Читать онлайн Одиннадцать домов бесплатно

ELEVEN HOUSES

By Colleen Oakes

Soda Press

Посвящается моему папе – моему маяку.

Как бы мне хотелось, чтобы ты был всегда

1790, 1800, 1809, 1817, 1827, 1836, 1846, 1856, 1864, 1876, 1882, 1890, 1899, 1908, 1916, 1926, 1935, 1945, 1953, 1963, 1971, 1980, 1990, 1998, 2000, 2012…

Кэбот. Первый дом от моря. Управление и власть. Потомки людей Железа.

Поуп. Второй дом от моря. Искусство и оборона. Потомки людей Бумаги.

Маклауд. Третий дом от моря. История и языки. Потомки людей Железа.

Пеллетье. Четвертый дом от моря. Вера и эксцентричность. Потомки людей Соли.

Никерсон. Пятый дом от моря. Современность и гордость. Потомки людей Соли.

Минтус. Шестой дом от моря. Медицина и мрачность. Потомки людей Бумаги.

Бодмалл. Седьмой дом от моря. Долг и благочестие. Потомки людей Железа.

Гиллис. Восьмой дом от моря. Жизнерадостность и плодовитость. Потомки людей Соли.

Де Рош. Девятый дом от моря. Элитарность и книжность. Потомки людей Бумаги.

Граймс. Десятый дом от моря. Ум и воинственность. Потомки людей Железа.

Беври. Последний дом от моря. Таинственность и обаяние. Потомки людей Соли.

Наш народ здесь не останется, ведь это – место смерти.
– Неизвестный вождь индейского народа микмаков, ок. 1710–1720

Примечание Рида Маклауда: Поскольку микмаки передавали свои предания изустно, эта цитата из местной легенды не может быть подтверждена письменно.

Остров Уэймут,

Тридцать миль на восток от города Глейс-Бей,

канадская провинция Новая Шотландия,

20 мая 2018

Мертвые, ждущие в морских глубинах, шумели сегодня больше обычного, – а может, мне так показалось, потому что в последнее время я всегда хожу одна. Так или иначе, но их вой фоном звучит у меня в ушах, как гул самолета. Он звучит всегда, всю мою жизнь.

Я взбираюсь на холм по утренней прохладе, направляясь к оконечности острова, и в стотысячный раз мечтаю учиться дома, как сестра. Я пробовала уговорить Джеффа, но он сказал нет. Мне обязательно надо таскаться в школу, ежась всю дорогу. Наверное, он просто не хочет, чтобы я путалась у него под ногами, клянча печенье. Ветер треплет и путает мне волосы, кидает кудряшки в мои опухшие глаза. Я плохо спала; невозможно выспаться, если твоя ненормальная сестра обожает трепаться по ночам. Выгляжу ужасно. Шум из моря становится громче.

– Черт, да заткнитесь вы! – ору я.

Но мертвые не слушают меня. Никогда.

На вершине холма я смотрю на часы – до начала урока осталось три минуты. Значит, успею поболтать с Норой, но при этом не придется слишком долго выдерживать косые взгляды окружающих. Снизу до меня уже доносятся возбужденные голоса сверстников. Они говорят все время, постоянно. Я их люблю – правда люблю, – но ребята, вместе с которыми я выросла на этом острове, никогда не понимали, что «одна» и «одинока» – не всегда то же самое.

Как только я пересекаю луг, заросший дикой морковью, становится видна Уэймутская школа на один класс, расположенная у подножия холма. От здания школы стремительно, словно птица, выпорхнувшая из клетки, отделяется нечто, и я облегченно выдыхаю, как будто до этого ждала, затаив дыхание. Это мчится Нора.

Я уже на середине спуска, и она летит мне навстречу. За ее спиной яростно раскачиваются длинные, медового оттенка косы. У меня екает сердце. Почему она так несется? В чем дело? Нора никогда не бегает – в этом мы с ней совпадаем. Но чем я ближе к школе, тем лучше видна широкая улыбка подруги. У Норы такой довольный вид, будто ей лет двенадцать. Сложив руки на груди, слежу, как она перелезает через низкую деревянную школьную ограду и цепляется платьем-свитером за гвоздь.

– Блин! – она вскрикивает негромко, но мне уже слышно.

Тут же раздается треск ткани, и я невольно ухмыляюсь. Типичная Нора, у которой не хватает терпения аккуратно отцепить платье от гвоздя. Ее кроткая бедняжка мать не успевает чинить одежду.

Лучшая подруга налетает на меня ураганом солнечного сияния, и я заранее группируюсь, чтобы выдержать натиск. Нора делает последний рывок; за ней тянется серая шерстяная нить, другим концом все еще висящая на гвозде.

– Господи, Мейбл, где тебя носит? Сегодня утром такое случилось, ты не поверишь! В прямом смысле не поверишь. Никто не может поверить, – громко выпаливает она.

Я спокойно тянусь, чтобы снять нить и убрать зацепку на ее платье.

– Не слишком ли рано для таких страстей? Кто-то умирает? Может, мистер Маклауд заболел и отменили уроки?

Я слежу за своим тоном, не хочу, чтобы в голосе проскользнула скука или осуждение. Нора тут ни при чем; просто я за всю свою жизнь ни разу не взволновалась так, как подруга волнуется каждую секунду. Удивительно, что мы вообще подружились, но я очень благодарна за это судьбе – на Уэймуте непросто найти настоящего друга. Особенно когда ты напоминаешь окружающим то, о чем хочется забыть, как о мертвом мотыльке на подоконнике.

У нас на острове Уэймут все очень милые, но вечно настороженные. Горе здесь слишком заразное.

– Нет, никто не умирает, все гораздо лучше! И уроки не отменили, к сожалению.

Нора делает паузу, собираясь с мыслями. Ее щеки в россыпи веснушек розовеют – она любит торжественность. Но я не выдерживаю.

– Нора… ну давай уже! Говори!

– Ты совершенно не готова к тому, Мейбл Беври, что у нас в классе сидит новенький мальчик.

Я действительно не ожидала ничего подобного и замираю, пытаясь осмыслить это очевидное вранье.

– Что? Нет. Нора, не может быть… – Подруга бросает на меня возмущенный взгляд, и я умолкаю на полуслове. Потом восклицаю: – Но как?

Я настолько удивлена и растеряна, что Нора взвизгивает от удовольствия.

– Знаю, это против правил, да? Но это правда!

Я качаю головой. Нет. Не может быть никакого новенького, потому что на острове Уэймут запрещено все новое. Навсегда. Конечно, иногда до нас добредает какой-нибудь помешанный на тайнах американский турист и, не доверяя собственному инстинкту самосохранения, переходит по мосту Леты, но это совсем другое. К тому же стоит туристу перейти мост, как его охватывает необъяснимый ужас и он, позабыв обо всем на свете, мчится сломя голову обратно в Глейс-Бей. Внутреннее состояние не позволяет ему остаться. За все годы жизни на Уэймуте в городе ни разу не появлялись новые жители, уж совершенно точно – не новенький парень нашего возраста. Мой мозг никак не может принять информацию, и в голове кувыркаются бессвязные мысли. Есть в этом что-то странное, и в сердце зарождается тревога. В моем неверии появляется брешь.

– Но… кто он? А Триумвирату об этом известно?

– Да какая разница! – выдает Нора, вскинув бровь. – Я уверена, что Триумвират в курсе, но главное – то, что он здесь, и, кстати, он довольно симпатичный. Не мой типаж, но, может быть, твой?

Нора во всем ищет романтику, любую, и ее можно понять. У нас на острове ужасно скучно… до тех пор, пока не перестает быть скучно.

– Мой типаж? – хмурюсь я. – Это какой же, а, Нора?

Она начинает загибать пальцы.

– Во-первых, он хмурый. Во-вторых, ехидный и колючий, а в‐третьих, что самое главное, – он не местный.

Под этим подразумевается «Он ничего не знает про вашу странную семью». Я заливаюсь краской стыда, но Нора этого не замечает.

– Его зовут Майлз, это все, что мне известно. Эрик уже бесится, конечно.

Я закатываю глаза.

– Естественно. Никто не смеет находиться в центре внимания, кроме его величества Эрика Поупа. Он бесился весь год.

Спешу переменить тему и стараюсь ничем не выдать, что Нора с одного раза четко определила мой типаж. Делаю равнодушное лицо, чтобы сбить ее со следа.

Нора хватает меня за руку.

– Я же вижу, что ты притворяешься, будто тебе все равно. Прекрати, Мейбл Беври. Может, у нас тут станет малость поживее, а ведь это то, что тебе надо, разве нет?

– Нора, успокойся. Я в порядке.

Она бросает на меня разочарованный взгляд – ей так не хватает сильных чувств, а от кислятины Мейбл их разве добьешься? Я постоянно борюсь с собой, пытаясь контролировать ум и сердце, Нора же мчится по жизни как гроза – такие нередко налетают на наш остров. Я завидую этой ее способности, но быть такой же не хочу.

По-моему, чувствительность – это боль; ну пусть Нора ее и получает, если хочет.

И все же, конечно, у меня есть вопросы.

– Почему ему позволили остаться? Где он живет? Как он вообще попал на остров? – выпаливаю я без остановки, нервно потирая пальцами маленький шрам возле уха, оставшийся на память о последнем Шторме.

Нора перехватывает мою руку.

– Ты трогаешь его, когда волнуешься, подружка.

Она отводит от моего лица каштановые кудряшки, и я хлопаю ее по руке. В ответ Нора хлопает по руке меня, и пару мгновений мы бодро шлепаем друг по другу ладонями, совсем как в детстве.

– Пошли скорее, вот-вот будет звонок. Если опоздаешь, у мистера Маклауда случится приступ бешенства. – Нора мчится вперед, не оглядываясь. – Ты еще не видела, какие у новенького волосы и сумка.

– И что особенного в его сумке? – Я взваливаю на спину собственный рюкзак с таким вздохом, словно это рыцарские доспехи.

– Сейчас увидишь, – улыбается она.

– Хорошо, но я все равно не побегу вниз сломя голову, как ненормальная фанатка. Ты уже скомпрометировала себя, когда поскакала мне навстречу. Мальчики – даже новенькие – того не стоят. Сначала он разбивает тебе сердце, а потом сидишь и смотришь, как он играет в видеоигры.

Нора бросает на меня сумрачный взгляд, в котором читается: «Не смей так говорить про Эдмунда», – но я делаю вид, что не заметила.

Под нашими ботинками похрустывают первые семена вереска. Сейчас на острове Уэймут конец мая, а всего месяц назад трава была еще покрыта инеем. Но майские ветры принесли лето; я чувствую его на языке. У здешнего лета вкус дыма костра, солоноватых раковых хвостов и ежевики, украденной в саду Де Рошей. Летом на Уэймуте возникает чувство, которое, наверное, во внешнем мире есть всегда, – чувство, что повсюду перед тобой открывается множество возможностей.

На фоне рябого от облаков неба четко вырисовывается колокольня на школьной крыше. Над тяжелым медным колоколом гордо высится эмблема острова Уэймут: гребень в форме ворот, перекрытых, точно решеткой, одиннадцатью копьями, и каждое символизирует одну из семей острова.

Предполагается, что колокольня – наша реликвия, память о Шторме 1846 года, «столп нашей общины», но, честно говоря, мне она всегда казалась довольно мрачной, да еще и смахивающей на фаллический символ, хотя Триумвират вряд ли был бы в восторге от моего мнения.

Нора распахивает двойную дверь и первой врывается в школу; я прячусь у нее за спиной. Мистер Маклауд, наш летописец и единственный учитель еще с тех пор, как я пошла в первый класс, стоит неподалеку от входа, уткнувшись носом в книжку, как Икабод Крейн. Когда мы вбегаем, он даже не поднимает головы. Никогда не поднимает.[1]

Перед ним ровными рядами, как усталые солдаты, стоят двадцать деревянных парт. Внезапно я вижу нашу школу глазами этого новенького; наверное, все тут кажется ему ужасно странным. Старое колониальное здание, колокольня, гудение дорогого компьютера мистера Маклауда. Новенький ведь не знает, что истертые деревянные доски у нас под ногами были уложены руками моих предков и что развешенные в классе аппликации, изображающие одиннадцать гербов, – честь и гордость наших домов. Я смотрю на них, щурясь. Самый роскошный герб – поделка братьев Никерсонов. По центру аппликации вьется серая река; один ее берег покрыт кусками золота, другой – пеплом. Я уверена, что мать Эдмунда и Слоуна специально заказала сусальное золото, чтобы получилось как можно натуральнее. Кроме того, я почти уверена, что Энджи Никерсон мастерила этот герб сама.

Корделия Поуп, она же – сестра Эрика Поупа, которую я не люблю больше всех в классе, очень хорошо рисует, я вынуждена это признать. На ее гербе грубо порезанные полоски черного сланца образуют сложную геометрическую фигуру, которая изображает волну-убийцу. Абра Де Рош сделала часы, сложенные из частей человеческого тела; на гербе Вэна Граймса изображен ров, сделанный из скрученной бумаги и соли, – рядом с их домом действительно есть ров.

Самый последний герб в этом ряду, пристроившийся у задней двери, – мой. Это корявый набросок моего дома на черном фоне, а вокруг дома летают два призрака. Они нарисованы мелом и оттого слегка смазались. На гербе будто крупными буквами написано: «Вообще не старалась». Мистер Маклауд был очень недоволен и поставил мне тройку с минусом, за что пришлось расплатиться выходными дома с Джеффом. Как по мне, тройка с минусом – не так уж плохо, особенно если учесть, что я сооружала герб с утра пораньше из того, что нашлось в старых запасах рисовальных принадлежностей, которые валялись в комнате Гали.

Нора уносится вперед, а я ставлю рюкзак возле стола и автоматически провожу руками по фразе, вырезанной с его внутренней стороны: «Здесь была Айла». Фраза напоминает мне о том, что когда-то, давным-давно, моя мама тоже сидела в этом классе. Каждый раз, когда мне становится скучно на уроке – что случается довольно часто, – я обвожу надпись пальцами. Мне нравится представлять маму, полную задора, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой конский хвост.

Такой она была до Шторма.

Я слышу вокруг шепот, отдающийся эхом в передней части класса. Девочки – и, кажется, некоторые мальчики – не в силах скрыть волнение по поводу нового ученика. Нора подлетает к ним и тут же вступает в разговор; никто и ничто не помешает ей участвовать в общем оживлении, и она не упустит ни минуты этого удовольствия.

И тут я замечаю его силуэт. Новенький сидит, скрючившись, за самой дальней партой в углу. Никто не сидел за ней с тех пор, как в Шторм 2012 года погиб Чарли Минтус. В этом же Шторме погиб и мой папа. Согнувшийся крючком парень с недоумением разглядывает гербы, явно гадая, куда его занесло. Он склоняет голову набок, и прядь черных волос падает ему на лицо, а у меня екает сердце. «Действительно симпатичный, – думаю я и тут же понимаю, что он с глубоким отвращением смотрит на мой герб. – Господи, герб и правда ужасный».

Выждав мгновение, решаю сесть возле новичка. Это очень смело и совсем не в моем духе, но я так хорошо знаю, что чувствует в этой школе человек, на которого все косятся. Стараясь не сверлить его взглядом, небрежно устраиваюсь за соседним столом, словно всегда там сижу, и слышу, как где-то впереди взвизгивает Нора. «Убью ее», – думаю я, но не успеваю поздороваться с новеньким – он меня опережает.

– Привет, – говорит он, и все вокруг замирает.

Томас Кэбот, май 1790 года

Я начинаю подозревать, что мы, акадийцы, неправильно поняли причину, по которой оказались здесь, на Уэймуте. Взаимная вражда, существовавшая между семьями, когда мы только прибыли сюда, была забыта во время потустороннего Шторма, но я вынужден с прискорбием сообщить, что и большинство людей погибло. Из сотен прибывших уцелело лишь одиннадцать семей. Все мы оказались пойманы этой ужасной сетью.

Пусть же добрый и великодушный Господь нашей прежней родины возьмет нас под свою защиту, ибо мы боимся, что попали во владения дьявола, и нет посредника между нами, который спасет нас.

Примечание Рида Маклауда: Это первое письменное упоминание о Шторме после прибытия акадийцев в 1790 году. Документ был обнаружен в бутылке из-под вина, которую откопали в земляном погребе Кэботов в 1862 году.

– Привет, – говорит он.

Голос у него гораздо ниже, чем я себе представляла. Я оборачиваюсь, чтобы ответить вежливой улыбкой, но мгновенно забываю об этом, потому что… Боже. Он весь такой новенький и блестящий. Не знаю, правда ли он симпатичный, или мне так кажется просто потому, что я всю жизнь смотрела на одни и те же, уже не вызывающие ничего, кроме скуки, лица, но от него невозможно отвести взгляд. У парня заметно азиатское происхождение – оливковая кожа и густые волосы цвета воронова крыла, зачесанные с обеих сторон назад и приподнятые волной. Лицо у него красивое и грустное, с большим носом и высокими скулами. Он оставляет впечатление умного и крутого; похож на парней из фильмов, которые подмигивают героине через стол, уговаривают ее совершить какой-нибудь дерзкий поступок или вступить в секту. Глаза у него глубокого карего цвета, а вокруг запястья – довольно неуклюжая татуировка в виде черной ленты. Мне хочется провести по ней пальцем. На острове ни у кого нет татуировок. Парень распластался по парте, как одеяло, и смотрит прямо на меня.

Его губы изгибаются в полуулыбке, и я вдруг осознаю, что сама-то выгляжу далеко не круто – с нечесаной копной каштановых волос, в черной водолазке, подпирающей подбородок; в джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги. Откуда же мне было знать, что сегодня – единственный день в моей жизни, когда мне, возможно, будет не все равно, как я выгляжу. Нет, у меня мой стандартный вид «фанатка походов». А могла бы хоть попробовать придать себе крутости, чтобы не быть «девчонкой, вечно читающей на автобусной остановке», как выразился Эдмунд Никерсон.

Новенький подается вперед, одной рукой сжав край стола. Он так пристально на меня смотрит, что хочется уставиться в ответ или кинуться бежать. Не знаю, чего больше. Тут парень, видимо, понимает, что надо умерить пыл, и отклоняется назад.

– Интересно у вас тут… э-э-э… Школьное здание такое… И мне нравятся эти жутковатые пергаменты, они создают атмосферу.

Пока он говорит, я успеваю разглядеть меж его искривленных губ абсолютно ровные зубы. Поскольку я не отвечаю, он с трудом выдавливает неловкую улыбку, наверняка какую-нибудь двадцатую по счету за этот день.

«Скажи же ему что-нибудь, идиотка!»

– Я Майлз, – сообщает парень, преодолевая мое смущенное молчание, и протягивает мне руку.

После долгой паузы я ее пожимаю. Такой деловитый жест, но мне приятно прикосновение его теплых пальцев к моим, прохладным. Меня охватывает странное ощущение, и я поспешно отдергиваю руку.

– Я Мейбл из дома Беври. А вон тот… ураганчик – моя подруга Нора Гиллис. – Я показываю на Нору, и она, махнув рукой, прячется за тремя другими девочками. – И честное слово, она вообще-то нормальная. Почти всегда.

– Что это значит? Дом Беври? – спрашивает он.

«Господи, зачем я это сказала? Наверное, для обычного человека это звучит дико!»

– Э, м-м-м… извини. Это место, где я живу. Самый последний дом от моря.

