Читать онлайн Любовь на Полынной улице бесплатно

Иллюстрация на обложке: Алина Федина

Анна Дарвага. Шестерёнки историй

– А-три!

– Попал.

– А-два!

– Попал.

– А-четыре!

– Убил.

Сильвестр сжался и дернул крыльями, будто его сильно ткнули пальцем под дых. Схема отношений, которую он считал замысловатой и утонченной, под напором Арсениуса развалилась за три хода.

– Сильвер, скажи мне как профессионал профессионалу, кто же ставит гордость в верхний левый квадрат, самый просматриваемый и очевидный? Любая девушка, за которой твой потенциальный подопечный человек решит ухаживать, будет пробивать ее с размаху, при том что ты не выстроил вообще никакого буфера, хотя бы в виде чувства юмора… Ты же человека обрекаешь на мучения! – Арсениус не хотел звучать высокомерно, но явный промах младшего товарища надо было исправлять, иначе госы по любовным наукам ему никогда не сдать.

– Но я же вот сюда поставил сдержанность! В руководстве такая схема… – Сильвестр вцепился в свою челку и выразил на лице невыносимые моральные страдания.

– В руководстве! – незлобно передразнил Арсениус. – Смотришь в книгу – видишь инжир на библейский лад. Там сказано как раз, что это всего лишь реперная точка, вокруг которой нужно возводить личность, пригодную к отношениям.

В воздухе возник залитый чаем, замусоленный по углам учебник, заботливо открытый на нужной странице. В подтверждение своих слов Арсениус ткнул в схему и описание. Сильвестр понуро читал по указке и, казалось, просто не мог еще больше выгнуть уголки губ в очевидном разочаровании.

– Эта книга – твой светоч! Все твои перья должны шелестеть схемами любовных игр, а когда ты пролетаешь по коридорам Министерства, ангелу-эконому хорошо бы идти следом и ворчать: «Кто здесь цикл семьи просыпал?» – понимаешь?

Сильвестр понимал. Он очень хорошо понимал, что госы завалит, но сетки Филии-Людуса и уж тем более планы Сторге[1] усвоить не мог. Для будущего инженера Небесных сфер любовь была непрофильным, но обязательным предметом на финальных экзаменах Академии ангелов. Пугало, что из-за такой ерунды на волоске висела его мечта стать Архитектоном[2] светил.

Наставник забрал у студента тетрадку со схемами, устроил в ней резню пунцовыми чернилами и вернул разочарованному Сильвестру. Арсениус искренне не мог взять в толк, почему некоторым ангелам сложно дается этот предмет. Ему наука казалась понятной и легкой, так что после окончания Академии он с радостью стал строить карьеру в любовном департаменте Министерства добрых дел и для души калымил репетитором.

В попытке еще раз разъяснить базовые принципы отношений и взаимодействия характеров Арсениус стал активно жестикулировать. Социум даже не упоминался, чтобы не сломать то, что в голове Сильвестра и так держалось на куске канцелярского скотча.

– …А если заботу убираем – все, финал, понимаешь? – подытожил Арсениус, рубанув воздух ладонью. – Это все элементарно, просто нужно вникнуть в логику!

Сильвестр усмехнулся и поднялся:

– Только вы в департаменте видите в этом логику. Никогда в жизни не пойду к вам.

– Поверь, если ты когда-нибудь приблизишься к нашему порогу, я лично вызову спецназ Сил[3], – не совсем в шутку пообещал Арсениус.

На ноте взаимного понимания они пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Сильвестр отправился в мастерскую – докручивать гайки на своем дипломном проекте, а Арсениус нашел укромный уголок и щелчком пальцев вызвал из Bibliotheca aeterna[4] справочник «Небесная оранжерея». Перелистывая страницы, он напряженно хмурился и бухтел себе под нос:

– Пионы… Слишком навязчиво… Розы… Банально… Хотя вот эти чайные… Так. Хризантемы? Ей не нравятся… Я не знаю, конечно, но уверен, что не нравятся… Анютины глазки – что за ерунда? Какие еще глазки?.. Бархатцы?! Здрасте! Еще бы одуванчики написали. Дальше. Лилии? Нет, церемониально. Орхидеи – это позже. Так… Ранункулюс? Ну-у-у-у… Как-то… Не знаю… Все-таки чайные розы – то что нужно: и ненавязчиво, и красиво, и элегантно.

Арсениус сотворил небольшую коробку эклеров с белой глазурью и кондитерскими жемчужинами. Подумав, он их удалил и добавил на каждое пирожное по единственному сверкающему карамельному шарику. В уголок коробки он положил веточку кремовых чайных роз. Переложил. Придирчиво изучил композицию и закрыл упаковку. Сверху повязал белую розетку. Снова повертел перед глазами конструкцию и раздраженно удалил бант, оставив только не слишком тонкую и не слишком широкую ленту по углам.

Аккуратно держа свою ношу, Арсениус отправился в один из внутренних двориков Министерства, где между фигурно подстриженными кустарниками и элегантными пастельными цветниками прохаживались белые павлины. В середине дня там предпочитали работать многие сотрудники любовного департамента, в том числе и Иола – совершенный ангел с тонкими чертами лица и фиалковыми глазами. От одного ее вида бабочки в животе у Арсениуса устраивали такой ураган, что штормило голову.

Арсениус все еще не мог забыть, как в миг, когда их представили друг другу, он закипел, на реактивной тяге пробил семь небес, на форсаже описал петлю от Земли до галактики Андромеды, плюхнулся в облака цвета фламинго и провалился в какие-то переливающиеся перламутром реки. В реальность его вернул голос секретаря отдела Филии, который сказал:

– А еще Арсениус сейчас работает над проектом по обновлению схем любовных отношений. Возможно, стоит обсудить эту тему, и вы сможете что-то придумать вместе.

Арсениус, только что совершивший мысленное головокружительное путешествие, любовался молочно-белым лицом в обрамлении крупных темных кудрей и готов был начинать любую работу сейчас, немедля, прямо не сходя с места.

Иола только улыбнулась и ответила:

– Очень приятно познакомиться, Арсениус!

Тот почувствовал, будто ему на голову шлепнулся кусок теплого зефира. Его щеки зарделись, а в глазах затанцевали переливчатые звездочки. Млеющему от слепого обожания ангелу даже эта фраза показалась проявлением недюжинного ума. А вот в Арсениусе секретарь таких качеств не заподозрил и выразительно кхекнул, как бы намекая юноше, что пора вспомнить про этикет. Тот спохватился и ответил на приветствие. С того дня он был полностью захвачен прекрасной девой и решил приложить все знания и умения, чтобы завоевать ее благосклонность.

Арсениус был большим специалистом по знакам внимания, даже писал по ним дипломную работу и собирал материал для кандидатской. Весь секрет – это он знал точно! – состоит в том, чтобы выбрать верную тактику для каждого случая. Когда Иола была с головой погружена в работу, Арсениус пытался ей помочь (однако честно себе признавался, что этого толком ни разу не получилось), заваривал чай, поддерживал. В другие моменты, когда возлюбленная пребывала в легком настроении, он брал с собой небольшие подарки, например эклеры, но всегда старался преподнести их ненавязчиво. Конечно, без комплиментов никак не обойдешься – этому тоже в Академии учат! И разумеется, немного чар – любовных светлых чар – только на кончике чайной ложечки, исключительно для остроты, только не переборщить. О, этот ангел был большой стратег!

Вот только сторонний эксперт, наблюдающий за ухаживаниями, мог бы сказать, что Арсениус чересчур долго ходит вокруг да около. Дескать, бедняжка Иола уже не понимает толком, что тот хочет до нее донести, – слишком много субтильных, неявных сигналов. Но за такие вольности в трактовке своих действий Арсениус мог сгоряча и накостылять стороннему эксперту.

Однако в минуты решительной честности он признавался себе в том, что просто в зоне досягаемости Иолы творит несусветную дичь, за которую научрук по диплому надел бы ему учебник по знакам внимания на голову и еще припечатал статуэткой Амура и Психеи. Так всегда: в чужой любви все всегда знатоки, а вот в своей – черт ногу сломит!

Он подошел к мирно читающей Иоле и, небрежно поздоровавшись, сделал вид, что вообще шел не сюда. Потом достал коробку эклеров и сказал:

– Вот, собирался в бухгалтерию, нужно было получить одну справку. Но представляешь, мадам Марты уже нет! Ты не хочешь эклеры?

Иола лукаво смерила взглядом Арсениуса, который раскраснелся, как снегирь на забродившей рябине, и божественно идеальную упаковку с угощениями:

– Что это за справка, ради которой ты балуешь мадам Марту настолько роскошными подношениями?

– Да… Безделица! – Арсениус этого не продумал. – Собирался, знаешь, поехать в экспедицию в Хельхейм[5]. Говорят, Фенрир[6] сорвался с цепи и терроризирует окрестности. Там бедствия, пожары, война, чума. Друзья позвали. Но вообще… Вообще, знаешь, не такая уж это и роскошь! Фигня. Я могу и получше сделать! Вот.

Белый павлин, бродивший неподалеку, под конец этого спича бросил раздраженное «Тьфу ты!», покрутил крылом у виска и распустил роскошный хвост, демонстрируя, как правильно впечатлять женщин. Арсениус только больше порозовел и замолчал, глядя в сторону. Иола улыбнулась, подвинулась на скамейке и, забрав коробку, ответила:

– Так уж и быть! Придется нам сотворить себе по стаканчику кофе и доесть невостребованный бухгалтерией десерт.

Арсениус постарался больше не пускаться в рассказы и ограничился тем, что поинтересовался делами возлюбленной.

Следующее утро началось у Арсениуса с получения бумажного журавлика с новостями Министерства. Заботливо сложенное оригами из коралловой бумаги возникло в воздухе и приземлилось на письменный стол. Арсениус развернул рассылку и узнал, что у его департамента новый руководитель, который, как ни странно, архангел. Это был стремительный взлет по карьерной лестнице – обычно департаменты возглавляли как минимум херувимы. Нужно было много земных тысячелетий, чтобы дорасти до такой должности, а этот новый начальник справился за считаные столетия, причем в параллельном департаменте защиты, в котором состояли все ангелы-хранители. Судя по его рабочей биографии, которая пришла на почту с утра, Юлиус был самородком. Новый босс достигал стремительных успехов именно в любовных отношениях всех людей, у которых ему доводилось быть ангелом-хранителем. Потом его ставили курировать семьи и даже народы, и, как гласила биография, везде побеждала Любовь. В чем это выражалось, впрочем, не пояснялось. К тому же Арсениус, как ни напрягал память, не мог вспомнить хоть одного примера из земной истории. Тем не менее за недюжинный талант его и перевели на руководящую должность, чтобы заменить херувима, пошедшего на повышение в Верховную канцелярию – туда, где принимались решения по важнейшим вопросам, включая жизнь, смерть и победы в футбольных матчах.

На утро была назначена летучка, и Арсениус искренне жаждал попасть на собрание и узнать все подробности хотя бы потому, что всегда полезно калибровать свои знания и учиться у тех, кто умнее и талантливее. Он до сих пор с теплотой вспоминал ангела-хранителя, у которого проходил стажировку в своей студенческой юности. Тогда Арсениус был напичкан новейшими теориями из книг и сыпал заумными терминами в попытке блеснуть перед пожилым ангелом-хранителем прогрессивными методами. Старичок с улыбкой слушал его, протирая круглые очочки, и только изредка выдавал восхищенные «Ага!» и «Ого!». У него под опекой был молодой парень, который недавно женился на симпатичной девушке, и у них родился ребенок. У стажера же в арсенале была масса теоретических выкладок, как укрепить их семью. В частности, он советовал почаще отправлять супругов в совместные поездки и прогулки. Вместо этого старичок надоумил своего человека посидеть с ребенком, чтобы мама выбралась на посиделки с подругами. У стажера тогда отвалилась челюсть – не по науке же! Но та вернулась домой через пару часов, посвежев и соскучившись по мужу и малышу, а ее ангел-хранитель благодарил за полученную передышку.

– Запомните, юноша: усталость в семейных отношениях убивает любовь почище лжи, – сказал мудрый ангел-хранитель. Арсениус с тех пор старался каждый день напоминать себе о профессиональной скромности, и ему это удавалось. Почти всегда.

Актовый зал департамента к летучке украсили, и кое-где крылатые пузатые путти привязывали к колоннам последние ленты и гирлянды. Арсениус нашел местечко в центре у прохода, откуда открывался хороший обзор зала. Как раз по диагонали в компании подруг сидела Иола. Она, как всегда, была спокойна, свежа и немного строга в своих очках с темной оправой и убранными в узел крупными кудрями. Она почти не оглядывалась по сторонам, но, видимо почувствовав на себе пристальный взгляд Арсениуса, повернула голову и улыбнулась. Тот зарделся и ответил небольшим поклоном.

Летучка началась с традиционного колокольчика. На сцене появился херувим Адон Хсофот в сопровождении своего преемника, который, казалось, только что сошел с ненаписанной картины гения раннего Возрождения. Пока его представляли, Юлиус оглядывал зал серо-зелеными глазами из-под небрежной платиновой челки и слегка улыбался идеально выточенными губами. Иола с подругами переглядывались и улыбались. На этом моменте Арсениус как-то резко проникся к архангелу недоверием.

