Читать онлайн Зов лисы бесплатно

1

Слоистые темнобрюхие облака, напарываясь на вершины вытянувшихся вдоль трассы сосен, прижимали к истрескавшемуся сухому асфальту автобус. От этого казалось, что тот полз всё медленнее с каждой минутой, хотя наоборот только набирал скорость, покидая Сегежу.

Причина наблюдаемой иллюзии для Агаты пока оставалась неясна – то ли всему виной было однообразие пейзажа, то ли её собственное стремление оттянуть ещё недавно желанную, а теперь вызывающую лишь тревогу встречу.

Сцепившиеся ветвями деревья тем временем всё вертелись хороводом за окном. И чем больше за ними наблюдала Агата, тем отчётливее видела новые детали. Мелькали совсем древние, поросшие лишайником стволы. Их сменяли светящиеся рыжей корой полные сил деревья, прикрытые пушистым молодняком.

Сквозь приглушённую музыку с соседнего кресла донёсся нечёткий отзвук мужского голоса. Запоздало вынимая наушник, Агата повернулась к сидящему рядом с ней кудрявому парню в выцветшем худи с аниме-принтом. Выглядел он немного старше её – что-то около двадцати.

– В Петрозаводск? – повторил свой вопрос парень.

– Вроде как едет, – ответила Агата. – У водителя спросите, я раньше выхожу.

Вернуть наушник обратно она не успела.

– Ну так я и спрашиваю, где выходишь? – не отставал парень, посмеявшись ответу Агаты.

– В Медвежьегорске, – пояснила Агата.

– А в Сегеже живёшь? – с сомнением поинтересовался парень. – Не видел тебя раньше на этом рейсе.

– Больше не живу.

– Переезжаешь?

– Ага, в дурдом, – бросила Агата.

Парень рассмеялся, но она его не поддержала – вместо этого поспешила сунуть наушник, отворачиваясь к окну.

Сквозь местами подступающие к самой обочине деревья изредка проглядывалась сумрачная глубина леса, где в сизой дымке растворялась чернота валежника, а в прогалинах вспыхивали бесчисленные озёра с поросшими осокой плоскими берегами.

И снова сквозь музыку послышалось мычание со стороны. Поначалу Агата игнорировала его, в надежде, что парень отстанет, но его болтливость оказалась сильнее её выдержки.

– Я музыку слушаю, вы что-то сказали? – спросила Агата, ставя трек на паузу.

– Дак до самого Петрозаводска ничего не изменится, – ответил парень. – Любуешься, будто никогда лес раньше не видела.

– Вам-то что? – хмыкнула Агата.

Парень пожал плечами.

– Дак я просто пообщаться хотел, – промычал он. – Дорога-то дальняя.

Пейзаж поменялся. Незначительно, но для Агаты карельские виды и впрямь стали как в новинку. Во всяком случае то, что она видела в детстве, уже порядком позабылось.

По сторонам от дороги начали вздыматься ощетинившиеся ельником курганы древних ледниковых морен. Ели на массивных округлых холмах росли неказистые – приземистые, с толстыми корявыми лапами. При этом жались друг к другу они настолько плотно, что со стороны сливались в единую мохнатую массу. Точно огромный бульдозер сгрёб в кучи валуны, щебень и глину, не слишком-то пригодные для растений, но сделал это так давно, что деревья всё же смогли адаптироваться.

Глядя на белеющие в сетях корней камни, Агата ощущала необъяснимую смесь тревоги и восторга, пеной поднимающуюся откуда-то из глубины подсознания. Ей потребовалось немного времени, чтобы осознать причину своего беспокойства – утопающие в земле породы напоминали место, которое периодически снилось ей, наверное, с самой пропажи мамы.

– Ну и как, не забыла? – спросил парень.

– Что?! – излишне резко воскликнула Агата.

На мгновение ей почудилось, что о своих снах она размышляла вслух.

– Про напоминание не забыла? – пояснил он, кивая на её запястье, где между указательным и большим пальцем чернел небольшой крестик.

– А, это… – выдохнула Агата. – Такое не забудешь.

Привычным, незаметным для себя движением она опустила рукав толстовки поближе к костяшкам пальцев, закрывая напоминание. Агата не помнила, когда то появилось и для чего было нужно, но прекрасно знала: его не стереть. Ни мылом, ни растворителем, который однажды удалось умыкнуть у рабочих во время ремонта учебных классов, даже ножом соскоблить не получится.

Вопросы об этом проклятом крестике её уже давно раздражать перестали, но приятными назвать она их всё же не могла – как раз по причине необъяснимости его возникновения. Скорее всего, это было тату. Вот только кому в голову пришло делать наколку ребёнку? Агата помнила крест на руке столько же, сколько и саму себя – лет с шести.

Мысли снова взяли разбег и точно с вышки нырнули в прошлое, но, как всегда, достичь дна им не удалось. Сопротивление подъёмной силы опять вернуло её в реальность, не позволив пробраться дальше маминого исчезновения. Она помнила, что та пропала, но когда именно, восстановить в памяти не могла.

– Что с тобой? – спросил парень, попытавшись прикоснуться к ладони Агаты.

– Просто оставьте меня в покое, – попросила она, отдёргивая руку. – У меня от разговоров голова разболелась.

Уткнувшись в телефон, она бездумно полистала домашние экраны в попытке отвлечься от неприятных размышлений, запустила пару приложений. В мессенджере среди немногочисленных контактов один оказался онлайн – Лилия Семёновна.

Агата открыла чат с ней и перечитала последнее сообщение:

«Агаточка! Прости что не успею вернуться к завтрашнему дню(( Хотела лично сказать тебе “счастливой дороги” и пожелать успехов во взрослой жизни. А они тебя безусловно ждут – говорю это с полной уверенностью, у тебя всё получится!

И пожалуйста, не забывай, мой телефон для тебя всегда на связи. Не важно по какому вопросу – документы, тоска по нашему уютному внутреннему дворику или желание поделиться впечатлениями от первого самостоятельного рассвета. Я всегда выслушаю, подскажу или просто порадуюсь вместе с тобой. Береги себя. Обнимаю крепко!»

Агата так и не отправила ответ. Поначалу не знала, что сказать, а теперь думалось, уже и не к чему. При этом рассказать Лилии Семёновне ей хотелось о многом, но преимущественно о том, что та и так уже слышала – о снах, о маме, об отце, о своих планах в самостоятельной жизни. Её мучило всё то же по кругу, и теперь, когда она оказалась на свободе, возникло неприятное предчувствие, что круг этот с каждой новой попыткой выбраться из него будет только расширяться. А ведь она даже ничего не начала делать.

Пальцы сами собой забегали по экранной клавиатуре, составляя ответ для Лилии Семёновны:

«Ничего страшного не переживайте там такая суматоха была…»

Агата стёрла всё и стала набирать заново:

«Всё хорошо, спасибо за тёплые слова. Лилия Семёновна, мне хочется…»

Она убрала «хочется», чтобы заменить на «трудно», а затем вовсе отказалась от обращения и написала: «я боюсь».

Перечитав своё скудное послание, она его удалила и погасила экран. Прикрыв глаза, Агата откинулась на спинку. Глубокое продолжительное дыхание должно было успокоить, но не справлялось с этим. Расслабиться мешало признание самой себе в страхе действовать самостоятельно.

У неё был план, но недоставало стойкости. Она не представляла, сколько сил потребуется, чтобы во всём разобраться. И если уж она трусила даже на этапе встречи с отцом, то что уж было говорить о дальнейших действиях? Всё выглядело просто в многолетних мечтаниях о цели, но, когда наконец появилась возможность отправиться к ней, уверенность в возможности её достижения исчезла.

Тайга по обе стороны трассы всё тянулась. После лесовозных дорог с разрытыми колеями и дорожных указателей к мелким населённым пунктам появились первые открытые скальные выходы. Отполированные ледником гранитные плиты кривыми серо-розовыми зубами с ржавыми подтёками торчали в стороны, а между ними теснились застрявшие валуны в моховых шубах.

2

Устало дребезжа крылышками, упитанная чёрная муха снова и снова с разгона клевала стекло. Щелчки ударов звучали достаточно громко, чтобы игнорировать их стало невозможно. Стоя в дверях, Агата то и дело отвлекалась на насекомое поверх плеча сидящего перед окном директора медвежьегорского Психоневрологического интерната Варвары Ивановны Мелгуевой.

– Да вы присаживайтесь, не стесняйтесь, – в очередной раз предложила Мелгуева.

Голос её с немного мужиковатой хрипотцой звучал отрешённо. Она была занята изучением бумаг, на которые глядела исподлобья поверх очков-лисичек, и короткие фразы Агате бросала только из привычки и приличия.

– Спасибо, – ответила та.

Садиться при этом она не стала – после автобуса распрямиться в полный рост для неё было настоящим удовольствием. Ещё бы снять оттягивающий плечи рюкзак, да кеды с перетянутыми в спешке шнурками сбросить – вообще бы наступило блаженство.

– Угу, – хмыкнула директор.

Муха с завидным упорством продолжала попытки убиться о стеклопакет. Стуки её крохотной головы повторялись практически с точностью метронома. Агата вновь покосилась на жужжащую чёрную точку, пляшущую на фоне прошитых лучами августовского солнца облаков над соснами. Директор же не обращала на неё внимания. Она отложила в сторону заранее присланное заявление и взялась за ксерокопии документов.

– Сумку-то хоть снимите, – проговорила она. – Вон на стул бросьте или на вешалку.

Вешалка действительно стояла рядом с Агатой. Она с облегчением спустила со спины рюкзак. Однако стоило его набросить на крючок, как вешалку тут же перекосило. Не позволив ей упасть, Агата поспешила переместить свои вещи на стоящий чуть в стороне стул.

Мелгуева тем временем уставилась в ксерокопию паспорта Агаты, а затем взглянула на неё сквозь линзы очков.

– Что-то не так? – насторожилась Агата. – Я всё по списку собирала…

– Да всё в порядке с бумажками, – отмахнулась директор.

– А что же тогда?

– Вот честно, Агата Борисовна, вам оно зачем? – понизив голос, спросила директор. – Вы молодая девчонка, живите, радуйтесь, к чему лучшие годы гробить?

– Я так решила, – сказала Агата.

– Ну, запретить я вам ничего не могу, имеете право, – пожав плечами, продолжала рассуждать Мелгуева. – Только на деле всё это не так просто, как кажется, ПНИ вам не какой-то профилакторий с электрофорезом и глинами, понимаете?

– Я решила, – стояла на своём Агата.

– Ну и дура! – шепнула Мелгуева. – Простите, ради Бога, дело ваше.

Выровняв ударами об стол стопку документов, директор убрала их в органайзер.

– Мирослава, сопроводите Агату Борисовну к отцу в семнадцатую, – попросила она, наклонившись к переговорному устройству.

– Спасибо, – поблагодарила Агата.

– Угу, – опять отмахнулась Мелгуева. – Выбывной лист подпишете после, ещё передумаете. Ладно бы временно выписывались, но не бессрочно же!

– Я справлюсь.

– Сложный он, Агата Борисовна, сложнее чем вы думаете – безнадёжный.

Дверь открылась. Агате пришлось пройти немного вглубь кабинета, чтобы впустить Мирославу.

– Пойдёмте, – коротко пригласила та, едва заглянув внутрь.

Начальницу Мирослава даже не удостоила взглядом. Это было бесполезно – с самозабвенностью бьющейся в стекло мухи Мелгуева погрузилась в отложенные ранее, какие-то чрезвычайно важные бумаги.

Психоневрологический интернат Медвежьегорска оказался на удивление уютным. Прямо до жути. Агата ожидала обшарпанных стен, провисших на петлях дверей и противно мерцающих под чумазым потолком ртутных ламп, но ничего этого в учреждении не обнаружилось. Напротив, здание выглядело настолько свежо, будто его специально отремонтировали к её приезду. Но именно это и настораживало.

Словно мокрый от блеска чистоты пол отражал безмятежные салатовые стены настолько чётко, что в нём можно было разглядеть даже детали на изредка попадавшихся картинах – в основном это были карельские пейзажи.

– Это Шапошников, – не без гордости сказала шагающая рядом Мирослава. – Наш постоялец.

Агата задержалась возле телевизорной, в которой перед экраном на выстроенных в ряды креслах сидели жители ПНИ – причёсанные, опрятные, преимущественно со спокойными, сосредоточенными лицами. По телевизору показывали оперу. Звук настроили тихо, но зрителям это не мешало.

Находившийся здесь же персонал в выглаженных белых халатах двигался беззвучно. Кто-то поливал выстроившиеся на подоконниках излишне симметричные фикусы в кашпо, кто-то следил за постояльцами. Одна из медсестёр, сидевшая между ними, обернулась и улыбнулась Агате, точно приглашая присоединиться к ним.

И вдруг неожиданно для себя Агата подумала, что, если бы её действительно пригласили бы вслух, она, может быть, и осталась бы. Присутствовало в собранном безучастии здешних жильцов что-то притягательное, чего ни в прежней детдомовской, ни в предстоящей самостоятельной жизни Агата иметь не могла.

– Агата Борисовна, нам сюда, – поторопила её Мирослава.

Пройдя сквозь коридор к лестнице, они поднялись на второй этаж, где по обе стороны в шахматном порядке расположились двери в комнаты. Старательно вычесанный ковёр поглощал шаги, взамен источая едва уловимый запах воска для полов.

В кармане звякнул телефон. Пришло сообщение от Лилии Семёновны:

«Агаточка, я знаю, ты пыталась мне писать. Не стесняйся, что бы там ни было, мы же договаривались. Не копи в себе, если что-то тревожит – говори. Любую мелочь. Будет проще и точнее голосовыми. Выговаривайся, это важно, а я всегда на связи».

Задержав на секунду палец над испускающим голубой холод дисплеем, Агата смахнула оповещение в сторону. Мирослава к тому моменту прошла вдоль левой стены практически до середины и без стука распахнула дверь, скрывшись за ней.

Агата помедлила. Она поняла: наступила последняя возможность бросить свою навязчивую идею, уехать отсюда подальше, забыть то немногое, что ещё осталось в её голове и отказаться от встречи с отцом, которого она едва помнила. А помнил ли он её? Какой он сейчас?