Майлз кивает. Мне кажется, что он не понял, о чем я, но тут он выдает:

– Ну, тогда я, значит, Майлз из дома Кэботов. Я переехал сюда три дня назад, и… м-да… – Он умолкает, как бы намекая на то, как здесь все странно.

При звуках его имени у меня перед глазами закручивается вихрь. Кэбот. Господи, он произнес это так небрежно, как любое другое имя. Парень даже не догадывается, что значит быть Кэботом на нашем острове. Он не понимает, что его имя здесь самое почетное; что его дом стоит ближе всех к морю, на первой линии обороны острова. Вся власть на Уэймуте принадлежит Кэботам. Неудивительно, что школа прямо-таки гудит от возбуждения; наверное, все уже знают.

– То есть ты двоюродный брат или?.. – Я стараюсь говорить спокойно и безмятежно, хотя меня трясет от волнения.

В глазах Майлза появляется подозрительный влажный блеск, но он сразу резко отворачивается.

– Племянник. Моя мама, Грейс, выросла на вашем острове. Она… э-э… примерно месяц назад умерла от рака груди, а я очутился здесь, и это просто охренительно.

Он говорит с усмешкой, за которой пытается скрыть тоску. Грейс Кэбот, черт возьми! Моя мама когда-то с ней дружила, но на острове о Грейс никогда не упоминают. Здесь не говорят о тех, кто покинул Уэймут. Я до этой минуты и не вспоминала о существовании Грейс.

Майлз ищет другую тему, чтобы уйти от своего совсем недавнего горя. Мне хочется сказать ему: «Не переживай» – или еще какую-то чушь типа того, но я молчу. По собственному опыту знаю, что не стоит вмешиваться и пытаться заполнить паузу. Я умею ждать.

Через несколько секунд он берет себя в руки, в глазах больше нет слез.

– Мы жили в Сиэтле, мы с мамой вдвоем, но я узнал про Уэймут лишь пару недель назад. Оказалось, что здесь проживает мой дядя – ее брат, которого я видел один-единственный раз в жизни.

– Значит, Алистер Кэбот – твой дядя?

– Ага. Ты его знаешь?

Я смеюсь.

– Поверь мне, на этом острове все знают всех.

Существует вероятность, что Алистер Кэбот имел некоторое отношение к смерти моего отца, но сегодня я сохраню в себе эту боль, этот чертополох, медленно прорастающий в моем сердце.

Майлз Кэбот (!) не замечает, что у меня портится настроение.

– Других родственников, которые имели возможность взять меня к себе, не нашлось. Так сказал социальный работник. И, поверь, я их тоже искал. Но нас всегда было двое, я и мама. И поэтому меня отправили сюда на два года, до тех пор, пока не придет время поступать в колледж. – Он издает бессмысленный смешок; его профиль – сплошные острые углы, и, хотя Майлз не произносит этого вслух, мне совершенно очевидно, что он ненавидит это место. – На два года. Ну, проживу их как-нибудь, ведь правда? Слушай, можно спросить? Мейбл, да? У тебя работает мобильник? У меня здесь нет ни связи, ни интернета.

– На острове вообще нет связи, – качаю головой я. – Мобильные не работают, пока не перейдешь по мосту. Поэтому мы пользуемся рациями и обычными стационарными телефонами.

Он со стоном откидывает голову назад.

– Этот остров хренов…

Но мистер Маклауд, который явно слышал слова Майлза, не дает ему договорить. Он хмурит брови и громко откашливается.

– Кхм. Пожалуйста, рассаживайтесь по местам. Девочки, садитесь. Слоун, убирай комикс. – По напряженному голосу учителя я понимаю, что его раздражает общее возбуждение, вызванное Майлзом. – Я прекрасно понимаю, что у нас не каждый день появляются новые лица, поэтому хочу официально поприветствовать Майлза Кэбота. Добро пожаловать в наш класс.

Едва звучит фамилия «Кэбот», по классу разносится вздох, и все головы поворачиваются к Майлзу. Он нервно улыбается, но улыбка гаснет сама собой под пронзительными взглядами окружающих.

Мистер Маклауд, человек, безразличный к чувствам других, словно ничего не замечает.

– Добро пожаловать на Уэймут, Майлз! Прошло немало лет с тех пор, как у меня учился кто-то из Кэботов, и мне приятно вновь произносить эту фамилию.

Он гордо улыбается, а Майлзу, судя по его виду, хочется сползти со стула и умереть на месте.

Я заставляю себя отвернуться от него.

– А сейчас я попрошу каждого из вас взять свой экземпляр «Замка Отранто» и открыть на том месте, где мы остановились в прошлый раз. Может кто-нибудь напомнить мне, какая это страница?[2]

Вверх тут же взлетает рука Корделии Поуп – она всегда отвечает первой.

– Мы остановились на тридцать второй странице, где Майкл приходит помочь Изабелле.

– Да, верно. Продолжим. Корделия, ты первая.

Мистер Маклауд прислоняется к старому пыльному органу, расположенному в начале класса; он всегда принимает эту позу перед тем, как с головой погрузиться в классику. Я представляю, как голос Корделии разносится за пределами класса, над каменистым берегом, а потом летит вниз, к Ужасу, затаившемуся под волнами. Возможно, они слышат ее. Возможно, они слушают все наши истории.

Майлз сидит, уставившись в книгу, и наверняка думает, что «с этими людьми что-то не так». Вообще-то он прав: и наш остров, и эта школа, и местные жители – все мы ненормальные. Тут я замечаю, что Брук Пеллетье, сидящая в другом конце класса, пожирает Майлза взглядом, накручивая на пальцы пряди своих тонких белокурых волос. Она с наслаждением вбирает в себя его восхитительную таинственность. «Ну, в чем-то мы абсолютно нормальные», – думаю я.

По большому счету, какое мне дело до этого новенького парня и его горя, его откровенного недоумения и потерянного взгляда. Господи, какие у него глаза. Нет, это определенно не мое дело, тем более что в классе найдутся девочки, которые так и рвутся сделать это своим делом. А мне меньше всего хочется привлечь к себе внимание, потому что, прижав к стенке меня, они прижмут и Гали, а этого не должно случиться.

Корделия всё читает:

– «Он был убежден, что не обретет счастья ни в чьем обществе, кроме общества той, что навсегда разделит с ним печаль, завладевшую его душою».

– Невероятно. – Мистер Маклауд, прикрыв глаза, раскачивается на каблуках. – Вау. Вы только вдумайтесь.

Позади него со стуком ходит маятник больших деревянных часов. Сверху на часах две резные лисицы покачиваются в такт маятнику. Когда наступает двенадцать, из зарослей луговых цветов медленно поднимается фигура смерти в капюшоне. Очень изысканно. Эти сумрачные часы – изготовленные, конечно же, семейством Граймс – сделаны специально для того, чтобы мы не забывали о Шторме, который всегда с нами. Практически всё, что есть на острове, служит той же цели.

Но на часы смотрю не только я. Когда смерть в капюшоне снова скрывается в цветах, Майлз со вздохом запускает пальцы в волосы. Мне жаль этого одинокого парня, у которого умерла мама, из-за чего он оказался в странной школе на краю света.

В литературно-математической суете утро пролетает незаметно. Обедаем на крутом склоне с видом на Нежное побережье (Джефф положил мне с собой мясо тунца и печенье – ура! – и несколько крупных морковок в пакете – бе-е), после чего неохотно отправляемся в класс на урок истории Уэймута. Ученики разбирают дневники, помеченные датами Штормов в хронологическом порядке. Заметив, что Майлз не врубается, я кладу на стол перед ним один из дневников (про Шторм 1916 года). Стучу по странице пальцем и, пожав плечами, произношу одними губами: «Просто читай».

Он так же беззвучно отвечает: «Спасибо». Я быстро просматриваю отчет о Шторме 1846 года, написанный дрожащей рукой, – он мне попадался уже раз двадцать, – и тут наши замогильные часы бьют три тридцать. Мистер Маклауд отпускает нас, взмахивая руками под эти торжественные звуки.

– Увидимся через две недели, да? Не забудьте захватить с собой чтение по истории.

Класс тут же охватывает радостное возбуждение. Из-за переживаний, связанных с Майлзом, я и забыла, что завтра начинаются каникулы весеннего солнцестояния. Я расплываюсь в улыбке – Гали будет счастлива. Целых две недели никакой школы у меня – и новая тема для сплетен у нее. Лучше подарка не придумать.

Майлз стремительно вскакивает, хватает свою школьную сумку – кожаный мессенджер с нашивками на ремнях (черт, Нора была права, ну очень крутая сумка) – и вылетает из класса раньше, чем с ним успевают заговорить. Я вижу лишь, как захлопывается дверь.

Через минуту подходит Нора и кладет голову мне на плечо.

– Вот нахал! Смылся. А я-то надеялась поболтать с ним после уроков, что-нибудь разузнать.

– Я уже разузнала, – отвечаю, натягивая ветровку. – Он жил в Сиэтле. Его мама – Грейс Кэбот, она умерла от рака груди.

– Как грустно! – У Норы вытягивается лицо. – Кажется, мой папа когда-то с ней дружил. Может быть, она ему даже нравилась. Только моей маме не говори.

Я пожимаю плечами.

– И вроде у него не оказалось других родственников, поэтому он переехал сюда. Алистер – его дядя.

Я вспоминаю, как Майлз, упрямо набычившись, смотрел на часы. Уж мне-то хорошо знакомо это отчаянное желание, когда надо и когда не надо, сопротивляться всему на свете в попытке перебороть свое горе. Только это не помогает – и ты ищешь другие способы справиться с ним.

– Бедняга. – Нора качает головой, отодвигаясь. – Ты только представь! Живешь себе преспокойно в Сиэтле – и вдруг оказываешься на острове Уэймут! В жутком поместье Кэботов! Как думаешь, он хоть знает, чем мы тут занимаемся? Твою ж мать. Его ж всего перепашет. Ну ты представляешь?

– Представляю, – шепчу я. – Еще как представляю.

Хотя на нашем островке всегда пасмурно – всю Новую Шотландию можно назвать в лучшем случае неуютной, сырой и вечно серой, – пятницы на Уэймуте такие же, как везде, особенно перед началом каникул. Мои одноклассники потоком мчатся впереди меня по главной дороге, которая, словно ножом, разрезает остров на две части. По мере продвижения все сворачивают к своим домам, в которых живут их огромные семьи. С того места, где я стою, видны некоторые ворота, выходящие на дорогу. Ворота – важная часть Уэймута; весь наш городок под завязку забит ограждениями, которые постоянно напоминают, чем мы тут занимаемся, – как будто без этого кто-то мог бы забыть.

Несколько лет назад меня одолело любопытство – да и скука, откровенно говоря, – и я принялась лазить на самые высокие деревья Осиного леса, удивляясь самой себе, когда удавалось вскарабкаться на верхушку. Я прожила на острове всю свою жизнь, но от вида Уэймута с высоты птичьего полета у меня захватывало дух.

Сверху видно, как наш продолговатый остров горделиво выдается одним концом в море – бесстрашный клочок суши, находящийся там, где положено быть воде. Мост Леты на западной оконечности – единственное, что соединяет нас с остальным миром. Дом Беври – мой дом – расположен в миле от моста. Дом Кэботов – первый от моря, а дом Беври – последний. Два этих дома словно подпирают остров с двух сторон.

Если двинуться от моста по узкой двухполосной дороге, вьющейся на восток, проедешь и мимо девяти остальных домов острова; правда, некоторые стоят в стороне от проезжей части. Вдали за домами мрачной стеной тянется море Ужаса; там, где начинается глубина, всегда висит туман.

Одиннадцать домов. Одиннадцать семей. Одиннадцать ловушек. Сверху хорошо видно, как дома следуют один за другим, создавая своего рода узор. Эти каменные здания служили обиталищем двенадцати поколениям. Однажды я спросила папу, почему здесь одиннадцать домов, а не тридцать, не двести. Папа притянул меня к себе, и у него под усами дрогнула улыбка.

– Какой хороший вопрос, листочек Мейбл. Одиннадцатый удар часов – предпоследний перед наступлением полночи, последний шанс успеть до прихода ночи. Час, когда весь мир, затаив дыхание, ждет тьмы.

Но в семь лет мне был непонятен этот сложный, полный метафор и образов ответ, и я, соскочив с папиных колен, убежала искать Гали.

За мостом Леты начинается всем известный мир – большая земля, – но там смотреть особо нечего. Глейс-Бей, который трудно назвать городом, расположен в часе езды от Уэймута, и это наша единственная связь с внешним миром. Там есть несколько предприятий, горсть ресторанов, газозаправочная станция и пара сотен жилых домов, разбросанных вокруг залива. Морщинистые старики, сжимающие в желтых от никотина пальцах пустые жестянки из-под пива «Коппер Лагер», шепотом обсуждают нас до глубокой ночи. Одни говорят, что мы – последователи культа. Другие – что мы потомки Стражей Новой Шотландии. Третьи – что мы богатые изоляционисты. И все они очень близки к правде.

– Мейбл?

Меня догоняет Нора, и воспоминания о папе и деревьях отодвигаются на задний план. Я вижу, как Майлз Кэбот, вжав голову в плечи, пролетает мимо маяка и мчится к выгнутым аркой воротам Кэботов. Их огромный дом прячет свою готическую красу за плотно обступающими его деревьями. Я с удивлением отмечаю собственное разочарование оттого, что Майлз мелькнул и пропал среди сосновых веток. Почему меня так тянет к этому чужаку?

– Интересно, о чем он думает. – Мои мысли прерывает голос Норы. – Ему, наверное, одиноко в таком большом доме с Алистером, Лиамом и Лукасом; один сплошной тестостерон. Наверняка хочется как-то отвлечься. – Подруга поддевает ногой камешек, проводит подошвой поношенного ботинка по гравию. Она совершенно не может стоять спокойно, постоянно елозит. – Может быть, ты сможешь его отвлечь.

– Скорее всего, он думает о том, что хочет вернуться в Сиэтл и убраться подальше от этого странного острова.

– Эй! – Норе здесь нравится, ей никогда не хотелось отсюда уехать.

– Извини.

Подруга терпеть не может, когда я заговариваю об отъезде, хотя у меня в любом случае ничего не получится, ведь это означало бы бросить Гали.

Мы поднимаемся вверх по склону, удаляясь от моря.

– Короче, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала перед тем, как ответить свое обычное «ни за что на свете». – Нора жизнерадостно смотрит на меня, надеясь на ту же реакцию. Девчонки вроде нее вечно стараются почем зря, чтобы развеять чужое уныние. Иногда это здорово утомляет, но я сознаю, что дружить с непрошибаемыми несмеянами тоже замучаешься. – Наверняка Джефф сказал тебе, что сегодня вечером Никерсоны устраивают вечеринку по случаю весенних каникул.

Я киваю. В последние дни все только об этом и говорят. На Уэймуте нет секретов.

– Ты слышала, что вечеринка будет на тему викторианской готики? – Нора хлопает в ладоши. – Тематическая вечеринка! Это так по-американски!

Тео Никерсон приехал из Америки почти сорок лет назад, и Нора сходит с ума по всему американскому. Бенгальские огни на четвертое июля? Это так по-американски! Кроссовки вместо походных ботинок? Так по-американски. Эдмунд Никерсон обещал перезвонить и не перезвонил? Ну что с него взять, американцы все такие.

– Мейбл? Ты можешь пойти? Пожалуйста. – Она наставляет на меня палец. – Только не надо говорить, что я могу пойти без тебя. Дело ведь не в этом. Я отправлюсь в любом случае, но мне так хочется вместе с тобой. Я устала ходить без своей лучшей подруги. – Обиженно надувшись, Нора берет меня за руки. – Раньше или позже, тебе все равно придется присоединиться к нам. Уже шесть лет прошло. Всем тебя не хватает.

Ну конечно, я им нужна, чтобы было о ком сплетничать.

– Тематическая вечеринка? – повторяю я со вздохом. – Видимо, чтобы Ноа и Энджи могли вспомнить Шторм 1980 года вместе с остальными членами Триумвирата.

Мы издаем дружный стон. Родители и бабушки с дедушками, постоянно вспоминающие свои Шторма, – самое худшее в жизни на Уэймуте. У них истории без начала и конца, а у тебя, как правило, нет настроения слушать рассказы чужих родаков о том, как они использовали железный прут от перил в качестве копья.

– Ну да, но… – Нора делает многозначительную паузу. – Моя мама нашла в интернете выкройку чудесного белого кружевного платья. Наверное, она его сейчас шьет. И я надену ее жемчужные сережки.

Надо заметить, что, когда дело касается моды, Нора живет в мире, отличном от того, в котором существуют все остальные. Большинство из нас носит стандартную форму жителей Уэймута – джинсы и куртки «The North Face», а Нора может надеть с высокими резиновыми сапогами платье в цветочек, или комбинезон в мелкую зеленую полоску со спортивным топом, или свитер, расшитый крошечными желтыми помпончиками. На ком-то другом это выглядело бы смешно, а ей идет. В другой жизни Нора расхаживала бы по улицам Нью-Йорка, попивала чай и делала наброски модных дизайнерских туалетов. Но здесь она обхватывает себя руками, дрожа от холода, и не важно, что уже почти лето. Ветер, дующий с моря Ужаса, всегда несет холод.

Я предлагаю другой вариант:

– Слушай, мы могли бы остаться дома и посмотреть кино вместе с Гали. Я уверена, что мама разрешит нам пойти в кинозал.

Подружка поднимает лицо к небу и ловит веснушками первые капли дождя. Я благодарна ей за то, что она не торопится отвечать; Нора – единственный друг, который не бросает на меня странные взгляды, когда я упоминаю Гали. Все остальные не знают, как говорить о «деликатном состоянии» моей сестры.

– Мейбл, ты только не обижайся, я люблю бывать с Гали, но мне хочется пойти на готическую вечеринку в очаровательном доме Никерсонов, а не смотреть кино. И эти диваны такие неудобные, ты и сама знаешь, правда? Я реально ненавижу на них сидеть. – Нора умоляюще смотрит на меня. – Ме-е-ейбл… ну пожалуйста. Ты должна со мной сходить.

И я понимаю, что в этот раз придется уступить. Уже вижу, что придется. И Нора права. Я должна ей в тысячу раз больше, чем она мне.

– Ладно, пойдем к Никерсонам, – сдаюсь я. – Только у меня нет готического наряда, поскольку я живу и всегда жила в современности.

– А мама тебе не поможет?

Я тру пальцем лоб.

– Честно говоря, думаю, что к моему приходу она уже трижды выпьет, так что сомневаюсь, что от нее будет какая-то помощь. Разве что Джефф заинтересуется проектом.

Джефф любит проекты.

– Мейбл, извини, – хмурится Нора. – Не надо мне было спрашивать. Я…

Ее прерывает громкий треск ветвей в лесу справа от нас. Я вскидываю ладонь, призывая Нору замолчать, и мы замираем на дороге. Время от времени на Уэймут забредают медведи, переплывшие реку.

– Что это…

Мы обе подскакиваем от неожиданности – буквально в пятидесяти футах от нас из леса выходит, спотыкаясь, высокий мужчина. Он волочет за собой огромный мешок, громыхающий так, будто набит железками. Я облегченно выдыхаю. Это Уилл Линвуд, страж дома Поупов.

– Мистер Линвуд, здравствуйте! – радостно машет ему Нора.