Затем слово предоставили новоиспеченному руководителю. Юлиус заверил, что сохранит традиции, но также заявил, что давно назрели перемены к лучшему. Дескать, людям, да и всей Вселенной, остро не хватает любви, и многие старые методы перестают работать. Настало время технологических прорывов, а он принес им идею, которая изменит департамент до неузнаваемости и перевернет все представления о привычной работе.

– Сегодня уже недостаточно только наших усилий. Мы должны призвать на помощь все открытия ученых и изобретателей, чтобы нести еще больше добра и любви. Поэтому я подготовил для вас проект, который станет вехой в истории не только департамента, но и всего Министерства. Представляю вам «Метакардион»!

Юлиус подбросил на ладони светящийся шарик, который засверкал сильнее и взмыл в воздух. Лампы померкли, и над головами публики запульсировало ярко-алое сердце из блестящих шестеренок, трубок и лампочек.

– Перед вами сверхмощный реактор, который будет производить и распространять по Вселенной тысячекратно больше лучей любви и света, чем существующий ретранслятор департамента может рассеивать на сегодняшний день. К тому же он будет независим от наших усилий – понадобится лишь запустить «Метакардион», и он не остановится никогда!

Юлиус замолчал. Молчал и зал. Но спустя мгновение послышался единственный хлопок, который прорвал плотину аплодисментов. Многие вставали с мест и высоко поднимали руки над головой. Арсениус для вежливости два раза отряхнул ладони друг о друга и оглядел зал, удивляясь, почему ангелы встретили эту необъяснимую абракадабру овациями. Он дернул соседа за рукав:

– Как это работать будет, ты понимаешь?

Целестий из отдела Сторге только пожал плечами:

– Я думаю, объяснят.

Юлиус попросил задавать вопросы, и Арсениус вытянул руку:

– Крайне полезная инициатива, своевременная и важная. Но не могли бы вы пояснить принцип работы «Метакардиона»?

Юлиус улыбнулся, казалось, немного снисходительно:

– Вы, простите?..

– Арсениус, департамент Филии-Людуса.

Юлиус дважды кивнул, снова с той же понимающей улыбкой, будто как раз и ожидал такой вопрос именно с этой стороны:

– Это достаточно очевидно, но если я должен объяснять, то проект будет работать на энергии Агапэ[7]: жертвенной, безусловной любви.

Залу ответ понравился, кто-то замыкал одобрительно.

– Очень интересно. – Арсениус чувствовал, как его голос прерывается от напряжения. – Но как же мы его запустим? Нам понадобится жертва?

Юлиус скривился с еле различимым разочарованием:

– Аурус… Ах, простите, Атос… Прошу прощения, еще не знаю всех. Арсениус! В проекте все механизмы предусмотрены, и все процедуры будут осуществлены рабочей группой, с составом которой мы определимся в ближайшее время. Следующий вопрос, пожалуйста! Да… Вот вы! Марта из бухгалтерии?.. Разумеется, квартальные раздачи обнимашек будут удвоены!

Арсениус плюхнулся на свое место. Его щеки горели, в голове шумело. Он чувствовал, как уязвлено его эго, и поругал себя за такое неприлично болезненное самолюбие, но ничего поделать с собой не мог. Всю оставшуюся летучку он слушал вопросы о разной чепухе вроде обучающих брошюр для низших домашних духов и мечтал сбежать. Наконец, когда истязание завершилось, Арсениус вылетел из зала в числе первых. Уже из дверей он увидел, что Иола стоит у сцены.

В тот вечер в баре «Огни святого Эльма» Арсениус выговаривал своему другу – демону Ойге[8] – все, что наболело, мрачно отстукивая кулаком по барной стойке каждое слово.

– И он такой весь из себя самодовольный, такой высокомерный… Такой… Ну-у…

– …Хлыщ, – помог договорить приятелю Ойге.

– Да! И ты понимаешь, он такой: «Ну конечно, будет рабочая группа». А я такой: «Ну и где эта рабочая группа? И кто? И что вообще?»

Арсениус возмущенно посмотрел на дно стакана и задрал его наверх, чтобы пролетавший мимо светлячок подлил теплого ароматного какао. Оценив степень отчаяния клиента, официант еще и щедро отсыпал маршмеллоу сверху[9].

– Новая метла… – Ойге сидел боком к другу и опирался одной рукой на спинку стула.

– Да что это за новая метла такая?! Откуда он взялся?! Я попытался поискать в Парадиснете[10], но там все точно так же, как в его официальном резюме, – толком ничего!

– А давайте сломаем ему шею?!

Все повернулись и посмотрели на Логинуса. И по его решительному взгляду поняли, что тот не шутит и, главное, ни капли в этом не раскаивается. При этом Логинус был известен как ангел, который не дал бы отпор даже бабочке.

– Тяжелый день в отделе историй? – уточнил Ойге.

Логинус не ответил и только молча хлебнул из стакана.

Гитара взяла хриплые ноты и принялась наигрывать густой блюз. Летающий саксофон над ней добавил нерва. Ойге откинулся на спинку:

– Парень, в наших конторах все, конечно, неидеально, иначе на земле все было бы не так, как оно есть. Но тебе бы стиснуть зубы! Рано или поздно все разрешится. Не совсем же мы тут пропащие.

Арсениус скрестил руки на затылке и попытался расслабиться. Гитара и саксофон дошли до бриджа, и палочки как раз вдарили по «тарелкам». Логинус закрыл глаза и начал пальцами отстукивать ритм по стойке.

На другой день Арсениусу нужно было занести квартальный отчет в отдел матримонии[11]. Можно было запросто воспользоваться путти-почтой, но кому это может быть интересно? В просторном зале из белого мрамора со стрельчатыми сводами было светло и тихо. Иола сидела в глубоком кресле у панорамного окна, и перед ней парили стаканчик с кофе и зеркало. В зеркале она листала документы, заметки по которым заносила в блокнот.

– Привет!

Иола повернула свое тонкое, светлое лицо и подняла огромные фиалковые глаза.

– Сенечка! Рада тебя видеть! – Она повела рукой в сторону, и появилось еще одно мягкое кресло из облака для гостя.

– Готовишь аналитику? – спросил Арсениус, усаживаясь и кивая на зеркало. – Кстати, это тебе. – Он вытащил из рукава белую магнолию.

– Какая красота! – Иола поднесла цветок к лицу и вдохнула аромат. – Да, провожу большое исследование по влиянию соцсетей на поведение людей в семье.

Иола была не только одним из прекрасных, но и одним из интеллектуально бесстрашных ангелов. Она пошла в самый сложный отдел – все-таки ячейки общества переживали не лучшие времена в текущем столетии. При этом Иола быстро стала старшим аналитиком и искала возможности для интервенций.

– Ну и что думаешь про ситуацию? На мой взгляд, чистой воды катастрофа, – сказал Арсениус.

– Каждое явление можно использовать во вред и во благо. Я вижу разные пути…

Перламутровая рука опустилась на кресло и погладила ярко-синюю папку с алым гербом в форме сердца. На ленте вместо девиза значилась надпись «Метакардион». Арсениус нахмурился:

– Это что? Мануал тебе достался?

– Я же теперь в рабочей группе. Это план проекта и дорожная карта.

– Ты в этом участвуешь? – воскликнул Арсениус.

Иола распознала его возмущение, но ответила спокойно, без намека на холодность:

– Это очень важный проект. Он поможет решить многие задачи, которые нам не давались тысячелетиями.

Арсениус предпочел бы получить чайником по лицу, чем этот ответ. С некоторым защитным сарказмом он уточнил:

– И что говорит дорожная карта? Кто-то реально должен быть принесен в жертву?

– Великое имеет цену, – последовал холодный ответ.

– Послушай, но, кажется, этот… Юлиус… – Арсениус старался обойтись без таких определений, как «прохиндей», «самозванец» и «мутный тип», но слова стояли поперек горла, и он запинался. – Откуда у… него опыт для таких планов?

– Ты его недооцениваешь. Он очень умный и опытный специалист. К тому же его назначили главой ключевого департамента на место херувима. Думаю, это не могло быть случайностью!

– Как ты помнишь, недавно отдел историй работал над сюжетом создания лекарства от простуды, а в итоге вся планета на два года села на карантин. А всего-то некий кретин отправил в печать не финальную версию сценария… Но я понял. Не буду тебе мешать…

Иола вернулась к зеркалу и заметкам, а Арсениус, повесив крылья на квинту, потащился в свой отдел. Ему бы спокойно дойти до стола и зарыться в дела, но, как назло, в холле он наткнулся на Юлиуса в окружении свиты восхищенно смотрящих на него подчиненных. К несчастью, тот обернулся.

– А-а-а! Амос! Нет!.. Асклепий! Аубержин! – Арсениус был уверен, что различил недвусмысленно хищный взгляд стальных глаз. Так в стенах Министерства обычно не смотрели. Что-то прогнило в ангельском королевстве. – Как раз думал о вас. Добавим вас в программу повышения квалификации. Нам нужны специалисты, свободные от невежества. Вам понравится становиться лучше!

Арсениус не нашел в себе сил ответить начальнику учтиво и поэтому с ощутимой агрессией промолчал. Вдруг мимо легким дуновением пролетела Иола. Не оглядываясь на Арсениуса, будто его и не было вовсе, она устремилась к Юлиусу и затараторила:

– Прошу прощения, что врываюсь! Давно хотела вас застать. Сегодня просматривала методологию и заметила…

Юлиус повернулся к ней, нахмурился и стал внимательно слушать.

Не прерывая разговора о технических выкладках, Юлиус в сопровождении Иолы и свиты двинулся в сторону своего кабинета. Занавес, закрывавший вход, опустился, и все пропали из виду. Настроение Арсениуса было непоправимо отравлено.

Занятия с Сильвестром прошли как в тумане. Арсениус очнулся, когда осознал, что уже четверть часа слушает разглагольствования о дипломном проекте – улучшенной скоростной комете.

– …И подъемная сила у нее при этом в десяток раз выше, чем у более массивных моделей, и все из-за того, что для покрытия обшивки я применяю нигилин – это вещество, которое…

– …отталкивает все что угодно, угу. Знаю, на экскурсии в школе я свалился в черную дыру. Меня тогда еле отмыли. Видеть меня начали только через неделю – до этого отражал все лучи света.

– Ну и скорость ты, наверное, мог развивать! – Сильвестр присвистнул.

– Мог. Шмыгал как муха. Давай еще раз по схемам пройдемся.

В этот раз живого места в тетрадке осталось немного больше.

Вечером Арсениус без зазрения совести излил всю свою тревожность на Ойге. Демон паял микросхему в свете желтой настольной лампы, а ангел, оседлав стул, перечислял странности:

– Очень странное поведение. Все как будто зомбированы! И по-прежнему ни-ка-ких четких сведений о его работе. Ни строчки! Я послал запрос в архив. Веришь? Записей нет! Это в архиве-то нет!

От напряжения растопырив кончики смоляных крыльев, Ойге поправил цепь и двумя пальцами поднял к свету золотой прямоугольник, чтобы получше рассмотреть симметрию.

– С чем ты возишься? Ты не хочешь просто на склад сходить за оборудованием? У вас дефицит? – задиристо спросил Арсениус.

– Нынче таких сенсоров инфрабесовского спектра не делают. Добротная работа. Инки. Но даже эти выгорают синим пламенем, как только на TikTok наведешь. Они не были на такое рассчитаны.

У демонов была работа не из приятных: следить за злыми сердцами и злыми делами. На всех их не хватало, поэтому процесс старались оптимизировать с помощью аппаратуры. Но хороших инженеров даже в аду с огнем не сыщешь – замучились давать льготы на более комфортные сковородки. Объявили декаду спид-офферов[12]: самых талантливых за день вытащили из котлов, помыли, налепили пластыри на ожоги и посадили работать в кондиционируемое ЦКБ. Но через некоторое время главного конструктора отправили обратно на крюк, потому что вместо Нейтрализатора зла тот принес на приемку чертежи, которые подозрительно напоминали PlayStation. Могло бы в теории прокатить, но Вельзевул держал на них зуб за слив игры Dreams с бесенком в главной роли и отреагировал нервно. Всю эту богадельню разогнали, проект закрыли, а простые демоны были вынуждены продолжать бдения в лавках радиодеталей и паять сенсоры – у кого откуда руки росли.

– Ну, давай! Скажи же, я параноик? – Ойге только ухмыльнулся, и Арсениус всплеснул крыльями: – То есть ты не друг мне?!

– Если я не разделяю твое возмущение, еще не значит, что я не сочувствую. – Ойге отложил микросхему. – Я поищу информацию у нас. Сделаю что смогу. Но только будь готов к тому, что в реальности все, возможно, совсем не так, как тебе хотелось бы видеть.

– По крайней мере, я тогда буду в этом уверен и мне точно некого будет винить, кроме себя.

Ойге разглядывал Арсениуса в свете лампы. Из-за тяжелых век тот всегда казался немного меланхоличным, но при этом у него были мужественные черты лица, и он не выглядел слабым или ранимым.

