что-то модное, на что я буду смотреть спустя десять лет и думать, какой это был ужасный выбор.

Я закатываю глаза и прохожу через тяжелые двери, которые Кэролайн еле-еле удерживает своим весом. Повсюду группы подростков, снующие между стойками с одеждой, и измотанные взрослые, старающиеся не потерять их в этом лабиринте. В магазине играет музыка, но слова песен практически неразличимы в монотонном шуме голосов.

Мы припарковались прямо у входа, но все равно должны пройти через мужской отдел, чтобы добраться до платьев. Бедро начинает гореть спустя пару десятков шагов. Как и всегда.

Из мужского отдела мы попадаем в огромное открытое пространство. Прямо перед нами на высоких стойках висят длинные платья. Мама показывает нам одно из них. Это платье в пол огненно-красного цвета с огромным количеством бретелек. Кэролайн такое точно не наденет, а уж от моего стиля оно так далеко, что я даже отворачиваюсь. Красный цвет хорошо смотрится только на детских площадках или спортивных машинах.

– Что думаете, девочки? Короткое или длинное? – Мама прислоняет к себе атласную ткань, как будто хочет понять, как она будет смотреться на ней.

– Точно не это и точно короткое. Сейчас все еще август. В длинном будет слишком жарко, и выглядеть оно будет чересчур формально. – Кэролайн вешает платье назад.

– А что, если я хочу длинное? – спрашиваю я. Я мигом представляю себе, как иду по школьному коридору в спортзал в развевающемся платье.

– Ты низкая. Для тебя любое платье длинное.

Я снова закатываю глаза. Однако Кэролайн права: если бы я шла по коридору в развевающемся платье, я бы точно споткнулась.

Внезапно у мамы загораются глаза, и мне кажется, что моему представлению о шопинге как о комфортном занятии скоро придет конец.

– У меня появилась замечательная идея, – начинает она. Мы с Кэролайн стонем. – Ну же, порадуйте маму. Помните, как вы в детстве выбирали друг другу одежду?

– Конечно помним, – говорит Кэролайн, уперев руки в бока. – Айви тогда в последний раз надела что-то не черное.

– Неправда, – говорю я машинально. Кэролайн проводит пальцем линию от моей рубашки до ботинок. Все черное.

– Давайте вы выберете что-то друг для друга, а я подыщу что-нибудь для каждой из вас. Встретимся в примерочной через десять минут. Оставайтесь на этом этаже, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она быстро и деловито уходит, как умеют только мамы, и исчезает между стойками с одеждой. Я осматриваюсь. Не знаю, почему она думает, что за десять минут мы сможем осмотреть весь этаж гигантского магазина и даже подняться на другие.

– Нам надо… Кэролайн!

Кэролайн устремляется в противоположную сторону, не дав мне договорить. Прекрасно. Не успеваю я моргнуть, как их уже и след простыл – я остаюсь одна.

Я вздыхаю, оглядывая бесконечные ряды платьев – чернильно-черных и темно-синих, почти цвета индиго. Мне хочется спрятаться среди длинных юбок.

Но нужно найти что-то для Кэролайн. Так что я иду дальше, к оттенкам посветлее. Я натыкаюсь на платья неоновых цветов, от которых она уже отказалась. Спасибо ей за это. А то они напоминают мне отдел аксессуаров в стиле 80-х в магазине «Все для праздника» – слишком яркие и просто какие-то слишком. Рядом со мной стойка с платьями разных оттенков розового. Они напоминают мне о Рори. Интересно, что она наденет на танцы? Наверняка что-то розовое.

Я отхожу подальше – к платьям кремового цвета. Провожу кончиками пальцев по одному из них, думая, что примерила бы его, не будь оно все усыпано кристаллами.

Я чувствую, как кто-то подкрадывается сзади, и у меня поднимаются волоски на затылке.

– Осталось две минуты. Ваши платья уже в примерочной. – Судя по маминой радостной улыбке, она давно так не развлекалась. Очень может быть.

Мама идет к примерочным, а я встаю на цыпочки, пытаясь найти Кэролайн. Если она в море ярких красок, которые я и под дулом пистолета не надену, то я возвращаюсь в машину. Но меня ждут через две минуты не с пустыми руками, так что я сдаюсь и принимаюсь перебирать ряды тканей.

Одно за другим я отвергаю пять платьев, и тут появляется Кэролайн. У нее такая непринужденная походка, что кажется, будто она идет вприпрыжку. В руках она несет целую кучу платьев всех цветов радуги. Они такие пестрые, что у меня рябит в глазах.

Я, в отличие от Кэролайн, обычно не делаю больше, чем требуется. Так что я иду к примерочной лишь с одним платьем. Завернув за угол, я вижу маму, сидящую со скрещенными ногами на мягкой скамейке напротив целого ряда дверей.

– Кэролайн уже надевает то, что я выбрала. Присоединяйся. – Мама указывает на кабинку по центру. Я делаю шаг вперед, но потом останавливаюсь, так как соседняя дверь распахивается.

Я пытаюсь сдержать смех. Правда пытаюсь. Но это убийственное выражение на лице Кэролайн…

– Мам. Это… совсем не то, чего я хотела.

Платье пастельное, это пожелание мама учла. Но вся верхняя часть от талии до сердцевидного выреза усыпана стразами, а юбка покрыта коралловым тюлем. Это настоящий карнавальный костюм. Кэролайн сгорбила плечи, а руки опустила вниз. Ее вид – просто иллюстрация физического дискомфорта.

– Да ладно тебе. Посмотри, как сверкает! – Я удивлена, что мама еще и защищает свой выбор. Кэролайн любит сверкать сама по себе.

– На, примерь это. – Я протягиваю Кэролайн свое платье.