Страж поднимает голову, и я замечаю, что он сильно изменился за последнее время, и не в лучшую сторону. Очень похудел, лицо осунулось и заострилось, рот приоткрыт, под глазами черные мешки, седые волосы торчат во все стороны.

Линвуд смотрит куда-то сквозь нас, но почти сразу моргает и приходит в себя.

– О, привет, девчонки. Как поживаете? – спрашивает он с таким видом, будто не ломился минуту назад сквозь лес, как дикий человек с гор.

– Э, хорошо, – отвечает Нора.

– Мы в порядке, – добавляю я. – А вы… у вас все в порядке?

По нему не скажешь.

Линвуд фыркает.

– Угу, в порядке. Только не говорите об этой встрече Корделии и Эрику. Они постоянно беспокоятся обо мне, объясняют, что я должен делать, убираться в доме, готовиться к Шторму. Как будто можно остановить Великий Шторм. Глупыши.

Его голос постепенно повышается, он уж почти кричит, а мы замерли в растерянности, не зная, что делать. Линвуд указывает на море Ужаса.

– К сожалению, все вы, наивные овечки, – все! – абсолютно слепы! Обман во всем – в Триумвирате, в стражах, везде. Если бы они прочитали дневники, они поняли бы, в чем правда. Это совершенно ясно! Голоса наших предков не заглушить! Первый и последний, это начнется из-за них, понимаете? – Он указывает на меня. – Тебе нужно, чтобы все было готово до взрыва. Оно должно быть высоко.

– Не понимаю, – тихо говорю я, но старик не отвечает.

Кажется, он нас даже не видит. Мгновением позже Линвуд издает стон и, переступая с ноги на ногу, начинает называть цифры вразбивку. С ним точно что-то не так.

– Восемь, один, шестьдесят семь. Нет, шесть, потом семь. Один, сначала – восемь. Оно там.

Мы с Норой никогда не видели на острове ничего подобного. Линвуд разворачивается, и вдруг его крики прекращаются, будто кто-то крутанул выключатель. Выражение лица смягчается, становясь знакомым и добрым, – лицом, которое я знала всю свою жизнь. Безумие проходит так же быстро, как налетело.

– Ну, приятно было повидаться, девочки. А я иду в Осиный лес. Надеюсь, не ужалят! Хорошего дня, Мейбл, передай от меня привет Гали.

Совершенно очевидно, что Линвуд снова стал тем самым человеком, который каждый год дарит нашей семье рождественские украшения, сделанные собственными руками.

Линвуд, шаркая, переходит через дорогу и скрывается за деревьями, волоча за собой огромный загадочный мешок с железками. Мы с Норой таращим глаза и переглядываемся.

– Ничего себе, – произносит она с каменным лицом.

– Что делать? – шепчу я. – С ним явно что-то не в порядке!

Мне от разговора с ним неуютно. Я чувствую себя беззащитной, открытой всем, как слова волшебной сказки, которую я знала когда-то давно. Мне хочется расспросить Линвуда, я порываюсь пойти за ним, но Нора меня удерживает.

– Пусть идет. Он знает дорогу. Я расскажу папе, как только приду домой. Он свяжется с Поупами, и они сами заберут мистера Линвуда.

Это она хорошо придумала, потому что у меня-то – какой план? Тащить его домой?

После такой странной и грустной встречи мы несколько минут молча идем в сторону дома, пока я вдруг не выпаливаю нечто совершенно неожиданное.

– Может, мне пригласить на вечеринку новенького? – Пожимаю плечами, не сводя взгляд своих светло-карих глаз с протянувшейся перед нами дороги.

Издали доносится баюкающий шорох Нежного моря. Нора стремительно оборачивается.

– Ты правда это сказала, или мне послышалось? МЕЙБЛ! Господи, ДА, конечно, надо его пригласить! Я сразу поняла, что он тебе понравился!

– Да я с ним даже не знакома. Может, он вообще псих. Ты же видела его сумку. Неизвестно, что у него в голове делается.

Она запускает пальцы себе в волосы.

– Может и так, но он по крайней мере новенький. Оживит обстановку.

– Если только Брук Пеллетье не зацапает его первая.

– Куда ей до тебя, – фыркает Нора. – До твоих веснушек и фигуры.

– И до моей куртки.

Я делаю изящный пируэт, и Нора морщит нос.

– Терпеть не могу эту куртку.

– Ну, у Брук есть одно неоспоримое преимущество. Никто не считает ее семью ненормальной.

– Мейбл, ты о чем? – спокойно спрашивает Нора.

– Да так, ни о чем. Просто подозреваю, что ему порасскажут разного о семье Беври.

– Ему порасскажут обо всех семьях на острове, – закатывает глаза Нора. – Уж Алистер насыплет сплетен полной горстью не хуже болтливой бабки. – Она задумывается. – Как считаешь, Эдмунд не будет против появления новенького?

– А нам не все равно, что думает по этому поводу Эдмунд? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что Норе не все равно. – И вообще, насколько я помню, приглашен весь остров, а значит, и Майлз тоже. – Мне-то глубоко плевать на мнение Эдмунда.

Нора вскидывает брови.

– Даже если Эдмунду это не понравится, он как-нибудь переживет. Мне кажется, еще ни один Кэбот не бывал на вечеринке у Никерсонов.

– И это объяснимо, – напоминаю я.

Далеко не все на острове относятся к поклонникам Алистера Кэбота; приходится выбирать – или ты в его команде и во всем ему поддакиваешь, или нет. Большинство членов Триумвирата – его люди. Моя семья – Беври – не входит в число его сторонников, и Никерсоны, по большому счету, тоже не с ним. В этом мы совпадаем. Стражи Уэймута лишь терпят его.

Мы доходим до участка земли, принадлежащего Гиллисам, и Нора отпирает замок несколькими ловкими щелчками пальцев. Ворота снаружи очень красивые, на них изображены синие птицы, летающие вокруг резного силуэта острова Уэймута, а под островом нарисованы зеленые папоротники. Веселенькая краска маскирует защиту – птицы окантованы железом, а под силуэт острова подсунуты и спрятаны сложенные листы бумаги. Металл проступает сквозь краску. Но дом, который находится под защитой этой ограды, слишком мал для семьи. Нора – вторая с конца из восьми братьев и сестер. Восьми! Почти все семьи на Уэймуте очень большие, за двумя заметными исключениями – мы и Кэботы.

– Я тебе потом позвоню, ага? – говорит Нора, запирая за собой ворота. – И, Мейбл, не важно, пригласишь ты Майлза или нет, просто расслабься сегодня вечером. Тебе же семнадцать… Не страшно, если иногда сделаешь что-то не так. – Она тянется ко мне и добавляет тише: – Не позволяй Гали трепать тебе нервы, хорошо?

Я улыбаюсь, а про себя думаю: «Ты не понимаешь».

Нора мчится к дому, ей хочется поскорее заняться нарядом для вечерней тусовки. А я взбиваю сапогами грязь, возвращаясь на главную дорогу, проходящую по центру Уэймута. Ну вот, можно громко выдохнуть – я ходила затаив дыхание с того момента, как утром повстречала Майлза. Теперь, когда все разошлись, я могу наконец-то глотнуть запах сырого воздуха и шепчущихся лесов. К тому времени, как я добираюсь до дома, мой пульс замедляется, но перед глазами все еще стоит перепуганное лицо Уилла Линвуда.

Мой дом – последний, если считать от моря; это ровно двенадцать минут тишины от Нориного дома до моего. Я негромко напеваю на ходу старинную уэймутскую колыбельную про море – они здесь все про море. Уже с дороги вижу Гали, поджидающую меня на веранде, подобно взволнованному золотистому ретриверу.

На фоне серого неба острый силуэт крыши особняка Беври особенно четко очерчен. Я сворачиваю с дороги и, коснувшись ворот, мысленно повторяю один из первых стишков, выученных еще в раннем детстве.

Море, туман, камни, белый песок.

Запри ворота и двери, проверь замок.

Обманчиво простые строки, которые несложно заучить трехлетнему ребенку. Я вспоминаю: молодой мистер Маклауд наблюдает, как мы нараспев произносим слова, между делом норовя пнуть друг друга маленькими ножками. Ничего с тех пор не изменилось – мы навсегда останемся теми же детьми, разучивающими стихи и предания и параллельно выясняющими между собой отношения. До сегодняшнего дня в нашем круге общения не появлялись новые люди.

У меня перед глазами возникает лицо Майлза. Может, он увидит меня иначе, чем остальные обитатели острова, для которых я – маленькая, странная, грустная Мейбл Беври. Представляю, что мог наговорить обо мне его дядя Алистер. «Понимаешь, у нее на глазах погибли некоторые члены ее семьи». Но… на данном этапе жизни у каждого из нас уже кто-то погиб.

Я сворачиваю на узкую подъездную дорожку. Наши железные ворота не отличаются ни символичностью, ни красотой. Они откровенно мрачные. Высятся на девять футов над моей головой, прутья решетки выполнены в виде тонких костей. Расположенный посередине герб города окружен фигурами смерти в балахоне, а отлитые из железа побеги плюща свисают до самой земли. Когда-то мой прадедушка заказал эти ворота мастеру по металлу из американского штата Луизиана, и я всегда думаю о них как о частице вуду, которую случайно занесло в наши холодные края.

Я нажимаю пальцем на костлявую ступню смерти, и маленькая рукоятка внутри нее поворачивается вправо. Ворота со стоном приоткрываются, и я проскальзываю в узкую щель. Добро пожаловать домой.

Моя пятнадцатилетняя сестра ждет меня за пяльцами, словно сейчас тысяча девятьсот двенадцатый год. Поднявшись на крыльцо, я с трудом сдерживаю смех. Она вышивает до неприличия неудачный портрет Райана Гослинга. Завидев меня, Гали поднимает две катушки с нитками.

– У меня никак не получаются волосы. Как думаешь, какие нитки лучше взять – золотые или классическую умбру?

Я разглядываю пугающее лицо в широком кольце пяльцев. Оно напоминает уродливую лошадиную морду.

– Э‐э… может быть, классическую умбру? – Я вскидываю брови. – Чтобы добавить еще немного жути.

Гали не реагирует на подкол.

– Да, мне тоже так кажется. Золотая нить слишком темная.

Я кидаю на пол рюкзак и облегченно опускаюсь в кресло-качалку «Адирондак». У нас на крыльце стоит несколько таких качалок.

– Как прошел день, мон анж? – Я легко касаюсь сестры.[3]

Мне скучно в школе без Гали.

Она дергает плечом и склоняется над вышивкой. Ее короткие рыжие волосы прямо-таки сверкают на солнце. Гали вся такая воздушная и переменчивая, легкий призрак, скользящий по дому. Она красавица, вся в отца; люди сами к ней тянутся. Я же пошла в маму; высокая, смугловатая, с густыми бровями и длинными сильными ногами. Двигаюсь резко и стремительно. У меня красивые глаза и роскошные ресницы (и непослушная грива), но утонченной меня точно не назовешь.

– Не притворяйся, что тебе интересен мой день, Мейбл. Он ничем не отличается от других таких же дней, – резко бросает Гали. Она не в настроении, и атмосфера сразу сгущается, как перед грозой. – Все по расписанию: книги, уборка, поделки, телевизор. Мама легла в два, и Джефф мотался тут без дела… – Она умолкает.

Мама легла в два. Мы обе понимаем, что это означает: прикончила бутылку и отрубилась.

– Как было в школе?

Гали оживляется, предвкушая подробный рассказ. Зная это, я стараюсь не упустить ни одной детали. Сестре одиноко, поэтому ей важны самые мелкие мелочи. Но сегодня, в отличие от остальных дней, у меня для нее сюрприз.

– Ты не поверишь, но у нас в классе появился новенький парень.

До Гали не доходит; она презрительно фыркает:

– В смысле – новенький парень?

Ей это так же непонятно и чудно, как было мне несколько часов назад.

– Реально новенький в классе. Его зовут Майлз… – Я делаю эффектную паузу. – Кэбот. Он племянник Алистера.

Она разевает рот от изумления, и я невольно наслаждаюсь ее потрясением.

– НЕТ! Новый Кэбот? Правда, что ли? – Вопросы срываются с губ сестры со скоростью лесного пожара. – Но… как? Боже, он хоть понимает, что значит быть Кэботом? Постой, его мать – сестра Алистера, да? Которая когда-то сбежала; мама о ней иногда вспоминает. Как ее зовут? Грейс? – Гали глубоко вдыхает. – У меня сносит башню. Самое главное – он знает, чем мы тут занимаемся?

На мгновение мы обе замолкаем, думая о том, чем занимаемся. Потом я беру сестру за руку. Ладонь маленькая и легкая, как воздух. Гали тут же ее отдергивает.

– Фу, Мейбл, прекрати свои телячьи нежности. Просто ответь.

Я снова откидываюсь в кресле.

– По-моему, Майлз еще не знает. Он с таким недоумением разглядывал наши гербы и часы со смертью.

У меня перед глазами всплывает его грустное лицо. Очень красивое лицо.

– Как же я ненавидела эти часы, – шипит Гали. – Лисы там такие злые.

– Мне стало его жалко. – Я не упоминаю о том, что, когда наши с ним руки соприкоснулись, передо мной словно приоткрылся новый мир. Совсем чуть-чуть. – Хочу пригласить его сегодня на вечеринку к Никерсонам. Ты, случайно, не успеешь быстренько сварганить мне к вечеру готический наряд? – Я весело смеюсь, надеясь отдалить вспышку ее гнева.

Гали вскидывает на меня подозрительный взгляд, помаргивая левым глазом. Не обращая внимания на мой беспечный смех, она указывает иголкой прямо на мое сердце.

– Ты уходишь? Опять? – Сестра резко втыкает иголку в вышивку. – Во-первых, нет, я не могу сшить тебе за два часа готическое платье. Я не волшебница. А во‐вторых, ты же не выносишь вечеринки. Значит, идешь туда только потому, что он тебе нравится. И попробуй сказать, что я ошиблась.

В последнем слове звучит отчаяние, от которого мне становится больно. Я смотрю на сад, где среди травы скрывается ряд железных прутьев. Уже пробиваются люпины – среди зелени мерцают фиолетовые свечки. Откашливаюсь.

– Я с ним даже не знакома, Гали. Мы разговаривали в классе около трех секунд на глазах у других девочек, а мальчики в это время ходили вокруг него кругами, точно львы. Этот бедолага даже не догадывается, во что вляпался. Но если кому сейчас и нужен друг, так это ему. Сама знаешь, каково быть не таким, как все.

Гали со вздохом спускает ноги с кресла.

– Да, наверное. Ну и как он выглядит? Давай рассказывай. Со всеми подробностями.

Порхнув ко мне, она внимательно смотрит своими ярко-зелеными глазами. На моем лице сама собой расцветает улыбка.

– В нем есть восточная кровь. Ну, мне так кажется. Густые черные волосы. Приятная улыбка. Плечи узкие. – Делаю паузу, потом небрежно пожимаю плечами. – В общем и целом симпатичный. По-моему.

«Потрясные скулы, длинные руки, которые не оставят равнодушной ни одну девчонку. Спокойная, грустная сила. Намек на лукавство; тело, которым он еще не до конца научился управлять».

Но Гали притворным безразличием не проведешь. Она сразу чует мое слабое место.

– Приятная улыбка? В смысле – приятная?

Я представляю, как сначала приподнялся уголок рта с правой стороны, а потом медленно, словно тайна, приоткрылись губы.

– Практически нет испорченных зубов.

– Значит, он не из моря Ужаса вылез? Интересно. – Гали забирается наверх и кладет голову мне на плечо. Судя по чуть терпкому запаху, она сегодня не принимала душ. – Жалко, что ты сегодня идешь на вечеринку. Может, лучше мы вместе посмотрим «Долорес Клейборн»? Я попрошу Джеффа приготовить попкорн!

Я легонько похлопываю ее по щеке – кожа нежная, как у маленькой девочки. Иногда кажется, что из-за своей болезни Гали навсегда застряла между детством и юностью.

– Давай в другой день? Нора категорически требует, чтобы я пошла.

Гали вздыхает.

– Ну конечно требует. Интересно, чем бы она занималась в этой жизни, если бы не гонялась за Эдмундом Никерсоном?

– Мне пришла безумная идея, – бормочу я, глядя, как солнце постепенно ползет к горизонту. – Почему бы тебе не пойти со мной?

Мне заранее известен ответ, но все равно я всегда спрашиваю. Гали очень важно знать, что я хочу пойти с ней. Дело не в том, пойдет она или нет, а в том, что я должна чувствовать ее отсутствие. Это сложный нескончаемый ритуал.

Из дальней части сада дует ветерок, и серебряные желуди, связкой подвешенные на окно, тихонько хихикают, постукивая друг о друга. Так звучит мой дом. На моей памяти желуди молчали лишь однажды – в ночь, когда погиб папа.

Я мягко стряхиваю Гали с плеча и встаю с кресла.

– Пойду поздороваюсь с мамой. Проверю, в силах ли она оторвать голову от чертовой подушки.

– Будь с ней поласковее, Мейбл. Она старается. Ты слишком сурова.

Я вскидываю руки над головой и потягиваюсь.

– Пусть старается лучше.

Когда я подхожу к двери, Гали говорит так тихо, что слышно только мне:

– Еще и парень. Только этого нам не хватало. Эгоистка ты, Мейбл.

Я с шумом захлопываю за собой дверь.

Юстас Минтус, 13 октября 1817 года

Я пишу посреди ночи невероятного кошмара. Меня окружают тела мужчин, женщин и детей в саванах. Ткань, которой обернуты все эти люди, сырая и грязная. Среди них мой Даниэль. И моя мать – тоже.

Его скрюченное тельце лежит в грязи рядом с ней. Мое сердце навсегда останется с ними. Никогда больше оно не будет принадлежать мне.

Невозможно описать страдания, которые испытываем мы с Черити. Обломки домов смыло в море Ужаса, на их месте осталась лишь кладка фундаментов. Казалось, на нас обрушились небеса; только вместо ангелов они несли с собой всех демонов ада. Ничего не осталось; все мертвы. Что привело нас в это Богом забытое место?

Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.

Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.

Тихонько стучусь к маме.

– Мейбл, входи.

Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.

– Привет, мам.

Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.

– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.

Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.

– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.

Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.

– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.

Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.

Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.

Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:

– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?

Я закатываю глаза.

– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?

– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.

Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.

– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.

Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.

– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид… и грустный.

Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.

Тук, тук, тук.

Мама со вздохом откидывается на спинку стула.

– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.

Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.

– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.

Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.

– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.

– МАМ!

Она заправляет мне за ухо прядь волос.

– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.

«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».

– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?

– Приглашены только семьи. Без стражей, – бормочу я. – И потом, если он пойдет, кто останется с Гали?

У мамы темнеют глаза.

– Я здесь, – резко отвечает она. – Этого вполне достаточно. Я тебя дождусь.

– Конечно, – бурчу я.

Сердце сжимается от горечи и желания, чтобы мама и правда дождалась. Но я знаю, что она не дождется.

Оставив маму заниматься самоуничтожением, я взбираюсь на самое высокое место в нашем жилище, которое многие назвали бы «вдовьей дорожкой». Но мы зовем его Облачным мостиком и каждый день поднимаемся туда, чтобы осмотреть окрестности. Говоря «мы», я имею в виду себя и Джеффа. Я выхожу через узкую дверцу на помост, расположенный высоко над домом.[4]

Отсюда открывается чудесный вид. На востоке сильный ветер раскачивает острые, как иглы, верхушки голубых сосен. Слева от меня ласкаются к скалам волны Нежного моря. Притихнув, смотрю, как небо окрашивается в темно-розовый цвет, напоминая об осенней урожайной поре и пылающем очаге. О вещах, старинных, как этот дом. И этот остров.