– Послушай, а ты уверен, что в твоем, мягко говоря, скепсисе нет других обстоятельств? Более личных, возможно? Я не знаю, конечно, но я подумал, вдруг это может быть ревность? – вкрадчиво уточнил Ойге.

– Нет! – отрезал Арсениус. Но он никогда не умел врать.

Ойге пропал. Он не показался ни на следующий день, ни через неделю. Встречаться отказывался, ссылаясь на дела. Можно понять, в службе внутренней безопасности такой конторы, как ад, не было времени пинать укулеле. Но Арсениус скис.

Иолу он тоже никак не мог застать. Каждый день, выкраивая по несколько минут, Арсениус прокрадывался в отдел матримонии. «Вышла; на совещании; пошла в отдел дружбы, ей что-то там нужно забрать; не знаю». По вечерам, когда все уходили, Арсениус снова возвращался – с цветами, сладостями, милыми мелочами и записками: «С тобой все хорошо?», «Ты обиделась?», «Давай увидимся», но не получил ни одного ответа. Один раз Арсениус увидел, что роза, которую он принес накануне, стоит в стакане на столе соседки.

В момент сильного отчаяния Арсениус собрал свои отчеты, чернильницу и перебрался работать на лестницу, откуда можно было видеть вход в зал, выделенный для рабочей группы.

Поздно вечером, когда уже все дела были переделаны и все сообщения отправлены, а планы на месяц и даже год оформлены, двери в зал отворились, выпуская десяток ангелов и архангелов, которым в спину светил слабый желтый свет. Иола вышла одной из последних. Прижимая к себе папку и глядя под ноги, она свернула на лестницу и пошла вниз по направлению к библиотеке. Очевидно, отдыхать она не собиралась. Арсениус поспешил за ней и негромко окликнул:

– Эй, привет!

Она оглянулась и без улыбки сухо сказала:

– Привет.

– Э-м-м… – Все слова, как назло, покинули голову Арсениуса. – Ты просто пропала совсем, почти тебя не вижу. Работаешь допоздна. Вот, решил найти тебя, спросить, все ли у тебя в порядке?

Иола потерла ладонью лоб и ответила:

– Да, много работы.

– Может, стоит чуть-чуть отдохнуть? Ты же загонишь себя!

Иола действительно выглядела неважно: все лицо покрылось тенями, она будто поблекла и потеряла силу.

– Нашу работу мы никогда не сможем отложить.

– Любую работу можно отложить, особенно эту! – Арсениус явно не подумал, что сказал.

– Просто потому, что ты считаешь ее неважной? – Иола отвернулась и продолжила свой путь, не попрощавшись.

У Арсениуса едва заметно тряслись руки и горело лицо. «Отличный ход – принизить ее профессиональное занятие! Не голова у тебя, Арсениус, а пустой орех!» – отчитал он себя самого.

– Да уж, получилось не особенно ловко! Для профессионала в своей сфере и подавно, – констатировал мурлыкающий голос, звучавший с верхнего марша лестницы.

Арсениус поднял голову. Разумеется, вечер всегда может стать еще хуже. Изящно изогнувшись, Юлиус облокотился на перила.

– Я давно знаю Иолу, – начал неуверенно оправдываться ангел. – Она в последнее время работает на износ. Хотелось как-то…

– Да-да, но талант – это такое же бремя, как доброта и красота. – Юлиус взмахнул мерцающими крыльями и элегантно спланировал к Арсениусу. – Но тебе не стоит за нее переживать. У нее большое будущее, она станет гордостью всего проекта «Метакардион», а это проект столетия!

– Что вы имеете в виду? – Он все еще не мог разобраться, почему так недолюбливает Юлиуса: потому что завидует его успеху и ревнует к нему Иолу или в этом типе действительно есть нечто зловещее? И если все же второе, то почему только он это чувствует?

«Нет, – размышлял Арсениус. – Не может быть, чтобы какой-то злодей нагло орудовал в стенах Министерства».

– Сейчас не время об этом говорить. Но ты можешь быть уверен, что ее имя запомнят навсегда. – Лицо Юлиуса было покрыто вечерними тенями. – А вот насчет вас, мой дорогой коллега, я все думаю: чем может быть полезен департаменту специалист по любовным отношениям Арсениус?

«Так ты хорошо знаешь, как меня зовут!» – пронеслось в голове у ангела.

– Я не просто хорошо знаю всех сотрудников своего департамента, но и представляю, кто в чем хорош. Вот вы? Составляете интересные схемы отношений с учетом личных и семейных историй, влияния общества, культуры и даже снов – а это вообще высший пилотаж! Но знаете ли вы, мой друг, что, когда будет запущен «Метакардион», в вас больше не будет нужды?

– Как же так?

Юлиус щелкнул пальцами, и золотая искра начертила перед глазами Арсениуса круг, внутри которого возникла картина. Какая-то пустая пультовая. Все приборы выключены. Заржавевшая ракетная установка. Затянутый паутиной склад с боеприпасами. Пустое банковское хранилище. Картина сменилась на панораму большого города. На улицах люди ходили обнявшись. Мамы трепали за щеки своих улыбающихся детей. Парни поднимали в воздух смеющихся девушек. Седовласые старушки чмокали в щеки довольных мужей. В мире царили любовь и взаимопонимание. Не нужны были жестокие войны и безумные деньги – все просто любили друг друга.

– Вот так! Наступит утопия совершенной природы! Люди не будут ранить ближнего, не будут соревноваться, притворяться и страдать. Вечное царствование взаимопонимания и любви не оставит работы ангелам – и архангелам, конечно же, – которые занимаются поддержанием этого чувства в людях. Разумеется, не исчезнут болезни и природные катастрофы, но все будут переживать несчастья с взаимопомощью и состраданием к ближним.

Картина была и в самом деле благостная. Тут бы Арсениусу заткнуться, но он зачем-то спросил:

– А разве так никто еще не пробовал сделать?

Круг сверкнул электрической искрой и с хлопком испарился, оставив в воздухе запах горелой проводки. Брови архангела выгнулись молнией, было слышно, как сжались его челюсти.

– Так никто не пытался, – прошипел он.

Юлиус взмыл вверх и растворился в лиловом лунном свете. Арсениус стал размышлять, возьмет ли ангел-эконом его хотя бы мыть полы.

Но в ближайшие дни никаких санкций не последовало, хотя коллеги все меньше общались с Арсениусом. Не было враждебности, просто его будто перестали замечать. Задания давали кому-то другому, на кофе не звали, новости не обсуждали. Ему становилось все тоскливее. Разузнать про «Метакардион» ничего не удавалось – из всех, кто работал над проектом, Арсениус близко знал только Иолу, но, даже если ее удавалось застать, у нее никогда не было времени. Он начинал беспокоиться и грустить. Ангелы могут испытывать те же чувства, что и люди, чтобы понимать подопечных. Они должны быть лучше, добрее и мудрее, но в основе своей одинаковы. Это многое объясняло в делах Министерства – далеко не все были близки к совершенству. И вот теперь специалист по романтике страдал как от неразделенной любви, так и от нарастающего остракизма. Один-одинешенек был он в целом мире!

Кручинясь и куксясь, Арсениус плелся в десятый раз за день пить кофе. На выходе из кафетерия, погруженный в горькие думы, он налетел на Тею, подругу Иолы. Они были как пламень и лед: одна – рыжеволосая, громкая и открытая, вторая – темная, сдержанная и деликатная.

Кажется, Тея не разделяла общего бойкота и приветливо поинтересовалась его делами. Арсениус не стал задерживаться на этой теме и без обиняков спросил:

– Иола не кажется тебе странной?

Улыбка сошла с губ Теи, она оглянулась и понизила голос:

– Ты же знаешь, что она собирается… Ну…

– Что? – Арсениус пытался сохранить спокойствие.

– Она же собирается стать Ключом для этого «Метакардиона».

– Что такое Ключ?

Тея снова оглянулась.

– Так работают холотропные излучатели – тот тип технологий, который использован в «Метакардионе», – им нужен Ключ. Он активирует энергию или что-то такое, я сама толком не понимаю. Раньше вроде бы использовали что-то неодушевленное – луч света, капли воды, а тут хотят использовать настоящего ангела. Теперь Иола собирается раствориться в нем, чтобы отдать излучателю свою силу. Тогда он начнет действовать. – После этих слов Арсениусу показалось, что воздуха стало нестерпимо мало. – Я пыталась ее отговорить, но ты же знаешь Иолу, она всегда хотела внести особенный вклад в общее дело. И ради этого готова пожертвовать собой. Ужасная гордыня, как по мне. Но кто-то, очевидно, должен это сделать. И Иола вызвалась. Она верит в проект. И в Юлиуса.

Чувствуя, как его немного раскачивает, Арсениус задал последний вопрос:

– Ты знаешь, когда они запускают проект?

– Уже через неделю, – ответила Тея и прикусила нижнюю губу.

Арсениус бросился искать Иолу. Расспросив коллег с пристрастием и применением подкупа в виде пряников, он нашел ее в той же галерее с огромными стрельчатыми сводами. Она смотрела на улицу отсутствующим взглядом, будто невыспавшийся человек. Ее плечи ссутулились, цвет лица стал землисто-серым, под глазами выступили синие тени, потускневшие волосы были убраны в растрепанный пучок.

– Как ты? – спросил Арсениус вместо приветствия.

Иола медленно перевела взгляд на него и словно некоторое время вспоминала, кто перед ней. Вместо ответа она дернула плечом.

– Я слышал, что ты собираешься сделать. Очень прошу тебя, умоляю – одумайся!

– Это большой проект. Я давно хотела поучаствовать в чем-то действительно великом, – тихим, больным голосом ответила она.

– Но ведь это смертельно для тебя! И для меня.

– Ну и что? Я ангел. Меня создали совершать благо.

– Но не такой же ценой! – Арсениус взял в свои ладони холодную белую руку. – Ты можешь сделать много прекрасных вещей, оставаясь живой.

Иола не отнимала руки, но и на Арсениуса не смотрела.

– Но я сама вызвалась и не могу сейчас, когда все готово, резко изменить решение. Я не могу подвести Юлиуса.

– Да шут с ним, с этим Юлиусом! Как ты можешь сравнивать ценность своей жизни с его амбициями?!

Иола пристально посмотрела на Арсениуса, прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке и улыбнулась:

– Скажи лучше еще раз, что ты меня любишь.

Кажется, впервые Арсениус не сделал глупости:

– Я тебя люблю! Очень.

Сильвестр сидел на ступеньках факультетского корпуса и рассматривал свои записи в ожидании репетитора. Завидев его, студент махнул рукой и начал было:

– А! Привет! Я тут неплохо пораб…

Арсениус налетел на Сильвестра, как беркут, схватил за воротник и утащил под лестницу, подальше от посторонних глаз.

– Так, инженер, рассказывай все, что ты знаешь про холотропные излучатели!

Сильвестр сконфуженно поправил на себе тунику и сказал:

– Старая, бесполезная и немного вредная технология. Нет ни одного доказательства, что хоть когда-то трансляторы работали так, как планировалось, а мозги некоторым особенно чувствительным людям может спечь. Хотя лично мне кажется, что особенно чувствительные люди сами с этим прекрасно справляются. Но по-прежнему раз в столетие кто-нибудь альтернативно одаренный в техническом плане вытаскивает эти ржавые ведра на свет божий, пытается доработать их с разной степенью помпезности. Но уже пора бы перестать – а то стыд! А что?

Вечером Арсениус без предупреждения заявился к Ойге и заставил друга выслушать все, что хотел ему сообщить.

– И вот он решил, что может улучшить стандартный холотроп, вживив в него ангела! Но это полная чушь! Понимаешь? Он просто хочет пожертвовать ангельской душой для удовлетворения своих непомерных амбиций! Ведь считает, что у него – у него-то! великого и несравненного! – все получится! И я совсем не понимаю, как он зомбирует всех вокруг? Почему ему все верят?

Покачиваясь на двух ножках стула, Ойге задумчиво смотрел в пол. Через несколько секунд он резко поднялся, боевито щелкнул своими щегольскими подтяжками и подошел к столу. Записав что-то в кожаный блокнот, демон раскатал рукава кипенно-белой рубашки и зацепил запонками манжеты.

– Ты что-то смог узнать? – Арсениус не мог понять, что стоит за молчанием друга. Тот же без слов надевал свой безупречно скроенный серый пиджак.

– Я вижу здесь кое-какое уравнение, но мне нужно посоветоваться с коллегами. – Ойге надел шляпу и, открыв дверь, пригласил друга идти первым.

– …И порубить!

– Нет, Логинус, давай не будем писать: «И порубить!» Это слишком… Жестко… Понимаешь?

Логинус ответил недоверчивым взглядом, но щелкнул на пишущей машинке точку и с шумом достал страницу. Перечитав текст, он отдал лист Арсениусу. Тот тоже пробежался глазами по документу.

– Вот тут: «И завели ему руки за спину. Плечо хрустнуло». Не перебор ли?

– Нормально! В стиле, – донеслось из-за соседнего стола с табличкой «Литредактор». Кто это говорил, Арсениус не мог видеть из-за высоких неровных стопок бумаги и папок. Он вообще до сих пор не знал, что там кто-то был.