– Уже лучше. – Кэролайн исчезает за дверью, и мама жестом просит меня сделать то же самое. Мысль о том, чтобы надеть платье, даже отдаленно напоминающее то, которое только что было на Кэролайн, ужасает, в основном потому что мне будет тяжелее сказать маме, что оно мне не нравится.

Я вхожу в ярко освещенный закуток. Платье висит на крючке справа от зеркала. Я переодеваюсь как можно быстрее – такие кабинки вызывают у меня клаустрофобию. Тонкая ткань сидит на мне неплохо, но у меня не получается полностью застегнуть молнию. Я выхожу к маме, и у нее загораются глаза.

Я поворачиваюсь спиной, и мама застегивает платье до конца. Я смотрю на себя в зеркало в конце прохода: ткань ложится на плечи именно так, как должна. Это платье определенно лучше, чем у Кэролайн. Кажется, оно из крепа. А цвет – темно-красный, почти бордовый – оттеняет мою светлую кожу и подчеркивает коричневые крапинки в зеленых глазах. Даже мириады веснушек, кажется, танцуют у меня на лице. На ком-то повыше платье было бы до середины бедра, а мне оно доходит до колен. Благодаря струящейся юбке и рукавам с драпировками, которые открывают плечи, я чувствую себя намного более женственной, чем обычно. Это приятно.

Я этого не ожидала, но я ощущаю себя… красивой.

Я иду к зеркалу босиком по ворсистому ковру. Я хочу рассмотреть платье поближе, вдруг с ним что-то не так. Я слегка кручусь, разглядывая себя из-за плеча. Я выгляжу утонченно, и это для меня в новинку.

Открывается другая дверь, и утонченность и женственность уступают место уверенности и безупречности. Если бы я была слабее, я бы выбрала для Кэролайн что-нибудь другое. Моя сестра от природы выглядит потрясающе, а платье просто это дополняет. Нежно-бирюзовый шелковый атлас подчеркивает рыжий оттенок ее светлых волос. От высокого воротника до бедер оно сидит по фигуре, а юбка у него расклешенная и заканчивается эффектными оборками.

Кэролайн встает у зеркала рядом со мной. Она словно бы занимает собой все пространство.

– Оно великолепно, Айви. Поверить не могу, что это ты выбрала.

– Ну спасибо, – отвечаю я, придав тону сарказм.

– Я не то имела в виду. – Глаза Кэролайн встречаются с моими в зеркале. Она смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то еще, но тут мама встает между нами и обнимает нас за плечи.

– Так что мы думаем?

Мне кажется, что мы выглядим так, будто идем на разные вечеринки, но в этом нет ничего необычного. В вопросах моды Кэролайн всегда на несколько миль впереди меня.

– Я думаю, они оба идеальны, а ты? – Кэролайн смотрит на меня с надеждой в глазах.

Я киваю. Вряд ли я найду что-то лучше. Мне не хочется снимать платье, а это, наверное, хороший знак.

Еще немного покрутившись перед зеркалом, мы возвращаемся в примерочные, чтобы переодеться. Мама забирает у нас платья и уходит на кассу, а Кэролайн поджидает меня у двери. Легинсы и футболка намного удобнее платья, которое я только что сняла, но в них нет той же магии.

– Надень это платье на следующую встречу группы поддержки. Гранту точно понравится.

Несмотря на то что сама идея пойти в зал в вечернем платье ужасно нелепая, я могу себе представить этот драматичный момент из музыкальных клипов, когда он смотрит только на меня и ни на кого больше.

– Ага, конечно. – Я протискиваюсь мимо нее, не желая больше об этом думать. Сама идея абсурдна. Смехотворна.

– Ладно, можешь не надевать платье, но хотя бы просто приходи. – Кэролайн становится серьезной, и я, как обычно, не знаю, как себя вести. Мне так некомфортно, что я поеживаюсь.

– Зачем? – спрашиваю я. Если ради парня, которому, по словам Кэролайн, я понравилась, то я не собираюсь тешить себя надеждами.

– Потому что там здорово, Айви. На прошлой неделе после встречи я почти час болтала со Стеллой. У нас, конечно, разные болезни, но я еще никогда ни с кем не обсуждала весь свой путь.

Я морщусь. Мы не говорим о том времени, когда Кэролайн еще не поставили диагноз. Когда все, что она ела, лишь отнимало питательные вещества, а не предоставляло их. Нарушение всасывания привело к истощению, и она сильно похудела. Чтобы восстановиться от анемии, потребовались месяцы.

– А почему именно со Стеллой? – спрашиваю я. Стелла – тихоня с серповидноклеточной анемией. В группе поддержки много ровесников Кэролайн, а Стелла по возрасту ближе ко мне.

– Не знаю. – На секунду Кэролайн как будто замыкается в себе. Ну и ну. Это что-то новенькое. – Она немного напоминает мне тебя – такая же тихая и застенчивая. Но как только я обратила на нее внимание, она разговорилась. Она часто лежит в больницах, поэтому завести друзей у нее не получается. А старшей сестры у нее нет. Так что она прямо как ты, только без меня.

– Так вот каково это – быть старшей? Берешь под крыло всех, кто помладше?

– Нет, не всех. Я бы не взяла под крыло еще одного Итана, только еще одну тебя.

Повисает пауза, потому что я не знаю, как на это ответить. Если я скажу, что тоже бы не стала брать под крыло еще одного Итана, это испортит момент.

– Так ты поэтому пристаешь ко мне из-за Гранта? – спрашиваю я наконец. – Чтобы мне было с кем поговорить?

– В какой-то степени. – Кэролайн пожимает плечами. Она бросает взгляд на маму, оживленно беседующую с кассиром. – Мне просто кажется, что тебе будет полезно сблизиться с кем-то, кроме нас.

Я вздыхаю, внезапно руки и ноги тяжелеют. Я не могу себе представить, что мне когда-нибудь будет нужен кто-то, кроме них, но, наверное, она права.