Пока кружащие вокруг мысли беспорядочно жалили её, Агата продолжала идти к открытой двери. Хотела ли она этого или нет, но это было нужно сделать. Ради мамы, ради неё самой.

Едва она заглянула внутрь, стало понятно, что её отца в комнате нет – только высохший, трясущийся старик, от которого, несмотря на чистую одежду, тянуло приторно-сладковатым потом. Она оглядела небольшое помещение с широким окном, тумбочкой и единственной кроватью, прежде чем осознала: этот старик – и есть её отец. А ведь ему всего пятьдесят два.

– Папа? – с сомнением спросила она.

В её памяти о нём остались русые волосы, смуглая кожа, волевой подбородок под тонкими губами, но ничего этого она не увидела. Перед ней в инвалидном кресле у самого подоконника устало храпел седой немощный калека с ввалившимся ртом. Губы ему заменяли бесчисленные морщины, а некогда загорелая кожа стала пепельной, покрытой пигментными пятнами. Она не узнавала его.

– Борис Афанасьевич, – позвала склонившаяся над ним Мирослава. – Борис Афанасьевич, смотрите, кто к вам пришёл!

Медленно, будто на это потребовались все оставшиеся у него силы, старик приоткрыл веки, и Агата чувствовала, что по её щекам готовы побежать слёзы. Это был он. Несмотря на возраст и общее состояние, глаза его оставались ясными и оказались полной копией её собственных – глубокого синего, почти ультрамаринового оттенка.

– Тут ваша дочь! – оповестила Мирослава.

Отец повернулся к Агате. По его подбородку потянулась густая слюна, повиснув над коленями. Мирослава поспешила убрать её салфеткой.

– Это я, Агата, – улыбнулась та.

Но он с её словами не был согласен. Мотнув головой, отец медленно набрал воздуха в грудь.

– Нет, – выдохнул он. – Это не ты.

Слёзы ещё сильнее рвались заструиться по лицу Агаты. Но она даже не предпринимала попытки их утереть – знала, что, как бы сильно те не просились наружу, выйти не смогут. Плакала она лишь внутренне, и это не были слёзы обиды – скорее облегчения. Неизвестность ушла, и отец действительно пребывал в таком плохом состоянии, как предупреждала Мелгуева. Вот только отказываться от него Агата не планировала.

– Я пришла за тобой, – сказала она, опускаясь рядом на колено. – Мы поедем домой.

Отец не сжал её ладонь в ответ. Его мозолистая и холодная кожа ощущалась почти неживой. Он безучастно отвернулся к окну. Солнечный свет ударил его по глазам, но даже не заставил поморщиться.

– Ну вот, опять связь потерял, – бросила под нос Мирослава.

– Чего? – не поняла Агата.

– Отец ваш себя забывает, – проговорила Мирослава. – Только этим его можно на время взбодрить.

Она потянулась к шкафу и взяла с него небольшой радиоприёмник на батарейках. Щёлкнула кнопка, зашипела пустая волна. Мирослава повращала колёсиком, добавляя громкости, и начала туда-сюда мотать стрелку по шкале частот, вызывая помехи.

Звук мгновенно вернул отцу осознанность. Он машинально прикрыл глаза рукой, вновь поворачиваясь к Агате. Только через мгновение она поняла, что он смотрел не на неё – на приёмник в руке стоящей рядом Мирославы. Та поспешила его выключить.

– Вы действительно собираетесь его забирать? – усомнилась она.

– Иначе я бы не приехала, – выдохнула Агата.

Поднявшись, она уверенно схватила кресло за ручки и развернула к выходу.

– Соберу его вещи и принесу вниз, – проговорила ей вслед Мирослава.

В коридоре её уже ждали два санитара. С кивком вместо приветствия они подхватили кресло за подлокотники и, легко подняв, понесли вниз по лестнице. Агате оставалось только поспевать за ними.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Молчаливые санитары улыбнулись в ответ, но как-то нечётко, будто улыбок на рабочий день им выдали немного, и расходовать их попусту на банальную вежливость они не видели смысла.

Вновь проходя мимо телевизорной, Агата задержалась. Опера всё продолжалась, а зрители также немо наблюдали за ней. Молчал и персонал. Осознание того, что весь интернат утопал в безмолвии стало для Агаты неожиданностью. Не могло же всем здесь быть настолько комфортно, что они понимали друг друга без слов или не нуждались в диалогах.

– А я ведь тебя тоже не сразу узнала, – проговорила она, чтобы нарушить всеобщее молчание.

Голос её эхом прокатился вперёд по коридору к кабинету директора – туда, куда она катила коляску.

– Я тебя совсем другим помню, – продолжала Агата. – Хотя, по правде, скорее не помню таким…

Он запрокинул голову, чтобы взглянуть на неё, но на так и не подобрала нужное слово.

– Подожди меня здесь, – попросила она возле кабинета Мелгуевой.

Коротко постучав, Агата заглянула внутрь.

– Да-да, – отозвалась директор, всё также погружённая в бумаги.

– Варвара Ивановна, мы уезжаем, – сказала Агата.

– Угу, – буркнула директор, подписывая что-то.

Она черканула ещё раз и с размаху шлёпнула печатью так, что аж ложечка в кружке на её столе звонко подпрыгнула.

– Ну подписывайте, чего стоите? – поторопила Мелгуева.

Похоже, редкое проявление откровенности, которое совсем недавно наблюдала Агата, уже покинуло директора, и теперь от неё никаких уговоров оставить отца здесь можно было не ожидать. Это радовало.

Агата прошла к столу, на краю которого уже лежали ручка и лист выбытия с упоминанием о снятии со всех видов довольствия. Никаких колебаний при подписании не возникло.

– Сумка, – проговорила Мелгуева в спину Агате.

– Вы мне? – обернулась та.

– Сумка! – чётче проговорила директор, указывая на стул.

На нём всё ещё лежал рюкзак Агаты.

– Ой, – хохотнула Агата. – А мне послышалось…

– Счастливой дороги, – оборвала её Мелгуева.

Отца в коридоре уже не было.

– Папа?! – позвала Агата.

Набросив на спину рюкзак, она побежала к выходу. Там и нашла его. Мирослава успела спустить коляску по пандусу к ожидавшему их такси. Полный водитель в жилетке-вассерманке помог ей пересадить отца на переднее сиденье. Когда подоспела Агата, он уже убирал сложенную коляску в багажник.

– Вы с ним поедете? – поинтересовался он. – Куда?

– В Калмаранту, – ответила Агата.

– Сделаем, – вздохнул таксист, захлопывая багажник. – Остальное в салон лучше положите.

Мирослава протянула средних размеров дорожную сумку. Та оказалась намного легче, чем выглядела.

– Если передумаете – возвращайтесь.

– Не передумаем, – возразила Агата. – Но всё равно спасибо.

Когда она села в машину, её заметно оживившийся отец настойчиво тянулся к валькодеру магнитолы, а водитель шлёпнул его по пальцам ладонью.

3

Калмаранта встретила их влажной прохладой. Посёлок находился в низине на самом берегу озера Тунельма, отделённого от Онежского лишь узкой каменистой грядой. Ветер с большой воды сюда не заходил, из-за чего тишина в посёлке стояла особенно вязкая, почти осязаемая.

Тунельма была абсолютной противоположностью полноводного соседа. Если Онежское озеро кипело жизнью – рыбой, чайками, бесчисленными кораблями, то здешнее озерцо казалось мёртвым: ни уток на ней, ни ряби, ни лодок. Одна лишь плотная дымка курилась над поверхностью почти в любую погоду.

Ещё с детства Агата помнила легенду, будто воды Тунельмы заполняли бездонный разлом, уходящий глубоко под землю. Однако ей это казалось преувеличением – будь всё действительно так, водоём обязательно изучали бы исследователи или облюбовали любители дайвинга. А в действительности озеро всем безразлично настолько, что на многих картах его вообще не изображали. Впрочем, вниманием обходили и Калмаранту. Несмотря на то, что посёлок имел вполне внушительные размеры, несколько многоквартирных домов и даже централизованное отопление, он везде обозначался лишь точкой без подробностей о делении улиц.

– Я вас на остановке высажу, – заявил таксист, поворачивая к выкрашенному в яркий кирпичный цвет металлическому навесу у самой окраины посёлка.

– Нам в семнадцатый дом на Сювеярви, – напомнила Агата.

Автомобиль замедлился и окончательно остановился.

– Не хочу крутиться, – стоял на своём таксист. – Тут GPS чудит: то поле покажет, то озеро…

Он кивнул на дисплей, на котором указатель с редкими остановками вертелся в стороны и прыгал по карте вокруг Калмаранты.

– Вернитесь на дорогу, – словно подтверждая опасения хозяина, проговорил навигатор женским голосом.

Идея идти пешком до самого дома Агату не обрадовала, но спорить с таксистом ей не хотелось. Никаких сил на доказательство своей правоты у неё не осталась.

– Приехали, пап, – вздохнула она.

Отец не отреагировал. Он глядел на магнитолу. Точнее, изучал чёрный пластик, оставшийся на её месте после того, как недовольный излишним рвением Бориса Афанасьевича настроить радиоволну таксист отсоединил переднюю панель и спрятал её в один из многочисленных карманов своей жилетки.

Таксист громыхнул коляской позади машины, нервными рывками разложил её и подкатил к пассажирской двери. Примерившись, он попытался вытянуть Бориса Афанасьевича, но тот, точно закостеневший, совсем не поддавался.

– Выходи, па, – пыталась подбодрить его Агата.

Однако ни упросы, ни попытки растормошить отца не возымели эффекта. Тогда Агата поняла, что нужно было делать. Вот только не хотелось, сидя в машине, копаться в сумке, проверяя, положила ли Мирослава в неё радиоприёмник.

– Покажите ему магнитолу, – попросила она таксиста.

– Чего? – хмыкнул тот.

– Папа очень любит радио, – пояснила Агата.

– Это-то я заметил в дороге, – буркнул таксист, с сомнением извлекая из кармана панель от магнитолы.

Он осторожно, будто дразня злую собаку едой, помахал ею. Помедлил, а затем поднёс поближе к лицу Бориса Афанасьевича. Едва магнитола попала в поле его зрения, он тут же подался вперёд. Таксист еле успел отпрыгнуть и поймать его, прежде чем он выпал на асфальт.

Агата помогла усадить отца в кресло. Тяжело дыша, таксист набросил панель на магнитолу и захлопнул дверь. Протянутая вслед за вожделенной вещицей рука Бориса Афанасьевича обречённо опустилась на колени.

Такси, заурчав, медленно развернулось через сплошную линию. Не дожидаясь, когда то уедет, Агата, подтянув лямку сумки, потолкала коляску к окружённой елями и карельскими берёзами Калмаранте.

Кое-где на возвышенностях над деревней в зарослях проглядывались округлы бока древних сейдов – излишне светлые на фоне зелени, наоборот, почти чёрные и поросшие мхом, совсем незаметные. Когда-то люди верили, что подношения этим громадам привлекали удачу в жизни, на охоте и в промысле, а теперь забыли тропы к ним. Интересны эти каменные сооружения могли бы быть разве что путешественникам, но те предпочитали более крупные и распиаренные турагентами экземпляры. А потому, как и в детстве Агаты, эти сейды оставались забытыми.

Сам посёлок преимущественно распластался по пологому берегу. Особенно привлекательным он не выглядел, но и отталкивающим тоже – скорее безликим, напоминающим сотни других подобных посёлков. Неброские здания максимум в два этажа, построенные как из посеревших от времени брёвен, так и из кирпича, одинокими пеньками торчали то там, то здесь между деревьями – где-то более кучно, где-то довольно далеко друг от друга.

Отдельной, самой тесной ниточкой тянулась Школьная улица, уходящая подальше от воды. Помимо самой обновлённой школы, точно бусины на леске, на ней жались здание к зданию новые администрация и магазин, восстановленный дом культуры, ФАП, участковый пункт полиции и котельная. Раньше она стояла на отшибе между улицами Сювеярви и Школьной, а сейчас, с появлением новых зданий, прилипла к окраине последней.

Эта улица для Агаты стала неожиданным открытием, в остальном же посёлок оставался практически таким, каким она покинула его двенадцать лет назад. Потому и поиски дома не затянулись – он находился в двухэтажном бревенчатом здании с жестяной, потемневшей от времени словно хлебная корка, крышей, над которой возвышался шпиль отцовской антенны для радиопереговоров. Четырёхквартирник находился довольно близко к озеру у окраины посёлка. Чтобы добраться до него, нужно было пройти через Райпо – некогда главную улицу Калмаранты. Теперь же, похоже, центр посёлка сместился к Школьной улице.

Если бы Агата шла одна, она бы срезала путь через заросли – от остановки к извилистой Сювеярви тянулась узкая тропинка. Однако протащить по ней коляску с отцом у неё вряд ли бы получилось.

Зато асфальт, пусть и латанный, оставался вполне сносным. Потому она и шагала прямо по центру дороги, поглядывая вдаль то на одну, то на другую сторону в попытке вспомнить, кто раньше жил в каких домах. Она надеялась, что сможет узнать знакомых, но с расстояния посёлок выглядел безлюдным.

Кое-что узнаваемое всё же проявило себя – запахи. Первым оказался обволакивающий аромат сосен. Вроде бы их она немало встречала за прошедшие двенадцать лет, выглядели они также и пахли по-сосновому, но всё же как-то иначе, казались чужими. Но не эти. Смолистый, густой запах янтаря в пыли старой хвои точно вырвался из самых глубоких детских воспоминаний ощущением покоя, которого после у неё никогда не было.

Казалось, стоит поплотнее зажмуриться, и на очередном вдохе всё вокруг поменяется, и сама она изменится – вновь станет маленькой озорной девчонкой. И не она будет катить с пригорка вниз коляску с отцом, а он понесёт её вверх к остановке на своих плечах. А рядом – мама. Счастливая и ещё никуда не пропадавшая.