Горизонт пуст, поэтому я тянусь к стальному ящичку, прикрепленному к карнизу, и достаю из него рацию. Включаю ее и настраиваю на одиннадцатый канал.

– Это Мейбл Беври с Облачного мостика. Прием.

– Мейбл, это Алистер из дома Кэботов. Прием.

Уф, ну конечно, он сегодня дежурит.

– У нас никаких новостей. Еще раз прием.

– Спасибо, Мейбл, я отметил в дневнике. Не могла бы ты измерить плотность воздуха? Прием.

Я закатываю глаза, но выполняю просьбу. Висящая на стене красная карманная метеостанция «Кестрел» измеряет скорость воздушного потока, испаряемость и плотность воздуха. Я скучным голосом зачитываю показания. Мы постоянно проводим эти замеры в надежде, что они помогут нам спрогнозировать следующий Шторм, но до сих пор это не помогало.

В рации потрескивает голос Алистера:

– Благодарю, мисс Беври. Судя по всему, сегодня все в порядке. Конец связи.

Я уже готова выключить рацию, но вдруг, замявшись на мгновение, окликаю против воли:

– Мистер Кэбот?

Неловкая пауза.

– Э‐э-э… да?

– Можно пригласить Майлза на вечеринку к Никерсонам?

Меня корежит от звука собственного голоса, ставшего вдруг таким высоким от волнения. Хлопаю себя по лбу рацией – как же это глупо! Как глупо! Алистер молчит, и я мысленно молю землю разверзнуться и поглотить меня целиком и полностью. Наконец рация оживает вновь.

– Э… конечно, Мейбл. Я передам. Хорошего вечера. Конец связи.

Я не успеваю погрузиться в пучину стыда – рация опять пищит.

– Да? – торопливо спрашиваю я.

Слышится треск электрических разрядов, а потом раздается голос Джеймса Гиллиса, вредного младшего братишки Норы. Вечно он подслушивает чужие разговоры.

– Майлз и Мейбл на дереве сидели, на ветке качались и ЦЕЛОВАЛИСЬ!

– Заткнись, Джеймс! Я сейчас позвоню твоей маме, – шиплю я. Блин, это же общий канал. – Джеймс! Отключись!

Он издает неприличный звук и с хохотом отключается. Привалившись к ветхому каменному дымоходу, выходящему на Облачный мостик, я издаю стон. Если знает Джеймс, значит, скоро будут знать все остальные.

Что там сказал Алистер? «Я передам». Ненавижу этого человека.

Бросаю последний взгляд на пестрое небо и, заперев за собой дверь, возвращаюсь в дом.

– Не хочешь еще разок замок проверить?

За спиной звучит мужской голос, и у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Я резко отшатываюсь и больно ударяюсь локтем о железные перила.

– Ой-й! Джефф! Нельзя как-то намекнуть, что ты здесь, прежде чем заговорить в темном коридоре? Черт.

Рядом со мной, но совершенно сливаясь с тенью, стоит страж нашего дома, служитель Джеффри, Джефф. У него округлые черты лица, и подбородок с каждым годом все тяжелеет. Острая коричневая бородка припорошена сединой. В стеклах очков в большой черепаховой оправе отражается свет, падающий из окна. Он крепкий и надежный, как груда кирпичей. Я доверяю ему свою жизнь.

Он дергает замок у меня за спиной.

– «Проверь замок раз, и дважды проверь. Четыре раза, не меньше, подергай дверь», – с улыбкой цитирует Джеффри.

– Да знаю, знаю. – Я с тяжелым вздохом четырежды щелкаю замком, потом добавляю строки нашего собственного с Гали сочинения: – «Проверяй, и вздыхай, и без устали дергай замки. Дергай замки, пока не отбросишь коньки».

– Мейбл, – морщится Джеффри.

Обожаю его дразнить. Стражи дома, на мой взгляд, – одна из основных привилегий тех, кто обитает на Уэймуте. Семья Джеффа служит семье Беври несколько поколений. Его дедушка служил моим дедушке с бабушкой. Его отец служил моему отцу, и Джефф тоже успел послужить какое-то время. Он защищал докторскую степень, когда Шторм унес моего папу. И Джефф вернулся, чтобы сменить своего отца, которого хватил удар. Его отец покинул остров и живет сейчас в Ванкувере, а Джефф служит маме, Гали и мне. Отец Джеффа был добрым человеком, но Джефф… как это говорится? Что-то с чем-то.

Конечно, каждый сам решает, быть ему стражем или нет, – мы не чудовища, – и на счет Джеффа поступает оплата. Последнее, что я запомнила в ту ночь, когда из моей груди вырывался нечеловеческий вой, – это руки отца Джеффа, уносящие меня из холла, от тела, над которым поникла моя мать. Я помню ощущение шерстяной ткани возле щеки, запах свитера, забивающий металлический привкус крови и соли.

Сейчас сын этого человека протягивает мне маленькое колесико сыра, на котором нарисовано улыбающееся личико. Джефф нам не отец, но очень близок к этому. Он всегда напоминал мне крепенькую сову, летающую вокруг нашего дома, чтобы убедиться, что все в порядке. Но для того, кто (или что) попытается нанести нам вред, это хищная птица с острыми когтями. Без Джеффа наш дом развалится, причем в буквальном смысле слова. Мы постоянно вносим всевозможные изменения в строительную конструкцию, там множество всяких хитростей, которые известны только Джеффу. То же самое можно сказать и о нашей семье.

Я плюхаюсь на старенькую кушетку, и старый дом Беври отзывается скрипом. Под слегка насмешливым взглядом Джеффа запихиваю в рот кусочек островатого на вкус чеддера. Наш страж – симпатичный для своих лет (в обширном диапазоне от сорока до пятидесяти, хотя Гали считает, что у него вообще нет возраста).

Джефф, вздыхая, наблюдает, как я заглатываю вкусняшку.

– Рид Маклауд никогда не дает вам перекусить между занятиями?

– Никогда, – бубню я.

– А ведь, по идее, уже должен бы знать о существовании печенья. Чем он там вообще занимается?

«Учит нас», – думаю я, но молчу. У Джеффа всегда много мыслей по поводу мистера Маклауда.

Страж демонстративно опирается на перила.

– Ходят слухи, в городе появился новый Кэбот.

Я закрываю глаза. Почему сегодня все заговаривают со мной о нем? Конечно, Джефф знает; стражи из разных домов целыми днями перекидываются информацией. Наверняка главные темы их разговоров всегда и во все времена – где что укрепить и как не сойти с ума.

– Не хочу его обсуждать. Меня уже допросили мама и Гали.

– Ладно. Не хочешь – не надо.

Джефф постукивает пальцами по перилам, и я перехожу на другую тему.

– Нора уговорила меня пойти сегодня к Никерсонам на готическую вечеринку.

Он закатывает глаза.

– О да, вечеринка, такое веселье. Но одно дело – канун Хеллоуина, а другое – середина мая. Я вас умоляю.

– Я думала, вам всем нравятся тематические вечеринки.

– Про других не скажу, но если все сделано со вкусом, то мне иногда нравится. Единственное, что было хорошего в викторианской эпохе, так это одежда. Все остальное – европоцентричный расизм и опасная медицина. – Джефф трет виски, словно от одной мысли об этом у него начинается головная боль. – По-моему, Никерсоны постоянно придумывают всякие развлечения для нас, потому что им скучно на Уэймуте.

– Ну и что в этом такого? На Уэймуте и правда до невозможности скучно.

Он вскидывает бровь.

– До тех пор пока не перестает быть скучно, – поспешно добавляю я, спохватившись, что ляпнула не то.

К счастью, он пропускает это мимо ушей.

– Ну хорошо. Так что же ты собираешься надеть на эту тематическую вечеринку?

– Наверное, это? – Я указываю на свои джинсы и невыразительную футболку. У Джеффа вытягивается лицо. – Или нет! Я спросила Гали, может, она мне что-нибудь быстренько сварганит, но она отказалась. У нее и так дел полно – вышивает и злится из-за того, что я ухожу. – Я тяжело вздыхаю. – Каждый мой уход из дома – это предательство.

– Ты же знаешь, что я думаю по этому поводу? Ты не можешь жить только ради Гали! У нее будет все в порядке, обещаю, она же с нами. Тебе вредно постоянно беспокоиться из-за нее. Выйди, отдохни вместе с Норой и Слоуном. Может, поболтаешь с новым парнем.

Меня все больше точит чувство вины из-за Гали.

– И, Мейбл, помни: если захочешь немного выпить, всегда потом можешь вызвать меня. Заметь, я сказал «выпить», а не напиться. Я подъеду за тобой на машине и буду сама тактичность.

Естественно. Маму-то не попросишь. Кто же вызывает пьяного водителя, чтобы не садиться пьяным за руль.

– Ты считаешь меня гораздо более популярной, чем есть на самом деле, – отмахиваюсь я. – Посижу полчасика, как обычно, потом вернусь домой к Гали.

Уж лучше сунуть себе под ноготь иголку, чем мучиться от подступающего чувства вины перед сестрой.

Джефф выдерживает паузу.

– Конечно. Но сейчас, думаю, я помогу тебе с готическим нарядом. В сундуке на чердаке хранятся старинные платья твоей бабушки. Она любила по вечерам наряжаться и разгуливать по Облачному мостику в духе «Цветов на чердаке». Пойдем посмотрим, что там есть; я в любом случае давно собирался укрепить это место.[5]

Я улыбаюсь. Похоже, сейчас и правда будет интересно.

* * *

Спустя два часа препирательств я стою перед зеркалом в своей комнате, а Джефф горделиво взирает на результаты своих трудов.

– Я не из тех, кто сам себя хвалит, но, Мейбл, ты чудесно выглядишь. Просто восхитительно.

Смотрю на себя и не знаю, что сказать, чтобы не обидеть Джеффа. Я и правда классно выгляжу. Только совершенно не похожа на себя. Честно говоря, именно поэтому я и выгляжу так классно.

Мои каштановые волосы, которые обычно торчат во все стороны, собраны в высокий узел; лицо обрамляют специально выпущенные вьющиеся пряди. На мне бабушкино черное кружевное платье. Она была гораздо мельче меня – как и большинство членов моей семьи, – поэтому молния на спине не сходится, но мы ее прикрыли черной шалью с кистями. Шею охватывает широкая серая ленточка с маленькой фарфоровой брошкой-птичкой посередине. В ушах – жемчужные серьги, на ногах – черно-белые кеды-«конверсы». Я выгляжу как девушка, живущая в старинном особняке, полном тайн. Ха, да ведь именно так я и живу.

Поворачиваясь перед зеркалом, я осторожно трогаю брошку. Передо мной совсем не та Мейбл, которая вечно сливается с фоном. Скорее, та, которой я хотела бы стать.

– Тебе пора, – улыбается Джефф. – Никерсоны не любят, когда гости опаздывают.

В тот момент, когда он покидает комнату, входит Гали. Поднырнув у Джеффа под рукой, она бросает на него недобрый взгляд.

– Ого, ты на себя не похожа… – Разглядев платье, Гали умолкает.

Но я поражена еще больше. Резко оборачиваюсь: Гали тоже нарядилась. Нарядилась так, будто собирается выйти из дома. На ней мамино бледно-розовое платье и балетки. Рыжие волосы зачесаны набок и заколоты жемчужной заколкой. Рассыпанные по лицу веснушки больше не кажутся детскими; они его украшают.

– Гали… – тихо произношу я.

– Я хочу попробовать. – На последнем слове ее голос вздрагивает. – Ведь пора бы уже, правда? Я не могу вечно сидеть дома.

Вместо ответа я одариваю ее широкой улыбкой. Если я слишком обрадуюсь, она перенервничает. Если поведу себя так, будто ничего особенного не происходит, Гали тут же сдуется, как лопнувший шарик. Знаем, плавали.

– Ты потрясно выглядишь, – говорю я. – Розовый – твой цвет.

– А ты выглядишь как школьная версия «Женщины в черном», – ухмыляется она.[6]

– Боже. – Джефф стоит в дверях, не сводя глаз с зеркала. – Ты вылитая мать.

Гали гордо кружится перед ним в своем платье.

Джефф встречается со мной взглядом.

– Красивая, как отец. И такой же волевой подбородок.

Ну спасибо за комплимент. Именно о таком мечтает каждая девушка.

– Гали сегодня тоже идет, – сообщаю я.

– Две девушки Беври – то, что надо для вечеринки. – Гали улыбается Джеффу, но я замечаю, что ее дыхание ускоряется по мере того, как она осознаёт происходящее.

Люди. Шум. Вопросы.

Я вижу, как ее тонкая шея заливается краской.

Приподняв подолы, мы идем по коридору. На ходу стучу костяшками по двери маминой комнаты, за которой раздается отчаянное пение.

– Мам, мы на вечеринку!

– Приятно провести время! – отвечает ее сдавленный голос, и я понимаю, что она плачет.

– Мама, я тебя люблю, – шепчу через дверь.

Мы так близко, но при этом так далеко друг от друга. Словно корабли по разные стороны океана. Не представляю, что делать, если она будет в таком состоянии, когда придет Шторм.

По мере того как мы приближаемся к входной двери, дыхание Гали ускоряется. На веранде я беру сестру за руку, хотя здесь для нее все еще безопасная зона. Гали начинает тихо говорить сама с собой – это методика, которую она откопала в интернете в одной из книжек по самосовершенствованию.

– Я способна контролировать собственный страх. Я не одна, – безостановочно повторяет Гали. – Я способна контролировать собственный страх. Я не одна.

Но ее шаги постепенно замедляются; глаза, которые неотрывно смотрят на меня, распахиваются все шире, на лбу выступает холодный пот. Джефф спокойно стоит на крыльце, наблюдая за нами.

За цветочным лугом, раскинувшимся перед домом, солнце опускается в море. Мы уже одолеваем половину двора, и тут Гали не выдерживает. Она хватается за грудь розовыми, в тон платью, ноготками, пытаясь дышать глубже; ее глаза наполняются слезами отчаяния. Но я ничего не могу поделать, мне это не остановить. Гали придется остаться, иначе все рухнет. Я держу сестру за руку, но она падает на колени. Холодный пот, тошнота, тревога – ей с этим не справиться. Она не может уйти.

– Прости, Мейбл, – хрипит она, поворачивая к дому, где терпеливо ожидает Джефф. – Прости. Я хотела пойти. Правда хотела.

Я прижимаю ее к себе. У меня болит за нее сердце – за сестру, мою родную сестру. Мне так хочется помочь ей, вернуть ее миру.

– Я знаю. Знаю. Ты очень старалась. И посмотри, как далеко ты прошла по двору на этот раз; в этом году ты еще не заходила настолько далеко! Это совсем не мало, Гали. Это очень много!

Она припадает к моей груди. Ее шея покрыта блестящим потом.

– Пусти меня, – стонет Гали, и я отпускаю руку.

Она кидается к веранде.

– Мне лучше остаться, – говорю я, делая шаг к дому.

– Нет. Иди, Мейбл, а то опоздаешь, – сдержанно произносит Джефф, твердо глядя на меня. – Просто иди. Я со всем разберусь. Передай от меня привет Норе.

Мгновение я стою, пытаясь совместить волнение от того, что только что произошло, с осознанием, что сегодня обычный нормальный день.

Как только я поворачиваюсь, чтобы идти дальше, свет на веранде гаснет, оставляя меня в ловушке между двумя мирами.

Эдмунд и Слоун Никерсоны живут всего в нескольких домах от нас, и это здорово, потому что под платьем у меня практически ничего нет, а ветер сильный. Теперь мне понятно, почему люди не носят платья. На полпути я чуть не поворачиваю назад, поскольку чувствую себя жутко неловко, бредя по гравиевой дорожке в платье своей бабушки. Это глупо и смешно. Я выгляжу смешно. Но все же я заставляю себя идти к поместью Никерсонов.

За деревьями уже виднеется их огромный современный дом, уютно расположившийся на каменном цоколе, увитом плющом. У Никерсонов самый новый дом на острове, потому что после Шторма 1980 года их предки всё разобрали до основания – до священных камней фундамента – и построили заново. Приходя к ним, я вечно глазею по сторонам, пытаясь представить, каково это – жить в новом доме, а не в старинном особняке, где все работает не так, как надо, и где в саду однажды случайно откопали меч. Вблизи видно, что жилище Никерсонов – огромное белое здание в стиле крафтсман, стоящее на сером каменном основании и покрытое комбинированной черепицей. Классический светлый вариант вполне в духе их семьи.

Их дом – очаровательная ловушка.

Фонари сияют, четко высвечивая дорожку, ведущую к особняку. На Уэймуте везде, кроме собственного дома, надо ходить только по размеченному пути.

Меня неожиданно охватывает страх: а вдруг я одна пришла в костюме? Буду там торчать, как Мортиша Аддамс, среди остальных, нормально одетых гостей. Господи, скорее назад. Я разворачиваюсь в надежде, что успею смыться, но тут из бокового двора выскакивает Нора.

– Мейбл, ты пришла!

На ней белое платье, в волосах – бирюзовая бабочка. Она сама – воплощенная героиня готического романа, почти что мертвая невеста. Нора тащит меня в дом, осыпая вопросами.

– Гали сильно разозлилась? На тебе мамино платье? А мое платье похоже на готическое? Как считаешь, оно понравится Эдмунду? Я слышала, что ты пригласила Майлза. Как думаешь, он придет?

Не успеваю я оглянуться, как мы уже перепархиваем через порог. Хитроумная Нора.

Из глубины дома доносятся звуки фортепиано, и я невольно улыбаюсь; Джон Никерсон отлично играет, он самый лучший музыкант на острове. Чем ближе я подхожу, тем яснее слышна мелодия. «Пляска Смерти» Камиля Сен-Санса – одно из моих любимых произведений.

Впервые за долгое время я чувствую приятное волнение.

– Представляешь, как странно, что эти мелодии живут у нас в душе, хотя не являются частью нашей истории или культуры? Они как будто записаны у нас на подкорке. Ты когда-нибудь думала об этом?

Подруга смотрит на меня со смесью любви и жалости.

– Мейбл, я тебя обожаю, но конкретно сейчас мы на вечеринке. Наверное, это не самое подходящее время для обсуждения музыки у нас на подкорке?

– Извини.

Прикусив губу, напоминаю себе, что пора перестать быть странной. Давно я не тусовалась с кучей народа, не считая школу.

– Ничего страшного. – Нора невозмутимо пересекает холл, я иду за ней. – Ты сегодня вечером еще не видела Эдмунда; у меня чуть сердце не остановилось при взгляде на него – в костюме, при карманных часах. – Она страстно вздыхает, но, когда мы проходим мимо членов других уэймутских семей, понижает голос. Эксцентричные Пеллетье уже здесь. И неловкие, но такие милые Граймсы, и высокомерные артистичные Поупы.

– Слушай, твой папа звонил Поупам насчет Линвуда? – шепчу я.

Нора кивает.

– Ага, он им сказал, но папа Эрика ответил, что у Линвуда повысился уровень сахара в крови и беспокоиться об этом не надо, семья за ним присмотрит.

Я хмурюсь, вспоминая, как Линвуд кричал про Великий Шторм. Что-то не похоже на скачок сахара.