– Еще он постоянно смотрел на пустое место рядом со мной. Будто ждал, что, если будет упорно смотреть, там откроется портал и появишься ты.

В желудке что-то переворачивается. Такого не может быть. Кэролайн наверняка преувеличивает.

Мы направляемся к маме. Она вручает каждой из нас вешалку с пластиковым чехлом для одежды. Я не слышу ничего вокруг. Мысленно я в спортзале, сижу на стуле рядом с сестрой, напротив него. Я пытаюсь увидеть то, что видела Кэролайн.

Что-то врезается мне в плечо.

– Пока мы здесь, надо взять крендели, – говорит Кэролайн. Когда она успела подойти так близко?

– Тебе нельзя крендели, – отвечаю я, наморщив лоб. Мама смеется где-то позади нас.

– Просто проверяю, здесь ли ты вообще.

Я точно не здесь. Я совсем не помню путь домой. Мое сознание путешествует где-то вне моего тела. Как мне кажется, есть два варианта. Или я доверяю Кэролайн без всяких доказательств. Или иду на встречу группы поддержки и проверяю все сама.

Глава восьмая

Суббота, 5 сентября, 20:17

Мама: Повеселись хорошенько! Звони, если понадобится нормальная обувь.

Айви: Не понадобится. Но спасибо.

Идти по школьному коридору, несомненно, приятно. Никто этого не видит, но все равно это мой звездный час в красивом платье и на каблуках.

Обожаю это платье. Оно струящееся, но в то же время скромное и, наверное, красивее всего, что я когда-либо надевала. А таких гламурных туфель у меня уж точно никогда не было. Вот только, добравшись наконец до шкафчика, я чувствую каждый сустав ниже щиколоток.

Кэролайн шагает впереди меня. Она впервые идет по этому коридору в качестве ученицы выпускного класса и, я уверена, наслаждается каждой минутой. Длинные, почти до талии, локоны, на которые мама потратила целый час, подпрыгивают при каждом шаге. Судя по ее уверенной походке, телесные босоножки на высоких каблуках не доставляют ей никаких неудобств. Я слышу, как грохочет музыка. Танцы, конечно, меня беспокоят, но мы еще даже не дошли до них, а мои ноги уже зовут на помощь. Надо было послушать маму, когда она пыталась отговорить меня от каблуков. «Желание надеть каблуки на дискотеку абсолютно нормальное для старшеклассницы» – таков был мой аргумент. «Но как же твои ноги?» – парировала мама посреди обувного магазина. Как будто мои ноги развалятся, если обуть их во что-то, кроме кроссовок.

Разумеется, я купила туфли. Классические черные туфли-лодочки с массивными каблуками в четыре дюйма. Возможно, копия «Прады». Они были слишком идеальны, чтобы их не купить, и мне хотелось выглядеть как все. Хоть раз в жизни.

Когда мы подходим к дверям спортзала и пол под ногами начинает вибрировать от громкой музыки, Кэролайн тут же исчезает. Ученики выпускного класса собираются вместе и ведут себя так, будто они здесь хозяева. Наверное, так оно и есть.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках Рори. В последний раз я видела ее в этих стенах, когда мы заканчивали второй год старшей школы. Надеюсь, ее здесь нет – тогда я смогу забиться в темный угол и спокойно ждать, пока Кэролайн не захочет поехать домой. Интересно, смогу ли я поместиться в своем шкафчике…

Я замечаю Рори прямо в центре танцпола. Хорошо, что она стоит ко мне лицом, иначе я бы ее не узнала. В конце прошлого учебного года ее волосы были длиннее на целый фут. И она носила очки. Наверное, перешла на линзы. С Рори еще две девочки – как и она, в светло-зеленых платьях. Или это совпадение, или где-то поблизости танцует невеста, пропускающая собственную свадьбу. Они даже двигаются одинаково, хоть и не под музыку.

Цвет платья удивляет меня даже больше, чем волосы и линзы. Не помню, чтобы Рори хоть когда-нибудь надевала зеленый.

Подойдя поближе, я понимаю, с кем танцует Рори: с Брук и Слоан, подругами по футбольной команде. Когда мы перешли в старшую школу, мы с Рори притянулись к друг другу, потому что обе были немного странными: одиночками, которые никуда не вписываются. Мы ходили на одни и те же уроки, и у нас обеих не было друзей. Вот мы и решили подружиться.

– Айви! – кричит Рори. Она хватает меня за плечи и стискивает в объятиях, из-за которых я почти теряю равновесие, а мой низкий пучок съезжает набок. – Не знала, что ты будешь!

Мне и в голову не пришло сообщить ей об этом. Хотя должно было. Чисто теоретически мы могли бы вместе поехать за платьями. Если бы я предложила. Если бы я наконец-то поговорила с ней. Так что я заслуживаю быть единственной не в зеленом платье.

Больше никто ничего не говорит – по крайней мере, я ничего не слышу. Рори и ее подруги продолжают танцевать под грохочущую музыку. Я редко чувствую себя комфортно, если надо общаться с людьми, а если при этом надо еще и танцевать, то вообще никогда. Я постоянно не знаю, куда себя деть, руки и ноги неловко болтаются, будто принадлежат кому-то другому. Но Рори берет меня за руки, и внезапно мы начинаем кружиться на месте. У нас свой круг, куда чужим доступа нет. Мы танцуем как дети на детской площадке. Как бы неловко мне ни было, как бы сильно я ни хотела остаться дома, мне и вправду весело. Сердце бьется в такт музыке, ноги двигаются неожиданным образом.

Рори улыбается, и я понимаю: нельзя так легко отказываться от нашей дружбы.

Музыка звучит то громче, то тише, медленные песни сменяют быстрые. Нам все равно; мы просто продолжаем танцевать. Понятия не имею, сколько прошло времени, я не думала ни о чем, кроме того небольшого клочка пола, который занимаю. Когда слишком громко, чтобы думать, образуется какое-то странное безвременье.