Набрав полные лёгкие воздуха, который невозможно перепутать ни с каким другим, Агата распахнула глаза. Всё осталось по-прежнему. Та Калмаранта, какую она знала, не вернулась. Находилась прямо здесь, но стала неосязаемым призраком.

И тут воздух заколебался от новой весточки из прошлого. Слева от дороги глухо брякнуло ботало. Повернувшись, Агата увидела на лужайке внизу за оврагом рыжую корову, лениво выискивавшую траву посочнее в тянущейся от озера дымке.

– Рушко? – насторожилась Агата.

Стеганув хвостом, корова, не переставая жевать, безразлично взглянула на неё и почти сразу вернулась к своим делам.

Это была та самая соседская корова, после знакомства с которой у Агаты появился страх перед крупными животными. Родители предложили маленькой Агате посмотреть на корову в загоне. Она боялась, но её успокаивали, что Рушко добрая. Однако стоило Агате положить ладошку на влажный коровий нос, как та боднула. Угодила рогом прямо в её распахнутый от удивления рот и пробороздила щёку изнутри. Боль была невыносимой, а заживление стало пыткой – во время еды подживающие лоскуты плоти то и дело попадали на зубы и кровоточили.

Поморщившись от неприятных воспоминаний, Агата потёрла щёку, ещё раз бегло взглянув на поблекшую от времени корову. Той, похоже, она была безразлична.

Возле первых домов сосновый запах усилился – к нему примешался аромат разогревшейся смолы, сочащейся из брёвен. Нос щипали растущая у заборов полынь и желтеющая по обочинам пижма, отдалённо напоминая что-то аптечное.

Где-то совсем рядом за косой изгородью залаяла дворняжка. Незнакомая женщина выглянула в приоткрытую дверь, вытирая руки ярким полотенцем. Она ответила кивком и улыбкой на приветствие Агаты.

Возле крохотного продуктового магазинчика «Райпо», давшего название улице, на траве валялись велосипеды. Дети внутри шумно спорили, какую воду им купить. Продавщица терпеливо ждала итогов переговоров.

Где-то в стороне школы жужжал триммер. Однако стоило Агате свернуть на Сювеярви, вместе с хлынувшим навстречу холодом от озера звук словно оборвался. Зато появился другой – отдалённый белый шум пустой радиоволны. Безразлично глядевший в пространство Борис Афанасьевич вдруг оживился. Агате показалось, что впервые за день он смотрел вокруг осознанным взглядом.

– Тоже соскучился по дому? – спросила она.

Радостью поведение отца сложно было назвать. Он скорее беспокойно возился в кресле, чем разглядывал родной посёлок. Шум радио, идущий от котельной в конце Школьной улицы, усилился, и Борис Афанасьевич замер, вслушиваясь.

Семнадцатый дом уже показался впереди. От Тунельмы потянуло холодной елью с кисловатой сыростью водорослей. Агата повернулась к озеру и остановилась от неожиданности, дёрнув кресло с отцом.

В начале уходящего в туман деревянного пирса на покосившемся стуле сидел старик. Он не рыбачил, а просто сидел, отвернувшись к воде, но голову при этом он как-то неестественно вывернул в их сторону. Незнакомое, состоящее из одних только глубоких морщин лицо с мутными глазами неопределённого цвета не выражало ни любопытства, ни приветствия. В нём отчётливо читалось узнавание – острое, без оттенка сомнения. Старик глядел на Агату так, будто знал её и ждал здесь годами. Вот только она его видела впервые.

Повернув на скрипучем стуле тело вслед за головой, старик заговорил что-то себе под нос. Многое было не разобрать, но отдельные слова всё же Агата услышала.

– Уже слышишь?.. – бубнил скороговоркой старик. – Так всегда, когда тебя ищут…

– Не обращай ты на него внимания, – прямо за самой спиной сказала женщина.

Вскрикнув от неожиданности, Агата развернулась и увидела в палисаднике перед домом соседку тётю Наташу в цветастой косынке и с лейкой в руке. Она была из тех людей, внешность которых будто навсегда застывает во времени – именно такой Агата её и помнила.

– Это Матвей Панкратич наш, – продолжала соседка. – Он всю жизнь такой, уже поди, лет пятьдесят. Вот как с армии вертался, так уже и бредил. Он там провода слушал или что-то эдакое, а теперь голоса ему чудятся какие-то, да всех новых людей рассматривает, будто его сюда сторожем посадили. Но он безобидный. А ты никак в гости к кому? Не заблудилась?

– Что же вы, тёть Наташ, не узнали нас с отцом? – спросила Агата.

Та с сомнением прищурилась, разглядывая Агату, а затем опустила взгляд на коляску в её руках.

– Батюшки! – охнула соседка. – Сафоновы! Никак вернулись? Будь здоров, Борис Афанасич! Куда ж пропал-то?

– Он не разговаривает, – за отца ответила Агата.

– Так и не поправился, ай-яй-яй, – покачала головой соседка. – Ну а ты, Агатка, чего вернулась-то в глухомань нашу? Слух был, удочерили тебя в детдоме-то, увезли куда-то.

– Как видите, нет, – уклончиво ответила Агата, повернув коляску к подъезду.

– Ну ступайте, ступайте, – махнула рукой соседка. – Вы это, голодные с дороги, поди? Загляни минуток через десять, я вчера какрискукку1 делала, угощу к чаю. Чай-то есть, нет? Ты в «Райпо» чего по пути не заглянула-то? Уже семь, Соболиха закроет через час, до девяти никогда не досидит. Чаю тоже дам! А там же у вас…

– Спасибо! – прервала её Агата, толкая коляску в подъезд.

Пружина натянулась, заскрипела и захлопнула дверь за спиной. Из-за створки всё ещё доносился голос соседки.

– …Грязищи, поди, кошмар! – причитала она. – Пылесос хоть дам, загляни!

Подъезд, скудно освещённой одной лампочкой над входом, пах пылью от старого вытоптанного ковра, кошками и сухим деревом. Выкрашенные в бордовый ступеньки с резным поручнем уходили на тёмный второй этаж. Оттуда маняще пахло сырниками и слышался отзвук телевизора.

Агата обошла лестницу и остановилась возле затёртой белой двери. Опустив на пол сумку с рюкзаком, она открыла боковой кармашек последнего и извлекла из него целлофановый пакет с завёрнутым длинным ключом.

Замок на удивление легко поддался и щёлкнул. Помедлив, Агата толкнула дверь. В нос сразу ударил многоуровневый запах запустения. Знакомые очертания мебели терялись в полумраке из-за недостатка освещения. Ощетинившиеся пылью многолетние нити паутины сделали окна матовыми. В прорывавшихся сквозь них лучах серого света, точно в мутной воде, бесчисленные пылинки, гонимые холодным воздухом снизу, плыли вверх под притолоку.

Шаря по памяти рукой на стене, Агата тянулась слишком высоко и не сразу нашла выключатель. Люстра не зажглась.

Некогда яркие обои в мелкий цветочек поблекли и местами отклеились, повиснув скрученными сухими листьями. Кое-где в пылевом ковре на полу белела обсыпавшаяся со стен и потолка штукатурка.

За завесой из спёртых запахов грязи, сухой бумаги и гипса узнавался едва уловимый древесно-сладковатый аромат родного дома. Агата его совсем забыла.

Наощупь отыскав табурет под вешалкой и проверив его прочность, она поднялась повыше, чтобы включить электропробки. Они оказались на месте. Тугие белые кнопки поддались не с первого раза.

Лампочка вспыхнула с тихим жужжанием. Её желтоватого света недоставало, чтобы осветить пространство полностью, из-за чего мрак вокруг будто сгустился сильнее.

Агата застыла на месте, увидев, как посреди зала серело сгорбившейся спиной нечто огромное. Распознать в увиденном мебель у Агаты не получалось, но она пыталась мыслить рационально. В закрытую квартиру никак не мог попасть никто размером с лошадь. Да и зачем? Чтобы спать лёжа на полу посреди комнаты?

Воображение при этом дорисовывало неизвестному уши и вздымающийся от ровного дыхания живот. Мягкий от пыли пол тихонько поскрипывал под ногами. Агата вдруг остановилась, предположив, могла ли это быть корова. Нечто замерло и больше не двигалось, едва заметно поблёскивая полупрозрачным углом.

Смело шагнув в зал, Агата зажгла свет и там. Из трёх лампочек в люстре работали две. Посреди комнаты сразу проявился заботливо отодвинутый кем-то от стены и накрытый парниковой плёнкой диван. Должно быть, соседи позаботились.

Простынями накрыли и телевизор, и компьютерный стол. А вот для стенки никакой защиты не подыскали – пыль и пауки забрались даже внутрь, опутав серым пухом бокалы, чайный сервиз, подсвечники и книги. За стеклянными дверцами они выглядели, будто произведения современного искусства из синтетического меха.

В аналогичную экспозицию превратилось и содержимое кухонных шкафов. Из верхних пахло застарелыми пряностями. А вот отключенный от сети холодильник остался чистым и был пуст, за исключением одинокой банки горчицы, которая совершенно не потеряла внешнего вида. Её Агата сразу же отправила в мусорное ведро.

Чистыми остались и внутренние части духовки с микроволновкой. А вот снаружи всю кухонную мебель уже нужно было не протирать, а пылесосить.

Искать пылесос в захламлённой кладовой оказалось бесполезно – его Агата решила всё же одолжить у тёти Наташи.

Распахнув окно в зале, Агата подкатила к нему коляску с отцом и зафиксировала тормоза. Только в этот момент она заметила, что футболка на его груди стала мокрой от сочащейся изо рта кисло пахнущей слюны. Пришлось искать сменную футболку в его сумке. Там же Агата наткнулась и на радиоприёмник.

После переодевания она вручила его отцу. Тот, словно и не терял никогда рассудок, ловко щёлкнул переключателем, начал искать радиостанцию. Заиграла музыка, но он перескочил дальше, вслушался в шум, миновал вечерний выпуск новостей, опять послушал шипение.

Наблюдавшая за ним некоторое время Агата поняла, что радиостанции ему не интересны, а вот шум казался привлекательным – он точно пытался что-то в нём расслышать. Это единственное, что его вообще интересовало – и в интернате, и по пути в Калмаранту, и здесь, дома. Сам дом ему был безразличен.

Агата медленно положила ладонь поверх его, сжимающей приёмник.

– Пап, что с нами произошло тогда? – спросила она. – Ты помнишь?

Он поглядел на неё.

– Ты пропала, – прокряхтел он.

– А теперь нашлась, – улыбнулась Агата.

– Нет, – не согласился отец. – Ты ещё там.

Агата последовала за его взглядом в распахнутое окно, выходившее на овраг, над которым рыжела автобусная остановка. А за ней каскадами, заслоняя горизонт, высилась темнеющая с каждым новым рядом елей и сосен тайга. Между домом и оврагом лениво топталась Рушко.

Вернувшись к поиску одного ему известного сигнала, он больше не заговорил. Его глаза потухли. Челюсть отвисла под собственной тяжестью, и из наполовину беззубого рта опять потянулась слюна. Пришлось подвязывать челюсть найденным в шкафу пыльным платком.

Аккуратно сняв с компьютерного стола простыни, Агата уложила их в центр дивана и завернула в лохматую от пыли плёнку. Свёрток получился внушительный и тяжёлый – она с трудом вынесла его из квартиры, силясь не уронить, и понесла к мусорным контейнерам, которые находились возле гаражей ниже по улице.

На обратном пути, войдя в подъезд, она едва не налетела на женщину в халате и шлёпках.

– Ты кто такая?! – взвизгнула незнакомка, не позволяя пройти. – Чего таскаешь у Сафоновых?

– Так я и есть Сафонова.

– Да ну-у-у, – протянула женщина. – Дальняя?

– Вас это волновать не должно, – ответила Агата.

Она юркнула между ней и стеной.

– А ну стоять, участкового вызову! – крикнула вдогонку женщина.

На шум из своей квартиры выглянула тётя Наташа.

– Ты чего орёшь тут резаной? – гаркнула она. – Не слушай Людку, Агат, ступай к домой… А ты давай иди к себе на этаж! Опять галоши умыкнуть хочешь?

– Ой, больно нужны мне твои лапти! На тебя тоже Стаса вызову, самогонщица!

– Чего-о-о?! – возмутилась тётя Наташа.

Агата захлопнула за собой дверь, однако ругань хорошо слышалась и из квартиры.

– А что, думала не чую, как жомом свекольным пахнет?! – злорадствовала Людка. – Весь дом вчера протушила!

– Да я какрискукку готовила!

– Ты?! – хохотнула Людка. – Да ты муку с солью перепутаешь!

– Ну я тебе, зараза, всыплю сейчас, чего надобно! – взъярилась тётя Наташа. – Не боись, не перепутаю!

Людка взвизгнула. Послышался топот по лестнице. Что-то громыхнуло об стену.

Борис Афанасьевич продолжал крутить туда-сюда колёсико шипящего приёмника.

Вдруг в дверь постучали. Агата дёрнулась от неожиданности.

– Мне бы твоё спокойствие, пап, – вздохнула она.

За дверью стояла довольная собой тётя Наташа с пакетом и небольшим термосом, с которого наскоро стирала пыль. Его, как поняла Агата, та и запустила в Людку.

– Ну как вы, расположились? – спросила тётя Наташа, заглядывая внутрь через плечо Агаты. – О-о-о, да, пылесос необходим, я принесу… А это вот вам подкрепиться, тут вот чай горячий и какрискукка!

Последнее слово она буквально прокричала. Агата аж отшатнулась – до того резануло по ушам.

– Слышишь, придурь?! – прокричала она в потолок. – Какрискукку с чаем принесла Сафоновым!

– Спасибо, – поблагодарила Агата.

– Ты знаешь, Людка эта, бестолочь скандальная, житья тебе не даст, будешь молчать, – заговорщицки понизив голос, сказала тётя Наташа. – Ты сразу её на хер шли или это… Со стакана в морду плесни сразу чего-нибудь, чтобы подойти боялась. Она в тот раз вон, тряпки свои кухонные с окна трясла, и мне всё на подоконник через форточку, ну так я как подметала дома, потом совочек вот с мусором и оставила у двери. А как стерва эта вышла наутро в магазин – на безмозглую башку её и высыпала и ещё совочком так сверху…

Тётя Наташа шлёпнула ладонью по кулаку и хохотнула.