Все три семейства, мимо которых мы проходим, окидывают меня любопытными взглядами; наверняка будут шептаться про Гали. В углу Лиам и Лукас Кэботы – двоюродные братья Майлза – надираются коктейлями «Московский мул». Майлза нигде не видно, и я позволяю сердцу разочарованно сжаться.

Главная комната в доме выглядит просто невероятно: повсюду расставлены вазы с полевыми цветами и большие плоские тарелки, щедро наполненные едой – сыром и фруктами. Крупные кисти черного винограда заманчиво поблескивают на серебряных блюдах. Зеркала завешены черной газовой тканью; везде, где только можно, мерцают огоньки свечей. Несколько взрослых с бокалами в руках покачиваются в такт тихой, печальной музыке фортепиано. Члены всех одиннадцати домов – я ведь тоже здесь – собираются возле кухни, смеются чуть громче обычного, поднимая бокалы с вином.

Мне от этого хочется умереть.

– Нора! Иди потанцуй с отцом! – кричит в нашу сторону Оливер Гиллис, ее шумный и веселый папа.

Он болтает с Лорел Де Рош, надевшей старый зеленый балахон и закрывшей лицо черной сеточкой. Нора подлетает к отцу, и они немного смущенно начинают двигаться под музыку. Сначала это выглядит очень мило, но затем мистер Гиллис случайно наступает дочери на ногу. На них нападает смех, а мое сердце мучительно ноет от тоски по собственному отцу.

– Мейбл, присоединишься к нам? – спрашивает мистер Гиллис, но у меня сжимается горло и нет сил ответить.

Я машу им рукой и бегу прятаться на кухне. Да только на кухне не спрячешься. Там вовсю распоряжается Энджи Никерсон, глава семейства и лучшая мамина подруга.

– Мейбл, привет! Не ожидала увидеть тебя сегодня.

Ей потрясающе идет темно-синее платье викторианского фасона, подчеркивающее роскошный оттенок смуглой кожи. Вне всякого сомнения, мать Эдмунда – самая красивая женщина на нашем острове. Я уверена, что она без особых сложностей нашла себе мужчину вне острова (того самого Джона, играющего сейчас на фортепиано), который с готовностью все бросил, переехал на Уэймут, женился на ней и остался здесь навсегда.

Но это не мешает Энджи быть реально очень хорошей.

– Как мама? Мне так жаль, что она не пришла. Она всегда любила подобные вечеринки!

Сочувствие в ее голосе приводит меня в тихую ярость. «Ты же знаешь, что она пьяна», – думаю я, но, вместо того чтобы произнести это вслух, беру кусочек сыра бри.

– Она в порядке. Они с Гали и Джеффом смотрят кино.

Миссис Никерсон, качая головой, наполняет водой серебряный кувшин.

– Ну, это тоже здорово. Совсем не плохо провести вечер дома. Твои одноклассники на цокольном этаже, но скоро примчатся сюда за едой. И попробуй не пусти… ты же их знаешь.

Еще бы мне их не знать; это единственные ребята, которые мне знакомы с рождения.

Энджи, подойдя к лестнице, кричит:

– Мальчики! Еда!

Это выглядит очень забавно, поскольку она одета как настоящая герцогиня.

Никерсоны – единственная чернокожая семья на Уэймуте, и, насколько я поняла со слов Эдмунда, им не всегда было просто. Сотни лет в Новой Шотландии и в разных уголках нашего острова царил расизм – такой же старый и больно ранящий, как осколки костей наших предков. Мы живем в одном из наиболее белых регионов в мире, поэтому, когда Аделаида Никерсон вышла замуж за черного мужчину из Америки – Тео, – был большой скандал. И все же семья процветала. Не обошлось без оскорблений, но они выстояли. Это были темные времена в истории нашего острова, позорная страница в наших канонических книгах.

Можно подумать, нам не нужен был каждый дом, каждая семья.

Можно подумать, бывает что-то важнее Шторма.

Тогда Уэймут еще не знал, как же нам повезло, что у нас есть Никерсоны. Их дом более, чем любой другой, привносит в местное общество свежесть и новизну. Мы все здесь – представители старинных родов, связанные долгом, и потому бываем иногда холодными и бесчувственными, как море, бьющееся о берега нашего острова. Никерсоны очень дружелюбны – все двенадцать человек, – а Энджи к тому же инженер, каких у нас в городе еще не бывало. Благодаря ей мы в большей безопасности, и, не считая Кэботов с их вырабатывающей энергию техникой, я бы сказала, что Никерсоны – самая популярная семья в городе. Две из причин этой популярности – их младшие сыновья Слоун и Эдмунд; они уже с грохотом мчатся по лестнице в поисках еды. Они всегда ищут еду.

– Мейбл, и ты пришла? – Эдмунд даже не пытается скрыть изумление. – Нора, наверное, с ума сошла от радости. Ты ведь побудешь немного, а не так, как в прошлый раз?

Я краснею, стараясь не думать о дюжине подобных мероприятий, с которых уходила раньше только потому, что меня слишком настойчиво расспрашивали о Гали. Честно говоря, я никогда не знаю, сумею ли влиться в компанию, но сегодня все время вспоминаю, как утром пожала руку Майлзу. Как от этого рукопожатия по телу разлилось тепло, как мне стало хорошо рядом с ним. Мысленно отмахиваюсь от этой глупой мысли. Я же не героиня любовного романа из тех, что читает мама. Боже, но выгляжу прямо как одна из таких героинь.

– Конечно, – весело смеюсь я. – Но, надеюсь, меня не отправят домой в черном мешке.

Эдмунд озадаченно хлопает глазами, и я объясняю:

– Ну это же… готическая вечеринка. Убийство. Особняк. В общем, не важно.

Не отводя взгляда, Эдмунд украдкой опускает в карман пиджака бутылку вина и подмигивает, и у меня совсем чуть-чуть екает сердце. Эдмунд и Слоун Никерсоны вполне подходят под определение «золотые мальчики». Оба высокие и дружелюбные, у обоих – сияющая темная кожа их матери, глубокие янтарные глаза и умные белозубые улыбки; никакой смазливостью тут и не пахнет. Эдмунд – главный смысл Нориной жизни – на год старше брата, спортивный: хорошо бегает, играет в бейсбол (на Уэймуте нет официальных спортивных команд, это понятно, но есть небольшая группа, которая играет летом). Эдмунд энергичен до невозможности, но в спокойной беседе может быть очень милым.

Самый младший, Слоун, привлекает меня своей сдержанностью. Он – второй мой реальный друг на острове, хотя в последнее время мы общаемся меньше, чем раньше. Слоун начитаннее старшего брата, одевается более стильно. Не будь ему суждено остаться на Уэймуте, Слоун чувствовал бы себя своим в Нью-Йорке или Ванкувере. Каждое предложение он заканчивает каким-нибудь остроумным замечанием.

Нора влюблена в Эдмунда без памяти с двенадцати лет. Сейчас, глядя на него, я отчасти понимаю ее одержимость. На парне плотно обтягивающие твидовые брюки и черный жилет поверх белой рубашки. Он всегда хорошо одевается.

Эдмунд незаметно делает шаг к лестнице.

– Поставь вино на место в холодильник, мальчик, – тут же говорит миссис Никерсон, даже не повернув головы в его сторону.

Он сверкает в сторону матери улыбкой на миллион долларов и пожимает плечами.

– А ты знаешь, что в начале двадцатого века дети пробовали вино с восьми лет?

Миссис Никерсон склоняет голову набок.

– То, что ты умеешь гуглить информацию, Эдмунд, еще не означает, что можно менять правила, установленные в нашем доме. – Она оборачивается ко мне. – Я же тебе говорила, Мейбл. Ох уж эти мальчишки…

Эдмунд ставит бутылку на место.

– Ну ладно, я пошел.

Энджи машет на него кухонным ножом.

– Налей себе воды и проследи, чтобы ребята у камина тоже пили воду. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь утонул в Нежном море. А то натворите разного, а мне потом разгребать за вами.

Эдмунд, наклонившись, чмокает мать в щеку. Интересно, каково чувствовать себя частью такой жизнерадостной семьи?

Приятно? Бесит? Понемножку и того, и другого?

Краем глаза Эдмунд замечает, что я стою, уставившись на них.

Не. Будь. Странной.

– Мейбл, захватишь сырную тарелку, ладно?

Я иду за ним к лестнице.

– Извини, мама иногда слишком много выступает.

– Ничего. Она у вас очень хорошая.

– Ага, в общем норм. Я знаю, что она переживает за тебя и за твою маму.

Не знаю, что на это ответить, поэтому молча спускаюсь по ступенькам следом за Эдмундом. На перилах вертикально установлены железные прутья, уходящие в потолок. Двери перед верхней и нижней ступеньками можно захлопнуть, и тогда лестница превратится в клетку. Хитроумная ловушка, которую не заметишь с ходу.

Повернув за угол, мы оказываемся на цокольном этаже, который не похож ни на один другой цокольный этаж на Уэймуте. Здесь есть телевизор с большим экраном, бильярд, гранитная барная стойка с баром, заполненным содовой. Через двойные двери можно выйти в патио – внутренний дворик, где стоит каменное джакузи, столики и выложенное из булыжника кострище с видом на Нежное море. Это идеальное место для поцелуев. Я знаю, потому что сама однажды целовалась там со Слоуном. Нам было по тринадцать, и мы делали это из чистого любопытства. Было тепло и приятно, но потом ни разу не возникло желания повторить опыт.

Слоун за барной стойкой жонглирует банками с содовой, как настоящий бармен. Кивнув мне, он продолжает трепаться с Корделией Поуп и ее приспешниками. Все смотрят на меня; жгут взглядами, оценивая платье и прическу, перешептываясь. «Странная Мейбл, она всегда одна. Вы слышали, что у нее дома ненормальная сестра?»

Я стараюсь не обращать внимания на тянущее ощущение в животе, не думать, о чем они говорят. Это не имеет значения. Они не имеют значения. Да пошли они. Все эти люди мне более-менее знакомы: Хадсон Пеллетье раскинулся на диване; у него на коленях сидит Абра Де Рош. Эрик Поуп, наш местный козел, играет в бильярд с Вэном Граймсом и Брук Пеллетье. Со двора вбегает Фэллон Бодмалл и кричит Слоуну по-французски:

– Vite, barman, servez-moi un verre! – «Скорее, бармен, налей мне стакан».

Мы все здесь немного болтаем по-французски.

Слоун посылает его куда подальше. Тут по лестнице с грохотом сбегает Нора; ее громкое хихиканье привлекает общее внимание. Она быстро переглядывается с Эдмундом и с улыбкой отворачивается. Я отстраненно наблюдаю за их игрой. Все люди, находящиеся в этой комнате, знакомы мне с рождения, в том-то и проблема.

Наконец отвлекшись от Корделии, Слоун энергично машет мне рукой:

– Эй, Беври! Шикарное платье, ты прям как миссис де Уинтер. Я очень рад, что ты пришла.[7]

Я смущенно обнимаю его и опираюсь на барную стойку, чувствуя себя очень взрослой. Слоун разделяет мою постыдную любовь к книгам. Болтая с ним, я постепенно расслабляюсь, его шутки меня успокаивают; вспоминается, какой я была… до того, как у Гали началась агорафобия, а мама стала пить.

– Именно такого эффекта я добивалась: таинственная женщина, которая живет в жутком доме на продуваемом ветрами болоте, общается с мертвыми, как будто так и надо, и пьет много чая.

– Ну да, тебе вполне удалось передать настроение сексуально неудовлетворенной вдовы.

– Э‐э, спасибо, Слоун, – морщусь я.

– Что будешь пить? У нас есть содовая, имбирный эль, вода… Может, плеснуть в содовую немного рома? – Он подмигивает в точности как его брат.

Я смотрю на него в раздражении, взглядом напоминая, что у меня мама – алкоголичка.

– Нет, алкоголь – это не мое.

Я знаю, что он знает. Это известно каждому в нашем городе. Через секунду до него доходит.

– Ой, Мейбл, извини. Заигрался в бармена. Я вот думаю, что хорошо бы так подрабатывать на полставки, когда буду учиться в колледже. У меня неплохо получается. Смотри.

Я с замиранием сердца слежу, как приятель пытается прокрутить стакан на ладони; стакан падает и разбивается. Слоун, даже не глянув вниз, беспечно пожимает плечами и хватает другой стакан. Подработка в колледже. Мечтатель.

Колледж – несбыточная мечта каждого подростка, находящегося в этой комнате; каждого подростка, который когда-либо жил на острове Уэймут. Это обсуждают на школьном дворе; перешептываются после того, как в спальне погасят свет. «Если бы можно было поступить в колледж, – шепчут они, – какую профессию ты выбрал бы? Куда бы ты поступил, если бы можно было уехать?» И отвечают друг другу, и гадают: «Биологию. А может быть, писательство». Кембридж. Массачусетский технологический институт. Стэнфорд. Университет Куинс.

– Похоже, никто из нас не собирается в Общественный колледж в Уэлдоне, – как-то пошутила я, но сразу умолкла под взглядом Норы.

– Если уж мечтать о колледже, то точно не о местном.

Она права. Никто из нас не может покинуть остров, потому что – а вдруг, пока нас не будет, налетит Шторм? Я была одной из тех, кто мечтал о колледже, о том, чтобы покинуть остров на четыре года, побывать в других местах, узнать что-то новое. При мысли о том, какой я была до того, как Шторм унес папу и сломал Гали, меня охватывают ярость и зависть. Та Мейбл была свободна. Ее сердце не изнывало каждый день от тяжести, оно могло мечтать.

Я беру у Слоуна винтажную кока-колу и оглядываюсь в поисках Норы, но она уже упорхнула во двор вместе с Эдмундом. Я не знаю, что мне тут делать, поэтому стою в уголке, стараясь слиться с обоями, и наблюдаю, как развлекаются остальные, одновременно гадая, как там Гали и когда можно будет смыться через заднюю дверь.

Следующий мучительный час я провожу, беседуя с Аброй и Фэллоном. Они оба хорошие, просто нам не о чем говорить. А послушав, как Эрик Поуп хвастается радикально новой системой защиты, которую Линвуд выстраивает вокруг их дома, я понимаю, что меня неодолимо тянет в патио, где потрескивает огонь на кострище.

– Я, пожалуй, выйду, – говорю, не обращаясь ни к кому конкретно, выскальзываю за дверь и направляюсь к креслам, расставленным вокруг костра.

Посижу там немного, а потом тихо слиняю. Я честно пришла. Я старалась. А Майлз даже не появился. Меня удивляет собственное разочарование. Ведь я с этим парнем практически не знакома. Да блин, я с ним всего два слова сказала – так откуда взялось чувство, что я его жду? Что-то в нем кроется такое, что притягивает меня. Я трясу головой. Ни в моей жизни, ни в моем перегруженном другими чувствами сердце для этого нет места. Влюбляться – слишком хлопотно. Дома меня ждет Гали с морковным тортом, приготовленным Джеффом, а Нора лижется где-то с Эдмундом, так что… пора уходить.

Исчезну с вечеринки, никто и не заметит.

Дышать свежим воздухом на ночном Уэймуте – сомнительное удовольствие. Морозно. Усаживаясь в кресло-качалку, я мысленно радуюсь тому, что у меня платье с длинными рукавами. Из окна чуть слышно доносятся звуки фортепьяно, а далеко внизу бьется о берег море Ужаса – вечное зловещее напоминание, не оставляющее нас ни на одном празднике. Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла, стараясь не думать о Гали, о воспоминаниях, которые заперли ее в нашем доме. Начинаю медленно погружаться на глубину, как вдруг мои мысли прерывает знакомый мужской голос.

– Интересно, если я здесь присяду, к завтрашнему утру об этом будет знать весь остров?

Я приоткрываю один глаз – прямо на меня с улыбкой смотрит Майлз.

Сердце пускается вскачь, становится жарко. Он пришел. Меня охватывает волнение, и тут же – злость на себя за это волнение. Я сильная девчонка с острова, которой ничего этого не нужно. Но почему же тогда так колотится сердце и вспотели ладони? Мерцающее пламя высвечивает его насмешливую улыбку.

– Конечно, – отвечаю как можно спокойнее. – Мы станем главной темой для обсуждения во время обеда стражей.

Майлз пожимает плечами.

– Не совсем понимаю, что это значит, но поверю тебе на слово. Ты сидишь тут в одиночестве с таким крутым видом, что захотелось присоединиться. И спасибо, что пригласила, – тебе единственной из всех ребят пришло в голову меня позвать. Дядя сообщил мне об этом настолько неделикатно, насколько возможно.

– Господи, я в этом не сомневаюсь. В свою защиту могу только сказать, что невозможно проявить деликатность, разговаривая по рации.

Я, краснея, перевожу взгляд на свои черные конверсы, стоящие на краю кострища, и издаю тихий смешок.

Не дожидаясь приглашения, Майлз Кэбот опускается в соседнее кресло. Он делает это спокойно и непринужденно, излучая уверенность. Черт, новенький и не думал одеваться по теме вечеринки. На нем плотно облегающие джинсы, бордовые кроссовки и темно-зеленая толстовка с изображением медведя. Майлз придвигает кресло поближе ко мне, и я каменею. Вблизи он гораздо выше, чем казалось, и крепче, и у него вполне хватит длины рук, чтобы как следует кого-нибудь обнять. Подумав об этом, я, не сдержавшись, тихо фыркаю. Господи, Мейбл, уймись. И одновременно думаю: «Он сказал, что я крутая».

– Я должна чувствовать себя польщенной, оттого что городской парень назвал меня крутой?

– Ну, для начала, если хочешь быть крутой, не говори «городской парень». Это вызывает противоположный эффект.

Я приветственно поднимаю бутылку с кока-колой:

– Сразу видно, что говорит крутой городской парень.

Его глаза блестят в темноте.

– Вообще-то я хотел спросить, от кого ты здесь прячешься.

Он склоняет голову набок, с любопытством глядя на меня, а затем ловко делает глоток из банки, так что я сразу понимаю, что ему уже приходилось пить пиво.

Я рассеянно трогаю брошку на шее.

– Да на самом деле ни от кого. Все ребята хорошие… Ну, кроме Эрика Поупа. От него лучше держаться подальше. Просто мне здесь нравится. Люблю побыть наедине с собой. Но мое общество подходит не всем.

Майкл откидывается на спинку кресла.

– Я тоже люблю иногда остаться наедине с собой, но, пожалуй, в последнее время в моей жизни было слишком много тишины. В доме Кэботов очень тихо. По-моему, там обитают привидения.

Я только отпила колы, но на этих словах меня разбирает смех, и пузырьки ударяют в нос. Я громко кашляю и шмыгаю носом, умирая от смущения. На лице Майлза вспыхивает искренняя улыбка, и скучающее выражение сменяется озорным. Наконец-то становятся заметны юношеская энергия и смешливость, и мне это нравится. Но Майлз почти сразу закрывается и серьезно хлопает меня по спине. Это унизительно до невозможности.

Откашлявшись и отдышавшись, я говорю:

– Поверь, привидения, обитающие в доме, – далеко не те мертвые, которых надо бояться.

Майлз смотрит на меня в растерянности. Какого черта я заговорила с ним на такую непростую тему? Он ведет обычный светский разговор, зачем его шокировать? Я совсем не умею непринужденно беседовать, в жизни ни с кем не кокетничала. К тому времени, когда все мои ровесники на острове уже перевлюблялись, я думала о Гали, у которой росла тревожность. А когда мои одноклассники играли в бутылочку, я следила за состоянием сестры.