Понизив голос, Арсениус сказал:

– Еще раз повторю – у тебя могут быть неприятности, если ты отдашь это в печать. Ты же понимаешь?

Логинус криво ухмыльнулся:

– Не больше, чем у того олуха, который вызвал пандемию.

Арсениус встал и поблагодарил товарища. Уходя, он добавил:

– Слушай, это не мое дело, конечно, но у тебя, кажется, нервы на пределе. Ты бы сходил к психологу. Или в отпуск. Можно быть счастливым и творить.

Логинус ничего не ответил. Он свернул листок бумаги в трубочку, засунул в прозрачный патрон и левой рукой открыл воздуховодный шкаф у своего стола. В проеме показалась кенгуру-валлаби и, поприветствовав Арсениуса и Логинуса кивками, оттопырила карман. Логинус положил в него патрон с текстом и поблагодарил. Кенгуриха откланялась и скрылась внутри шкафа.

День запуска «Метакардиона» был обставлен торжественно. Трибуны расположили у стен Министерства с видом на роскошный кораллово-медный закат. Путти расстарались и украсили сидения розовыми чайными розами и белыми лентами. Даже официантов-светлячков перетянули яркими лентами с коралловыми розетками. В первых рядах были все самые уважаемые серафимы и херувимы. Правда, ни один не украсил себя праздничной бутоньеркой, однако никто из ангелов не придал этому значения.

Ровно в семь глашатаи подняли горны и протрубили сигнал к тишине. Тень упала на амфитеатр. С верхних ступеней бесшумно спустился Юлиус. Он остановился перед парапетом бесконечного облачного плато и взмахнул руками. Под легкий шепот восхищения из белой глубины взмыла задрапированная глыбина и замерла на уровне галерки. От резкого движения руки Юлиуса завеса упала, и на всю округу – на зал, забитый ангелами, на лилово-оранжевые облака, на белые стены Министерства – разбежались яркие солнечные зайчики. Огромное фасеточное сердце, оплетенное хитрым узором из трубок, шестеренок и заклепок, сияло в лучах заката. Такой странной безжизненной красоты никто из собравшихся еще не видел.

Затем Юлиус развернулся и посмотрел наверх, откуда пришел сам. Все подняли головы по его примеру. С верхней ступеньки, легко скользнув по воздуху, слетела Иола. Ее темные крупные кудри свободно вились за спиной, и казалось, что она плывет, рассекая волны. Истонченный усталостью профиль казался золотым. Она подлетела к Юлиусу, и тот возложил обе руки на ее голову в знак благословения. Послышался легкий скрежет. Шестеренки механического сердца пришли в движение. Закрывались и открывались затворки, из трубок стал валить пар – сначала слабо, а затем все с бо́льшими напором и яростью. Машина оживала, чувствуя близкую добычу. Юлиус что-то тихо сказал Иоле. Та вместо ответа только закрыла глаза. Ангелы начали ерзать на своих местах. Тея, сидевшая на почетном месте в партере, позабыв от напряжения о манерах, грызла край своей тоги.

– Неужели? Неужели? – перешептывались в зале.

Механическое сердце скрипнуло, и на его поверхности раскрылось темное окошко. Юлиус пожал Иоле обе руки и снова что-то тихо сказал ей. Она кивнула, посмотрела в зал, но быстро отвернулась и, взмахнув крыльями, стала медленно подниматься к лязгающей машине. На фоне этого шума послышался едва уловимый писк, который, однако, быстро нарастал и набирал силу. Между тем Иола приближалась к открытому люку.

Еще секунда, и ее рука коснулась бы корпуса «Метакардиона», но из зала взмыл Арсениус, на дикой скорости ринулся к Иоле и отбросил ее в сторону. Резкий свист распорол воздух над амфитеатром, насквозь прорезал алое сердце и шаркнул по ушам собравшихся зычным хлопком. Мгновение понадобилось, чтобы машина осознала свою гибель и ярким фейерверком, розовыми искрами, водопадом осколков разлетелась по окрестностям.

Из клубов дыма выбросило Сильвестра. С самым драматичным «шмяк!» он приземлился в проход между рядами и остался лежать без чувств и движения. Зрители повскакивали с мест и принялись громко звать лекаря. Пантелеймон, как положено, явился почти мгновенно. Сняв с раненого летный шлем с разбитыми очками, целитель возложил руки на лоб пострадавшего. По его лицу пробежал поток света, заполняющий тело и крылья. Сильвестр медленно открыл глаза и, глядя на склонившихся над ним ангелов, страдальчески пробормотал: «Как мне выжить среди этой бессмертной любви?»

От философски поставленного вопроса всех отвлек истошный вопль Юлиуса:

– Что?! Кто?! Ка-а-а-а-а-ак! Кто пропустил комету на полиго-о-о-он!!!

Кто-то из путти, понявший, что их административный отдел крупно прокололся, заорал:

– Но полигон был свободен по расписанию! Клянусь!

С другого конца амфитеатра подтвердили:

– Ошибка какая-то! Я точно помню – кроме запуска «Метакардиона», площадка не была занята!

– Не было! Никакого блока в расписании не значилось! – Если бы путти мог рвануть на себе рубаху в жесте непогрешимой честности, он бы это сделал. Но он был гол.

На Юлиуса было страшно смотреть. От ярости он потемнел, по телу побежали ярко-синие молнии, глаза налились кровью, а перья на крыльях растопорщились, как колючки на кактусе. Казалось, сейчас его кожа лопнет и наружу вылезет какая-то хтоническая тварь. Схватившись за голову, он стал метаться в оседавшем пепле угасшего «Метакардиона». На одном из виражей его взгляд упал на Арсениуса, который сидел на коленях перед еще шокированной Иолой. Она в ужасе оглядывала окружающих, себя и своего спасителя.

– Это ты! Это ты, чертово отродье! Ты все разрушил, бездарь! Ничего сам построить не можешь и другим не даешь! – заревел Юлиус и, скривив пальцы, ринулся в атаку. Однако его резко остановил яркий синий разряд. Юлиус рухнул на пол и захрипел.

– Ну, довольно! – повелел голос, похожий на далекие раскаты летнего грома.

Зрители, вошедшие во вкус драмы, повернулись к входу, уже с любопытством ожидая, чем сценаристы развлекут их на этот раз. В дверях, сложив руки на груди, стоял архистратиг Михаил, высший предводитель воинов, в сопровождении капитана сил Александры, а также Ойге, который пытался держаться неприметно. По ступенькам чеканили шаг ангелы в сверкающих кирасах. Они спустились к Юлиусу и завели ему руки за спину. В плече хрустнуло. Как по писаному.

– Юлиус! Вы обвиняетесь в крупном хищении адских чар, применении недозволенной магии на ангелах, введении в заблуждение своего руководства, в подлоге и лжи ради личного продвижения по службе! – обрушивал обвинения архистратиг Михаил.

Обездвиженного арестанта подняли и понесли к выходу. Один из воинов в латах попросил всех отойти от места падения обломков излучателя, чтобы не затаптывать улики. Толпа начала неуклюже перемещаться наверх. Но кто-то возмущенно крикнул:

– Слушайте, а вот наши серафимы и херувимы! Что вы скажете? Как же такое могло случиться у нас, здесь, не на земле!

Немного помолчав, Адон Хсофот громко сказал:

– Мы совсем недавно узнали обо всем. И конечно, мы бы не допустили зла, хотя была такая опасность. Простите, что вам пришлось учиться на наших ошибках! Но думаем, что мы сегодня не потеряли, а обрели много мудрости и опыта!

Арсениус не мог не согласиться. Он помог Иоле подняться, и они в одном потоке со всеми отправились к выходу.

Изящная анфилада была залита лучами медового солнца. Железные подошвы чеканили резкий шаг по белоснежному мрамору. Александра ступала небыстро для себя, но мало кто бы мог за ней поспеть. Ойге неслышно скользил рядом, плавно взмахивая крыльями.

– А мы знаем, куда отправилась та партия черных чар, которая не попала к Юлиусу в руки? – требовательно спросила Александра. Луч сверкнул в убранном на затылок коринфском шлеме с гребнем белой конской гривы.

– Перекупщик раздробил ее на несколько мелких партий и сбывал на улицах бесовской шпане. Наши ребята уже выследили всех. С этой стороны все в порядке.

Александра не стремилась казаться милой и наотмашь ударила демона по профессиональному самолюбию:

– Но лучше бы вы смотрели в оба с самого начала. Как вам удалось проморгать такое крупное хищение из ваших хранилищ?

Но и Ойге ангелом совершенно точно не был, так что улыбнулся самой обворожительной из хищных улыбок и парировал:

– Так же, как и вам удалось прозевать восхождение по лестнице власти дьявольски порочного сотрудника, коллега!

Александра хотела бы испепелить демона взглядом и резко указать, что без такого оружия у Юлиуса ничего бы не получилось, однако еще накануне она растратила все громы и молнии на подчиненных. Так бестолково пропустить настолько вопиющее злодеяние! И где? В самом Министерстве! Под самым носом светлых сил орудовал предатель, который пользовался доверием и добротой ангелов. Если бы Арсениус не был влюблен, если бы не аномалия после контакта с нигилином, из-за которой к нему не липли демонические чары, если бы Ойге уже давно не ходил по следу странных хищений, то страшно и подумать, чем это могло закончиться! Во всех кафетериях и барах на небесах и в аду судачили только об этом деле. Масштаб случившегося еще предстояло осмыслить, уроки – извлечь, голову – посыпать пеплом, а виновных – поставить в угол. И лучше на горох.

Анфилада закончилась небольшим квадратным двором, откуда Ойге мог вернуться в свой уютный ад, а Александра – направиться в любимые райские казармы. Оба ждали возможности распрощаться. Демон приподнял шляпу, воительница ответила коротким кивком. Повернув друг к другу спины, они расстались и вздохнули с облегчением.

Стоял ласковый воскресный день. Облачная лужайка под мягким солнцем вся была заполнена ангелами. Кто-то играл в бадминтон, кто-то просто валялся на раскатанных пледах и поглощал сэндвичи с лимонадом. Белоснежный самоед с пушистыми крылышками бегал за фрисби и, поймав, проворно улетал, заставляя хозяина и его друзей устраивать погоню.

Тея сидела на расстеленном пиджаке Ойге и была полностью поглощена устроенным для нее представлением – демон ловко вытаскивал у рыжеволосой красотки из кудрей то алые розы, то пестрых колибри, то белых крольчат. В ответ Тея звонко смеялась, высоко запрокидывая голову. А по восхищенному взгляду друга Арсениус делал вывод, что скоро в ход пойдут золото, жемчуг и драгоценные камни.

Они же с Иолой пили кофе, сидя на парапете фонтана.

– И что еще к тебе не прилипает, кроме дьявольских чар? – спросила она, щурясь от солнца.

– Билеты на подъем по карьерной лестнице, к сожалению. – Арсениус хлебнул кофе и запустил руку в фонтан с крылатыми рыбками. – Зато Сильвестр далеко пойдет. Экзамен он все-таки сдал с первого раза. Представь, шпаргалка вывалилась у него из рукава аккурат когда он стал отвечать. Понимая, что дело дрянь, он принялся биться в припадке и голосить, что контуженый. От греха подальше ему влепили трояк и сказали, чтобы на глаза больше не попадался.

Иола засмеялась, вспоминая страдающее лицо Сильвестра при каждом упоминании любви. После лобового столкновения с гигантским сердцем энтузиазма по отношению к предмету у него не прибавилось: комету Сильвестр починил, но осадочек-то остался.

– Тебе, конечно, смешно! Ты ведь, наверное, всегда отличницей была! – Арсениус сложил руки на коленях, вытянул губы трубочкой и быстро-быстро захлопал ресницами, за что и получил легкий подзатыльник.

Над Министерством набирал высоту бегемот. На ремнях к нему была прикреплена небольшая кабина, на лапы нацеплены массивные винты. Квадрогиппопотам с удовольствием открывал пасть навстречу ветру и прядал ушами от наслаждения полетом. Мало кто знал, что внутри кабины сидел Логинус. Он ничего не читал и не писал. Просто смотрел в окно, разглядывая с высоты высокие белые стены Министерства, облака и игру лучей света. Его грызла глухая тревога. Решение взять саббатикал[13] и уехать в экспедицию по поиску Кристалла мечты далось ему сложно, однако его архангел настаивал на творческом отпуске.

Начальник отдела дочитал до «плечо хрустнуло» и осознал, что случись какой-то лабораторный инцидент – и у них появится суперзлодей. Этого добра Министерству после эпизода с Юлиусом на ближайшие пару тысячелетий явно было достаточно. Уговорами и увещеваниями волю сценариста сломили и заставили писать заявление на отпуск. Мадам Марта искренне поприветствовала это решение и по-матерински прижала Логинуса к своей теплой мягкой груди, отчего сценарист разрыдался. От переполняющих ее чувств добрая бухгалтерша тоже расплакалась. Ангел-счетовод прослезился. Светлячок-секретарь тер лапками мордочку. На земле затопило пару центробанков.