Как только я перестаю двигаться, я сразу обо всем жалею.

Легкое предупреждение от суставов в ногах превращается в боль. Начинается другая песня, и боль пульсирует в такт басам. Я замираю, прикусив губу и мечтая, чтобы эта пытка закончилась. Но боль расползается по ногам – от щиколоток до колен и выше. Она оседает в бедрах и становится невыносимой. Каждый шаг на каблуках ощущается как удар кинжала. Я тихонько вскрикиваю.

Я судорожно пытаюсь сосчитать количество песен, под которые танцевала. Сбиваюсь со счета после пятнадцати. И зачем только я позволила себе выйти так далеко за пределы своих возможностей?

Рори ловит мой взгляд. Она не знает мой большой секрет, никто здесь не знает, но она все равно понимает, что со мной что-то не так.

– Все нормально? – произносит она одними губами.

Я киваю в ответ, указывая на дверь женской раздевалки в углу зала. Затем набираю побольше воздуха, расправляю плечи и пытаюсь проложить себе дорогу сквозь кучу людей. Я слишком низкая для этого, слишком робкая. Я не создана для того, чтобы расталкивать толпу, чтобы находиться в толпе. Я замечаю бирюзовое платье Кэролайн. Я надеялась сбежать, не потревожив ее.

Когда я добираюсь до раздевалки, я снова глубоко дышу. И сразу же жалею об этом. Раздевалка пахнет так, будто ее не убирали все лето. Какая мерзость. Отвратительный кафельный пол, наверное, старше моих родителей, и это совсем не то место, где хочется снимать обувь. Но я все равно снимаю. Я не способна больше ни шагу ступить на этих каблуках-убийцах.

Я босиком направляюсь к раковине, где пытаюсь привести себя в порядок. Невидимки, которые удерживают мою прическу, вот-вот выпадут, рыжеватые пряди уже обрамляют лицо. Щеки раскраснелись – не знаю, из-за танцев или от стресса, которому я себя подвергла.

Решив, что от них больше вреда, чем пользы, я снимаю все заколки, и мои волосы рассыпаются хаотичными, беспорядочными волнами. Я поворачиваю головой и щелкаю суставами. Это как просыпаться по утрам: нужно проводить учет того, как сильно все болит, и решать, что с этим сделать.

Я опускаюсь на ледяной пол между раковинами, прислоняюсь спиной к стене и вытягиваю ноги вперед, насколько могу. Из-за этого вспоминаю о Гранте, о том, как мы с ним тогда сидели. А из-за этого, в свою очередь, вспоминаю слова сестры о том, как здорово было поговорить с кем-то о болезни. Вместо того чтобы убегать, вместо того чтобы прятаться.

Мамины слова звучат у меня в голове, заполняя пространство между мыслями. У тебя как будто совсем нет жизни.

Дверь распахивается и ударяется о стену.

– Айви? – Я слышу, как меня зовет Рори. Она заглядывает под двери кабинок в поисках ног.

– Я здесь, – бормочу я.

– А, я тебя поте… ой, вот этого я не ожидала. – Она поворачивается, склонив голову, как будто не понимает, зачем мне добровольно сидеть под раковинами в раздевалке. – Все нормально?

– Да, я… – Я хочу сказать «в порядке», потому что люди обычно так говорят, но почему-то мне кажется, что в этот раз она мне не поверит. – Я в норме.

– Громковато там, да? – Рори указывает на дверь. Она заправляет за ухо прядку волос, но из-за новой короткой стрижки прядка не держится.

– Ага, – киваю я. – Как-то там все грохочет. – Не знаю, что я имею в виду, то ли грохот басов, то ли грохот сотен ног, то ли грохот моего собственного сердца в груди.

– Да… – Рори кивает. Она расправляет воображаемую складку на своем зеленом платье. Оно кажется темнее в тусклом свете туалета. Легкая ткань выглядит немного жутко.

Повисает тишина – с поправкой на школьные танцы. Мне так неловко, что трудно дышать.

– С тобой точно все нормально? – спрашивает она снова, слегка нахмурившись и теребя ленту на талии. – С тобой не нужно остаться еще на минутку?

– Точно. – Я пытаюсь улыбнуться и создать иллюзию, что со мной все нормально и у меня ничего не болит.

Рори улыбается в ответ. Когда она уходит, я прислоняюсь головой к холодной кафельной стене и закрываю глаза. Здесь намного прохладнее. Сначала это успокаивало. А теперь меня бросает в дрожь.

Вскоре через закрытую дверь я слышу, как снижается громкость музыки, которая становится фоновым шумом. Незнакомый голос звучит громче. Он приглушен, так что я не могу различить, кто это, но слышу, что следующая песня последняя.

Я медленно встаю, опираясь на стену. Волны боли простреливают суставы – даже в кончиках пальцев. Я делаю один неуверенный шаг, и мне кажется, что стопы стали вдвое больше. Скорее всего, я не смогла бы сейчас влезть в туфли, даже если бы захотела.

Я кое-как добираюсь до двери и использую последние капли энергии, чтобы ее открыть. Выйдя из раздевалки, я ловлю на себе взгляд Кэролайн, и вот она уже уводит меня из зала. Видимо, выгляжу я так же ужасно, как и чувствую себя.

Она ведет меня к машине. Меня переполняет грусть.

Не надо было приходить. Надо было сказать Рори правду, когда она спрашивала.

Надо было просто признать, что мне нельзя носить каблуки.

Глава девятая

Понедельник, 7 сентября, 7:03

Мама: Хорошего первого дня!

Айви: И тебе! Дай кому-нибудь хороший совет.