– С тех пор тряпьё не трусит в окно, – добавила она.

– Да мне скандалы не нужны…

– Ой, ей зато, паскуде, как воздух нужны, вот увидишь ещё, – махнула рукой тётя Наташа. – Позже поговорим, у меня там молоко кипятится.

Агата отнесла термос с реповым пирогом на компьютерный стол – пока единственную кроме дивана свободную от пыли поверхность в квартире. На полке над дисплеем она увидела аппаратуру отца – любительскую радиостанцию с микрофоном и наушниками, а также ещё несколько неизвестных ей устройств со шкалами и стрелками. Увлечение радиосвязью – немногое из того, что она помнила об отце. Она не знала, способен ли тот теперь был сообразить, как пользоваться передатчиком, но на всякий случай, пока тот не заметил, решила спрятать оборудование. Смотав провода, Агата сложила устройства одно на другое и понесла в свою детскую комнату. После окончания уборки по её плану все эти радиоприблуды следовало спрятать в кладовой повыше – туда, докуда отец не смог бы дотянуться.

Толкнув спиной дверь, она опустила радиооборудование прямо на громыхнувшие доски скрипящего пола рядом с накрытой плёнкой односпальной кроватью. По размеру она подходила и для взрослого, поэтому Агата решила, что ночевать будет здесь. К тому же, выходящее на сторону озера окно казалось ей более безопасным, чем окно зала, за которым гуляла агрессивная Рушко.

Оглядев комнату, Агата поняла, что находилась прямо внутри своего воспоминания о детстве. Если бы не пыль и паутина кругом, она могла бы даже на секунду поверить, что действительно перенеслась в прошлое.

На кровати из-под пыльной парниковой плёнки на неё глядела чёрными глазами-бусинками кукла Яша, способная запоминать разговоры. Мягкие игрушки в ряд сидели на подоконнике – тут были и тигрёнок Шмель, и щенок Полынь, и лисёнок Репо. Она поглядела в их тоскливые искусственные глаза. Много лет игрушки сидели напротив двери, ожидая, когда та вновь распахнётся, и теперь увидели перед собой взрослую девушку, которая больше ни за что не сядет с ними играть.

Раскрытые и незавершённые раскраски на столе лежали рядом с теперь уже стареньким планшетом, на котором засохшим прямоугольным камешком без фантика лежала надкусанная шоколадная конфета.

Над кроватью, вобрав в себя столько грязи, сколько мог, висел толстый ковёр с абстрактным симметрическим рисунком. Было в нём что-то фрактальное – завитушки воспроизводили себя в разных масштабах, складываясь в узнаваемые формы. Вот будто детские ладошки, а здесь солнце с лучами.

Как в детстве перед сном Агата провела пальцем по узору. Огрубевший со временем ворс отозвался шуршанием, точно зубная щётка, пыльцой запуская к потолку столбик грязи.

В дверь снова постучали. Агата распахнула её, даже не взглянув в глазок. Как и ожидала, увидела тётю Наташу с пылесосом.

– А ты как, насовсем или продавать будешь квартиру-то? – спросила она, просунув голову в коридор и оглядев его. – Тут останешься?

– Скорее всего останусь, – ответила Агата, забирая пылесос.

– Это тебе тогда нужно к Соболихе сходить в «Райпо», – подсказала соседка. – Глядишь, возьмёт продавцом. Работа-то нужна ведь, жить-то на что будешь? На папкину пенсию?

Это была одна из тех проблем, над решением которых Агата планировала подумать позже. Работа ей действительно была нужна, желательно такая, которую можно совмещать с уходом за отцом и поиском правды о пропаже мамы.

– Я через интернет буду работать, – соврала Агата. – Удалённо.

– А если отключат?

– Ну не навсегда же.

– Много ты видала в свои годы, – хмыкнула тётя Наташа. – Я вон, радиоточку когда ставила, думала на всю жизнь, а ведь отключили полвека назад и с концами.

Она задержала взгляд на вслушивающемся в шипящее радио Борисе Афанасьевиче.

– А радиоточка всегда хорошо ловила сигнал, – добавила тётя Наташа. – Телевизор твой, кстати, ничего показывать не будет, но ты не выкидывай.

– Откуда вы знаете?

– Да потому что отключили телевидение старое, – со знанием дела пояснила тётя Наташа. – В администрации на почте приставку купишь, и всё заработает… Так что и интернет твой не навсегда, это ты ещё увидишь. Правильно я говорю, Борис Афанасич? Правильно… А на первое время можно и на деньги с машины пожить.

– С какой машины? – не поняла Агата.

– Так вон, с отцовой. Или ты сама ездить будешь?

– Да нет, я и не умею. Не думала как-то про машину…

– А ты подумай, у меня и покупатель найдётся, – воодушевилась тётя Наташа. – Племянника моего, Андрюшку, помнишь? Бегали ещё вместе тут в шортиках по пыли.

Агата не помнила, но на всякий случай кивнула, чтобы избежать лишних рассказов.

– Ну вот, сейчас живёт тут неподалёку – в Рыбреке, там же на комбинате работает, – рассказала соседка. – Как раз машину себе подыскивает… Ладно, побежала я, у меня там утюг стоит греется, шторы глажу.

Она скрылась в квартире напротив. Агата решила начать уборку с зала, где первым делом сняла шторы, пропылесосила потолок и стены, а затем убрала пыль с пола. Контейнер приходилось вытряхивать в мусорное ведро трижды, прежде чем результат показался более-менее удовлетворительным.

– Ну, настало время и перекусить, да, пап? – предложила Агата.

Развернув его в кресле и сев напротив на стул, она извлекла из пакета кусок пирога. Поднесла его ко рту Бориса Афанасьевича, но тот не стал отвлекаться от радио. Приёмник пришлось забрать. Только после этого он понял, что пришло время есть. Помогая себе трясущейся рукой, он потихоньку съел кусочек, запивая чаем, который Агата налила в крышку от термоса.

– Вот и молодец, – похвалила Агата, вручая отцу долгожданный приёмник.

Вернувшись со стулом к компьютерному столу, она достала кусок какрискукки для себя. Пирог показался ей особенно вкусным – в меру солёным, одновременно с тонкой горчинкой и сладостью репы в нежном, маслянистом тесте. А вот чай был самым обыкновенным, но длительное распаривание в термосе ему пошло на пользу.

Попивая его, Агата оглядела уже мелковатый по современным меркам монитор, проводные мышь с клавиатурой, коробки с дисками. А затем открыла верхний ящик и увидела внутри стопку тетрадей. Под ними в бумажных конвертах лежали какие-то разноцветные камешки, фрагменты тканей с традиционными вышивками, старые украшения. Все конверты были подписаны от руки: «двусторонний шов», «тамбур2», «кольца», «секерё3».

Один за другим Агата перекладывала конверты, пока не наткнулась на два выбивающихся из общей массы. На одном мама написала: «угли нойда». Открыть его без повреждений не получилось – он оказался заклеен. Надрыв прошёл до середины, явив горсть разноразмерных чёрных угольков. Запах гари у них отсутствовал.

Второй, самый пухлый конверт, был подписан: «ларец из „мёртвого“ зеркала». В нём хранилась плоская деревянная шкатулка. Все её поверхности изнутри, включая крышку, обклеили зеркалами – почти обыкновенными, только тусклыми.

Не поняв предназначения шкатулки, Агата сложила в него разорванный конверт с углями, опустила обратно в ящик и вернулась к тетрадям. В них оказались мамины записи из многочисленных экспедиций по карельским глубинкам. Агата с интересом вытащила несколько тетрадей и бегло пролистала. Это были настоящие полевые дневники, плотно испещрённые строчка к строчке ровным мелким маминым почерком, зарисованные схематическими картами, странными ломанными символами, похожими на примитивизированные руны.

Она знала, что мама изучала местный фольклор, но в силу возраста не особо понимала, чем именно та занималась. Теперь же она прикасалась к её интересам и заново открывала для себя маму уже с другой, профессиональной стороны.

Агата перелистнула несколько страниц и увидела карандашные наброски на полях – лес из деревьев, корни которых сплетались в лабиринты, древняя старуха на берегу черноводной реки, огромная щука, проглатывающая челн с рыбаком.

В записях говорилось о верованиях разных народов – карел, вепсов и финнов. Однако мама не просто описывала их, а искала общее. Местами казалось, что некоторые поверья намеренно подвергались искажению для унификации. Хотя точно Агата не могла сказать – в традиционных культурах она совсем не разбиралась. И не хотела разбираться, пусть некоторые взгляды коренных народов Карелии и выглядели концептуально ново для современного человека – та же идея человеческой души значительно отличалась от обывательского представления о ней.

Мама писала: «Ключ к пониманию здешнего взгляда на мир – концепция множественности душ. В местных традиционных представлениях человек обладает не одной неделимой душой, а сразу несколькими сущностями:

Henki4 – дыхание, жизненная сила, приходящая с рождением и уходящая со смертью;

Löyly5 – дух, жизнь, её материальное проявление теплом тела;

Iče6 – самость, личность, сознательное «Я», источник воли человека;

Luonto7 – внутренняя сила, духовная твёрдость, врождённая связь с миром и защита от зла;

Varjo8 – тень-двойник, автономная визуальная сущность человека».

Отложив первую тетрадь в сторону, Агата взяла вторую, на обложке которой было написано: «Манала». Разглядывать её она начала с конца. Больше половины листов оказались пустыми, затем появились двенадцатилетней давности записи бесед со стариками из дальних деревень, пометки о «местах силы», перерисованные вручную узоры с древних вышивок. Периодически повторяющимся рефреном попадалось слово «Туонела».

Его же Агата нашла на самой первой странице, где мама написала:

«Туонела (Манала, Похьёла) – нижний мир. Не ад в привычном нам понимании, а иная часть действительности, зеркальная копия нашего мира, лишённая здешнего солнца, тепла и воли живых. Там произрастают свои леса, бурлят свои реки и живут свои деревни. Усопшие продолжают свою повседневную жизнь, только лишены радости и смысла. Они даже не подозревают, что мертвы – просто существуют под холодным светом чёрного солнца Туони. Попасть в Туонелу можно и не умирая – по реке Туони, а также через «гиблые места», в которых печати между мирами истончились. Но обратная дорога для живых почти невозможна».

На ощупь бумага казалась шершавой от записей и рисунков. Мама не просто изучала мифологию – она реконструировала реальность, в которой эти мифы считались не сказками, а законами жизни и смерти. Законами, по которым могла существовать сама душа. И тут, рядом с описанием Туонелы на полях Агата увидела приписку, сделанную красными чернилами и явно другой рукой: «Резонансный канал – 4625 кГц». Но кто мог оставить эту пометку?

Агата подняла взгляд на отца, повышавшего громкость радио. Помехи пустого эфира свистели всё громче с каждой секундой. И чем сильнее становился шум, тем более яростно в нетерпении отец шамкал челюстью, пялясь безумным взглядом в динамик. Звук всё рос и рос. Казалось, ещё немного, и от рёва приёмника треснут перепонки.

– Хватит! – крикнула Агата, захлопнув тетрадь.

В ту же секунду шум спал до чуть слышимого шипения.

– Я перестал её слышать, – точно оправдываясь, прокряхтел отец. – Наступило радиомолчание.

– Кого? – не поняла Агата.

Но он не ответил – вернулся к настройке радиоволны.

Агата закрыла дверь и вышла на улицу. К запаху водорослей от озера примешался запах сырой древесины от пристани, на которой уже не было того странного старика, Матвея Панкратьевича – один только косоногий стул остался.

Плюхнувшись в него, Агата уставилась на тянущееся над водой непроглядное марево. Создавалась иллюзия, что, сидя на этом стуле, она плыла куда-то в неизвестность.

В кармане завибрировал телефон. Пришло уведомление о новом обновлении мессенджера. Поставив его, Агата зашла в приложение и увидела чат с психологом Центра помощи детям Лилией Семёновной, в котором та просила выговариваться по любому поводу.

Палец сам собой потянулся к иконке диктофона и завис над красной кнопкой. В голове мерцали вспышками обрывки маминых записей и отцовская подпись к ним. Свидетельства его безумия и её одержимости легендами.

Агата запустила запись.

4

Привет. Это я, Агата. Простите что не отвечала – совсем закрутилась тут. Спасибо за поддержку.

Я забрала отца и добралась до Калмаранты. Сейчас мы с ним в старом доме. Разбираю всякие вещи, наткнулась на мамины дневники и…

Она была этнографом, мифы изучала, я вам рассказывала… В общем, тут наткнулась на её записи и поняла, что совсем её не знала. Ну, по-детски только, в той степени, которой достаточно ребёнку. А взрослым взглядом её записи мне кажутся не то, что скучными… Странными. Почему ей это было интересно?

Но знаете, самое неприятное, что я осознала – это то, что я не только плохо с ней была знакома, а вообще её почти не помню. Вот лицо – да, фотографии не дали забыть. А какой у неё был рост? Как звучал её голос? Какие у неё привычки, жесты? Какие интонации она использовала? Как пахла? Я ведь должна была помнить? Как будто намеренно кто-то вырезал все детали из воспоминаний о ней. Что я, все эти годы скучала по незнакомке?

Ещё её запутанные записи про Туонелу, мир мёртвых… Не знаю, верила ли она в него или для неё это было просто народное творчество, но она пропала, изучая именно его. Я не придумываю – на полях стоят даты.

Это слово – Туонела – кажется мне таким знакомым. Раньше нигде вычитать его не могла, а словно слышала… Наверное, от мамы.

Тут всё в посёлке такое своеобразное, что я вот подумала, а вдруг она исчезла не потому, что с ней что-то случилось, а потому что она нашла…

А впрочем, это всё глупости, знаю. Просто не могу понять, с чего начать поиски её следов. И теперь я не так уверена, что мне вообще удастся что-то найти спустя столько лет.

Ну вот, мои мысли вслух, как и договаривались.