Теперь, выглядывая из иллюминатора, Логинус рассматривал бесконечное небо и сжимал в ладони оплавленную алую шестеренку. Гиппопотам заложил резкий вираж и пролетел аккурат над облачной поляной. При взгляде на крошечные фигурки внизу ангел наконец вспомнил, как улыбаться, – ведь еще столько прекрасных историй может быть рассказано.

Мария Сакрытина. Я всё ещё здесь

Сильвия, графиня Солсбери, урожденная Скарборо, смотрела на место своей гибели и брезгливо морщилась: снова это пятно. Но кровь даже не ее! Хоть бы ковром прикрыли. Слуги без хозяйки совсем распустились, только судачить горазды.

О замке Лалворт, родовом поместье Солсбери, ходили зловещие слухи. Горничные шептались, что кровавое пятно на полу в Алой гостиной никак не оттереть, ровно в полночь само по себе начинает играть фортепиано, а во время ненастий в блеске молний можно заметить силуэт прекрасной женщины, чьи стенания заглушает гром.

Услышав это впервые, Сильвия пришла в бешенство. В их просвещенный век, когда наука сделала огромный шаг вперед, в домах появился водопровод, а от поместья до столицы уже не нужно добираться два дня в карете, достаточно нескольких часов на поезде, – верить в такую чушь? И кто это стенает? Она? Не в привычке леди Солсбери… Скарборо… Монтегю… Кимберли… Неважно. Главное, Сильвия никогда не жаловалась и тем более не стенала.

Даже когда выходила замуж впервые – за лорда Хэмиша Кимберли. Какими маслеными глазами он на нее смотрел, какая бородавка была у него на носу – ужас! Весь красный, с одышкой, хоть и крепкий, как мясник. Сильвия тогда решила, что справится с ним быстро, – и не ошиблась. Жаловаться она не привыкла. Еще девочкой, сиротой на воспитании у дяди, Сильвия была тихоней, но не страдалицей. Она вовсе не желала стать покладистой и приятной леди, которая ждет милости сначала от опекуна, а после от мужа. Всевышний, а точнее тот эльф, с которым ее мать согрешила, подарил Сильвии неземную красоту и колдовское очарование. И она была намерена использовать и то и другое, а не жаловаться.

Мать Сильвии погибла от несчастной любви, потому что была дурой – если лунной ночью слышишь, как за окном твоей спальни звучит флейта, нужно заткнуть уши и спать дальше, а не заигрывать с музыкантом и потом беременеть от него. Сильвия ее судьбу повторять не собиралась. Уже в одиннадцать лет она понимала, чем ей грозят нерешительность и свойственная юным леди романтичность, – спасибо кузену Алистеру, старшему сыну дяди, за то, что любезно объяснил.

Сильвия сама взяла флейту и пошла лунной ночью в лес. Отец-эльф ей был кое-что должен, считала Сильвия. Глупый поступок, конечно, но ей повезло – отца она так и не встретила, иначе танцевала бы в Волшебной стране, пока не стерла ноги в кровь, а то и на проклятье бы напросилась. С эльфов станется, не зря их зовут «веселым народцем» – позабавиться с людьми они готовы всегда.

Зато Сильвия познакомилась с Угрюмой Молли, колдуньей из соседней деревни. При императорском дворе больше не верили в магию, время инквизиции давно прошло, а вот простые люди до сих пор помнили эльфов и решали свои проблемы с помощью ведьм и колдунов, которых знать считала шарлатанами. Деревенские бегали к Молли и за снадобьями от всех болезней, и за приворотным зельем, и за оберегами, и бог знает за чем еще. Молли и правда владела магией, жила на этом свете уже пять веков, смертельно устала и ждала подходящую ученицу, чтобы передать ей – по обычаю всех ведьм – свои знания и упокоиться с миром.

В восемнадцать лет Сильвия выкопала могилу и похоронила Молли, сожгла ее хижину, плюнула на жертвенный камень внутри колдовского круга – чертов эльф так и не появился, ну и в пекло его! И отправилась в столицу, где дядя быстро и, главное, выгодно продал ее лорду Хэмишу Кимберли – прямо как племенную кобылу.

Лорд Хэмиш после свадьбы прожил три дня. Ровно столько потребовалось Сильвии, чтобы получить завещание, заверенное нотариусом и свидетелями. Потом с лордом Хэмишем случился удар, а новоиспеченная леди Кимберли унаследовала все его состояние и утерла нос дяде, кузену и родне Хэмиша, которые отчего-то решили, что с ними обошлись несправедливо. Несправедливо, считала Сильвия, – это когда тебе восемнадцать, твои волосы что жидкое золото и черты лица достойны песен величайших поэтов, но ты выходишь замуж за старика, разменявшего пятый десяток, потому что приданого у тебя нет. А когда ты где-нибудь на водах ждешь смерти этого старика, ничего не делаешь и ничего не получаешь – это как раз справедливо.

Следующим мужем Сильвии стал лорд Монтегю – герой недавней войны, адмирал, вся грудь в орденах, даже по-своему красив. Сильвия позволила ему пожить полгода, после чего все его награды, земли и, главное, замок Трэф достались ей.

Потом был лорд Хардвик – зануда, но с большим… счетом в банке и векселями Торговой компании Южных морей.

И наконец, граф Солсбери. «Надо было его еще на свадьбе отравить», – привычно думала Сильвия. Надо было, но Найджел Солсбери, помимо того, что был сказочно богат, оказался еще молод и ослепительно красив. Вот она и не устояла, захотела, чтобы он был рядом, но не мешал. Захотела любоваться им, когда сама пожелает. Месяц Сильвия размышляла, как это устроить. За это время Найджел успел написать в ее пользу завещание и смертельно ей надоесть – глупый болтун, помешанный на, стыдно сказать, любовных романах. Из-за него Сильвия мерзла в одной сорочке поздно вечером в саду, пока чертов романтик объяснялся ей в любви под песнь соловья. Из-за него просыпалась в постели, заваленной розами, – хоть бы шипы срезал, тупица! – и терпела его неуклюжие попытки сочинять стихи. Во время очередной баллады про рыцаря и прекрасную даму, проклятую злым волшебником и вынужденную жить в зеркале, Сильвию осенило. Вот оно! Зеркало! Туда-то Найджел Солсбери и отправится – там он ни на миг не постареет, и Сильвия сможет им любоваться, когда захочет. Для остального мира Найджел умрет, увидеть его сможет лишь она благодаря своей колдовской силе. Увидеть, но не услышать. Идеально!

Она все просчитала. Дождалась полнолуния, нашла старинное зеркало в полный рост с серебряной рамой, сварила сонное зелье и даже свечи сама приготовила из жира покойника, а не взяла церковные из воска. Сделала все, как Молли учила, не учла лишь одного: Найджел оказался красив не просто так. В его родословную тоже затесался эльф, и колдовской дар у графа обнаружился аккурат во время обряда, пока Сильвия выводила заклинание его кровью. Тут же, впрочем, и пропал, но, чтобы испортить чары, этого хватило.

Из-за фатальной ошибки в зеркало отправился не граф Солсбери, а Сильвия. И, что самое смешное, Найджел так ничего и не понял. Он проснулся в пентаграмме посреди гостиной, посмотрел на погасшие свечи, на пятна крови, на тело молодой жены и заорал так, что его, наверное, и в преисподней услышали.

Сильвия тоже хороша – растерялась и не сразу придумала, как быть. Ей стоило следующей же ночью, пока луна полная, провести еще один обряд с участием безутешного вдовца, не успевшего похоронить ее тело. Но, увы, она опоздала, и граф Солсбери после похорон уехал. Сильвия же осталась, запертая в зеркале, потому что Найджел был слишком глуп, чтобы разбудить в себе волшебную силу и увидеть жену, – но мог же, мог! Возможно, глубоко в душе не хотел этого или дар его был слишком слаб. Или граф Солсбери был так разбит горем, что не мог поверить в то, что это Сильвия его чуть не убила. Похоже, он просто выбросил ту ночь из головы и убедил себя, что на замок напали разбойники. Чертов романтик, начитавшийся любовных историй!

Дни проходили за днями, ничего не менялось, кроме слуг – работать в проклятом замке не хотел никто, – и вскоре Сильвия перестала вглядываться в лица лакеев и горничных в надежде, что они ее видят. Эльфийских подменышей или бастардов среди них не было, и помочь ей никто не мог. Оставалось ждать, когда граф Солсбери соизволит вернуться, и рассчитывать, что он не успеет за это время состариться. Сильвия знала, как заставить его дар проснуться, но сделать это можно было, только если Найджелу не исполнится сорок лет – половина отпущенного ему судьбой срока. Да, этому глупцу суждено было жить долго, и Сильвия очень надеялась, что хотя бы несчастливо.

Сильвия ждала. В зазеркалье было смертельно скучно. Единственной ее отрадой стало фортепиано. Сильвия играла, наблюдая, как солнце катится за горизонт, затем восходит вновь, и мечтала, что будет делать, когда выберется. Раздобыть бы юное тело, потому что собственное наверняка уже сгнило в родовом склепе Солсбери, окрутить какого-нибудь веселого лорда… Или – зачем мелочиться – сразу принца. Его можно не убивать, хватит приворотного зелья. Помнится, принц Кристиан был очаровательным мальчиком. Наверное, как раз подрос. Сколько времени прошло? Сильвия сбилась со счета.

О прекрасной и несчастной графине-призраке судачили слуги, мол, граф до сих пор безутешен. Сильвии было интересно сперва – он, наверное, снова женился? Что еще про нее говорят? При жизни называли черной вдовой, теперь – надо же! – жалели.

Но ведь она не совсем умерла. «Я все еще здесь», – думала Сильвия, перебирая клавиши фортепиано. А скоро в зазеркалье окажется Найджел Солсбери, как и было задумано. Только бы он поскорее приехал.

Сильвия ждала.

И дождалась. Слуги засуетились, их стало больше: по гостиной, единственной доступной Сильвии комнате – больше ничего в зеркале не отражалось, – с утра до ночи сновали с щетками и тряпками горничные, потом подтянулась вереница лакеев с сундуками и коробами. Это могло означать лишь одно: сбежавший муженек возвращается. Наконец-то!

Сильвия встрепенулась, оживилась. Она ловила любые слухи: какой теперь мир снаружи? Что там ее граф? Женился? На ком? А что нынче в моде? Горничные сплетничали о нарядах какой-то леди Вертес, у которой кринолин оказался таким обширным, что едва не стал причиной пожара. И сама-то леди чуть не сгорела – уголек закатился ей под край платья в кофейне. Или это случилось на приеме?

Сильвия слушала и недоумевала. В ее дни кринолин был предметом злых сплетен: при дворе императрицы его носили, чтобы скрыть беременность.

Вздохнув, Сильвия оглядела свою одежду: муслиновое платье с высокой талией и глубоким декольте, расшитое золотом и серебром. Когда-то оно очень ей нравилось, в нем было удобно и легко. Но носить изо дня в день только его! «Я бы сейчас и на кринолин согласилась», – грустно думала Сильвия.

Ничего, скоро она выйдет отсюда. И тогда все эти сундуки, коробки и шкатулки будут принадлежать ей.

Через неделю семейство Солсбери наконец прибыло.

Первой в гостиную вошла новая леди Солсбери и скривилась, увидев пятно на полу. Потом подняла взгляд, осмотрела обитые алым бархатом кресла, гармонирующие с ними пурпурные портьеры и скривилась еще сильнее. К ней тут же наперегонки кинулись камеристка с экономкой и начали с подобострастием внимать: одна – какой цвет более уместен в гостиной, другая – какое платье подготовить к вечеру, чтобы сочеталось с «этим убожеством», раз уж привезти новый мебельный гарнитур и сменить портьеры до приема никто не успеет. «Убожество» обставляла еще Сильвия перед свадьбой, и ей было бы неприятно это услышать, если бы все чувства не затмило яркое недоумение: нынешняя графиня Солсбери оказалась безнадежно стара для того юнца, каким Сильвия запомнила Найджела.

Когда в гостиную вошел сам хозяин поместья, Сильвия, тихо застонав, без сил сползла на пол. Это точно был Найджел – его манеру дергать головой при разговоре и выпячивать грудь она никогда бы не забыла и ни с кем не спутала. Только прежде гладкую, цвета сливок, кожу избороздили морщины, а на месте некогда пышной шевелюры красовалась лысина. На вид Найджелу Солсбери было по меньшей мере лет пятьдесят.

– Я провела здесь тридцать лет, – пораженно шепнула Сильвия, глядя на мужа. – Я потеряла тридцать лет жизни!

И шанс выбраться наружу. Найджел Солсбери грустно посмотрел на кровавое пятно под ногами и простуженным голосом, ни к кому не обращаясь, сообщил:

– Тут что-то пролили.

Сильвия закрыла лицо руками, но до этого успела увидеть, каким презрительным взглядом смерила мужа леди Солсбери.

Следующим утром, когда семейство собралось в гостиной пить чай, Сильвия выяснила, что у Найджела и старухи-графини есть дочь Вероника – забитая, робкая девочка тринадцати лет. Красивая, если одеть ее не в белый шелк, а хотя бы в бежевый. Белый цвет делал юную леди похожей на привидение.