– Уже ненавижу историю, – говорит Рори, громко поставив поднос рядом с моим. Из-за удара я подпрыгиваю и чуть не выплевываю яблочный сок, который только что отпила. Мы провели в школе только одно утро и еще не успели выучить, где наши новые кабинеты, и понять, сколько времени нужно, чтобы дойти от одного до другого.

Рори – классический «достигатор», и, готова поспорить, ее внезапная ненависть к любимому предмету связана с тем, что мистер Бауэри не ответил на ее напористую серию вопросов. Он скучный и считает, что учеников должно быть видно, но не слышно. Я посоветовала ей реже поднимать руку в этом году – всего лишь дружеский совет, – но, кажется, она восприняла это как вызов. Опять я все испортила.

– На следующей неделе надо сдать сочинение. Я собираюсь оформить его в соответствии со всеми правилами «Чикагского руководства по стилю». До последней запятой. – Рори достает свой толстенный планер и ярко-зеленую ручку. Она перелистывает страницы, пока не находит загнутый уголок, отмечающий сегодняшнюю дату. – Интересно, есть ли в библиотеке «Чикагское руководство»? Там столько тонкостей. Если я что-то сделаю не так, то буду выглядеть нелепо.

– Мне кажется, он просто плохой учитель, а ты – худший кошмар любого плохого учителя, – говорю я ей серьезно. Сегодня она в желтом. Я все еще не привыкла видеть ее в чем-то, кроме розового.

– В смысле? – спрашивает она нахмурившись, как тогда в раздевалке на дискотеке.

– Я имею в виду, что ты его худший кошмар. Потому что ты правда хочешь учиться.

– А. – Ее лицо светлеет, а затем становится задумчивым. – Но как-то это грустно, тебе не кажется?

– Ага. – Я откусываю сэндвич. На этой неделе почти никто не ел хлеб, и он уже довольно черствый. – В мире должно быть больше таких, как Рори, и поменьше таких, как Бауэри.

– Он и правда ужасен. Ты читала план занятий?

– Нет, – мямлю я, потому что она знает, что я не читала план занятий.

– В нем нет ничего про Девятнадцатую поправку и про движение за гражданские права.

Пару секунд я просто смотрю на нее, держа сэндвич у рта, как будто меня поставили на паузу.

– Я должна знать, что такое Девятнадцатая поправка?

– Да. – Рори закатывает глаза. – Она дала тебе право голосовать.

– Мне семнадцать, – отвечаю я, чтобы скрыть смущение. – У меня нет права голосовать.

Она снова закатывает глаза, затем берет ломтик картошки фри и бросает в меня.

– Ладно, ладно. – Я подбираю упавший ломтик и кладу его на краешек подноса. – Злись на меня сколько душе угодно, но еду зачем переводить.

Она смеется, я тоже смеюсь, и окружающие начинают гадать, над чем мы хихикаем. Но потом наступает тишина, прямо как тогда в раздевалке, во время дискотеки. Я начинаю смахивать несуществующие крошки со стола, просто чтобы чем-то занять руки. Мне нужно отвлечься.

Проходит еще несколько напряженных мгновений, и Рори глубоко вздыхает. Она так делает, когда собирается сменить тему. Глубокий вздох – ее кнопка перезагрузки.

– Надеюсь, мистер Бауэри не такой уж плохой. Нам понадобятся рекомендательные письма для колледжа. Спорим, я вытяну из него классную рекомендацию? – Рори задумчиво поднимает бровь. – Ну, к концу учебы. Когда его завоюю.

В этом мы полные противоположности. Рори с подготовительного класса стремится получать только высшие оценки. Она рассматривает школу как средство достижения целей. С недавних пор ее главная цель – это футбольная карьера. А до этого она просто хотела быть лучшей. Я же делаю лишь самый минимум, чтобы получать удовлетворительные оценки, и не беспокоюсь об этом. Вообще, сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, что мне стоит воспринимать учебу серьезнее.

– Мне понадобится любая помощь, если я собираюсь поступать в Чапел-Хилл, – бормочет Рори себе под нос. Ей не нравится показывать людям эту свою сторону – неуверенность, которую она чувствует, но скрывает. Женская футбольная команда в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилле – самая успешная университетская команда во всей Америке. Что бы Рори ни делала, она постоянно держит в мыслях их голубую форму.

Я же, с другой стороны, еще вообще не думала о рекомендательных письмах, специализации и поступлении в колледж. Я даже не решила, хочу ли я идти в колледж. В Шарлотте есть вполне приличная кулинарная школа, а готовка – это единственное, чем я бы хотела заниматься в ближайшие четыре года – а может, и в ближайшие сорок лет. Трудно заглядывать так далеко.

Я знаю, что Рори можно застать с мячом около дома еще до восхода солнца и долго после заката. Она полна решимости достичь успеха. Я же полна решимости просто выжить.

– Айви? Ты здесь? – спрашивает Рори. Ей приходится столкнуть мой локоть со стола, чтобы привлечь внимание. Во-первых, больно. Во-вторых, я понятия не имею, о чем мы говорим.

– Извини, что? – Совершенно очевидно, что я не слушала ее. Но в этом нет ничего необычного – я так же могу пропасть во время чтения или готовки.

– Я собираюсь в поход в эту субботу. Хочешь со мной? – предлагает Рори, поясняя то, что я очевидно прослушала. – Я уже вся на нервах. Мне нужно увидеть гору или типа того.

Она закрывает планер и начинает есть, хотя до конца большой перемены осталось всего несколько минут.

Я пытаюсь придумать отговорку. Вот бы она и не спрашивала. «Она не знает», – говорю я себе. «Она бы и не спросила, если бы знала». Я пытаюсь представить, каково это – пойти с ней в поход. Она так любит соревноваться, что он обязательно превратится в гонку. Это точно не будет спокойная прогулка, на которой я смогу идти в своем темпе. И я точно не смогу просто остановиться, когда у меня неизбежно сядет батарейка. Я буду слишком стараться поспеть за ней и потом не смогу двигаться несколько дней. Я пропущу уроки и отстану.