– Что это значит? – спрашивает Майлз.

Голос у него безмятежный, но я ощущаю скрытую озабоченность.

– Не парься.

Он встряхивает головой и сердито вздыхает.

– Все твердят мне одно и то же.

Я не знаю, как на это реагировать, и потому выпаливаю первое, что пришло на ум:

– Мне жаль, что твоя мама умерла.

Он потрясенно смотрит на меня, затем качает головой:

– Отличный способ поддержать беседу.

– У меня с этим неважно.

Он ничего не отвечает, и я нервно кручу бутылку с кока-колой. Между нами растет напряжение, как будто мы неизвестно почему страшно злы друг на друга. Но тут в помещении что-то разбивается со звоном, и в ночи раздается дружный хор: «А, черт». Мы с Майлзом одновременно тихо хмыкаем и переглядываемся. Я провожу взглядом по его челюсти, по раскрасневшимся от холода щекам. Майлз, раскинувшись в кресле, так пристально всматривается в мое лицо, как еще никто никогда не смотрел. У меня перехватывает дыхание.

– А у тебя какие привидения, Мейбл Беври? Твой дом – самый последний, если считать от моря, мой – самый первый. И что это значит? Что мы должны пожениться и завести островных детишек? – У меня от такого предположения отпадает челюсть, но Майлз продолжает говорить, словно твердо намерен пробить ощущение неловкости между нами, как тараном. – Извини, но вы все так говорите при знакомстве. Первый дом и все такое прочее. А ты живешь в том большом сером особняке прямо перед мостом, верно? Я спрашивал о тебе Алистера, но он почти ничего не рассказал.

У меня внутри что-то ухает вниз. Он обо мне спрашивал. Он знает, где я живу. Ну конечно знает. На весь остров – всего одиннадцать домов. Я сглатываю, делая вид, что не замечаю его руку, лежащую на краю моего кресла, а затем использую самое несексуальное средство защиты в моем арсенале – факты.

– Ну да, особняк Беври. Построен в 1834 году моим прапрапрадедушкой, обновлен в 1974 году дедушкой, который умер вскоре после этого. Сохранились оригинальный фундамент и подвалы. Это второй по величине дом на острове… после твоего.

Чувствую себя экскурсоводом в историческом музее, но не могу остановиться. По крайней мере, это не дает Майлзу говорить о нашей женитьбе и детях.

– Но… тебе не нравится там жить? – спрашивает Майлз с искренним любопытством.

Я отодвигаю ноги от огня; подметки уже тлеют. Нравится ли мне там жить? Никто меня об этом не спрашивал. Я представляю алые листья в ноябре; Гали, качающуюся на качелях на веранде; огромную рождественскую ель, которая высится в просторном холле. А потом вспоминаю папин кабинет, пятно на полу. Глубоко вдыхаю.

– Да… и нет. Я люблю свой дом и людей, которые в нем живут. Но иногда мне хочется пожить в доме, который… просто дом. В котором каждый миллиметр, камень, комната не служат великой цели. Знаешь, как говорят: краеугольный камень сдвинешь, этот мир один покинешь.

– Так говорят? Правда? Только на этом странном острове или еще где-то?

Странный остров. Да, он странный, но мой. Меня удивляет собственное желание броситься на защиту Уэймута, несмотря на симпатию к Майлзу. Кто он такой, чтобы вызывать во мне подобные чувства?

– Уэймут держится на сотнях рифм, которые оберегают нас, – отвечаю я довольно резко. – Уверяю тебя, очень скоро ты будешь знать их все наизусть.

– Литература – мой самый нелюбимый школьный предмет. Я, скорее, по части математики и физики.

Я подаюсь вперед, и наши руки случайно соприкасаются.

– Упс, извиняюсь, – совершенно искренне говорит Майлз, а затем обхватывает мою руку своей и одновременно, словно оберегая от чего-то, подсовывает вторую свою руку под мою ладонь. – Я ее просто передвину. – Он кладет мою руку обратно на кресло и отпускает ее.

Моя ладонь пылает.

Смущенная его прикосновением, волнуясь, что только меня охватил жар, я спешу заполнить паузу.

– Кстати, о поэзии. Ты знал, что известный поэт Жорж Барто посещал Уэймут? Многие его стихотворения, которые считаются первыми поэмами в жанре ужасов, рассказывают о природе смерти и старости вовсе не образно; это вполне конкретные мысли о его жизни на острове.

Майлз прикусывает нижнюю губу.

– Э, Мейбл, позволь узнать. Ты всегда так веселишься на вечеринках, или беседа о поэмах ужасов припасена только на тяжелый случай?

– А представь, что было бы, если бы я выпила. Начала бы рассказывать о том, что наш город совсем не привлекает внимания журналистов. – Я морщусь от собственной неловкости, но не могу остановиться. – Извини. Мне уже говорили, что я иногда слишком серьезна.

Майлз упирается плечами в спинку кресла.

– Не извиняйся. Я люблю серьезность. И вообще, это именно то, что мне нужно в данный момент. В Сиэтле после смерти мамы все постоянно пытались меня развеселить. А я такой: «Мне необязательно улыбаться, Брэд».

Мы оба смеемся, но смех получается какой-то мрачный. Его слова так и крутятся у меня в голове: «Это именно то, что мне нужно в данный момент». Вообще-то Майлз – последнее, в чем сейчас нуждаюсь я. Так почему же кажется, что он мне необходим? В мерцающем свете костра он напоминает хмурого попаданца, очутившегося в фэнтезийном мире.

Замечаю, что Майлз вертит что-то в кармане. В следующую секунду он достает белый камешек с темными блестящими прожилками. При виде камешка я резко выпрямляюсь. Откуда у него это?

– Мамин камень. Я ношу его с собой. Это, наверное, глупо?

– Ничуть, – качаю головой я. – К тому же мне точно известно, где она его взяла. Возможно, тебе будет интересно.

– Правда? – У него широко раскрываются глаза.

Но именно в этот момент открываются раздвижные стеклянные двери, и выходит Слоун, ведя за собой Корделию Поуп. Хочется придушить обоих.

Одноклассница окидывает меня удивленным взглядом, и я слышу ее шепот:

– Она? Правда, что ли?

Потом раздается озорное хихиканье. Слоун шикает на нее и тянет за собой. Они направляются к Болиголовьей пристани на Нежном побережье – всем известное место для поцелуев на острове. Я там еще ни разу не бывала, вот ужас-то.

Чувствую себя униженной. До чего же мерзко, когда местная вредная девица вынуждает тебя вернуться к реальности. Но, бросив взгляд на Майлза, я понимаю, что тот едва заметил появление парочки. Он продолжает смотреть на меня сквозь отблески костра, потом тянется и осторожно наматывает на палец прядь моих волос. У меня перехватывает дыхание. Что происходит? Я таю от восторга, но в то же время понимаю, что его улыбке чего-то недостает, и мне это не нравится.

– Ну так что, Мейбл, надеюсь, ты посвятишь меня… в то, что тут происходит?

Я поворачиваю голову, и его лицо оказывается так близко, что отчетливо видны карий цвет радужки и небольшие мешки под глазами. Вблизи Майлз выглядит усталым, а его взгляд – неискренним.

– Я подумал, может быть… мы уйдем отсюда, и ты поведаешь мне потрясающую правду.

Вся моя радость мигом испаряется, и я отталкиваю его руку от своих волос. Так вот почему он со мной заигрывает, делает комплименты, от которых у меня кипит кровь. Вообразил, что вытянет из странной девочки всю нужную информацию. Майлз использует меня, это же очевидно. На вечеринке полно шумных оживленных девчонок, готовых болтать с ним о чем угодно, а он сидит здесь, наедине со мной? Все сразу встает на свои места. Он считает, я слабое звено – одна, без друзей. Наверняка уже слышал что-то обо мне и моей семье.

Ну так я ему скажу. Пусть я одна, но не выношу, когда мной манипулируют.

Майлз не замечает, как леденеет мой взгляд. С чего бы, ведь на самом деле он смотрит не на меня. Он наклоняется ниже, и прядь черных, как ночь, волос падает ему на лоб.

– Я спрашиваю тебя, потому что никто не хочет отвечать. Ни дядя, ни Лиам, ни Лукас. Когда я начинаю их расспрашивать, какого черта здесь происходит, старшие братья просто отмахиваются, а Алистер твердит, что расскажет, «когда придет время».

Майлз в темноте придвигает кресло поближе ко мне, отчего моя злость вспыхивает сильнее. Да кем этот мальчишка себя вообразил?

– Я увидел, как ты сидишь тут в одиночестве, и сразу подумал: «Вот оно. Мейбл». В смысле, ты, кажется, так же далека от всех этих людей, как и я. – Он со смехом указывает на дом, где в самом разгаре вечеринка, как будто мы с ним вдвоем против всего и всех. Рука Майлза осторожно ложится на подлокотник возле моего локтя. Его лицо совсем рядом, и я вижу веснушки, крохотными звездочками рассыпанные у него на носу. Я каменею от того, что он так близко, оттого, что моя кожа словно тянется к его коже. Пахнет горящим деревом, и в зрачках Майлза отражаются угли костра.

Этот парень, этот мальчишка, который вообще ничего обо мне не знает, пытается очаровать меня, чтобы выведать ответы. Серьезно? Я гневно втягиваю воздух.

– Короче, вот что мне известно об этом острове: здесь полно всякой странной фигни. Школа, состоящая из одного класса, как в тысяча девятьсот двенадцатом году, и в ней всего четырнадцать учеников. Жители Уэймута ведут себя так, будто они единственные люди во Вселенной, будто мир заканчивается перед мостом. Вы все живете в огромных особняках за высокими воротами. – Чем ближе он придвигается, тем яростнее я сопротивляюсь его притяжению; тем быстрее бьется мой пульс. – На этом острове все напоминает картину в готическом стиле. Шпили на крышах, океан, деревья… Здесь все слишком красиво, вообще все! Как будто не настоящее! А сегодня утром, когда я проснулся, мой дядя засовывал под доски пола сложенные листки бумаги. Камин в нашем доме – камин! – заперт на сложный замок. Я обнаружил дюжину странных дверей, которые всегда заперты. Их никогда не открывают.

Он говорит все громче и настойчивее, привлекая взгляды моих одноклассников и нескольких взрослых на балконе. Я заливаюсь краской стыда. Майлз притягивает внимание ко мне, но я не могу себе это позволить.

– Давай обсудим тот факт, что я не нахожу этот остров ни на одной карте? И в интернете его нет. Хотя в интернете есть всё… – Майлз на миг замолкает. – Единственное, что мне удалось найти, – крошечный секретный сайт, который я случайно обнаружил на внутреннем сервере. Владелец сайта считает, что вы, ребята, общаетесь с мертвыми.

Я прекрасно знаю, о ком он говорит. Это Дэвид Шмидт, местный сумасшедший, который живет в трейлере на берегу в Глейс-Бей. Несколько раз в год он пытается пришвартовать свою лодку к острову Уэймут, и каждый раз стражи вежливо, но быстро отправляют его домой.

– И, наконец, что такое с океаном? Он так громко шумит, что его слышно повсюду. Я слышу его даже во сне. Неужели только я замечаю его бесконечный рев? Никогда еще океан не казался мне таким…

– Разъяренным?

– Точно. Как будто он пытается выплюнуть самого дьявола.

Я вижу, как Майлз растерян, но это не уменьшает мой гнев из-за того, что он пытался использовать меня и мою симпатию к нему. «Вот поэтому я никуда не хожу», – думаю я, и мне хочется немедленно оказаться дома.

Майлз раздраженно трет щеку.

– Не понимаю, какого черта здесь происходит. Не понимаю даже, зачем я здесь. – Он умолкает, и я вижу, как по его лицу проскальзывает горестное выражение. – Мне ничего неизвестно о маминой семье. Она никогда не рассказывала о том, где выросла. И теперь, оказавшись здесь, я, кажется, начинаю понимать почему. И, Мейбл…

Он произносит мое имя так, словно хорошо меня знает. Только на самом деле он ничего не знает, и от этого становится страшно не по себе. Не знаю, почему мне кажется, что между нами есть какая-то связь, но в любом случае он не смеет этим пользоваться. Мне необходимо уйти как можно дальше от него, чтобы прояснилось в голове; в его присутствии я не могу разобраться в своих чувствах, в этом смешении гнева и жалости. Пора заканчивать разговор.

Но Майлз не считывает мою реакцию, он наклоняется ближе.

– Конечно, мы познакомились в классе только сегодня утром, но у меня возникло такое чувство, будто ты и я… будто мы… – Он встряхивает головой. – Сам не знаю, но, если ты расскажешь что-нибудь про остров, это мне очень поможет. Пожалуйста.

Он пробует взять меня за руку, и тут я взрываюсь.

– Хватит пытаться дотронуться до меня! – резко говорю я. – С чего ты взял, что я слабое звено?

– Чего?

– В доме куча людей, и к каждому ты мог подойти с вопросами. Вместо этого ты нацелился на меня. Почему? Ты уже слышал что-то обо мне или о моей семье?

– Что? Нет.

Я мотаю головой.

– Думаешь, если я сижу тут одна, ты можешь подкатиться ко мне, весь из себя такой красавчик, взять меня за руку, и я тут же рухну к твоим ногам и выдам все наши секреты?

– По-твоему, я красивый? – оживляется Майлз, но меня уже несет.

– Никто тебе ничего не рассказывает, потому что ты пока не заслужил. Но если ты не хочешь оставаться на этом, как ты говоришь, странном острове, уезжай. Поверь, тебе правда лучше уехать. Мы не можем, а ты катись вместе со своими… развевающимися волосами и руками. Я от своего дома едва могу отойти, так что мне точно не до твоего.

Неужели я только что велела ему катиться вместе с его руками? Господи, что со мной творится из-за этого парня?

Майлз вздрагивает от моих слов, как от удара. Приятный вечер сгорел дотла.

Когда я поднимаю взгляд, он уже вскочил с кресла, словно собрался отбиваться. Но я уже снова захлопнулась, как ракушка. Зачем я ссорюсь с чужаком?

Его голос дрожит, готовый в любой момент сорваться.

– Ты могла бы говорить со мной более дружески. Я слышал, что ты странная, но никто не называл тебя злой.

– Зато я не пыталась никого использовать, – тихо отвечаю я.

– Ну и пожалуйста! Ну извини!

И Майлз Кэбот бурно кидается в сторону леса, который начинается за домом. Я слежу, как он мчится к деревьям, топая, словно рассерженное пугало. Чувствую, как сзади подходит Нора, опирается на мое плечо. По обе стороны от меня волной падают ее белокурые волосы. У подруги припухшие губы, лицо раскраснелось.

– Куда его черти понесли? – Нора смотрит на меня. – Мейбл, что ты сделала?

– Точно не знаю, – честно отвечаю я. Вспоминаю глаза Майлза, блестящие в свете костра и молящие об ответе. А кто бы на его месте не хотел выведать правду? – Он пытался, ну, типа поухаживать за мной, чтобы заставить рассказать об острове, а я обвинила его в том, что он притворяется.

Нора присаживается сбоку на подлокотник, а потом с шорохом сползает по нему и плюхается мне на колени.

– Прямо перед тем как Майлз пришел сюда, Эдмунд застукал его, когда он шарил в библиотеке, ну и они слегка повздорили. Просто чтоб ты понимала.

– Повздорили?

– Ага. Одним словом, Эдмунд велел ему убираться. В смысле, бог знает, сколько там ловушек. Это опасно. А Майлз сообщил, что ищет какую-нибудь информацию, и, выходя из библиотеки, задел Эдмунда плечом! Представляешь?

– Ну, в общем, да. Он, похоже, несется по жизни как таран.

– Когда он толкнул Эдмунда, Эрик Поуп заорал: «Уэймуту не нужна свежая кровь!» Майлз сбежал вниз по лестнице, схватил пиво и выскочил во двор. Он был в ярости.

Только не это. Я откидываю голову и дважды бьюсь ею о спинку кресла. Теперь все встало на свои места. Так вот почему он весь пылал, когда сел рядом со мной, вот откуда отчаяние в его голосе, желание очаровать, раз ссора не помогла. Какая же я дура. В кои-то веки выбралась из дома – и первое, что сделала, это нагрубила парню, который понравился мне впервые за долгое время. Я мысленно вижу Гали на веранде, завистливо сверкающую на меня своими изумрудными глазами. «Эгоистка ты, Мейбл». Но, может, я еще докажу, что она ошибается? Я отодвигаю Нору и с трудом выбираюсь из кресла-качалки.

– Надо сходить за ним. – Мне тревожно оттого, что я оттолкнула Майлза; просто не справилась с нахлынувшими эмоциями. Но и он тоже чувствовал себя потерянным.

– Что? Ну вот, только я вышла. – Нора надувает губы. – Мне нужно столько всего тебе рассказать! Ну Мейбл! Ты здесь, на празднике, и я так этому рада. – Она одаряет меня чуть пьяной улыбкой.

– Я повела себя довольно грубо, да еще, оказывается, я тут такая не одна. Могла бы быть полюбезнее.

Нора, склонив голову набок, смотрит на деревья, за которыми скрылся Майлз.

– Ну ладно, иди, но с условием, что ты потом мне всё расскажешь со всеми подробностями.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, и порыв ветра спутывает наши волосы – белокурые и каштановые.

– Обещаю. Придешь завтра помогать нам с Гали все укреплять?

Она удобно усаживается в кресле, не сводя глаз с огня.

– Ни за что! Заглянешь ко мне позже, ладно?

Но я ее уже почти не слышу; я спешу вслед за Майлзом, настороженно глядя на темную полосу деревьев, граничащую с двором Никерсонов.

«Счастье еще, что на мне кеды», – думаю я, торопливо ступая по лесной подстилке. Не хочется, чтобы он возомнил, будто я в отчаянии побежала за ним, но и потерять его в лесу нежелательно.

Никому не следует бродить по уэймутскому лесу ночью в одиночку.

– Майлз? – тихо шиплю я, ныряя в лес. – Эй, подожди!

Луна выглядывает из-за облаков, и становится чуть светлее.

На бегу я думаю о том, с какой скоростью эта ночь стала такой дурацкой. Я должна была явиться на вечеринку, приятно провести время, пококетничать с хорошеньким мальчиком. Вместо этого я гоняюсь за хорошеньким мальчиком по ночному лесу, подметая подолом палые листья. Что и следовало ожидать, Беври. Именно поэтому нормальные люди остаются дома с сестрами и собирают пазлы.

У меня за спиной трещит ветка, и я резко оборачиваюсь.

– Майлз? – спрашиваю я, моля бога, чтобы это и правда был он.

– Сначала ты говоришь мне «пошел вон», а потом бежишь за мной? – раздается из лесных зарослей раздраженный голос. – Ну ты и наглая, Беври.

Майлз выходит из-за деревьев. Вид у него слегка испуганный, но я не могу сдержать улыбку, потому что в его волосах застрял огромный лист. Чувствую, как в груди у меня что-то дрогнуло.

– Пришла надо мной посмеяться? – хмурится он. – Понятно. Ну так ты тоже можешь катиться отсюда, Мейбл Беври. Я, может, и заблудился, но гордость еще не потерял.

Я качаю головой.

– Извини, Майлз. Просто… – Я подхожу, удивленная собственной смелостью. – Стой спокойно. – Я осторожно тянусь. Мы смотрим друг на друга не отрываясь, пока я нащупываю пальцами острый черенок и легко касаюсь мягких черных волос.