«Вселиться бы в нее, – тоскливо думала она. – Но как?» Нужен юноша с эльфийской кровью, или колдовским даром, или всем вместе, который отдаст за Сильвию жизнь. Однако надежда, что в ближайшее время такой посватается к леди Веронике или окажется среди ее поклонников, таяла с каждой минутой. Вряд ли у той вообще были поклонники. Сильвия смотрела, как леди Солсбери отчитывает дочь, и чувствовала раздражение пополам с возмущением: и чашку Вероника держит не так, и печенье берет неправильно, да и слишком много, два – непозволительно, даже одно не стоило. «Нет, нельзя его разламывать, что вы, дорогая моя, делаете, где ваши манеры? – вопрошала леди Солсбери, с королевским видом поднимая чашку и оттопыривая пальчик. – И не прихлебывайте! Вам еще нельзя в свет, вы меня опозорите». Найджел Солсбери смотрел на так и не прикрытое ковром кровавое пятно и витал в облаках.

Лишь однажды Сильвии показалось, что ее заметили: Вероника вдруг обернулась и посмотрела в зеркало. Они встретились взглядами. Сильвия замерла, но Вероника с вороватым видом поправила завитые локоны у виска, делающие ее похожей на пуделя, и отвернулась.

Сильвия выдохнула, приникла к стеклу и стала вслушиваться в разговор в надежде узнать хоть что-то полезное – что-то, что навело бы ее на мысль, как выбраться. Но, увы, говорила только всем недовольная графиня. Она пилила сначала дочь, потом, когда та удалилась с гувернанткой, перешла на мужа, а когда и тот сбежал, настал черед камеристки и горничных. После обеда к графине приехали подруги, такие же обиженные жизнью старухи. Вместе они принялись перемывать косточки всем подряд. Сильвия услышала даже собственное имя: леди Солсбери жаловалась, что муж до сих пор вспоминает погибшую жену. «А ведь они были в браке всего полгода!» – воскликнула графиня. «Неправда, – устало поправила Сильвия. – Месяц. За полгода я бы его точно отравила и была бы права».

Неужели и она однажды превратилась бы в такую ворчливую старуху, у которой одна радость в жизни – сплетни?

Вечером, когда гостиная опустела – графиня и ее подруги отправились готовиться к приему, – Сильвия играла на фортепиано багатель. Легкая, нежная мелодия успокаивала. Закравшаяся при виде постаревшего Найджела Солсбери мысль о том, что она застряла здесь навсегда, теперь звучала в голове все увереннее. Сильвия старалась не поддаваться ужасу: она что-нибудь непременно придумает! Нет безвыходных ситуаций, она справится. Но как?

– Кто вы?

Не прекращая играть, уверенная, что обращаются не к ней, Сильвия все же обернулась. Сквозь стекло она встретилась взглядом с юношей, копией молодого Найджела, настолько полной, что в руке он держал любовный роман некой мисс Эверджин. Золотое тиснение на обложке в виде роз, обрамляющих «Повесть о прекрасной…», Сильвия хорошо разглядела. Дальше название книги прикрывала рука юноши в белой шелковой перчатке. Во времена Сильвии носили кожаные. И шейный платок повязывали иначе, сложнее.

Некоторое время Сильвия рассматривала юношу, уверенная, что он ей кажется. Потом взгляд стал цепляться за различия, и не только в костюме – глаза у Найджела были зелеными, а у этого – серо-голубыми. И волосы у него светлее, с золотистым отливом, наверное, как у графини до того, как она поседела.

Музыка изменилась, багатель уступила место увертюре – сложнее, вкрадчивее, тише. Юноша выронил черный цилиндр, который держал в другой руке, и обернулся, оглядывая гостиную, разумеется, пустую. Затем снова посмотрел в зеркало и ошеломленно повторил:

– Кто вы?

Сильвия перестала играть, встала и подошла к стеклу, не веря своей удаче.

У Найджела Солсбери был сын. И он мог ее видеть.

Только слышать не мог. Сильвия не сдержала грустного смеха, ведь это же она сплела заклинание таким образом, потому что не хотела слышать Найджела, – за что теперь и расплачивается.

Юный Солсбери убедился, что Сильвия не плод его воображения, и решил, будто она его тоже не слышит. Он достал записную книжку и написал: «Кто вы?»

Сильвия улыбнулась, подышала на стекло и вывела пальцем: «Я вас слышу».

Юноша нахмурился и тут же забросал ее вопросами. Она призрак? Она живая? Кто она? Почему она его слышит, а он ее – нет? Она точно ему не чудится? Не сошел же он с ума?

Сильвия почти его не слушала. Как и отец, юный Солсбери отлично мог разговаривать с собой сам. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, какая сейчас фаза луны, а еще решала, как удержать этого юношу рядом, если из оружия у нее – только красота.

Что-то забытое тягуче сжималось внутри, оно хотело почувствовать теплое прикосновение, увидеть в обращенных на нее глазах, кроме восхищения, еще и понимание. Сильвия считала, что это желание давно в ней умерло.

– Пожалуйста, позвольте мне смотреть на вас, – произнес юный Солсбери, пожирая ее взглядом.

«Как породистую лошадь, – подумала Сильвия. – Они все такие. Этому тоже нужна моя красота и не более. Ему не нужно даже, чтобы я говорила, достаточно просто на меня смотреть».

Сделав выражение лица строгим, Сильвия написала на стекле: «Вы забываетесь, сударь. Я не знаю даже вашего имени».

Он с трудом разобрал буквы в зеркальном отражении. И смутился – очень мило, Сильвия засмотрелась было на румянец на его скулах, но мысленно отвесила себе пощечину. Ей красоты недостаточно, она больше на приятную внешность не купится.

Юноша тем временем представился: его звали Эдуардом. Сильвия написала на стекле свое имя и, забывшись, протянула руку для поцелуя. Эдуард потянулся к ней, но пальцы коснулись лишь стекла.

– Холодно, – не отнимая руки, шепнул он.

Сильвия грустно улыбнулась в ответ:

«Я знаю».

Эдуарду нравилось читать о любви, сперва неразделенной, потом – крепкой и счастливой. Героями таких книг становились покинутые женщины, которым все же повезло встретить рыцаря, и пусть не в доспехах, а в сюртуке, но обязательно с деньгами и титулом. Эти рыцари спасали дам, попавших в беду, женились на них, а дальше следовали счастливый конец и безоблачное будущее. Когда есть деньги и титул, будущее обязано быть безоблачным.

Как и раньше, будучи с Найджелом, Сильвия не понимала одного: зачем ему эти слащавые истории? Их писали женщины для женщин: когда жизнь не слишком отличается от судьбы племенной кобылы – знай рожай жеребцов, хорошенько питайся да позволяй украшать себя сбруей время от времени, – нужна сказка, чтобы не сойти с ума. Сильвия была знакома с дамами разных возрастов, которые ночами зачитывались такими романами. Днем их время занимали заботы, которых у леди всегда хватало, а вот ночи в холодных постелях, пока муж тайно или явно гостит у другой… Сама Сильвия предпочитала заводить живых и горячих любовников, чем тешиться иллюзиями.

У Найджела, а теперь и у Эдуарда, было все: красота, богатство и титул. Но обоих тянуло в женскую сказку. «Хочет почувствовать себя принцем?» – думала Сильвия. Как отец когда-то, Эдуард принялся пересказывать ей сюжеты своих любимых книг. Сильвия покорно слушала. Ее мнения, как она думала, Эдуарду не требуется – только иллюзия хорошего слушателя. Так было с Найджелом, тому хватало, чтобы красавица-жена сидела рядом, смотрела влюбленным взглядом и слушала, не перебивая.

Удивительно, но Эдуарду этого оказалось мало. Он как-то понял, что Сильвии скучно. Когда он спросил: «А что нравится вам?» – Сильвия удивилась. Странно, но за четыре брака ни один из мужей не изъявил желания узнать, что любит его жена. Впрочем, быть может, они просто не успевали.

Сильвия разозлилась: юному Солсбери предназначалась роль жертвы, от него требовалось только смотреть влюбленными глазами оставшиеся до полнолуния дни, а не лезть ей в душу!

Ее взгляд сам метнулся к фортепиано, и Эдуард с величайшей учтивостью попросил ее сыграть.

«Ты все равно не услышишь, – подумала Сильвия, садясь за инструмент. – Тебе просто хочется без помех смотреть на меня, пока я играю».

Она совсем не ожидала, что следующей его просьбой будет:

– Вы позволите мне сесть рядом?

Он был с одной стороны зеркала, она – с другой. Зачем?

Сильвия кивнула.

Эдуард придвинул стул, сел – целомудренно, в отдалении. Спросил:

– Что вы будете играть?

Сильвия назвала свою любимую сонату, в ее времена весьма популярную. Эдуард ненадолго задумался, потом кивнул, словно услышал ее ответ. Не прочитал же по губам?

Их руки легли на клавиши.

Кровавое солнце смотрело в окна, алые лучи отражались от циферблата часов и полированной поверхности стола, преломлялись в резьбе вазы, дрожали в каплях на лепестках роз, которые Эдуард принес для Сильвии из оранжереи, заботливо срезав шипы. Весь день шел дождь, распогодилось только к вечеру.

Сильвия закрыла глаза и глубоко вдохнула, впервые за много лет вдруг почувствовав тепло человеческой руки. Ей не хотелось строить догадки, как так получилось. Ей не хотелось знать, какое колдовство применил этот юноша. Не хотелось думать, знает он о ее намерениях или нет.

Ей хотелось играть свою любимую сонату, а это сподручнее было делать в четыре руки. И пока лилась тихая грустная мелодия, Сильвия впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Самообман, разумеется, но сейчас Сильвия была не прочь обмануться.

Как это у него получилось, Эдуард не знал. На вопрос Сильвии, который ей пришлось долго выводить на стекле, он ответил лишь: «Понятия не имею, как так вышло, я всего лишь представил и… Вы сердитесь?»

Сильвия покачала головой. Признаваться даже самой себе, что ей понравилось чувствовать рядом живого человека, хуже того – мужчину, которого предстояло убить, было неприятно.

Эдуард оказался наблюдательным. Он сумел узнать у Сильвии, что она может распоряжаться лишь вещами, которые находятся в гостиной, вроде мебели или цветов. Только не едой – на предложение попить чай с пирожными Сильвия ответила завистливым вздохом. Еда потеряла для нее вкус, а значит, и удовольствие.

В зазеркалье Сильвия не чувствовала и запахи, цветами могла лишь любоваться. Однажды Эдуард, как-то поняв, что розы ее не впечатляют, принес орхидеи. Сильвия видела их раньше в оранжереях, но одно дело – смотреть издали, и совсем другое – наслаждаться вблизи, иметь возможность потрогать чуть шершавые, изысканно-странные лепестки, изучить прихотливую сердцевину, похожую не то на чье-то лицо, не то на еще один цветок. Эдуард признался, что запах у орхидей тяжелый и он рад, что Сильвия его не чувствует, потому что так она может получить удовольствие, не отвлекаясь на аромат.

Сильвия вставляла орхидеи себе в прическу и улыбалась – действительно улыбалась, а не притворялась. И когда она это осознала, то испугалась, а потом решила – так ее игра будет живее. Нет же ничего достовернее правды.

Орхидеи исчезли на следующий день – леди Солсбери приказала их убрать, ей не понравился запах, – потом вновь вернулись, и у Эдуарда состоялся непростой разговор с матерью, во время которого та объявила, что пора бы сыну остепениться и она думает его женить. Даже чуть было список невест не вручила.

Сильвия слушала их и с удовлетворением думала: «Не успеете». Эдуард будет только ее. В этом самом зеркале.

«Несчастным, как и ты», – шепнул проснувшийся внутренний голос. Пока еще тихий, но очень настойчивый. Совесть. Сильвия ее со смерти матери не слышала.

Совесть и любопытство заставили Сильвию спросить Эдуарда: «Почему я?» Он отложил альбом, в котором делал карандашом набросок ее портрета, и удивленно нахмурился. Тогда Сильвия указала на роман, который читала весь вечер. Она попросила Эдуарда принести его любимый, чтобы обсудить потом. Что ж, настало время обсуждения. Сильвия вывела на стекле: «Все дело в нем?»

В романе рассказывалось о несчастной девушке – все героини подобных историй были до слез несчастными, – которая умерла из-за чепухи, пожертвовав собой или что-то вроде того, Сильвия не поняла. Она вообще не понимала, как можно умереть ради чего-то или кого-то. Героиня романа стала призраком, но однажды – лет через двести – повстречала благородного во всех отношениях юношу. Она полюбила его, а он полюбил ее… Сила их любви, видимо, создала ей новое тело, изменила законы мироздания, оказалась могущественнее смерти и все в таком духе. «Подобная ерунда случается только в сказках», – думала Сильвия и сердито смотрела на Эдуарда. Было ясно, что он построил воздушный замок и поверил в него. А вскоре умрет из-за собственной глупости, а вовсе не из-за Сильвии.

Эдуард посмотрел на книгу, потом в зеркало – на Сильвию. И улыбнулся.

– Разумеется, дело не в нем. – Потом опустил взгляд и добавил: – Вы, наверное, считаете меня глупым?