Оно того не стоит, даже если бы я сама хотела несколько часов погулять в южной влажности.

– Так что? – Рори тыкает меня в руку. Я знаю, она хочет, чтобы я пошла, – если бы не хотела, не стала бы приглашать. Чувство вины клубком сворачивается у меня в животе.

– Поход – это весело. Когда? – Надеюсь, мой голос звучит достаточно убедительно. Мне послышались в нем странные нотки.

– В субботу днем, – отвечает Рори. В ее глазах надежда. Я сглатываю ком вины размером с мячик для гольфа.

– Если честно, я… я должна отвезти Итана на бейсбол в субботу. – Это не совсем ложь. У Итана действительно тренировка в субботу… но его повезет мама.

– А! Хорошо. Может, в другой раз. – Рори улыбается, хотя я вижу, что она расстроена.

– Конечно. В другой раз.

Когда звонок сообщает об окончании большой перемены, я иду на следующий урок, еле передвигая ноги. Начинают болеть пальцы. Я сажусь в кабинете химии и изнуренно вздыхаю.

Я буду продолжать ей врать. Если я не расскажу ей о своей болезни, между нами всегда будет этот барьер. Но я не могу ей рассказать. Точно не после того, что случилось, когда я в прошлый раз кому-то доверилась.

Начался новый учебный год, и кажется, что все ощущается по-другому, но на самом деле ничего не меняется.

Хотя, может, это и не так. Есть кое-кто, кому мне не нужно врать. Есть кое-кто, кто не станет приглашать меня в поход, потому что знает, что мне это не по силам.

Грант.

Мне не придется ему врать.

Глава десятая

Вторник, 8 сентября, 18:23

Папа: Напомни, на сколько я должен был поставить запеканку в духовку?

Айви: На 30 минут при 180

Папа: А если, чисто теоретически, я разогрел духовку до 230, то тогда на сколько оставлять?

Айви: Боже.

Папа: 🔥

– У кого из вас вчера был первый учебный день? Как все прошло? – Лайла не сияет так ослепительно, как в прошлый раз. Даже одежда у нее менее яркая.

Честно, я понятия не имею, как я сюда попала. Вчера после школы я в какой-то момент приняла решение снова пойти на встречу группы поддержки. Кэролайн как-то это поняла. Час назад она появилась у меня в дверях и спросила, готова ли я. Физически я была готова. Но вот эмоционально – не знаю.

На секунду в кругу воцаряется тишина.

– Вообще я могу сама ответить на свой вопрос. – Лайла, садится прямее, ее голос становится громче. Я всегда восхищалась людьми, которые могут легко говорить с незнакомцами, и Лайла определенно из таких. Она кажется открытой и свободной. – Я окончила старшую школу экстерном, поэтому в прошлом году поступила в колледж.

Лайла откидывается назад, а Паркер кладет руку на спинку ее стула.

– Первокурсники должны жить в общежитии, но меня сочли слишком юной и слишком болезненной, поэтому для меня сделали исключение. Но в этом году я решила переехать в общежитие. Я подумала, что это хороший способ чуть больше почувствовать себя самостоятельной, – как пробная подписка на взрослую жизнь.

Лайла вздыхает, Паркер и Эйвери, сидящие рядом с ней, напрягаются. У меня появляется ощущение, что эти трое понимают друг друга без слов. Как будто они связаны на определенном уровне.

– Но все оказалось не так просто, – наконец говорит Лайла. Она морщится, как будто слова причиняют ей боль. – Я не говорю, что все плохо. Просто… тяжело.

– Насколько тяжело? – спрашивает Эйвери.

– Не знаю, как объяснить. Моя соседка милая и все такое, но мы вообще не говорим о важных вещах. И как я должна сообщить ей, что однажды могу проснуться вся в крови? Или что я всегда должна держать включенную электрогрелку у кровати? Что постоянно хожу к врачу? И зачем мне куча таблеток, которые я привезла из дома? Не знаю, как я могу загрузить этим кого-то еще.

В комнате повисает тишина, но все кивают и переваривают слова Лайлы. Я глубоко вздыхаю. Хоть я и не говорю об этом, но постоянно думаю о подобных вещах. О том, как бы соседка восприняла эту речь. Речь о том, чего я не могу. Обо всем, что я должна делать, просто чтобы функционировать.

Иммунодепрессанты. Побочные эффекты. Хрустящая неподвижность, которую я не могу контролировать. Более низкая продолжительность жизни. Больший риск развития рака и болезней сердца. Усиливающийся распад и снижающаяся подвижность. Я тоже не знаю, как я могу загрузить этим кого-то еще.

– Я не прошу предлагать мне решение проблемы, – вновь начинает Лайла, не смотря ни на кого в отдельности. – Не думаю, что оно существует, кроме того, чтобы просто признаться моей соседке. Но я хотела бы, чтобы это не было так сложно.

И снова господствует тишина, но она не тягостная, скорее это тишина понимания, тишина, которая означает, что мы все знаем, через что она проходит, и что легкого пути нет.

– Ну что ж, Грант, я знаю, что ты умираешь от желания поговорить. – Яркая улыбка Лайлы снова на губах, ее белоснежные зубы сверкают в сторону Гранта.

Я делаю слабый, прерывистый вдох. Крепче переплетаю пальцы, которые держу на коленях. Я всячески пыталась игнорировать его присутствие в комнате, потому что еще не готова это признать. Он сидит прямо напротив меня, но я представляю, что он не здесь, что он где-то далеко от меня. Я чувствую каждое его движение. Как будто могу слышать каждый поворот его тела.

Я не хочу, чтобы он думал, что я его ненавижу. Я просто не могу найти ему подходящее место в своих мыслях. Он в этом не виноват.