5

Многие в Калмаранте оставляли автомобили прямо перед домами. Некоторые сооружали навесы, другие строили полноценные гаражи. Для жителей же многоквартирных домов чуть в стороне от улицы Сювеярви, ближе к оврагу, построили небольшой гаражный комплекс – по одному месту на квартиру. Часть боксов пустовала, другую использовали для хранения хлама и садового инвентаря.

Автомобиль отца стоял в гараже №4. Как раз за ним проходила тропинка, соединяющая автобусную остановку с Сювеярви. Из-за этого спешащие на автобус или возвращающиеся из поездки считали своим долгом сунуть какую-нибудь обёртку или бутылку в вентиляционное отверстие, под изгиб шиферной крыши или в щели по соседству с боксами №2 и №6.

По этой причине, когда Агата открыла заржавленные скрипящие ворота, её взгляду, помимо покрытого пылью оливкового цвета «УАЗ Патриота», предстали две горы мусора, накопившегося за двенадцать лет позади него.

Вместо планировавшегося приведения машины в порядок пришлось собирать всё в мешки и тащить к мусорным контейнерам. Набралось целых три с половиной мешка бумаги, фольги, пластика, чьих-то элементов гардероба, вроде женской туфли, клетчатого шарфа, пустой барсетки, перчаток и носков, а также очень неожиданных предметов – попались стетоскоп, гейзерная кофеварка и паспорт со скрученными и выцветшими от влаги страницами, а также кошачий череп. Паспорт, принадлежавший лысеющему мужчине средних лет с лохмами рыжих волос неравномерной густоты, Агата выбрасывать на всякий случай не стала, а вот череп поспешила отправить в мешок в первую очередь, поддев отвёрткой за глазницу.

Покончила с уборкой мусора Агата как раз к появлению Андрея – племянника тёти Наташи. В машину она даже не успела заглянуть, а теперь не стоило и пытаться её прихорашивать.

– Ага, – послышался голос со стороны ворот. – Та самая.

Дурацкая шутка сразу вызвала в памяти образ рыжего мальчишки с такими густыми веснушками на лице, что казалось, будто он обгорел на солнце. Обернувшись, она увидела высокого наголо бритого парня в спортивном костюме. Веснушки на его лице остались, но только поблекли и расползлись в стороны, отчего былой эффект загара исчез. Он улыбнулся, демонстрируя два огромных передних резца – вот зубы точно стали ещё крупнее с тех пор, как они виделись в последний раз.

– Бобр! – воскликнула Агата, вспомнив его детское прозвище.

По этой причине она и не смогла понять, о каком Андрее говорила тётя Наташа – возможно, Агата вообще не знала настоящего имени Бобра. А тот всегда её называл «Ага, та» или «Ага, эта».

Он поставил на бетонный пол принесённый с собой красный автомобильный аккумулятор, и они коротко обнялись. Вокруг Андрея коконом стоял химмический аромат дезодоранта – с ним он точно переборщил.

– А ты с тех пор не выросла, я смотрю, – усмехнулся Андрей. – Такая же малявка.

– Не расслышала что-то, – парировала Агата. – Тебе там во рту ничего не мешает?

На секунду в его взгляде проскользнуло озорство увлечённого спором мальчишки, а затем внезапно погасло. Подтянув трико, он прошёл внутрь гаража и деловито постучал костяшками по крышке капота, точно проверяя, пусто ли под ним, или нет.

– Мда-а-а, – протянул он, проводя пальцем по пыльной крыше. – Я думал состояние будет получше…

– Да грязная просто, – сказала Агата.

– Грязная – не то слово, – бубнил Андрей, заглядывая в салон через стекло.

Он медленно обошёл «УАЗ», потирая пальцем то там, то здесь.

– Вообще тачка огонь по сохрану, – вслух думал он. – Только обвес этот… Брутально, конечно, но углы пластиковые сниму, да и лебёдка мне не нужна. В круг затонирую и вот сюда наклейку с короной и граффити, чтобы сразу понятно было!

Он шлёпнул ладонью по верхней части лобового стекла и, довольный своей идеей тюнинга, взглянул на Агату, ожидая ответной улыбки. Ту его представления о прекрасном не впечатлили.

Не смутившись, он открыл водительскую дверь, пощупал панель, подёргал рычаг коробки передач.

– Магнитолу эту древнюю, конечно, в утиль сразу, – цокнул он языком. – Твои старики что, кассеты слушали? У моего бати в детстве уже флешка была. Захерачу норм музон с усилком и сабом в багажник.

Захлопнув дверь, он попинал спущенные колёса.

– Целые хоть? – спросил он.

Агата пожала плечами.

– Насос-то есть?

Снова она не знала ответа. Тогда Андрей открыл багажник и, покопавшись там, извлёк автомобильный компрессор. Покрутил провода, вставил в розетку прикуривателя, после чего открыл капот и заменил стоявший там аккумулятор на свой.

– Ключи? – попросил он.

Включив зажигание, Андрей начал накачивать колёса одно за другим. Компрессор равномерно жужжал. Стрелка манометра уверенно поднималась.

– Там в багажнике, кстати, хлам какой-то, – проговорил Андрей, перекрикивая компрессор. – Выбросить, или заберёшь?

Обойдя машину, Агата заглянула в багажник и увидела бесформенную от напиханных внутрь бумаг и оборудования картонную коробку. Поднять самостоятельно её не получилось.

– Оставь тут, я разберу, – попросила она.

Андрей легко переместил коробку в дальний угол – туда, где ещё час назад лежала гора мусора. Покончив с накачкой колёс, он со второй попытки завёл двигатель и с удовольствием поиграл педалью газа. Гараж сразу наполнил едкий запах выхлопа. Двигатель смолк.

– Ну что, сестрёнка, буду брать, – оповестил Андрей. – Уступишь сотку по старой дружбе? Так-то тачка возрастная…

– Цена названа, – оборвала его Агата.

В её голосе не было ни злости, ни сомнения – только непробиваемая уверенность. Она выдержала его взгляд – такой же, какой ей приходилось видеть в детдоме в первые дни, взгляд человека, считающего тебя слишком слабым для противостояния. Наконец Андрей, усмехнувшись, махнул рукой.

– Ладно, Агат, не газуй, возьму как есть, – сдался он, открывая на смартфоне «Госуслуги». – Лавандос у Наташки лежит, всё по-честному.

Агате пришло уведомление о передаче денег за машину.

– Подпишу, как заберу деньги, – сказала Агата, убирая телефон.

– Тебя подвезти? – в шутку предложил Андрей.

– Нет, спасибо, мне ещё тут прибираться, на автобусе доберусь.

Захлопнув дверь, он посигналил на прощание. Машина с рёвом выкатилась из гаража и скрылась за поворотом. Наступившая после тарахтящего мотора тишина показалась тяжёлой, давящей.

Не двигаясь с места, Агата смотрела в пустой гараж, в углу которого серела одинокая грязная картонная коробка. Гул двигателя удаляющегося авто сменился другим – нарастающим в ушах, идущим от озера. Агата шагнула в гараж. На самом верху коробки лежала папка с вытертым корешком и оторванным уголком. На обложке едва просматривался побледневший синий логотип Российской академии наук. Под ним удалось прочесть: «Карельский научный центр РАН» и «Карельская геофизическая экспедиция при ИФЗ РАН», а ниже – «Радиоволновые методы разведки».

Взяв её в руки, Агата увидела сшитые нитками таблицы с датами, временем, и буквенными комбинации, расположенные в хаотическом порядке. Среди непонятных аббревиатур она прочла «БОБРОКОТ», «СТИРОЛЬНЫЙ», «ДУЧЕ», «ВЕКОЛОРД» и «ХРЮКОСТЯГ».

Подобными записями заполнили всю папку. В следующей встречались похожие слова – какие-то настоящие, а какие-то точно выдуманные или слепленные из других. Только в этот раз их структурировали по датам. Последней страницей оказалась свёрнутая вчетверо карта местности вокруг Онежского озера. На ней от Калмаранты расходились нарисованные вручную чернилами разного цвета радиальные линии. Пространство между частью из них заштриховали.

Третья папка содержала всё те же буквенные комбинации, выстроенные в алфавитном порядке. Чуть меньше половины страниц в ней занимали укрупнённые участки карты.

Бегло пролистав веером ещё пару папок, Агата повертела в руках несколько печатных плат с припаянными к ним проводами, лампочками и переключателями. Всё походило на старые рабочие записи и запчасти от аппаратуры отца. Вряд ли они ему теперь могли понадобиться.

За один раз вынести всё это было невозможно. Агата набрала увесистую стопку из записей, складывая папки себе на предплечье, точно дрова, и поднялась. Как раз в тот момент, когда за стеной послышались мальчишеские голоса. Через вентиляционное отверстие ей прямо в лоб прилетела пластиковая бутылочка от сока.

– Эй, вы охренели там?! – крикнула Агата.

Бросив папки на пол, она подхватила бутылку и выбежала на улицу. В щели между гаражными боксами мелькнула компания подростков. Они шли как раз в сторону мусорных баков. Агата поспешила им навстречу.

По тропинке от остановки неспеша двигалась группа из пяти подростков с виду лет пятнадцати-семнадцати. За спинами у них возвышались массивные туристические рюкзаки. Ребята о чём-то оживлённо спорили.

– Вы чего мусорите, негодяи? – пристыдила их Агата.

Она, держа бутылочку двумя пальцами за крышечку, демонстративно занесла её над контейнером и отпустила.

– Вот так не судьба было сделать?

– Простите, я не подумал, – сказал худой и высокий парнишка.

– Не знали, что тут мусорка, не местные мы… – начал второй в белой кепке с серой эмблемой, ростом ниже всех остальных.

Бледный как тесто парень с наглым выражением лица, судя по всему, лидер компании, пихнул его локтем в бок. Обладатель кепки крякнул и потёр ушибленное место.

– Вы граффити хоть уберите со стены, – хохотнул заводила. – А то так и манит.

– Ну или решётку поставьте, – добавил высокий. – Я не специально.

– Ладно, – махнула рукой Агата. – Проехали.

Она прошла мимо компании, направляясь к задней части гаража, чтобы посмотреть, о каком граффити говорили подростки. Однако далеко уйти не успела.

– Ну и хрюкостяг же ты, Игорян, – буркнул заводила. – Палишь только нас.

– Да пошёл ты, боброскот, – ответил высокий, который оказался Игорем.

– Что ты сказал?! – обернулась Агата.

– Да он не вам! – заверил заводила.

Агата подлетела к Игорю и схватила его за лямки рюкзака. От неожиданности другие подростки отскочили в сторону.

– Боброскот, да?! – допытывала Агата.

– Да не про вас…

– Где ты слышал это слово? – не унималась Агата. – Боброскот, хрюкостяг – что они обозначают?

– Да успокойтесь вы, – отпихнул её заводила.

Ребята сгрудились вокруг Игоря, готовые защищать его. Кто-то даже достал из кармана перцовый баллончик, но применять его не спешил – уверенности в его лице не хватало.

– Больная, оставь нас в покое, – выступил вперёд заводила. – Эти слова – сообщения «Жужжалки».

– Что ещё за «Жужжалка»? – переведя дыхание и отступив, спросила Агата.

– Военная радиостанция «УВБ-76», – сказал молчавший до этого носатый парень.

– А мы как раз идём… – начал коротышка в кепке.

Договорить ему не позволил подзатыльник заводилы. Вышло так сильно, что у того аж кепка слетела. Отзвук шлепка затерялся где-то в гаражах.

– Завались! – рявкнул заводила, разворачиваясь в сторону озера. – Всё, пошли.

Парень уверенно шагал. Его туристическая сидушка, раскрашенная под кинохлопушку, довольно быстро удалялась.

И они поспешили за лидером, несколько раз оглянувшись на Агату. Та подняла с травы кепку с эмблемой в виде смайлика-истукана и протянула отставшему коротышке. Он излишне нервно выхватил её, а затем побежал за остальными, потирая затылок. Когда он пробегал мимо деревянного пирса, со стоящего на нём стула поднялся бормочущий что-то дед Матвей.

Уходя, краем глаза Агата заметила какое-то движение в окне квартиры на втором этаже своего дома. Но когда она повернулась, не увидела ничего кроме колышущейся занавески.

Посреди гаража валялись разбросанные папки с записями странных военных сообщений. Но её отец к армии никакого отношения не имел. Агата опустилась на корточки и подняла отвалившуюся от переплёта пачку листов.

Записанные на них слова теперь уже не казались бессмысленными, а стали вызывать чувство какого-то смутного узнавания. Появилось обманчивое понимание скрытого шифра, будто вот-вот могла открыться истина, но всё никак не приходила.

Перед глазами мелькали «ПУПСОЛЁТ» и «КУБОКИТ». В них врезались казавшиеся инородными «НАНАЙКА» и «ШЕЛЬМА». Фоном тянулись невзрачные «АЗБУКА», «ПУЧОК» и «ТЕНДЕР».

Вернувшись к коробке, Агата увидела скрытый ранее под аккуратными стопками папок Российской академии наук хаос. На дне коробки покоился настоящий свал мыслей из тетрадей в потрёпанных разноцветных обложках, исписанных стикеров, испещрённых дрожащими от напряжения линиями листов скомканной миллиметровки.

Схватив первую попавшуюся, она увидела, как среди ровных колонок цифр и формул теснились попытки разгадать передаваемые «Жужжалкой» слова. Агата прочитала пару строк: «МЫСОВЬЮК: юкать = стучать/звать. Мыс – точка призыва?» и «ЛЕСОЛЁД – точка перехода? Ледяной портал в лесном массиве (см. схему 7-Т)». Попалась расшифровка и уже знакомого слова: «БОБРОСКОТ: бротос (др. греч. «смертный») + скотос (др. греч. «тьма») – тень мертвеца?»

Слова словно пульсировали на бумаге, настойчиво требуя смысла, но отказываясь складываться во что-то логичное. Агата листала. За словесной белибердой следовали схемы. Но это были уже не научные наброски, а бредовые видения сходящего или уже сошедшего с ума радиоинженера.