Дыхание Майлза трогает мои щеки. Меня тянет к нему, волнует его близость. Майлз быстро поднимает руку и осторожно перехватывает мою кисть. Пальцы у него легкие и мягкие, но даже это слабое прикосновение вызывает у меня множество ощущений.

Интересно, он тоже это чувствует?

– Что ты делаешь? – хмыкает Майлз, уворачиваясь.

– Не шевелись! У тебя лист в волосах застрял, он меня смешит, дай я его уберу.

– А. Ну тогда ладно.

Через мгновение я вытаскиваю лист из черных волн его волос и делаю шаг назад, вертя в пальцах черенок.

– Вот, видишь? – Майлз краснеет, а я глубоко вдыхаю. – Послушай. Извини за то, что произошло. Но я не люблю, когда мной манипулируют. Мне и так было трудно выйти из зоны комфорта и отправиться на вечеринку, а потом ты стал говорить разное, и…

Он медленно кивает.

– И ты меня извини. Я тоже немного погорячился. Перед этим я уже пытался расспрашивать несколько человек, но все пошло наперекосяк, и тогда я решил добиться ответа лаской. Очаровать. – Майлз вздыхает. – Надо было сразу спросить напрямик. Может, попробуем все заново? Привет, я Майлз. Я нормальный, честное слово.

Он виновато протягивает мне руку, и я ее крепко пожимаю.

– Мейбл. Я хорошо знаю, каково это, когда люди шепчутся за твоей спиной. Испытала на себе. – Я прикусываю щеку. «К черту людей и их шепот». – Короче… Тебе нужны ответы, Сиэтл?

– Господи, да. – Он почти умоляет, забыв про гордость.

– Хорошо. Я отвечу, но сначала мне нужно тебе кое-что показать. И я не собираюсь шарахаться ночью в никерсоновском лесу. Кто знает, какие они здесь расставили ловушки. Первый урок острова Уэймут: опасно находиться в чужом доме или возле него без одного из членов семьи, которой этот дом принадлежит. Дорожки между домами – нейтральная территория. Там нет ловушек.

– Ловушек?.. Типа как на диких животных? Медвежьи капканы?

– Нет, Майлз, не медвежьи капканы.

Я взмахом велю ему следовать за собой и все больше удаляюсь от дома Никерсонов. Нервничаю, понимая, что сейчас Майлз делает свои последние шаги в обычном, «нормальном» мире.

– Если я сначала покажу, тебе будет проще слушать мои объяснения, хотя ты все равно не поверишь мне.

– Куда мы идем? – спрашивает Майлз, аккуратно переступая через древесный корень, чтобы не поцарапать свои нарядные кроссовки.

– Ты такой городской, – смеюсь я.

– Я уже объяснял, что говорить так не круто.

– Слушай, я в принципе не собираюсь быть крутой. Разве ты не слышал? Я же странная Беври. Такой, наверное, и останусь навсегда.

Оглядываюсь – Майлз, оказывается, гораздо ближе, чем я думала. Он случайно задевает мою руку своей, и мы оба на мгновение замираем.

– Так куда же ты ведешь меня, странная Беври? – спрашивает Майлз, нарушая очарование момента.

– На кладбище.

К моему величайшему изумлению, он даже глазом не ведет. Только вздыхает:

– Кто бы сомневался?

Минут десять мы идем по тропе, освещаемой лишь луной. Над нашими головами качаются темные ветви. Кажется, что мы движемся по дну озера под треснувшим ледяным покровом. Я веду Майлза за собой, как будто собираюсь затянуть его на глубину.

Пройдя под аркой, словно сложенной из множества железных лавровых венков, мы оказываемся на Уэймутском кладбище, которое у нас с любовью называют Покоем часовых. По обе стороны арки стоят статуи стражей с завязанными глазами, высеченные из мрамора арабескато коркия. К своду подвешена сотня крошечных записок, которые покачиваются на ветру. Американские жуланы – самые распространенные птицы на Уэймуте – обожают строить гнезда среди этих бумажек, сплетая наши слова со своими веточками и листьями. Днем на кладбище хорошо и спокойно, но сейчас здесь стоит жуткая тишина.

Когда мы проходим под аркой, Майлз осторожно трогает свисающую записку и бормочет: «Конечно». Едва мы ступаем на территорию старейшей достопримечательности острова, со стороны Нежного моря налетает ветерок.

– Ну вот… Это Покой часовых. Кладбище возникло в 1792 году, когда здесь были установлены самые обычные камни, отмечающие первые захоронения. Сейчас тут покоятся священные останки одиннадцати семей острова Уэймут, у каждой семьи – свой участок. Кэботы – твоя семья – похоронены вон в тех эффектных мавзолеях. – Я указываю на несколько мраморных кубов, словно вырастающих из земли.

– Им подходит, – невозмутимо вставляет Майлз.

– Де Роши предпочитают устанавливать на могилах обелиски, а Поупы любят ангелов.

– А твоя семья? – спрашивает Майлз, и я отвожу взгляд от нашего участка кладбища.

– Беври нравятся пологие надгробные камни, украшенные мраморными веточками чертополоха.

– Как-то страшновато все это, – бормочет Майлз.

Не могу не согласиться с ним. В Покое часовых горит всего два фонаря, и слабо освещенные могилы смахивают на подобие кошмарной Нарнии. Я оглядываюсь на своего спутника – он быстро и прерывисто дышит, напряженно вздернув плечи. Я понимаю его, но не разделяю его чувства. Мне всегда было спокойно на кладбище. В детстве нам – Норе, Гали и мне – очень нравилось тусоваться здесь, подальше от родителей, играть в прятки. Это была наша любимая игра. Я иду дальше, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается сердце, и маню Майлза за собой. Вскидываю руки, и мое черное кружевное платье трепещет на ветру.

– Но здесь по-своему чудесно, ведь правда?

Майлз качает головой:

– Не назвал бы чудесным место, где ты принесешь меня в жертву перед тем, как тебя провозгласят королевой острова.

Я прыскаю со смеху, к радости Майлза.

– Кровавые жертвоприношения у нас только по понедельникам. По пятницам мы просто ходим на кладбище. Но должна сказать, будь я королевой Уэймута, то изменила бы здесь кое-что, ну или хотя бы перестала постоянно проводить фортификацию.

– Я слышал разговоры об этой… фортификации, но так и не понял, о чем речь.

Он следует за мной между разнообразными склепами, пока я не нахожу простую скамью из белого мрамора, украшенную по бокам изображением лисиц. Самое подходящее место, чтобы начать разговор. Я смахиваю пыль со скамьи и жестом предлагаю Майлзу сесть. Он садится, слегка откидывается назад и кладет руку на голову лисы, точно темный властелин какого-нибудь поместья. Украдкой поглядывая на него, я пытаюсь понять, почему мне кажется, что мы всю жизнь знакомы.

Под нами мягко плещется о камни Нежное море, а у противоположного берега вопит море Ужаса. Я набираю в грудь побольше воздуха, поскольку мне сейчас предстоит нарушить сразу несколько основных правил Уэймута. Но, если Майлз здесь остается, он имеет право знать. Я верна своей семье и своему острову, но в моем сердце скопилось слишком много тайн. Может быть, необязательно таиться и от Майлза? Да я и не уверена, что смогу устоять под его печальным взглядом.

– Ты должен пообещать, что сначала выслушаешь меня до конца. После этого можешь задавать любые вопросы, и я постараюсь ответить, как могу. Но, узнав всё, ты будешь связан с островом обещанием хранить тайну.

– Извини, что? – с ужасом переспрашивает Майлз.

Но я тем не менее продолжаю:

– Например, ты не сможешь рассказать кому-либо за пределами острова о том, что узнаешь от меня сейчас. Не сможешь написать об этом в чате или заехать пообедать в кафе в Глейс-Бей и разболтать официантке.

– Не могу или не должен?

Я на мгновение задумываюсь.

– И то, и другое. Насколько я слышала, покинув остров насовсем, а потом попытавшись заговорить о нем, ты вдруг поймешь, что забыл почти все, что тебе было известно. Но мы отвлеклись. – Я нервно провожу рукой по шраму возле уха. – Очень прошу никому не сообщать о том, что я тебе это рассказала, хорошо? Ты должен был все услышать от своего дяди, а не от меня. Я его опередила.

– Почему?

– Потому что я не очень-то люблю твоего дядю, – честно отвечаю я. – И хорошо знаю, каково это – держаться, когда все вокруг рушится. – Это звучит так беззащитно, что я спешу переменить тему. – Майлз, что ты знаешь про историю Новой Шотландии?

– Почти ничего, – хмыкает он. – Как и все в этом мире.

Я улыбаюсь. В общем, так оно и есть.

– Что ж, тогда для начала скажу, что Новая Шотландия – очень древняя земля, гораздо древнее обеих Америк. Это обитель старинного колдовства и духовных догм. – Я жестом показываю на море. – Наш остров – край земли. Согласно легендам, создав Американский континент, боги Новой Шотландии потратили последние силы на то, чтобы построить врата между нашим и соседним миром. Остров Уэймут и есть те самые врата.

– Врата, говоришь. Ну да. Логично. – Майлз скептически смотрит на меня. – Но, может, все-таки перенесемся от начала времен сразу в наши дни?

– Нет. Очень важно понять, где ты находишься, прежде чем обсуждать, для чего. – Вообще-то меня не оставляет странное чувство, что Майлз оказался здесь для меня. – Долгое время остров пустовал. Коренные народы – индейцы микмак – знали про ворота, но поступали мудро и не селились на острове, оставляя его дикой природе. И все же в 1790 году на Уэймуте появились люди. Они прибыли тремя совершенно отдельными группами и были призваны с разных берегов. Именно эти три группы и называют Триумвиратом.

– Я слышал, как дядя говорил о нем, – кривится Майлз.

– Ну да, ведь он глава Триумвирата. Это красивое слово означает «трое». Короче, первыми к берегам острова Уэймут приплыли нованты – таинственное, обладающее сверхчувственным восприятием племя с юга Шотландии. Отчаянные мужчины и женщины, которых вело через яростный океан стремление найти свое предназначение. Сохранились записи новантов, в которых они утверждали, что услышали «зов Уэймута, исходящий от соли морской». Эти люди знали, что их судьба – здесь, но не сразу поняли почему. – Я гордо улыбаюсь. – Мои предки, люди соли. Мы происходим от новантов, хотя сейчас это уже не имеет особого значения. С тех давних пор родословные всех членов Триумвирата перемешались. И это к лучшему, поскольку исключает клановость.

Майлз снова корчит физиономию.

– Вы все тут перемешались? И типа постепенно… вырождаетесь?

– Нет, – смеюсь я. – Как правило, хотя бы один представитель каждого поколения каждой семьи находит себе пару за пределами Уэймута. Поэтому братья и сестры не… не вступают в брак. Мы же не члены королевской династии. Но вернемся к уроку истории. Одновременно с новантами сюда приплыла группа монахов и монахинь. Их призвали из монастыря Пресвятой Богородицы в Канаде. Эти смиренные мужчины и женщины полностью посвятили себя религии. Они уверяли, что их позвали в дорогу свитки, на которые они переписывали Священное Писание. Это люди бумаги. После долгого путешествия, отнявшего множество жизней, эти святые люди оказались в гуще событий во время Великого изгнания акадийцев.

– Кажется, я проходил это по истории в школе в Сиэтле; звучит знакомо, но я слушал не очень внимательно.

Почему-то мне кажется, что Майлз относится к тем отвратительным ученикам, которые никогда не слушают учителя, но все равно получают отличные оценки.

– Британцы, – продолжаю я, – эти вечные герои, насильно депортировали акадийцев с территорий, которые сейчас принадлежат Канаде. Кого-то переселяли в североамериканские колонии, кого-то заключали в тюрьмы. Некоторым удалось бежать, и среди них была маленькая группа тех, кого направило сюда…

– Железо их цепей! – перебивает меня Майлз. – На нашей входной двери висит табличка, на которой написано: «По велению цепей они явились; по велению долга они остались».

Я довольно улыбаюсь. Может, будет не так уж сложно ему все объяснить.

– Точно. Кэботы – потомки людей железа. В общем, во время Великого изгнания в 1790 году три разные группы людей загадочным образом высадились на остров Уэймут в пределах одного месяца. – Я загибаю пальцы: – Нованты из Европы, акадийцы из Новой Шотландии и несколько монахов и монашек из монастыря Пресвятой Богородицы. Соль, железо, бумага.

Далеко под нами из морских глубин доносятся странные громкие вопли. Майлз испуганно вскакивает.

– Что за черт?

Я с улыбкой усаживаю его обратно на скамью и говорю шепотом:

– Это просто синие киты. Они иногда поют. Расслабься. Так вот, у трех групп беженцев – Триумвирата – не было между собой ничего общего, кроме зова, который привел их на этот остров по непонятным для них причинам. Но постепенно, несмотря на языковой барьер, люди поняли, что их объединяло. Необычное – некоторые религии сочли бы его еретическим – представление о пространстве между живыми и мертвыми. – Я умолкаю, чтобы взглянуть на Майлза. Он слушает, но на его лице все явственнее проступает недоверие. – Не забывай, что это пятничная версия нашей истории. Мистер Маклауд расскажет ее гораздо лучше.

– Но я хочу услышать ее только от тебя. Продолжай. Пожалуйста, – настойчиво просит он.

Я замечаю, что он пристально следит за моими губами, и от этой мысли мне хочется выпить всю воду на свете.

– Но прибывшие еще не понимали, что были призваны на остров лишь с одной целью. – Я выдыхаю облачко пара. – Майлз, кто-нибудь при тебе упоминал Шторм? – При этом слове мое тело невольно сжимается.

– Ну, типа того, я слышал, как обсуждали погоду.

У меня вырывается тяжелый вздох. Я надеялась, что он хоть что-то слышал. Черт, это будет сложнее, чем я думала. Как объяснить то, что невозможно представить? Нечто ужасающее и потрясающее, основу и ядро, вокруг которого выстроена вся здешняя жизнь?

Я закрываю глаза, собираясь с силами, чтобы вдребезги разбить представления Майлза о мире – разбить еще раз.

– Весной 1790 года, через несколько недель после того, как три группы прибыли на остров, на море Ужаса неожиданно поднялся Шторм. Это был бешеный, разрушительный ураган, какого никто из беженцев еще никогда не видел; люди оказались не готовы к нему. Несколько сотен человек преодолело океаны и континенты, чтобы поселиться на этом острове, но после Шторма уцелело всего одиннадцать семей.

– Одиннадцать. Так вот почему на острове Уэймут одиннадцать домов, – оживляется Майлз. Ему кажется, что он все понял, и он очень доволен собственной сообразительностью. Просто очарователен в своей наивности.

– Каждый человек на этом острове, не считая стражей, так или иначе является потомком тех семей. Одиннадцать семей на острове Уэймут – Кэбот, Беври, Маклауд, Гиллис, Никерсон, Поуп, Пеллетье, Де Рош, Бодмалл, Граймс и Минтус. Одиннадцать.

Майлз смотрит на меня, вытаращив глаза.

– То есть вы, ребята, типа… все состоите в клубе потомков первых поселенцев Уэймута? И новичков на остров не пускают…

– Не считая тех, кто попадает сюда из внешнего мира через замужество или женитьбу.

– И что, если люди попали сюда другим способом, к ним относятся как к изгоям? – Майлз явно говорит о себе. – Братья смотрят на меня как на плесень, с которой они вынуждены жить.

Я стискиваю руки.

– Дело не в том, что мы ненавидим приезжих. Но мы их не принимаем. Никогда. И на то есть причина.

– Это что, особая привилегия? – фыркает Майлз.

Я не отвечаю, чувствуя, как меня охватывает легкая паника. Мне еще никогда не приходилось рассказывать кому-либо про Шторм.

– Понимаешь, вместе с тем самым первым Штормом из глубин моря Ужаса на остров выплеснулось нечто. Нечто кошмарное. – Я смотрю Майлзу в глаза, чтобы он понял, что это не шутка и что на моем лице нет ни намека на улыбку. – Шторм приносит мертвецов.

Майлз растерянно моргает, ожидая, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождавшись, он смеется сам, так пронзительно, будто бьется стекло.

– Извини, что ты сказала? – переспрашивает он, не веря своим ушам.

Не представляю, как ему объяснить. Шторм всегда был неотъемлемой частью моей жизни. Я нервно переплетаю пальцы.

– Шторм, как правило, налетает раз в восемь – двенадцать лет, но даты всегда разные, и Шторма тоже не похожи один на другой. Такие плавающие сроки усложняют нашу задачу. Мы никогда не знаем ни даты следующего Шторма, ни того, каким он будет на этот раз.

Майлз вскакивает со скамьи и начинает расхаживать взад-вперед, волнуясь все сильнее с каждым шагом. Он думает, я его разыгрываю.

– Извини, но меня не очень волнует обычный период времени между годами…

– Между Штормами, – мягко поправляю я.

Майлз бросает на меня потрясенный взгляд.

– Ну да, конечно, извини. Не хочу занудствовать, но, Мейбл, ПОЖАЛУЙСТА, ПОВТОРИ ПРО МЕРТВЕЦОВ.

Он повышает голос, а я понижаю свой до шепота.

– Ш‐ш-ш. Извини, никто не должен знать, что мы здесь. Послушай, я понимаю, что все это трудно принять, но постарайся не нервничать. Постарайся выслушать.

Майлз резко оборачивается и, не успеваю я глазом моргнуть, опускается на колени передо мной, уперев руки в края скамьи по обе стороны от моих бедер. Меня обдает жаром, я ощущаю каждый миллиметр расстояния между нами.

– Я постараюсь говорить тише, но, Мейбл, мне нужно, чтобы ты объяснила прямо сейчас… Что значит «мертвецы»?

– Когда начинается Шторм, мертвые, обитающие под морем Ужаса, выходят на сушу и пытаются пройти через остров к мосту. Но их зовут и притягивают к себе камни, заложенные в фундамент одиннадцати домов. А наша задача заключается в том, чтобы заманить мертвых в ловушку, уменьшить их силу и численность, пока они движутся через остров. Заманивая их в одиннадцать наших домов, мы выгадываем время в ожидании рассвета. – Я делаю паузу. – Одна ночь. Одна цель.

Майлз не шевелится.

– Объясни, что значит мертвые, обитающие под морем Ужаса. Это что, образное название какой-нибудь технологии, или что?

Если бы. Но это неудобная, трагическая и прекрасная правда о нашей жизни на Уэймуте. Ужасающая история и в то же время страшная реальность. Причина, по которой у нас есть этот потрясающий остров, скрытый от остального мира. И причина, по которой у меня больше нет отца. Мне хочется смеяться и плакать за Майлза. Я сама не ожидала, что меня охватят такие эмоции, и мои чувства к нему только все осложняют.

– Э… нет, это не образное название технологии. Мертвые выходят из моря, где они ждут от Шторма до Шторма. Но они не совсем идут – скорее, парят…

Майлз указывает туда, где, по его мнению, располагается дом Кэботов.

– Ты имеешь в виду море Ужаса, ТО САМОЕ, на которое выходит окно моей комнаты?

Блин, человек даже не понимает, где он в данный момент находится. Я мягко беру его за руку и направляю в правильную сторону.

– Это там. И да, дом Кэботов – первый от моря, а твое окно выходит на берег моря Ужаса.

Он издает нервный смешок.