Внимание группы переключается на него. Теперь его невозможно игнорировать. Я поднимаю взгляд. Если все мое существование приспосабливается к нему, я могу и взглянуть.

У Гранта растрепанные каштановые волосы, вьющиеся над ушами. Я уже замечала это, однако теперь оцениваю цвет. Волосы Гранта пепельно-каштановые с золотыми прядками, и внезапно я прекрасно улавливаю этот цвет, так что, пожалуй, даже подобрала бы в магазине краску для волос такого же оттенка. Его прическа выглядит до совершенного неряшливо.

У него четкие, угловатые черты лица, густые темные брови и янтарные глаза, которые загораются, когда на него обращают внимание. Он бросает на меня взгляд и мягко улыбается – в улыбке мелькает не просто вежливость, и этого достаточно, чтобы у меня замерло сердце.

Мне нравится это ощущение. Правда, слегка пугает то, какой эффект может иметь одна лишь улыбка.

Его точно можно назвать привлекательным молодым человеком – этот термин использует мама, когда пытается свести меня с сыновьями своих подруг. Но более того, он милый, невыносимо милый. Про таких обычно говорят, что он и мухи не обидит, и, скорее всего, он всегда вежлив с официантами. Грант такой милый, что на годы вперед станет моим определением слова «милый». Он еще и слова не сказал, а я уже очарована.

– Школа – полный отстой, – говорит он.

Все смеются. Кажется, что он одновременно флиртует со всеми и только со мной.

Он не ждет ничьего ответа, чтобы продолжить. Спортзал – его сцена, и это вступительный монолог в его собственном шоу.

– Там всегда одно и то же. Те же люди, то же место. Тот же шкафчик, те же кабинеты. Третий год старшей школы – это как быть последним в гонке. Ты знаешь, что не победишь, так что просто ждешь конца. И это длится чертовски долго.

Некоторые фыркают от смеха. Я осматриваюсь. Все от него в восторге. По крайней мере, не я одна. Грант такой обаятельный, что почти ослепляет. Его мощная социальная энергия невыносима для моих нежных органов чувств.

– И все здоровы. Бегают по коридорам или делают сальто на траве. Раздражает. Вот почему я дружу с больными – здоровые люди раздражают.

Большинство смеется. Я думаю, что тоже могла бы, но потом его лицо становится серьезным. Брови опускаются, и он скрещивает руки на выцветшей футболке с логотипом «Нирваны».

– Не знаю, – говорит он, пожимая плечами. – После того как месяцами общаешься только с теми, кто все понимает, возвращение к нормальным людям – какими бы они ни были – ощущается так…

– Как будто ты притворяешься здоровым.

Не знаю, что это было. Я подумала об этом, а потом слова сами собой вылетели изо рта. Я прижимаю ладонь к губам, чтобы эта ошибка не повторилась.

– Да. Именно так. – Он смотрит на меня, и между нами пробегает какая-то волна. Интересно, кто-нибудь еще видит эту невидимую вспышку чего-то необъяснимого?

Даже когда говорит кто-то другой, я все равно ощущаю странное притяжение.

Девушка через два стула от меня, Стелла, рассказывает о своем первом школьном дне. Свою реплику пару раз вставляет Кэролайн. Я не вникаю. Я слишком занята разглядыванием стены справа от Гранта. Я так этим занята, что не замечаю, как проходит целый час, пока рядом не появляется Кэролайн. Похоже, мне тоже пора вставать. Кэролайн обнимает некоторых людей и затем спрашивает, готова ли я ехать. Я киваю, но еще не готова ни с кем обниматься – я видела их всего дважды.

Когда я встаю, то чувствую, что Грант смотрит на меня. Вокруг меня образуется теплое сияние, из-за которого внутри все обмякает, а нервные окончания искрятся.

Мы уходим, оставляя в зале наш эмоциональный оазис. Почему-то мне не хочется пересекать эту линию: не хочу возвращаться в реальный мир, где надо ходить в школу и общаться с непереносимо здоровыми друзьями.

Солнце только что начало садиться, и оно слепит мне глаза. В последний момент я оборачиваюсь и смотрю через плечо.

Глаза Гранта прямо там, смотрят на то же заходящее солнце. Он улыбается мне – мягче и застенчивее, чем раньше. Улыбка еще никогда не действовала на меня так сильно.

Кажется, что моей ответной улыбки недостаточно. Я не могу так мало предложить в ответ на подергивание губ, от которого замирает сердце.

Кэролайн открывает входную дверь зала. Я слышу звон колокольчика. Это моментально уничтожает магию, и суровая влажность настигает меня в затылке. Грант все еще смотрит на меня, не разрывая зрительного контакта.

Я поднимаю руку и слегка машу пальцами, но они все равно начинают хрустеть.

Я хочу сохранить в бутылке это солнечное мгновение, чтобы я могла наслаждаться им вечно.

Глава одиннадцатая

Суббота, 12 сентября, 8:39

Рори: Мы не дошли до гор, но мы у озера.

Рори: Ты пропустила прекрасный вид!

Айви: В следующий раз!

Открытое окно на кухне. Дымящаяся кружка черного кофе. Травы, специи, свежие продукты. Три птички дерутся за место у маминой кормушки во дворе перед домом, их пронзительный щебет заглушает все остальное. Лишь пару вещей я люблю больше, чем поздние завтраки по субботам.

Я обнимаю кружку напряженными пальцами, чтобы тепло их немного разогрело. Я ожидала, что сегодня все будет болеть, ведь осталось всего несколько дней до начала нового цикла приема лекарств. Даже кружку с кофе держать очень болезненно, так что, когда я снова беру нож, пальцам все так же нелегко.