Сильвия надеялась, что призрак вроде нее не способен краснеть, потому что румянец ее бы выдал. Да, именно так Сильвия и считала.

Улыбка Эдуарда стала грустной. Он отложил карандаш и альбом, взял оставленную Сильвией на диване книгу. Зачем-то пролистал ее, закрыл и сказал:

– Я знаю, что это неправда. Действительность куда сложнее. Если бы любовь была так сильна, я бы мог вас услышать. Если бы моей любви хватило, я бы мог поцеловать… вашу руку. Ведь я… – Он обернулся к ней, не к зеркалу, а именно к ней, словно мог ее видеть не через стекло. – Я люблю вас всем сердцем.

Сильвия, не сдержавшись, ахнула. Эдуард, как и его отец, так легко, так запросто разбрасывался такими признаниями. Но, в отличие от Найджела, Эдуард говорил серьезно.

«Потому что я красива?» – написала Сильвия на стекле. Разумеется, ответ был ей известен: все ее мужья влюблялись в красоту. Если бы они потрудились узнать Сильвию поближе, ей бы ни за что не удалось затащить их под венец.

Эдуард с грустной улыбкой сказал:

– Мне ли не знать, как красота туманит разум? Сильвия, посмотрите на меня. Я красив, богат и знатен. На балах юные леди с надеждой ловят мой взгляд, а их матери стремятся обсудить с моей перспективы возможного брака. Я чувствую себя племенным жеребцом, за которого дают хорошую цену. Что-то мне подсказывает, вам это чувство тоже знакомо.

Сильвия отпрянула от стекла. Потом, подумав, написала:

«Значит, для вас важно, что я не смогу стать вашей женой?»

Эдуард покачал головой:

– Как бы я хотел, чтобы вы ею стали! Я чувствую, что мы с вами могли бы понять друг друга. Мы с вами похожи. Я в отчаянии, – добавил он тихо, – потому что не знаю, как вас спасти.

Зато Сильвия знала.

На столе в гостиной поселились листы бумаги, перо и чернила. Больше Сильвии не нужно было писать на стекле все то, что она хотела сказать, и теперь Эдуард мог читать ее ответы как письма. Правда, для этого ему требовалось карманное зеркало: буквы на листах проявлялись так же, как и на стекле. Но Эдуард быстро привык. «Словно шифр, – шутил он и добавлял: – У вас прекрасный почерк».

Конечно, прекрасный: у Сильвии была строгая гувернантка. И такой же кузен, который обожал придираться. За каждый проступок Сильвии непременно следовало наказание. Алистер испытывал извращенное удовольствие, зная, что она сидит в чулане или получает розог от дяди. Он и птиц любил стрелять, и собак мучить – ему нравилась чужая боль. Впрочем, и Сильвии много позже, когда она стала леди Кимберли, понравилось смотреть, как Алистера бьют в подворотне нанятые ею грабители. Не до смерти, Сильвия собиралась насладиться этой картиной еще. Увы, все планы разрушило проклятое зеркало. Интересно, что с Алистером теперь?

У Эдуарда отношения с семьей были другими. С матерью он держался холодно, с отцом – уважительно, но отстраненно. А вот сестру любил. Сильвия смотрела, как он учил ее рисовать цветы – те пахучие орхидеи, – и испытывала странное, гадкое чувство. Ревность. Эдуард улыбался Веронике почти так же тепло, как и Сильвии. И он мог коснуться сестры, покровительственно погладить по голове, заправить за ухо выбившуюся из прически прядь. Это выглядело заботливо и совершенно не романтично, так, наверное, делают любящие братья, но у Сильвии таких не было, и она ощущала себя обманутой.

Ревность другого рода, злорадную и жгучую, Сильвия испытала на следующий день, когда к Солсбери приехали гости. Три девицы в нелепых из-за своей громоздкости платьях окружили Эдуарда, и со стороны это выглядело смешно – словно три батистовых пузыря в рюшах берут штурмом красивого юношу, а тот вежливо улыбается и не знает, куда себя деть. Сильвия вдоволь насмеялась, пока не встретилась взглядом с Эдуардом. Юный Солсбери смотрел укоризненно, однако не дольше пары мгновений. Его отвлек недовольный голос графини: та заметила, что сын последнее время слишком бледный. И сам собой разговор перешел на стихи, ведь поэты всегда бледны, потому что пишут ночами. Эдуарда заставили прочитать «что-то из последнего». Писал Эдуард плохо, куда хуже, чем рисовал. Но, в отличие от Найджела, знал об этом и предпочитал не блистать отсутствием таланта.

Он страдальчески вздохнул, и тут по гостиной прокатилось разноголосое: «Просим!» Эдуард откашлялся и, бросив еще один взгляд в зеркало, прочел стих – о прекрасной запертой в зеркале даме, одинокой, но сильной. Герой влюбился в нее с первого взгляда, но вместе им быть было не суждено, ведь ему не попасть в зазеркалье, а ей – не выйти из него. Стих был коротким – Сильвия подозревала, что сокращенным, – очень напыщенным, но до странности трогательным. Она запомнила каждую строчку и позже, ночью, переложила его на музыку, заставив Эдуарда краснеть и умолять ее прекратить.

Тогда же Сильвия вновь встретила в зеркале взгляд Вероники. Девочка хмурилась и теребила застежку перчатки, за что тут же получила нагоняй от опомнившейся графини.

А Сильвия задумалась.

Если Вероника ее видела, то почему не попыталась, как Эдуард, заговорить? Почему никому ничего не сказала?

И самое главное, если Вероника ведьма, то почему терпит такое обращение? Не донимал ее только Эдуард, да еще отец, который вовсе девушку не замечал. Юной леди доставалось от матери, ее подруг и их дочерей. Над Вероникой смеялись даже горничные. Сильвия не представляла, как, обладая силой это изменить, можно быть такой кроткой.

Скорее всего, дар в Веронике, как и в ее отце, спал. Или девочке не досталось даже капли эльфийской крови, если ее мать, которая мужа терпеть не могла и не скрывала своей неприязни, родила ее от кого-то другого. Не всем же леди прелюбодействовать с эльфами.

Сильвия наблюдала за Вероникой, подмечала, как она двигается, что говорит, ее манеру теребить перчатку и заламывать руки, пока мать и гувернантка не видят. И думала, как вселится в нее. Если изменить заклинание, если использовать кровь Эдуарда, взятую добровольно – Сильвия была уверена, что сможет его уговорить, – если все обставить так, что он не умрет и не застрянет в зеркале… Тогда погибнет только Вероника, а Сильвия займет ее тело.

Что скажет Эдуард, когда узнает? А он непременно узнает, долго притворяться забитой девчонкой Сильвия не собиралась. Эдуард любит сестру, он увидит пустое зеркало, сложит два и два и… «Уж, конечно, не обрадуется, – думала Сильвия. – И что? Почему меня волнует его мнение?»

– Пожалуйста, не хмурьтесь. – Эдуард отвлекся от мольберта и сам нахмурился. – Вы повернули голову. Верните как было, прошу вас.

Сильвия досадливо сжала губы, но снова повернулась к клавишам фортепиано. Эдуард задумал нарисовать ее портрет. Не эскиз в альбоме, как раньше, а картину на холсте, красками. Сильвия играла длинную сложную увертюру, посматривала в окно на растущую луну и кусала губы. Скоро. Еще день-два, в крайнем случае три, и придется что-то решать.

Почему она сомневается? Что мешает ей поступить с Эдуардом так, как было задумано? Пусть отправляется в зазеркалье и живет, как Сильвия сейчас. Что в этом плохого? Он же не умрет, он будет жить – просто в клетке. Ну и что? Он сам, женившись, посадил бы свою избранницу в клетку брака и поместья. Почему Сильвии кажется, что она поступает несправедливо, неправильно?

– Вы снова хмуритесь. Последние дни очень часто. Время со мной для вас так тягостно? – спросил Эдуард, откладывая кисть и снимая фартук.

Не прекращая играть, Сильвия натянула фальшивую улыбку и, обернувшись, покачала головой.

– Не делайте так, пожалуйста, – попросил Эдуард, придвигая стул и устраиваясь рядом. – Не нужно улыбаться только для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Что вас беспокоит?

Крышка фортепиано над струнами была закрыта – Сильвии не хотелось снова разбудить музыкой весь замок, ведь последнее время ее игру стали слышать и домочадцы, и слуги. Наверное, из-за растущей луны.

На крышке лежали листы бумаги и чернила. Сильвия потянулась к ним и написала: «Вы думаете, меня заколдовали?»

Эдуард улыбнулся ей. Лунный свет странно отразился в его глазах, а юный Солсбери осторожно взял ее за руку – она почувствовала тепло, настоящее человеческое тепло – и, наклонившись, поцеловал ей пальцы.

Его губы были горячими и мягкими. Сильвия не поняла, кто из них потянулся первым, но их губы соприкоснулись, и впервые она смогла понять свою мать. Если тот эльф целовался так же, за это стоило умереть.

Впрочем, момент слабости быстро прошел. Сильвия оттолкнула Эдуарда и, забыв, что он не слышит, воскликнула:

– Как вы смеете?!

Он, конечно, рассыпался в извинениях. Сильвия не стала их слушать, она поднялась, отошла к окну, за которым виднелась отражающаяся в зеркале часть сада, и повернулась к Эдуарду спиной.

Увы, у него не хватило такта уйти.

– Кто сделал вам однажды больно, Сильвия? – тихо спросил Эдуард, подходя к ней.

Сильвия обернулась и долго смотрела на него, окутанного лунным светом, уже похожего на призрака. Потом прошла мимо, к столу, и написала: «Вы же меня совсем не знаете».

Эдуард улыбнулся и тоже подошел к столу.

– Вы любите музыку, особенно грустные, печальные мелодии. Чамри ваш любимый композитор, вы играете его и Мольдини. Вы умерли примерно тридцать или сорок лет назад, а до этого были замужем, хотя вам не исполнилось и двадцати. Вам нравятся яркие цвета, вы не любите розы, они для вас слишком простые – наверное, раньше вам часто их дарили? Когда вы хмуритесь, у вас появляется милая морщинка вот здесь. – Эдуард коснулся своей переносицы. – А когда смеетесь, ваш смех… Впрочем, вам не нравится сравнение с колокольчиком. Слишком банальное? Вы не любите поэзию, ваш досуг не занимают книги. Вы сильная – за все эти годы в зазеркалье вы не сошли с ума, и я ни разу не услышал от вас жалобы или мольбы о спасении. Вы сирота, или в вашей семье вас не любили. Нет, пожалуй, все-таки сирота, ведь, будь у вас близкий человек, вы бы попросили меня разузнать о нем.

«Алистер, – торопливо написала Сильвия, и Эдуард замер. Она хотела, чтобы он замолчал, не могла его больше слушать. – Скарборо».

– Ваш муж? – Взгляд Эдуарда стал острым, внимательным, а в его голосе Сильвия с удовольствием услышала ревность. – Хорошо. Я о нем узнаю.

– У меня для вас печальные новости, леди Сильвия, – сказал Эдуард два дня спустя.

Все это время он не показывался в гостиной, и она успела мысленно проклясть и его, и себя. Как глупо было бы обрести шанс освободиться и тут же его потерять. И как глупо чувствовать по этому поводу облегчение.

– Я не знаю, как вам сказать, чтобы не расстроить, – продолжал Эдуард. Давно наступила полночь, в гостиной горела одна свеча. – Алистер Скарборо умер двадцать лет назад. Возможно, вас утешит, что погиб он как герой. На войне. Наверное, вы не слышали, но мы уже двадцать лет воюем с…

Сильвию не волновало, с кем снова воевала ее славная империя. В ее время дни мира можно было по пальцам пересчитать. Герой. Злобный болван Алистер, который запер ее в чулане и забыл там на три дня, погиб как герой. Что ж, Сильвия знала, что жизнь несправедлива.

«А если ты это заслужила? – шепнул внутренний голос. – Своих сестер, твоих кузин, он не трогал».

«Не смел», – мысленно ответила Сильвия. Алистер издевался над слабыми, доставалось ей и слугам. Будущему лорду Скарборо не перечил никто, а его отец, дядя Сильвии, закрывал на такие забавы глаза.

«А ты, конечно же, невинна», – со смешком добавил тот же внутренний голос, и Сильвии вспомнились три ее мертвых мужа. Наверное, им тоже хотелось жить, наверное, они тоже считали несправедливым умереть из-за того, что молодая жена соблазнилась их деньгами и титулами.

– Он не был вашим мужем, – заметил Эдуард, наблюдая за Сильвией. – И даже любовником не был.

Сильвия подняла на него взгляд.

– Вы его ненавидели, – добавил Эдуард.

Сильвия кивнула. Она уже поняла, что Эдуард очень проницателен.

Он улыбнулся и сказал:

– Тогда я не буду желать ему упокоиться с миром.

Сильвия, удивленно подняв брови, улыбнулась тоже.

– Ведь это не он запер вас в зеркале? – добавил Эдуард.

Сильвия покачала головой.

Эдуард кивнул:

– Отлично. – И торопливо добавил, увидев, что Сильвия потянулась за пером: – Ваш портрет готов, леди Сильвия. Хотите взглянуть?