В тетрадях катушки индуктивности сплетались с околоруническими символами. Обозначения антенн треугольными стрелками стремились к уходящей в воронку спирали, которая дрожащей рукой была обозначена как «Туонела».

Попалось и названное подростками упоминание радиостанции «УВБ-76». Ниже в столбик выстроились обозначение частот:

– 13875 кГц АМ (АЗЕ) [3-я гармоника];

– 9250 кГц АМ (АЗЕ) [2-я гармоника];

– 6998 кГц АМ (АЗЕ);

– 5310 кГц АМ (АЗЕ);

– 5211 кГц АМ (АЗЕ);

– 4625 кГц АМ (АЗЕ) [основная] – карельский портал.

Последняя частота 4625 кГц была обведена вокруг несколько раз красным фломастером.

Следующая тетрадь хранила хаотичные размышления, записанные вразнобой – правильно и вверх ногами, по диагонали и вертикально. При прочтении одной из таких мыслей у Агаты похолодели пальцы:

«Это не слова, а обрывки мыслей находящихся по ту сторону. Разломы говорят с нами на их языке. Расшифровка – ключ к двери. Но кто запёр её изнутри?»

Через пару страниц взгляд уцепился за ещё более леденящие слова, разбросанные по листу:

«Свету не найдут», «Разлом принял её тело как плату за проход», «Ключ в частотах повернулся один раз», «Для второго нужен резонанс» и «Сигнал подавляет Агата».

Агата отбросила тетрадь, точно почувствовав морозное покусывание от влажной бумаги. Заржавленная скоба развалилась, и листы рассыпались по бетонному полу. В грязи улеглись безумные формулы мысли и признания её безумного отца. В детстве казалось, он искал маму, но что, если он, наоборот, не давал её найти?

– Нет, – шепнула под нос Агата, противясь своим мыслям. – Нет-нет-нет, всё не так.

Упав на четвереньках к разбросанным листам, она начала хватать один за другим, пытаясь отыскать так перепугавшую её страницу. Но попадались лишь бесполезные «КОФРОШЛЯХДЕКТЯРНЫЙ», «ДЖИПОВНУКУКОСОТЮЛЬ» И «ГРЕХРЖЕВОГЕРЦ», схемы плат для неизвестных устройств, новые карты глухих мест, уже полностью нарисованные от руки.

Она верила, что отец сможет объяснить свои записи и в них не окажется ничего ужасного.

Наконец, она увидела то, что искала – «Свету не найдут». Сжав в руке лист, Агата вскочила и, даже не закрывая ворота, побежала к дому. Ещё никогда в жизни так быстро она не бегала – сама не заметила, как влетела в подъезд и вставила ключ в скважину. Хотелось побыстрее услышать опровержение своих жутких догадок. Распахнув дверь, Агата закричала.

Отец лежал рядом с поваленным креслом посреди коридора, а сверху на нём валялись его радиостанция, колонки от неё и ещё какие-то неведомые устройства. Всё это вывалилось из открытой кладовки, в которую, похоже, Борис Афанасьевич полез целенаправленно.

Возникший в гараже при виде безумных записей страх уступил место волнению. Агата рухнула на колени рядом с отцом, ощупывая его, и обомлела – без видимых повреждений, за исключением небольшой шишки на лбу, тот прижимал к уху наушник и сосредоточенно глядел на шкалу радиочастот, которую успел настроить на 4625 кГц. Метнув взгляд к Агате, он медленно поднёс к губам указательный палец свободной руки.

1

Пройдя мимо «Райпо», Агата повернула возле столба в тупиковый проулок. Как и говорила тётя Наташа, дорогу преградила огромная яблоня. Её ветви согнулись над тропинкой под тяжестью налившихся краснобоких плодов, ярких, точно с картинки. Чтобы пройти к дому, пришлось наклониться.

Едва ветви остались позади, путь заслонил седой алабай с обрывком цепи на ошейнике. Его морда оказалась на расстоянии локтя от лица Агаты. Та протянула ладонь, чтобы погладить пса, но он в ответ ощетинился. Шерсть словно наэлектризовало, а обвислые щёки подались вверх.

– Не бойся, – шепнула Агата.

Однако пёс уже пятился назад, горбя спину и вжимая уши. Заскулив ушибленным щенком, алабай вжался в дверь кособокого одноэтажного домишки. В ту же секунду створку открыли. Едва не сбив хозяйку, пёс рванул в темноту дома.

– Изюм! – окликнула его женщина. – Стой, зараза!

Хозяйка бросилась вслед за псом. Что-то гремело и падало. Сквозь визги собаки пробивалась многоярусная брань. Наконец всё стихло, и на пороге показалась вспотевшая от борьбы тяжело дышащая женщина.

– С ума сошла зверюга, – выдохнула она. – Всё, отходился на волков Изюм. Чем ты его так шуганула-то?

– Он уже скрёб дверь, когда я подошла, – соврала Агата.

– Никак медведь забрёл… – вслух размышляла женщина. – Повезло тебе.

– Не хотелось бы медведя встретить, – поёжилась Агата.

– Да тут и Изюм не безопаснее медведя… Был. Пристрелить, наверное, его теперь придётся… А ты чего пришла-то? Ты ведь Сафонова? Не удивляйся, слухи деревня быстро впитывает, потом не выдавишь. Так что смотри, поводов болтать не давай.

– Я ищу Обручева. Мне сказали, он здесь живёт.

– Сашку или Никитку? – поинтересовалась женщина, подбоченившись. – На что они тебе?

– Александра Юрьевича, он ведь участковым был, когда мама пропала, – пояснила Агата. – Вот я и хотела какие-то подробности узнать.

– Да что он помнит-то, седая борода, – махнула рукой женщина. – Ничего он не помнит, так что и не донимай его.

– Ну может…

– Не может, – оборвала женщина. – Нет его дома. Мужик женатый, занятой. Не ходи сюда.

По взгляду женщины было понятно, что диалог продолжать у неё не имелось никакого настроения. На секунду Агате даже показалось, что в её внешности проскальзывало что-то похожее на Изюма, но только не пугливое, а агрессивное.

– Ладно, – пожала плечами Агата. – До свидания.

– Ну-ну.

Скрестив руки на груди, женщина уже выпроваживала Агату взглядом.

– Вы только собаку-то не стреляйте, – попросила та. – Не виновата она.

– А кто, ты, что ли, виновата? – хмыкнула женщина.

Отвечать Агата не стала, хотя пёс действительно начал себя странно вести из-за неё.

У задней двери магазина хихикала продавщица в бардовом фартуке.

– Ну как, – спросила она. – Спровадила Зойка соперницу?

– Да какая я ей соперница? – удивилась Агата. – Я вообще по делу.

– А у Зойки все хотят мужика увести, – продолжала посмеиваться продавщица. – Только сами они об этом не знают.

– Александра Юрьевича?

– Кого же ещё?

– Не знаете, где его можно найти?

– Да в котельной он, – ответила продавщица. – С рассвета до заката там прячется, от Зойки отдыхает.

Агата вернулась к Сювеярви и по тропинке, вытоптанной через колючие заросли ирги, направилась прямиком к Александру Юрьевичу. Чем ближе она подходила, тем отчётливее слышала шум радиопомех. На секунду она ужаснулась, представив, что отец каким-то образом мог выбраться из дома и теперь ползал по кустам с приёмником в руке, однако быстро себя успокоила. Звук отчётливо шёл со стороны котельной. Точно такой же, какой она услышала по возвращению в Калмаранту.

Котельная стояла на пригорке, обращённая в сторону Сювеярви задней распахнутой настежь дверью. Изнутри наружу вместе со звуком радиоприёмника лился плотный жёлтый свет лампочек.

По мере приближения треск и шипение радио звучали всё сильнее. Если раньше можно было подумать, что оно плохо ловило, то теперь стало понятно: слушали именно пустые волны. Сквозь оглушительный белый шум эфира пробивался едва уловимый скрежет неизвестного происхождения.

Стучать в дверной косяк из-за гула было бесполезно. Агата заглянула внутрь и увидела дремлющего на перевёрнутом ящике возле входа тучного мужчину в кожаной плоской кепке. Запрокинув голову кверху пышными рыжеватыми усами, он раздувался мячом, но храп за выкрученным на максимум радио оказался почти неразличим.

– Александр Юрьевич! – перекрикивая приёмник, позвала Агата. – Вы меня слышите?!

Вопреки ожиданиям, долго будить его не пришлось. На мгновение оборвав дыхание, он распахнул веки. Глаза сориентировались с направлением и сфокусировались на ней.

Бывший участковый не глядя потянулся к полке, чтобы понизить громкость радио, но не до конца – его по-прежнему приходилось перекрикивать.

– Слышу ли? Конечно слышу, ты не обращай внимания на радио, включаю так, чтобы труб этих не слышать! – хриплым спросонья голосом объяснил он. – Стонут, зараза, как живые, а с радио ничего, ровно!

– Вы узнаёте меня?! – перекрикивая гул, спросила Агата. – Я Агата Сафонова!

– Да как не узнать?! Узнал, – без доли интереса проговорил бывший участковый. – Тебе чего?! Я уже лет пять как на пенсии!

– Можете мне рассказать, что тогда произошло? Я почти ничего не помню – так, какие-то обрывки!

Приподнявшись, он выключил радио. Шипение волн сразу же сменил тяжёлый, равномерный стон металла, по кругу прокатывающийся вдоль стен далеко впереди. Пытаясь отследить звук, Агата рассмотрела замысловатое переплетение труб и лабиринты оборудования, теряющиеся в полумраке вдали. Свет горел только у входа.

– Да что произошло…

Он вытащил из-под ящика складной стул и поставил рядом с собой.

– Вот, держу для гостей, – похвалился он. – Ты от двери-то отойди, чего стоять тут на сквозняке…

Было понятно, что беспокоил его вовсе не сквозняк, а пристальный надзор жены. Агата поглядела на посёлок и быстро отыскала жилище бывшего участкового по раскидистой яблоне.

Не возражая, она покинула зону видимости. Стул оказался низковат, но другого всё равно не имелось.

– А произошло то, что отец твой… – начал бывший участковый. – Он и до этого не особо с собой в ладах был, ты уж прости. Ну а как матушка твоя сгинула, так уж совсем поплохел. Его ещё тогда нужно было прав родительских лишать, да с бумагами этими возни… Не успели, в общем.

Александр замолчал и взглянул на Агату таким усталым взглядом, что от одного только его вида той захотелось спать. Зевнув, она помотала головой. Услышанного было недостаточно.

– И это всё что можете рассказать? – удивилась она.

– А что ещё могу рассказать? – хмыкнул он в усы. – Ещё могу рассказать, что вот как матушка твоя сгинула, так уж он совсем поехал.

– Вы это уже говорили.

– Говорил? Ну тогда и про то, что он искать её начал, потому что по радио услышал, тоже сказал…

– Нет, об этом не сказали, – остановила его Агата. – Можете поподробнее?

– Поподробнее могу, конечно, – заверил бывший участковый. – Он в лес тебя потащил мать искать, бредил всё перед этим, что она его по радио зовёт. Нашли вас охотники по чистой случайности. Тебя – в лихорадке у края болота, а его в трёх шагах на пне с этим…

– С чем?

– С чем-чем, да с этим…

Он ударил пальцем по приёмнику.

– Ну типа с кассетой такой, проигрыватель…

– Плеер?!

– Плеер? – задумался Александр. – Да нет, ну типа как радио… Короче, сидит в обнимку с этим приёмником, сам с собой разговаривает… Совсем фляга свистнула.

Агата запустила на телефоне карты, отыскала на них Калмаранту и сунула бывшему участковому.

– А где нашли, показать можете?

– Показать? Могу, конечно, и показать, – согласился он. – Только условно, меня ж там не было самого.

Он покрутил местность, тыча в экран жёлтым ногтем, а затем обвёл пальцем участок у изгиба извилистой голубой нитки – просеки или речушки.

– Да где-то тут, кажется…

Агата поспешила сделать скрикншот.

– …Его машину, – продолжал бывший участковый. – А вас…

Его ноготь переместил экран и пополз западнее по зелёному пятну с редкими кратерами болот.

– Где-то здесь, километра три-четыре, не больше, – закончил он. – Охотники наткнулись.

Вдруг он отдёрнул руку от дисплея и поднял усталые глаза на Агату.

– А ты чего это… Удумала чего? – настороженно спросил он. – В тайгу-то одна не думай соваться.

– Нет-нет, не пойду, – пообещала Агата. – Просто хочу знать, как далеко он меня завёл маленькую…

– Завёл? Не завёл, а завёз! – поправил он. – Туда и на машине-то не продерёшься через бурелом.

Он вновь ткнул пальцем в дисплей и отыскал первую точку. На этот раз он покрутил ногтем над областью с другой стороны голубой нитки.

– На машине доехал досюда, а дальше – пешком. А куда и зачем – один он знал.

Вдруг выключенное радио с резким щелчком заработало. Оба вздрогнули. Покряхтев, Александр Юрьевич повернул запястье и понаблюдал за стрелками наручных часов, после чего перевёл взгляд на Агату. В его глазах промелькнуло что-то не свойственное нынешнему образу жизни – профессиональная настороженность.

– Ступай-ка домой, Агатка, – проговорил он. – Не время по диким местам с вопросами таскаться.

Попрощавшись, она спустилась обратно к ирге и попала в ледяные объятья выплеснувшегося через берега озера тумана. Мгла оказалась такой густой, что поглощала даже звуки её шагов.

Чтобы не наколоться на шипы ирги, она замедлила шаг. Из-за этого путь к улице Сювеярви показался неправдоподобно длинным, точно в тумане она свернула куда-то. Однако наконец впереди проступило чёрное пятно досок.

Агата остановилась. Она очутилась у самого пирса на берегу Тунельмы. Осклизлые от влаги доски тянулись в слепящую белизной дымку, в которой растворялся, похрамывая, уходящий от берега дед Матвей.

Помня о его пугающих кривляньях, Агата спешно вышла на дорогу. Туман здесь отступил, открывая вид на её дом, в палисаднике которого тётя Наташа снова поливала гортензии.

В соседнем доме, который до этого казался пустующим, на втором этаже горел свет.