Я осторожно откладываю нож и трясу руками, чтобы сбросить усиливающееся онемение. Посмотрев на разделочную доску, я вижу, как ухудшалось качество нарезки. Красному болгарскому перцу повезло – я с него начала, но затем, когда дошла до картофеля, кусочки стали выходить неровными и неаккуратными. Дальше мне нужно взбить яйца, но сначала сделаю перерыв подольше.

Я снова обхватываю кружку, напевая про себя мелодию, которую сочиняю на ходу. Остальные еще спят, так что я стараюсь не шуметь. Моим родителям необходимо хорошо высыпаться: маме – потому что она вечно уставшая, а папе – потому что он работает в ночную смену.

Мир крутится вокруг меня, а я управляю своими владениями – сто квадратных метров моей собственной территории.

После того как я разминаю суставы – так громко, что пугаю одну из птичек, – я возвращаюсь к фритате. Взбиваю яичную смесь изо всех оставшихся сил, ломая желтки и вмешивая сливки, пока масса не начинает пениться. Это бабушкин рецепт, один из немногих, которые не потребовали изменений.

Я так сосредоточена на задаче, что не слышу приближающихся шагов и замечаю маму, когда она уже стоит передо мной.

– О боже. Мама. – Я откладываю венчик и отодвигаю миску. Скольжу взглядом по маминому лицу. Уставшие глаза и темные круги – это норма. Выпуклая сыпь, покрывающая щеки в форме крыльев бабочки, – нет. Это всегда был самый очевидный симптом, верный знак того, что она либо перетрудилась, либо чего-то сделала недостаточно. Слишком сильное воспаление – недостаточно лекарств. Слишком много солнца – недостаточно отдыха. К тому же это отличительный симптом волчанки. Вернейший признак внутреннего разрушения.

– Знаю, знаю, – говорит мама, поднимая руки, будто сдаваясь. – Скорее всего, вчера я слишком долго была на улице.

– Почему ты была на улице? – спрашиваю я. Она неспроста работает в кабинете, в кабинете в темных глубинах школы. Из-за светочувствительности она даже верхний свет не включает.

– Пара учителей заболели, и меня попросили подежурить на перемене.

Я вздыхаю. Всегда так – мама жертвует здоровьем ради всеобщего блага и потом расплачивается за это. Я не виню ее. У нее не было выбора.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает мама, взяв горсть нарезанного красного перца.

– Нет, все нормально. – Я улыбаюсь, и мама поворачивается, чтобы уйти из кухни. – Слушай, подожди. Может, мы с Кэролайн отвезем Итана на бейсбол? Тебе не стоит выходить на солнце.

– Я не могу вас об этом просить, – говорит мама.

– А ты и не просила. Я все равно собиралась поехать с вами, чтобы выбраться отсюда ненадолго. – Это не совсем правда, но ей не нужно этого знать. Я собиралась поехать, потому что уже сказала об этом Рори – потому что не могла сообщить ей, что поход может физически убить меня.

– А Кэролайн?

– Она возьмет там свой любимый коктейль и точно будет довольна.

Итан сидит на заднем сиденье машины Кэролайн; на груди у него висит бейсбольная сумка, как второй ремень безопасности. Мы пытались уговорить его положить ее в багажник, но он ни за что не хотел с ней расставаться.

– Я надеялся, что в этом году больше не буду играть с теми же ребятами, – говорит он. Я смотрю на него в зеркало заднего вида. Он играет с молнией на сумке.

– Почему? – спрашивает Кэролайн. – Что с ними не так?

– Ничего. – Итан трясет головой. – Мы в одной команде еще со времен детского бейсбола. У Джейса всегда будут слабые удары, а Даллас никогда не научится бить. Я просто хочу поиграть с новыми ребятами, понимаете?

Я не понимаю. Я не до конца понимаю, зачем представляться новым людям, если у тебя уже есть отличные, хорошо знакомые тебе люди рядом.

Кэролайн паркуется, и Итан выходит из машины, прежде чем я успеваю отстегнуть ремень безопасности. Кэролайн следует за ним, как хорошая старшая сестра, а я тащусь сзади. Я смотрю, как Итан поворачивает налево и вбегает в открытые ворота, поднимая пыль. Кэролайн вздыхает, поворачивается и указывает мне на места на нижнем уровне трибуны.

Когда я наконец сажусь рядом с ней, у нее на лице пугающее, наполненное ликованием, коварное выражение.

– Что? – спрашиваю я нервно.

Кэролайн скрещивает руки и поворачивает голову к полю перед нами.

Я делаю то же самое – и замечаю, что кто-то машет в мою сторону.

Не кто-то – Грант.

– О боже, – непроизвольно шепчу я себе под нос. По крайней мере, я думаю, что себе под нос. Кэролайн фыркает.

– Все стало гораздо интереснее, – говорит она, толкая меня в плечо.

Теперь, когда я его заметила, я не могу остановиться. Я не помню, помахала ли я в ответ, но он уже вернулся к разговору с тренером, так что, если нет, я упустила свой шанс. Белоснежные высокие конверсы Гранта выглядят на поле неуместно, как будто они так и просят измазаться в грязи. У них с тренером одинаковые спортивные футболки – белые с красными рукавами. На груди написано «Слаггерс» стандартным бейсбольным шрифтом с петлями.

Это он научил Итана скользить. Это он говорил плохие слова. Это из-за него Итан однажды пришел домой с грязью на лице.

Это про Гранта я думала, что он ничему хорошему не научит.

Они собираются в кучу, а затем начинают бегать по кругу. Я не могу не смотреть на Гранта: на то, как он стоит, на то, как смеется над чем-то, что сказал тренер.

Я смотрю на его руки – пальцы, предплечья, запястья. Я знаю, что его суставы разваливаются точно так же, как мои. Он отталкивается от забора, и левое колено его не слушается, когда он переносит на него вес тела. Он морщится, и я тоже. Я прекрасно знаю эту боль, это состояние.