– Мейбл, хватит морочить мне голову. Все это неправда. В смысле, привидений не существует.

– В твоем мире, может, и не существует, но ты его покинул, как только перешел мост. Майлз, честное слово, я тебя не дурачу. Понимаю, что это звучит дико, но все именно так. Остров Уэймут – врата, отделяющие мир живых от мира мертвых. Когда начинается Шторм, только наши одиннадцать домов стоят на пути потока мертвецов. Наша задача – пережить ночь, задержать их на острове между домами до наступления утра.

Мне кажется, что я говорю очень ясно и понятно, но Майлз перебивает:

– Под мертвыми ты подразумеваешь зомби?

Я пытаюсь подобрать слова, но на языке вертится лишь: «Сам поймешь, когда увидишь».

– И да, и нет. Они не похожи на зомби из фильмов. Скорее, на призраков, только гораздо более материальных и мерзких, чем ты себе можешь представить. – Я зажмуриваюсь, и по спине у меня пробегают колючие мурашки страха. – Туман и кости, тени, и вода, и гниющая плоть, все вместе.

– Можно подумать, ты их реально видела, – фыркает Майлз.

Небрежно брошенные слова толкают меня в черный водоворот собственной памяти.

Влажная ладонь сестры в моей руке. Мать, прижимая нас обеих к груди, молит древних богов о спасении. Пот и кровь, текущие со лба моего отца. Железная плетка, тонущая в пенных волнах. Светящиеся сферы, полускрытые туманом. Крик. Я блуждаю во мраке; вижу мраморные цветы надгробия; ленточку, струящуюся в воде; тянущиеся ко мне длинные руки, в то время как над головой взрываются фейерверки.

– Мейбл! Эй!

Я издаю булькающий звук, пытаясь ответить, и тут понимаю, что надо мной склонился Майлз. Он зовет меня, придерживая мою щеку ладонью. Я вижу над собой изогнутые ветви, а за ними – холодную луну. Черт. Я на кладбище.

– Эй, эй! Господи, ты в порядке? Ты потеряла сознание!

Сажусь, сгорая от стыда, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Хватаю воздух ртом, сердце колотится в груди. Страх окутывает меня подобно запаху. Майлз опускается передо мной на колени.

Пытаюсь успокоиться, напоминая себе, что я больше не ребенок, кричащий по колено в воде.

Я глубоко вдыхаю.

– Извини. Я… э… все будет в порядке через минутку, – шепчу я, отводя глаза и обхватывая колени.

Его руки придерживают меня за голени.

– Что случилось? – ласково спрашивает он.

Я трясу головой.

– Давно об этом не говорила. – Постепенно прихожу в себя, кровь снова бежит по жилам. – А что касается твоего вопроса, то да, я их видела. Они убили моего отца. И…

Майлз отшатывается, осознав, что затронул глубокую душевную травму. Его гнев сменяется жалостью. Смотрю ему в лицо. Я так быстро прониклась симпатией к этому парню – и именно поэтому должна сказать ему правду. Тот факт, что меня тянет к нему словно магнитом, по большому счету не имеет значения.

– Они и тебя убьют, если ты здесь останешься.

– О чем ты? Мейбл, посмотри на меня. Что случилось? Скажи мне.

Майлз проводит пальцем по моей щеке. Он пытается понять, о чем я думаю, а мне вдруг начинает казаться, что от меня в этой ситуации никакого толку. Я не тот человек, который способен все объяснить невинному парнишке, который даже не догадывается, что́ скрывается в морской глубине.

Боже, как же мне хочется, чтобы Майлз остался, вдохнул новую жизнь в Уэймут – и в меня, – но воспоминание ударяет как плетка, подсказывая, какой он, Шторм, – ночь ужаса и смерти. Чужакам этот опыт ни к чему. Никогда.

– Майлз, ты должен уехать.

Как это унизительно, когда не можешь справиться с собственными эмоциями. Я чувствую себя измученной, уничтоженной, растерявшей все слова. Воспоминание оставило меня совершенно разбитой – так бывает каждый раз, когда оно внезапно накрывает волной горя и страданий.

Ну теперь, по крайней мере, Майлз знает, почему все говорят, что Мейбл Беври «малость не в себе». Неважно, что это случилось очень давно, – при мысли о том, что было, у меня внутри до сих пор все перекручивается. Я не умею быстро адаптироваться к разным тонкостям в общении. Не хочу расплакаться перед Майлзом, новым человеком, пробудившим во мне сложное чувство и словно приоткрывшим дверь к свету. Это будет слишком унизительно.

– Тебе надо уехать, – шепчу я.

– Куда мне ехать? – безнадежно спрашивает Майлз, и у меня обрывается сердце. – Куда?

Мы смотрим друг на друга, и он придвигается ближе, но тут сквозь деревья пробивается звонкий, высокий голос. Меня охватывает чувство облегчения. Мое спасение – Гали.

– МЕЙБЛ? – Голос звучит еще громче; она кричит с веранды. Наверное, Нора позвонила нам домой и сообщила Гали, что я здесь. – Э‐э-э-эй! Ты где?

– Мне надо идти. Сестра волнуется, – говорю я, поднимаясь со скамьи. На ладони остается грязный след.

– Постой, что? Пожалуйста, не уходи. Ты только начала рассказывать мне про остров! – умоляет Майлз.

Но я машинально иду вперед, преодолевая облако страха. Я не решаюсь посмотреть Майлзу в глаза.

– Ты знаешь, как отсюда добраться до дома? По той же дорожке, освещенной фонарями, по которой мы сюда пришли, выйдешь на главную дорогу, а потом прямо по ней до своего дома. И смотри под ноги, корни иногда торчат очень высоко. – Помолчав мгновение, я добавляю: – Майлз, извини меня. Мне не стоило пытаться рассказать. Это слишком сложно.

– Я тебе не верю, – тихо, но зло, всаживая каждое слово, как кинжал, отвечает Майлз. – Люди знали бы. Весь мир знал бы. Не разберу, то ли ты издеваешься надо мной, то ли реально в это веришь, и даже не уверен, что хуже. Может, тебя подговорили другие ребята? Я слышал, что парням на острове устраивают инициацию. Это она и есть?

Я испуганно отшатываюсь.

– Господи, нет! Ни за что не стала бы в таком участвовать.

Лицо Майлза мрачнеет.

– Знаешь, три месяца назад, всего три каких-то чертовых месяца, я у себя дома играл с друзьями в видеоигры, а мама готовила нам овощные кесадильи. Мне нравилась моя жизнь. А сейчас ты уверяешь, что меня занесло на остров, полный охотников на привидений?

Я не отрываю взгляд от земли под ногами.

– Ночью в Шторм на охоту выходим не мы.

– Я не верю тебе, Мейбл, – резко отвечает он. – Я тебе не верю.

Нет, ничего у меня не получилось.

– Ты спрашивал, почему море здесь так грозно ревет. Дело в том, что до определенной поры море Ужаса удерживает мертвых. Тебе слышен его рев, потому что ты Кэбот, это у тебя в крови. И, кстати, никогда не заходи в море Ужаса. Запомни хотя бы это из всего, что я тебе сегодня сказала.

Слезы застилают мне глаза, я разрываюсь между самым мучительным воспоминанием и желанием обычной влюбленности обычной девчонки-подростка.

Могла бы сразу догадаться, что ничего из этого не выйдет.

Я отворачиваюсь и направляюсь к дому.

– И что, оно затихает? – с усмешкой говорит мне вслед Майлз. – Море Ужаса? Оно перестает реветь, когда мертвые выходят на сушу?

– Нет, – отвечаю я, спиной ощущая его обжигающий взгляд. – Оно рыдает по нам.

Мне снится, что я гонюсь за убегающим Майлзом по Уэймуту, от дома к дому. Мы проносимся через роскошный колониальный особняк Пеллетье, мчимся по цементным туннелям современного чудища Граймсов, пока наконец не оказываемся в моем собственном саду. Куда бы Майлз ни наступил, там сразу вспыхивает пламя и все сгорает дотла. Языки огня лижут клумбы с тюльпанами и только что высаженную изгородь из плюща. Персиковые розы чернеют, цветки чертополоха пылают, как метеоры на фоне ночного неба. Я без устали преследую Майлза, пронзительно выкрикиваю его имя, но он даже не оглядывается. Страшнее всего то, что, пока я гоняюсь за ним, что-то начинает преследовать меня. Сквозь горящий сад я вижу, как на горизонте вздымается цунами. Майлз берет меня за руку, я хочу предупредить его, но изо рта вырывается облако черного тумана. Оно здесь. Оно во мне.

Я просыпаюсь с криком ужаса и скидываю одеяло с кровати. Меня опутывают влажные от пота простыни. Я переворачиваюсь на бок, ожидая, когда успокоится колотящееся сердце.

– Это просто чертов сон, – бормочу я в сумрак комнаты, прижимая ладонь к груди.

Самое четкое воспоминание из сна – не обычный леденящий страх Шторма, а рука Майлза в моей руке. Я переворачиваю подушку прохладной стороной вверх и снова закрываю глаза, но по-прежнему не могу стряхнуть ощущение, что он тут, рядом со мной. Почему же я никак не могу избавиться от этого парня? Дело не только в том, что он такой новенький и блестящий, как я думала сначала. Скорее, между нами натянута древняя невидимая нить, которую чувствуем только мы двое. Только я не решаюсь позволить ей притянуть меня еще ближе к Майлзу. Я и так никак не нагляжусь на него. Стоит ему придвинуться, как волоски у меня на руках встают дыбом. И кажется, что баррикады, которыми я так старательно себя окружала, рассыплются от одного его прикосновения. А я не Нора и не могу себе позволить заинтересоваться Майлзом, даже если кажется, что сам остров толкает нас друг к другу.

Наконец я улавливаю соблазнительный аромат выпечки, и тут же рядом кто-то фыркает. Я откидываю кудри с потного лица. Мне надо в душ – и ей наверняка тоже.

На кушетке, укрывшись своим стареньким одеялом, спит, похрапывая, Гали. Она регулярно оказывается у меня комнате в четыре утра – то самое время, когда умер папа. Это не может быть простым совпадением. Примерно четыре раза в неделю Гали забредает в мою комнату, укладывается на кушетку и мгновенно засыпает. Иногда я, проснувшись, любуюсь спящей сестрой, ее безупречным лицом и маленьким, точно бутон тюльпана, ртом. В другие дни хочется немедленно выставить ее за дверь и освободить комнату. Бывает по-всякому, но сегодня я решаю не тревожить ее сон. Она вчера так старалась. Пусть отдыхает.

Накидываю поверх топа и пижамных штанов забавный серый халат, подаренный Джеффом на прошлый день рождения. Кривлюсь, проходя мимо зеркала – лучше не всматриваться в этот ужас. Волосы сбились в один большой колтун и торчат дыбом; видимо, я металась во сне.

Внизу меня встречает уютнейшая сцена: страж нашего дома, повязав фартук, что-то готовит и весело насвистывает. Я вяло опускаюсь на табурет. Не успеваю слово сказать, как Джефф ставит передо мной кружку дымящегося кофе.

– Дополнительная порция сливок, – замечает он.

– Спасибо. Я плохо спала, – бормочу я, укладываясь головой на стол и обхватывая обеими руками теплую кружку. У меня отходняк. Отходняк после Майлза, вызванный редким сочетанием душевного смятения и неспособностью вести себя как нормальный человек.

– Да знаю. Насколько я помню, ты вернулась довольно поздно, – улыбается страж. Я делаю глоток. Вкусно-то как. Джефф готовит кофе методом пуровер с использованием французской керамической воронки, поскольку он и сам необыкновенный и делает всё не как все. – Так как прошла вечеринка у Никерсонов? – Страж вопросительно приподнимает густые брови, выливая жидкое тесто на раскаленные квадратики вафельницы.

– Нормально. – Я моргаю, припоминая. Вечеринка. Майлз. Покой часовых. Его руки на моих ногах. Обморок. Господи, точно. Представляю его озабоченное, встревоженное лицо, склонившееся надо мной, и вздрагиваю. Потом ежусь при мысли о том, что бросила его на кладбище посреди леса.

Можно не сомневаться, что теперь я увижу Майлза только в классе. Если вообще увижу. Скорее всего, пока мы тут беседуем, он уже на пути к Сиэтлу.

Меня передергивает.

– Что такое? – оборачивается Джефф.

Лучше сразу выложить правду, пока он сам не докопался.

– Кажется, я… ну, рассказала Майлзу про остров.

Джефф на мгновение застывает с половником в руке, потом продолжает лить тесто.

– Интересно. А разве не Алистер должен рассказать Майлзу об острове? Не хватало еще тебе вывести из себя Кэбота.

– Должен – Алистер, – фыркаю я. – Но он не сказал ни слова. А Майлз здесь уже… почти неделю. Представляешь, переехать на Уэймут, а потом узнать, чем мы тут занимаемся. – Я откидываюсь на спинку стула и плотнее запахиваю халат. – Поверь мне, я постаралась объяснить ему как можно проще, но… он все равно перепугался – это естественно – и абсолютно не поверил мне.

Я умалчиваю о том, что сама не справилась с воспоминаниями о Шторме и хлопнулась в обморок, как викторианская барышня.

– Естественно, не поверил, – качает головой Джефф. – Для обычных людей подобные истории находятся за пределами реальности. Никто не верит, когда слышит в первый раз, кроме тех, кто с этим вырос. – Он криво улыбается. – Тебе повезло. Ты всегда знала про Шторм. А я помню, как отец впервые объяснил мне, кто такие стражи и от чего мы защищаем мир. Это напоминало рыбацкие байки. Мертвецы, выходящие из моря… Просто смешно.

Ну конечно. На этом острове, кроме одиннадцати семей, живут только стражи; им полностью известны наша история и наше предназначение. Они – наши защитники.

– Сколько тебе было лет, когда твой папа тебе рассказал?

Отец Джеффа был добрым морщинистым стариком с большой белой бородой, пронзительным смехом и горстями, полными винограда. За окном тихонько стучит дождь. Я так ценю эти краткие мгновения тишины с Джеффом. Гали вот-вот проснется, а от нее всегда столько шума. Но мама встанет не раньше полудня из-за «головной боли от аллергии», то есть от самого настоящего похмелья.

На круглый подбородок Джеффа падают тени дождевых капель на стекле.

– Мне было около девяти. Папа отвел меня в сторону и разъяснил, что́ должны делать стражи. До этого я считал, что он отличный дворецкий. Подает твоим родителям чай и изредка подстригает кусты. – Джефф хмыкает. – Мог бы и догадаться кое о чем вообще-то. У папы была оружейная комната, полная самого необычного оружия, где я постоянно подметал и стирал пыль. Но мне тогда казалось, что у всех дворецких есть такие комнаты.

Мы смеемся. На Уэймуте грань между стражем и слугой очень тонка, и ее легко переступить по неосторожности. В большинстве домов – как и у нас – страж сам решает, что входит или не входит в его обязанности. Джефф кормит нас с Гали и присматривает за нами, но не убирает наши ванные комнаты. Вот почему они такие запущенные.

Я легко провожу пальцами по ободку кружки.

– Этой ночью я сказала Майлзу, чтобы он возвращался в Сиэтл. Почему бы ему не вернуться? – Я умолкаю; не хочется обсуждать, что он, возможно, уже уехал. – А ты когда-нибудь мечтал уехать? Перебраться в современный город, выращивать помидоры старинных сортов? Жить в доме, который запирается всего на один замок?

Только не бросай нас. Джефф – тот самый клей, на котором держится наша семья.

Джефф качает головой, сталкивая золотистую вафлю на бело-голубую, с узором под ситец, тарелку.

– Мейбл. – Его голос касается моего сердца, словно смычок – струны. – Ты же знаешь, что поместье Беври – родной дом для меня. Я здесь вырос. Этот дом – часть моего семейного наследия. И, надеюсь, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я никогда не делаю то, чего не хочу. Моя жизнь посвящена работе стражем. Я сделал свой выбор, когда поклялся охранять дом Беври. И я не брошу спасать мир ради того, чтобы выращивать экологически чистые овощи в Ванкувере.

Я краснею, но стараюсь скрыть облегчение, старательно намазывая вафлю кленовым сиропом домашнего приготовления с фермы Нориной семьи. «Наш остров, может, и странный, – думается мне, – зато в нем есть первозданное волшебство».

А вдруг я научу Майлза видеть это волшебство? Может, в том-то и заключается часть проблемы? Майлз хочет понять остров, а его надо почувствовать. Ну а я вообще не знаю, что мне нужно. Страстно желаю, чтобы Майлз остался, и в то же время отчаянно хочу, чтобы он был в безопасности, – но это означает его отъезд. Уф, за прошлый день во мне вскипало столько противоречивых чувств, сколько не набралось за весь год.

– А как ты поверил в Уэймут? В стражей? Что тебя на это сподвигло?

Может, в ответе Джеффа найдется подсказка для меня?

Джефф запихивает в рот разом половину вафли. С виду – настоящий канадский джентльмен, а аппетит – как у вола.

– Сначала я делал это, чтобы доставить удовольствие отцу. Но, увидев Священную черту, понял, что нет на свете цели, более великой, чем эта, и тогда же решил, что буду служить дому Беври до самой смерти.

У меня отпадает челюсть.

– Господи, НУ КОНЕЧНО! Почему я не отвела Майлза к Священной черте? Вместо этого повела его в Покой часовых.

На лице Джеффа отражается ужас.

– Ты повела его в Покой часовых? – Он передергивает плечами. – Уф, я ненавидел, когда вы с Гали играли там детьми. Уж больно жуткое место. Слишком много мертвых обитателей острова. Слишком много змей.

– Раньше, может, так и было, но сейчас там папа. Я и в детстве чувствовала себя на кладбище как дома, а теперь тем более. Там лежит моя семья.

У Джеффа, который помешивает сахар в своей кружке с кофе, вытягивается лицо.

– Ой, Мейбл, я об этом не подумал. Извини.

– Все в порядке. Я почти уверена, что на всем острове только нам с Гали до сих пор нравится устраивать пикники в Покое часовых. – Я делаю глоток молока, чтобы разбавить сахарную сладость сиропа. – Но ты прав, Священная черта производит впечатление. Может, у меня получится отвести туда Майлза, и тогда он дослушает… а я лучше объясню.

– Есть в ней что-то ошеломляющее, – замечает Джефф. – Кроме того, оттуда открывается прекрасный вид.

– Может, сходить сегодня к Кэботам и попытаться поговорить с Майлзом? Но это, наверное, глупо… да?

1 Икабод Крейн – главный герой рассказа В. Ирвинга «Легенда о Сонной лощине», по которому был снят фильм «Сонная лощина». – Здесь и далее прим. пер.

2 «Замок Отранто» (1764) – роман английского писателя Хораса Уолпола. Самая первая книга, написанная в жанре готического романа.

3 Mon ange (фр.) – мой ангел.

4 «Вдовья дорожка» – огороженный участок на крыше дома у моря, на который выходили женщины, ждущие из плавания мужей-моряков.

5 «Цветы на чердаке» (1979) – роман американской писательницы В. Эндрюс.

6 «Женщина в черном» (1983) – готический роман ужасов английской писательницы С. Хилл.

7 Миссис де Уинтер – героиня одноименного романа Сьюзен Хилл.

Вход для пользователей

Меню

Читать онлайн Одиннадцать домов бесплатно

Годы штормов на острове Уэймут:

Одиннадцать домов Уэймута

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

* * *

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Вход для пользователей