– Я думала там не живёт никто, – поделилась наблюдением с соседкой Агата.

– Так и не живёт, – спокойно ответила та. – Это ж Тихоновых дом, а они все кто помер, а кто уехал. Багор долго жил, ты уезжала, ему уже восемьдесят было, бабка его, Катерина, тогда и преставилась, а он потом ещё лет десять прожил. Вовка вон, утоп в том году, Полина уехала в Петрозаводск, а Русик в Питер учиться.

– А чего же свет там горит?

– Да выключить, наверное, забыли, – пожала плечами тётя Наташа.

Вернувшись в квартиру, Агата застала отца спящим на кресле у окна в зале. Осторожно, стараясь не разбудить, она взялась за ручки и покатила его на кухню.

Обеденный стол с его стороны оставался свободным, в то время как вторую половину столешницы занимали в два слоя выложенные раскрытые тетради мамы и его папки. Ещё целые стопки бумаг башенками выстроились у стены под столом.

Отец проснулся как раз в ту секунду, когда разогретый в микроволновке куриный суп опустился перед ним. Агата, подставив стул рядом, проверила температуру, съев немного бульона, а затем начала кормить папу с ложечки.

Ел он медленно, требуя перерыва после каждой третьей ложки. Пока шла передышка, Агата поглядывала в записи родителей, пытаясь понять, что именно влекло их обоих в лес.

С одной стороны лежали мамины полевые тетради. В них аккуратным почерком в хронологическом порядке она занесла рассказы старожилов о загадочных Хийси9, Тапио10, Калме11 и Туони12.

Полной противоположностью выглядели наброски отца – груды листов, исчёрканных резкими, рвущими бумагу штрихами. Можно было наблюдать, как по мере возрастания нервозности почерка в его черновиках постепенно стиралась грань между техническим и мистическим, порождая хаос. Схемы усилителей соседствовали с кругами, в которые были вписаны те же имена мифических существ – Калма, Тапио, Хийси.

Вот только если в записях мамы эти древние слова выглядели органично, то в его –крайне чужеродно. Отец пытался использовать их как переменные в уравнениях, приписывая разным комбинациям свои свойства – «Фильтр», «Зеркало», «Ретранслятор».

Но одно в обоих дневниках выглядело одинаково естественно – Туонела. Мама описывала, как живому человеку попасть в загробный мир, действуя по законам магии – неземным, своеобразным, но по-своему логичным. Получилась самая настоящая инструкция:

«Вход находится у разлома, где нет земных теней. Необходимо сесть прямо там и выдохнуть свою löyly13 – не умереть, а уйти iče14, оставив здесь свою оболочку под охраной двух огней. Путь пройдёт через поток. Переправа на лодке – для мёртвых. Паромом живому послужит собственная luonto15, но если она слаба, его размоет в пути водами Туони».

А отец, начиная с расчётов ёмкости конденсаторов и набросков схем для плат самодельного приёмника, приходил к диаграмме рабочих частот и вырисовывал синусоиду, пересекающую жирную черту «4625 мГц», что на его языке как раз и означало «Туонела». Эта математика чем-то тоже была похожа на магию и отличалась от других отцовских записей – выглядела взвешенной, перепроверенной и работающей.

Однако даже несмотря на эти одинаково убедительные для постороннего читателя описания загробного мира между собой их Агата никак не могла сопоставить. Мама искала подробности о легенде в преданиях, а отец пытался вычислить её координаты с помощью радиоэфира.

Устало потерев лицо, Агата оперлась на спинку стула и, прикрыв глаза, запрокинула голову. Ей было тяжело себе признаться, но всё в этих записях выглядело так, будто два одержимых одной и той же идеей человека по-своему сходили с ума. Кто как мог.

Смартфон глючил. Сначала его не получалось снять с блокировки – палец скользил по дисплею, не зацепляя край экрана блокировки. Затем не запускался мессенджер – нажатия на иконку не приносили результата.

Только после перезагрузки удалось без проблем войти в чат с психологом детского дома и начать запись голосового сообщения.

2

Знаете, я тут всё вожусь с этими тетрадями… Наверное, я не говорила, но у меня теперь их прибавилось – нашла черновики отца. Они – отдельная история: то ли я в физике ничего не понимаю, то ли это настоящее безумие.

Но мысли мои пока не об отце… Мама ведь пропала, изучая фольклор карелов, вепсов и саамов. Казалось бы, что может быть безопаснее? А вот читаю её дневники и вижу совсем не научные заметки, а одержимость. Она не просто записывала истории… Структурировала их, точно это не вымысел, а настоящие инструкции, понимаете?

Её записи про мир мёртвых, про духов, про границы между мирами… Она их делала не как исследователь, а как путешественник, составляющий маршрут.

Я объясню. Поймала сейчас себя на такой мысли: отец сошёл с ума – это факт. Сломался, когда она исчезла. Но что, если она сломалась намного раньше? Что если она пропала, пытаясь отыскать в лесу свои мифы? Не рассказы о них, а саму магию?

Да, понимаю, что звучит бредово… Но когда кладёшь рядом их записи и видишь, как между собой перекликаются её мысли о мире духов и его схемы, возникает ощущение, что они оба любовались одной и той же бездной. А она забрала их обоих.

Простите, наверно, бессвязно тут всё наговорила… Просто я всегда считала, что безумие в моей жизни появилось с помешательством отца. А теперь боюсь, что оно жило здесь всегда – в моей маме.

3

Пробуждение началось чуть раньше будильника – его принесли влажный шорох и глухие удары, проникавшие в дом через приоткрытый на проветривание стеклопакет. Агата надеялась, что шум скоро прекратится и ей удастся поспать ещё хотя бы часок, но как на зло практически сразу после этой мысли запищал будильник.

Дисплей не слушался. Отключить писк удалось только с третьей попытки.

Вынырнув из-под одеяла, Агата поспешила сунуть ноги в тапочки – ночная прохлада облепила комнату и жгла стопы через скрипящий пол. На улице сразу же раздражающе загудело озеро. Стоило потянуться к окну, чтобы запереть его, и внезапно выскочившие мурашки сковали весь озноб коркой.

Через дорогу от дома в плотной туманной дымке на самом берегу Тунельмы дед Матвей что-то копал. Или закапывал.

Его сгорбленная фигура отчётливо вырисовывалась на фоне свинцовой воды. Движения выглядели тяжёлыми, медленными, но при этом будто давались старику слишком легко.

Лопата со стуком вонзалась в прибрежный ил. Он всем весом налегал на черенок и с чваканьем переворачивал комья. Снова и снова, с почти ритуальной ритмичностью. Именно эти звуки и прервали сон Агаты.

Она почти вплотную приблизилась к стеклу, пытаясь разглядеть, что именно делал дед Матвей, но расстояние и туман не позволяли сфокусироваться на чём-то, что лежало у самых его ног.

Одно было понятно – действия Матвея уже выходили за рамки простой чудаковатости. Он делал что-то с определённым умыслом и намеренно пришёл к озеру в такую рань, чтобы остаться незамеченным.

В этот момент, словно почувствовав на себе её взгляд, дед Матвей замер и обернулся. Причём не просто к дому – а прямиком к окну Агаты. Черенок в его руках застыл жезлом. Он продолжал смотреть с такой сосредоточенностью, будто действительно мог разглядеть тёмную комнату в утреннем полумраке через сотню метров тумана.

Агата отпрянула от окна к кровати. С улицы больше не доносилось ничего кроме напряжённого гула Тунельмы. Довольно быстро она собралась с духом, отогнав оставшуюся спросонья мнительность, и снова выглянула на улицу. Берег к тому моменту же был пуст.

С озера на то место, где только что стоял Матвей, медленно наползала густая белая пелена тумана. Он не позволял понять, куда именно ушёл старик.

Зазвонивший повторно будильник напомнил о предстоящей встрече. Агата заглянула в зал. Отец тихонько похрапывал на диване с едва заметно шипящим приёмником на батарейках в обнимку, словно с мягкой игрушкой. Туман за окнами создавал иллюзию заснеженного двора.

Осторожно прикрыв дверь, Агата наскоро оделась и вышла из квартиры. Дом оставался безмолвным. В подъезд проникал гул воды Тунельмы, да редкие перезвоны припозднившихся зарянок.

Лампочка забарахлила. Вспышки света скачками сократили периодичность, а затем и вовсе оборвались. Замок пришлось запирать в темноте, а ключ прятать в сумку наощупь – для них подошёл крохотный внутренний карманчик, дотянуться до которого стало проблематично из-за плотно уложенных тетрадей мамы.

На улице собрался уже настолько густой туман, что начал слепить белизной. Агата постояла немного, стараясь привыкнуть к ней, но лучше видно не стало. Идти через такую мглу по тропинке в колючих зарослях ирги не хотелось.

Обход к школе через Райпо занял втрое больше времени, чем рассчитывала потратить на дорогу Агата.

Сювеярви без остатка затопил холодный, вытягивающий тепло из кожи туман, скрыв всё кроме полуметра дороги под ногами – даже звуки шагов, и те растворялись в нём без остатка.

Чуть лучше видимость стала на улице Райпо. Мгла уже не выглядела всепоглощающей, а превратилась в едва заметный, вялотекущий от озера поток. Дымка отрывалась от земли. Деревья теряли верхушки, превращаясь в одинокие влажные столбы на обочинах. В дымке то там, то здесь возникали отдельные фрагменты Калмаранты – части заборов, самодельные песочницы перед домами с забытыми детскими игрушками, сделанные из автомобильных покрышек цветочные клумбы, нечёткие контуры припаркованных автомобилей.

Внезапно из тумана перед Агатой посреди дороги проявилась утка. Не шевелясь, та глядела на неё, задрав клюв. Птицу пришлось обходить. Она ещё долго глядела вслед Агате, пока совсем не исчезла из виду.

К тому моменту, как Агата сквозь преимущественно спящий посёлок добралась до Школьной улицы, туман начал отступать. Здание школы стремительно проявилось из курящейся пустоты. Отхлынувшая спрутом мгла ускользнула обратно к озеру, и внизу за котельной отчётливо проявилась тропинка, ведущая к Сювеярви через заросли ирги.

Поднявшись по ступенькам, Агата вошла в тёмное прохладное здание. Пахло свежей краской и шпаклёвкой. Пол с рисунком под шахматную доску звонко отбрасывал звуки шагов в выкрашенные разноцветными прямоугольниками стены.

Пост охраны пустовал. Магнитные рамки протяжно крякнули, обнаружив металл в сумке Агаты. Звук оповещения пронзил полумрак пустого коридора и унёсся в его ответвление, ведущее к учебным классам.

Дойдя до поворота, Агата заглянула в него. Вдали через наполовину закрытую дверь лился свет. Судя по белым полосам на полу, это был спортзал. Кто-то в косынке красил валиком стену в кислотно-зелёный. Тихо играл радиоприёмник. Нечёткий сигнал изредка терялся, и вместо музыки пустую школу наполняло почти морское шипение эфира.

Глаза привыкли к плохой освещённости, и Агата сумела разобрать надписи на указателях. Кабинет завуча располагался напротив входа. Под дверью едва заметно тлела полоса бледного света.

– Да-да, я уже тут! – ответили с той стороны, едва Агата постучала.

Открыв створку, та заглянула внутрь. В лицо запахом бумаги и древесного лака ударил сухой от электрообогревателя воздух.

За столом в окружении бумаг суетилась женщина с крашенными в сложную смесь рыжего и фиолетового короткими волосами. Поверх цветастой кофточки её плечи покрывала ажурная белая шаль.

– Как раз принесла утверждённые планы… – тараторила женщина.

Она выложила из пакета на стол две папки, контейнеры с бутербродами и термос. Только когда женщина подняла взгляд на раннего посетителя, Агата узнала в ней по почти жёлтым глазам подругу своей мамы Веру Тимофеевну. А вот сама Вера Тимофеевна Агату не узнала – явно ожидала увидеть кого-то другого.

– Вы ко мне? – с сомнением спросила Вера. – По какому вопросу?

– Вера Тимофеевна, а вы совсем не изменились, – солгала Агата. – Всё такая же энергичная, как я вас помню.

Вера с мгновение всматривалась в лицо Агаты, а затем расплылась в улыбке.

– Сафонова? Агаточка! – воскликнула она, бросаясь обниматься. – Боже мой, вылитая Светка!

В объятьях чувствовалось что-то почти родное. Будто Агата сквозь время через Веру сумела соприкоснуться со своей матерью. Казалось, затянись момент чуть дольше, и на глазах неминуемо запросились бы слёзы.

Поспешно отстранившись, она потянулась к сумке, желая поскорее перейти к главному.

– Ты присаживайся! – пригласила Вера, убирая со стула на пол бумаги. – Слышала о твоём возвращении, но не думала, что навестишь. Как ты?

Сдвинув всё лишнее на столе в сторону, Вера достала из шкафа две кружки и принялась разливать по ним чай из термоса. Пар разбавил бумажный воздух чабрецом.

– Да ничего, обустраиваюсь вот, – ответила Агата.

– Отца привезла? – проговорила Вера больше утвердительно, чем в форме вопроса.

Агата кивнула.

– Вы знаете, я к вам на самом деле пришла не просто так, – сказала она. – У меня важный вопрос.

Вера заинтересованно подняла бровь над кружкой и поспешила убрать её. Агата тем временем расстегнула сумку и вытащила стопку маминых тетрадей. При их виде улыбка на лице Веры застыла, а затем начала медленно сползать.

– Это полевые дневники мамы, – сказала Агата. – Вы узнали их? Что-то не так?

– Просто воспоминания нахлынули, – вздохнула Вера. – Времени немало ушло, а будто всё только вчера…

Она перебрала тетради, рассматривая обложки, но открывать их не стала.

– Мы же вместе с твоей мамой по деревням тогда ездили…

– Я потому к вам и пришла, – обрадовалась Агата. – Помню, как вы с мамой что-то черкали вместе в таких тетрадях, но сама мало что из них поняла. Объясните?

– Мы не совсем одним и тем же занимались, – покачала головой Вера. – Обе записывали сказки, песни, руны, но она делала это как этнограф, а я – как учитель вепсского и переходных наречий карельского – людиковского и ливвиковского.

Агате ответ завуча не казался до конца логичным.

– То есть вы не понимаете, чем занималась мама? – уточнила она.

– Я диалекты изучала, а Света была собирателем фольклора, но глубоко увлекающимся, – пояснила Вера. – Слишком глубоко. В какой-то момент для неё поездки перестали быть сугубо научными, она словно…

– Сошла с ума? – предположила Агата.

Вера не подтвердила её догадку, но и опровергать тоже не стала – вместо этого сделала продолжительный глоток чая и помолчала.

– Она начала искать не просто легенды, а места, где они могли происходить, – продолжила вера. – Даже ходила к местному нойду – это шаман, знахарь на вепсском. Говорили, он больше других видел. Но о чём они говорили – не знаю, я с ней не пошла.

– А что именно она искала? – спросила Агата.

– Священные рощи, где деревья в круг растут и наши предки общались с духами, – вспоминала Вера. – Сейды – эти каменные сложения, которым раньше поклонялись. Тут вокруг Тунельмы тьма таких, но она искала далеко отсюда. Света считала, что это не просто культовые места, а приспособления.

– Для чего?

– Для прохода, – пожала плечами Вера. – Не знаю, сказала, собирается искать самое большое из таких приспособлений и пропала.

– Где? – вырвалось у Агаты. – Вы знаете, куда именно она пошла?

– Да в лесу где-то, никто так и не понял, – ответила Вера. – Отец твой в поисках сама знаешь… Места тут кругом глухие, болота, старые вырубки. Полиции я тогда говорила, она обмолвилась про район покинутой заимки за Матвеевой Сельгой, но следы её тогда нашли ближе к нам – у Игдояльжского ручья, а дальше – ничего…

Выхватив телефон, Агата отыскала скриншоты карты и сунула Вере.

– Где это, здесь? – с надеждой спросила она.

Вера увеличила изображение. Она долго и сосредоточенно изучала его, прежде чем пожать плечами.

– Даже если и тут, точное место тебе уже никто не покажет, – устало выдохнула она. – И не найти ничего, леса с тех пор ещё дремучее стали. Не ходи ты туда, чего Бога гневить…

Агата забрала телефон и вновь пододвинула тетради к завучу.

– Может взглянете? – предложила она.

– Боюсь, там ответа ты тоже не найдёшь, – отказалась Вера. – Агат, я понимаю, что ты хочешь разобраться, но разве ты сможешь спустя двенадцать лет сделать то, что не смогли сразу ни полиция, ни волонтёры, ни твой отец?

Молча собрав тетради в сумку, Агата поднялась.

– А разве кому-то кроме меня это нужно? – спросила она, шагнув к двери. – Надо будет – и в лес пойду, и к нойду поеду…

– Далеко ехать не придётся, – проговорила Вера. – Ивой до сих пор живёт здесь, в Другой Реке.

Агата тут же положила сумку на столешницу и вернулась на стул.

– Это кто? – спросила она.

– Ивой – тот нойд, к которому ходила Света. Правда, он уже почти не принимает никого, совсем стар стал и глуховат. Но тебя, может и примет, как Светкину дочь.

– Как его найти?

– Его дом там все знают, – сказала Вера. – Ты только сильно-то не надейся, нойд всё-таки не такой шаман, как в фильмах показывают.

Поблагодарив Веру, Агата покинула кабинет и почти бегом добралась до выхода. Магнитная рамка снова противно заскрежетала, реагируя на металл.

– Агата! – окликнула Вера.

Эхо прокатилось по пустой школе и вернулось обратно искажённым, потерявшим по пути согласные. Казалось, будто кто-то просто прерывисто кричал.

Агата обернулась. Спешащая к ней Вера несла её сумку.

– Ты забыла, – сквозь сбившееся от спешки дыхание проговорила Вера.

Она протянула сумку через рамку, и та запищала. Агата отшатнулась.

– Ну же, ты чего?

– Спасибо, – выдавила из себя Агата, схватив сумку.

– Заглядывай ещё на чай, – попрощалась Вера. – Только давай уже без тетрадей этих.

Агата дождалась, когда завуч вернётся в кабинет, после чего медленно вытянула вперёд дрожащую руку и сунула в рамку. Та заскрежетала.

4

Когда отец тщательно пережевал последнюю ложку пюре, Агата уложила посуду в раковину. На мытьё времени совсем не оставалось – ближайший автобус в сторону Рыбреки и Другой Реки уже скоро должен был проезжать мимо Калмаранты.

Схватив тряпку, Агата начала смахивать крошки со стола перед отцом. Тот, как всегда, сидел неподвижно в кресле. Его руки безвольно лежали на подлокотниках так, как она их разместила перед обедом. Бездумный взгляд упирался в узор клеёнчатой скатерти – прямо в то место, где мелькала тряпка.

Настолько отсутствующим он выглядел все последние часы, поэтому когда его костлявая, холодная рука с синими прожилками сосудов внезапно метнулась вверх и узловатые пальцы с нечеловеческой силой стиснули её запястье, Агата вскрикнула. Но больше не от боли, а от неожиданности.

Его пальцы продолжали сжиматься, щёлкая суставами, точно стонущий шестернями заржавленный механизм. В пустых ещё мгновение назад глазах вспыхнуло дикое, непреодолимое напряжение. Не звучавший долгое время голос вырвался из груди хриплым рваным шёпотом, утопающим в слюне и боли.

– В-в-вернись, – шипел порциями отец. – Ты… Должна… Ещё не… Не вернулась… Совсем…

Налитые кровью от напряжения глаза неузнавающе метались по лицу Агаты. Он тянул её к себе, и та, онемевшая от шока, не сопротивлялась. Дыхание отца источало запахи лекарств, вспененной слюны и старости.

– Пап, я здесь, – попытавшись высвободить руку, сказала она. – Я тут, ты видишь меня? Я Агата!

Подключив вторую руку, тот ущипнул её, точно пытался оторвать кусок плоти с нестираемым крестом между пальцами.

– Нет! – рявкнул он полным ярости воплем. – Не ты! Ты ещё там!.. В темноте!.. Зовёшь! Я слышу… А ты?! Она зовёт!

Отец рванул так резко, что Агата едва не повалилась на него, ударившись бедром об стол. Тот громыхнул об стену, продавив старую штукатурку.

Он дёргал Агату за руку, выкручивал кожу между указательным и большим пальцем, точно пытал, намереваясь вытрясти из неё признание в том, что она не та, за кого себя выдаёт.

– Верни её! – требовал отец, захлёбываясь в собственной слюне и разбрызгивая её вокруг. – Отдай!.. Место!.. Её место!..

Боль в запястье становилась невыносимой, переходила в онемение. Однако его слова звучали намного больнее – он не просто не узнавал её, а отказывал ей в существовании.

– Пусти! – закричала Агата.

Распрямившись, она рванула руку со всей силы в тот самый момент, когда хватка отца ослабла. Ноги подкосились. Агата рухнула на пол, ткнувшись затылком о кухонный шкафчик. Внутри звякнули столовые приборы. Пространство вокруг на мгновение померкло.

Когда удалось вновь сфокусировать взгляд, отец уже стал прежним молчаливым парализованным стариком. Его взгляд потускнел и остекленел, напряжение с лица испарилось без следа, рука безжизненно висела сбоку от подлокотника.

Прикосновение к шишке на голове отозвалось жжением в обоих ушах. Крови при этом, Агата не нашла. Подняться на ноги удалось только со второй попытки. Пошатывало, но она всё равно не стала отказываться от первоначального плана.

Подобрав выпавший из кармана телефон, осторожно, прижимаясь к стене, юркнула в коридор мимо застывшего в кресле отца. Схватила заранее приготовленные рюкзак с ветровкой и выбежала из квартиры.

Она было бросилась к выходу из подъезда, но вернулась к двери тёти Наташи. Тугая кнопка звонка отозвалась за створкой птичкой. Трель прозвучала так раздражающе, будто это птичка, напевая затихающую мелодию, с каждым писком всё сильнее долбила Агату клювом в затылок.

Дверь распахнулась, выпустила наружу запахи жаренной картошки и старого линолеума.

– Что с тобой?! – охнула тётя Наташа.

– Автобус проспала, ещё не проснулась, – нашлась с ответом Агата. – Вот ключи, приглядите за отцом, он сегодня… Странный. Мне нужно отъехать по делам.

Не дав ответить соседке, она выбежала на улицу и, проносясь мимо бормочущего что-то под нос деда Матвея, бросилась по тропинке за гаражами к автобусной остановке. Только на секунду задержалась возле задней стены отцовского бокса №4. Вентиляционное отверстие на ней по кругу закрасили чёрной краской. Той же краской снизу написали: «Я – бездонная дырка. Скорее, засунь в меня что-нибудь». Между надписью и отверстием разместили пунктирную красную стрелку.

Выругавшись под нос, Агата побежала дальше. Где-то сбоку громыхнуло ботало. Рыжебокая Рушко бежала в сторону, напуганная внезапным появлением Агаты из кустов. По асфальту на возвышенности уже полз белый автобус.

– Стойте! – кричала Агата. – Погодите!

Едва ли не на четвереньках взобравшись по крутому спуску, она бросилась наперерез автобусу, останавливая его руками.

– Больная?! – прикрикнул водитель. – Раздавлю!

– Спасибо! – выдохнула Агата.

Она запрыгнула в салон навстречу запаху кожзама от сидений и приглушённому звуку музыки из радио.

Водитель ещё что-то ворчал, но она его больше не слушала. Поздоровавшись с редкими пассажирами, Агата прошла в самый конец и села возле окна.

Родная Калмаранта, размазанная по полуокружности бледной Тунельмы осталась внизу. Вдоль дороги замелькали ели и скрытые в них громады древних сейдов – не тех, что искала мама, но похожих.

На секунду радио потеряло сигнал, раздражённо шикнув пустым эфиром. Агату этот звук мгновенно отвлёк от размышлений о целях, которые влекли маму в лес, и напомнили об отце, фанатично уцепившемся в её поисках за загадочную радиостанцию «УВБ-76».

Времени лучше для поиска информации об этом радио за последние дни Агате не представлялось. Усевшись поудобнее, она достала смартфон и открыла поисковик. К её удивлению, об «УВБ» писали часто и много – предстояло не выискивать крупицы информации среди шелухи, а, смело запустив руки в самую гущу, хватать любые подробности на свой вкус.

«УВБ-76» оказалось не единственным названием радиостанции – она также была известна как «Жужжалка» и «Радиостанция Судного дня». Первый вариант именования произошёл от звуков, которые издавал стандартный эфир станции, а второй – от одного из предполагаемых назначений вещания.

Прочитав несколько статей на разных порталах, Агата обнаружила в них приблизительно одну и ту же информацию, пусть и с некоторыми искажениями: станция вещала с конца 1970-х годов на частоте 4625 кГц. Изначально в эфире преимущественно шло монотонное жужжание, изредка, не чаще чем раз в год или несколько лет, прерываемое голосовыми сообщениями. Их содержание сводилось к бессмысленному набору слов, составленных из нескольких – таких как «Бродощёлк» или «Пупсоскот». В некоторых источниках упоминались также уже известные ей «Лесолёд» и «Боброскот». Однако встречались и более-менее привычные, пусть и редкие слова – «Двоебрачие», «Геенна» или «Липид». Иногда звучали имена или цифры – будто бы позывные с зашифрованными координатами.

При этом, несмотря на огромное количество свидетельств странных сообщений, целых записей эфиров и сообществ, посвящённых радиостанции, никто не знал, где она находилась. Пеленговать станцию пытались многие, однако никаких результатов это не принесло – сигнал словно приходил из неоткуда. Самыми растиражированными были версии о военных городках в Московской и Ленинградской областях, однако никаких подтверждений этому никто не приводил.

«Жужжалка» работала по устоявшемуся расписанию почти круглосуточно, замолкая лишь по утрам на сорок минут. Изредка происходили затихания. Одно из таких случилось в 2010 году. После паузы звуки в эфире становились более настораживающими – люди слышали обрывки из «Лебединого озера», шаги в пустой комнате и даже подобие женского крика.

Кто-то считал, что станцию использовали для связи с подлодками, другие – что это часть автономной системы «Мёртвая рука», автоматически управляющей ядерными пусками в случае отсутствия связи с командованием. Третьи сводили существование «УВБ-76» к простой «заглушке», занимающей частоту 4625 кГц для резервного канала связи. Существовала версия и с передатчиком тайных посланий для шпионов. Однако, как и в случае с местоположением, наверняка никто сказать ничего не мог. Кому и зачем была нужна «Жужжалка» – оставалось тайной.

Опытные наблюдатели за «Радиостанцией Судного дня» как один отмечали пугающую тенденцию – в последние годы сообщения учащались. Если раньше голос диктора мог сохранять радиомолчание по нескольку лет, то теперь озвучивал неведомые послания еженедельно, а иногда даже ежедневно. «Жужжалка» будто просыпалась. Из-за этого каждое слово, каждый бессмысленный для сторонних наблюдателей слог привлекал к себе всё больше внимания. В трансляциях искали ключи к текущим и грядущим мировым событиям.

Агата закрыла вкладку и уставилась в окно на ремонт дороги. Рабочие обновляли полотно на встречной полосе у въезда в Рыбреку. Бездумно наблюдая за их действиями и грохочущей спецтехникой, она думала, что её отец слышал в эфире «УВБ-76» ключ вовсе не к новостям, а ко всему тому скрытому и непостижимому, о чём обычные люди предпочитают не думать. К тому, что пыталась найти её мама. Вот только что это было?

За окном Рыбрека проносилась кадрами знакомого посёлка. Вид разбросанных в зелени разноэтажных домов до того напоминал Калмаранту, что даже только покинувшая её Агата на миг подумала, будто приехала обратно. Брёвна в старых избах складывали тем же образом, косую изгородь журавлиным крылом можно было встретить в обоих населённых пунктах, двухэтажные многоквартирники копировали друг друга, да и более современные постройки из кирпича рифмовались так, будто их возводили по одному и тому же проекту.