Сильвия посмотрела на перо, потом отвернулась. Завтра полнолуние. Еще немного времени, чтобы принять решение, все же есть.

Эдуард принес в гостиную картину в золоченой раме. Поставил на кресло, развернул к Сильвии. Некоторое время она смотрела на нее остановившимся взглядом. Потом написала: «Такой вы меня видите?»

– Такой я вас люблю, – мягко улыбнулся Эдуард.

Сильвия сглотнула и написала: «Уйдите».

– Леди Сильвия, позвольте мне объяснить. Когда я ездил в столицу…

«Уйдите».

– Сильвия, прошу вас…

«Уйдите сейчас же!»

Мгновение Эдуард молча смотрел на нее, потом поклонился, поцеловав воздух в том месте, где в зеркале была ее правая рука.

– Простите меня.

Оставшись одна, Сильвия снова посмотрела на портрет. На нем улыбалась ослепительно прекрасная фурия с ледяным взглядом. Не хватало лишь звериных клыков или окровавленных по локоть рук. «И вот это он любит?» – шепнул внутренний голос. Потом добавил: «Он знает».

Сильвия отвернулась. В окно таращилась почти полная луна, под ногами сверкало кровавое пятно – после приезда семейства Солсбери его прикрыли изящным ковром, который горничные во время уборки словно нарочно отодвигали.

Девушку на картине невозможно было любить. Сильвию и не любили – ни семья, ни мужья. Сильвия и сама себя не любила. Да, она постоянно боролась, потому что считала, что заслуживает жить лучше. Бороться было необходимо, иначе она закончила бы как мать или как кузины, которые одна за другой вышли замуж сразу после нее. И умерли, кто от чахотки, а кто во время родов. Уж лучше пусть умирают мужья, а не она.

Но в глубине души Сильвия прекрасно понимала, что именно делает. Убийство есть убийство, никакая цель его не оправдывает. Завтра она убьет Эдуарда и его сестру, заберет ее тело, а затем, когда с формальностями и документами будет покончено, расправится с графом и графиней Солсбери. Найдет себе мужа, а после, получив его деньги и титул, убьет и его тоже, и так далее, так далее… Зачем? Сильвия никогда не блистала в свете – это невозможно с репутацией черной вдовы. Ей завидовали, ее ненавидели, презирали, боялись. Да, она могла позволить себе что угодно, она не была стеснена в средствах – лучшие наряды, драгоценности, развлечения. Да, рядом всегда кто-то был, привлеченный ее деньгами. Однако это не избавляло от одиночества, не заполняло пустоту в душе.

Эдуард оказался первым, кто заметил в Сильвии что-то еще, кроме прекрасного лица и соблазнительной фигуры; первым, кто спросил, что ей нравится; первым, кто был к ней добр и внимателен; первым, кто, похоже, ее полюбил.

– Вот и прекрасно, – сказала сама себе Сильвия. – Если он меня так любит, значит, исполнит завтра любую мою просьбу. Так будет проще. Чем же я недовольна?

Ей не хотелось, чтобы он умирал. Ей не хотелось, чтобы он оказался заперт, как она.

– Тогда пусть отдаст кровь добровольно, – спорила сама с собой Сильвия. – Я сделаю так, чтобы он выжил.

«Ты займешь место его сестры, и он тебя возненавидит, – сказал внутренний голос. – И ты надеешься жить с ним долго и счастливо? Ты?»

Сильвия молитвенно сжала ладони перед грудью, запрокинула голову и застонала. Выхода не было. На этот раз не было.

– Я нашел выход, – сказал Эдуард следующей ночью.

Дожидаться, когда из гостиной уйдут все Солсбери, а также горничные и лакеи, пришлось невероятно долго. Эти несколько часов показались Сильвии тягостнее, чем тридцать лет в зеркале. Она так ничего и не придумала, кроме чудовищной глупости: рассказать Эдуарду, как на самом деле обстоят дела, чтобы он перестал смотреть на нее с такой заботой, чтобы понял: она не жертва. Она – чудовище.

– Леди? Леди Сильвия, вы все еще злитесь? Прошу вас, дайте мне все объяснить. Я знаю, как вас спасти.

«Меня не надо спасать», – торопливо написала Сильвия.

Время утекало как вода сквозь пальцы. У нее были в запасе сегодняшний и завтрашний дни. Нет, только сегодня: она должна объяснить Эдуарду, что на самом деле случилось тридцать лет назад, и он сам сбежит и никогда не вернется. Сильвии очень этого хотелось. Пусть уйдет, пусть заберет с собой эту сказку, этот сладкий мираж – ему место только в книгах, не в жизни. Не в ее жизни.

– Не надо? – недоуменно повторил Эдуард, глядя на нее в зеркало.

Сильвия прикрыла глаза, потом набрала в грудь побольше воздуха и принялась быстро писать, боясь передумать. Она могла и вовсе не дышать, это было лишь привычкой, но Сильвия боялась, что, потеряв ее, живой стать уже не сможет.

Эдуард читал, хмурился, кусал губы, а когда закончил, не бросился опрометью бежать, хоть это было бы правильно. Он посмотрел на Сильвию и серьезно сказал:

– Я знаю.

– Знаете? – забывшись, выдохнула Сильвия.

Вряд ли Эдуард ее услышал, но понял.

– Отец узнал вас на одном из моих эскизов в альбоме. Еще оставались некоторые сомнения: он в любой красавице видит покойную жену. Но после того, как я побывал в столице и разузнал о вас, они развеялись. Леди Сильвия, вы собирались убить меня и вселиться в тело Вероники, не так ли?

Сильвия кивнула.

Эдуард оглянулся на окно.

– Сегодня полнолуние. Чего же вы медлите?

Сильвия и сама задавалась этим вопросом. Она написала: «Вы знали. И говорили, что любите. Вы лгали мне? Вам что-то от меня нужно?»

Эдуард покачал головой, его взгляд стал грустным.

– Что мне может быть от вас нужно? Вы заперты в зеркале. Леди Сильвия, мне очень жаль, что с вами ужасно обращались…

«Это я ужасно обращалась. Трое моих мужей отправились на тот свет, и лишь по несчастной случайности то же чуть было не произошло с вашим отцом».

Эдуард закрыл глаза ладонью, выдохнул. Похоже, этот разговор и ему давался нелегко. Потом уверенно произнес:

– Я знаю, как вытащить вас оттуда. Тело Вероники я вам забрать не позволю. Вы поселитесь в портрете, он будет постепенно оживать, и вы выйдете из него к следующему полнолунию, когда наберетесь достаточно сил. Я уже провел обряд, видите? Портрет напитан магией, он готов. Никто не умрет, леди Сильвия.

В голове у Сильвии пронеслось: «Как? Откуда ему это известно?» Она слышала про такую магию, но она требовала большого искусства и… жертву.

«Никто не умрет, кроме вас», – быстро написала Сильвия.

Эдуард улыбнулся.

– Я постараюсь не умереть.

«Постараетесь? Вы с ума сошли? Жизнь за жизнь – это правило. Как вы… Откуда вы?..»

Эдуард остановил ее руку. Не коснулся, хотя тепло она снова почувствовала.

– В университете, где я учился, прекрасная библиотека, а я очень люблю читать. Там есть старинные книги. В том числе и по магии. – Эдуард встретился с ней взглядом сквозь зеркало. – Вы правы, я никогда не обращался к колдовству. Надеялся, что не придется. Но, Сильвия, я вас здесь не оставлю.

«Нет! – торопливо написала Сильвия. – Не смейте! Вы не понимаете, что вас ждет, чем вы заплатите. В лучшем случае это будет ваш дар, но только в лучшем. Скорее всего, вы поплатитесь жизнью. Я запрещаю!»

Эдуард вздохнул:

– Я знал, что вы будете против. Однако надеялся, что смогу убедить вас помочь.

Он принялся скатывать ковер, освобождая место для пентаграммы.

По комнате пронесся ветер, поднял листы бумаги, опустил их на пол у ног Эдуарда.

«Что вы делаете? Зачем? Не надо, вы убьете себя! Для чего?!»

Эдуард достал кинжал и полоснул себя по запястью.

– Вы так и не поверили мне, Сильвия. Я люблю вас.

«Но это же не повод себя убивать!»

«Стойте!»

«Остановитесь!»

Эдуард закрыл глаза и запел слова заклинания.

Сильвия бросилась к стеклу. Это следовало прекратить сейчас же, немедленно! Такие чары не подвластны новичку, он зря истечет кровью у нее на глазах.

«Так забери его кровь себе, – мурлыкнул внутренний голос. – Пусть от нее будет хоть какой-то прок. Если он так глуп, что верит в любовь и эти свои истории о спасении прекрасных дам, то зачем ему жить? Он сам себя убивает прямо сейчас. Используй его. Ну же, у тебя достаточно сил на одно колдовство. Чего же ты ждешь?»

Сильвия привыкла действовать рационально. Эмоции, чувства, жертвы – она это не понимала и презирала. Наготове у нее всегда был план, продуманный и разумный. И сейчас Сильвия знала, как поступить.

Она запела слова заклинания в унисон с Эдуардом. Луна в отражении окрасилась красным, сумрак зловеще сгустился. Эдуард упал без сознания, его кровь текла и текла, и Сильвия, замолчав, бросила на него последний взгляд. Потом прошла к фортепиано и с силой ударила по клавишам, закричав:

– На помощь!

Теперь ее услышали все.

Но не увидели. В гостиную вбежали сначала заспанные горничные, и одна тут же лишилась чувств при виде крови. Следом на крик ворвались лакеи, запястье Эдуарда перевязали, его – смертельно бледного – куда-то унесли. Сильвия услышала, что послали за врачом, и выдохнула.

Потом посмотрела на свои руки – прозрачные, уже едва видимые. Она истратила все силы на то, чтобы позвать на помощь, и теперь исчезнет на рассвете. Наверное, попадет в ад. Куда еще отправляются души убийц?

Что ж, если она настолько глупа, чтобы поверить в любовь, то туда ей и дорога.

Время потекло незаметно. Дом затих, успокоился. Луна очистилась и стала медленно катиться к горизонту, потускнели звезды, и ту часть сада, которая отражалась в зеркале, накрыл густой туман.

– Ты хотела его убить и забрать мое тело.

Сильвия подняла голову и встретилась взглядом с бледной, заплаканной Вероникой. Она смотрела на Сильвию с ненавистью и держала в руках тяжелый подсвечник, свечи в котором не горели.

– Ты хотела сделать то же самое с моим отцом, а теперь чуть было не сделала с братом. Ты ошиблась дважды, – голос Вероники звучал яростно, и подсвечник она сжимала так, что побелели пальцы. – Из-за тебя он чуть не умер!

Сильвия выдохнула. Не умер. Не зря она… Не зря.

Вероника обожгла ее злым взглядом и подняла подсвечник.

– Больше ты никого не убьешь.

И, размахнувшись, разбила зеркало. Брызнули осколки.

Сильвия с улыбкой смотрела, как маленькая ведьма, такая же несчастная, как она когда-то, уничтожает ее зазеркалье. Небо за окном порозовело, из-за горизонта пробился первый луч. Образ Сильвии таял в нем, как туман в саду, а по ее зеркальной гостиной бежали трещины, открывая черную адскую бездну, из которой уже не выбраться. Сильвия вдохнула и, когда из рамы выпал последний осколок, а солнце поднялось над горизонтом, выдохнула.

По гостиной пронесся ветер, всколыхнув сорочку и волосы Вероники.

Она выронила подсвечник. Звеня, тот покатился по полу, и в приоткрытую дверь заглянула заспанная горничная. Вероника улыбнулась ей и как ни в чем не бывало сказала:

– Мне что-то не спалось. Уберите, пожалуйста, этот мусор.

– Это пятно когда-нибудь вытрут или нет?! – воскликнула графиня Солсбери.

Бледный Эдуард, которого она поддерживала за локоть, поморщился. Слабо улыбнулся заглянувшей в комнату Веронике – бледной и грустной. Та всхлипнула, затравленно посмотрела на мать и исчезла в коридоре. Взгляд Эдуарда метнулся от портрета в углу к пустой серебряной раме.

– Здесь было зеркало, – его голос был едва слышен.

Графиня тем временем рассуждала:

– Ты должен уехать в столицу. Веронику я отправляю учиться, в Честерморе открыли прекрасную школу для юных леди. А для тебя я приказала готовить наш дом в пригороде, мы давно там не были. Или лучше на побережье? Морской воздух пойдет тебе на пользу… Дорогой, что с тобой?

– Здесь было зеркало, – мертвым голосом повторил Эдуард. – Где оно?

Графиня бросила растерянный взгляд на пустую раму.

– Ах, это? Оно разбилось ночью. Ну и пусть, оно совершенно не красило комнату. Дорогой, ты побледнел. Тебе снова плохо? Нет, право, здешний воздух тебе не подходит. Отправляйся в столицу сегодня же. Или на побережье…

– Оставьте меня, – тихо произнес Эдуард. – Прошу.

Графиня подняла голову, посмотрела на сына и объявила:

– Распоряжусь готовить карету сейчас же. Езжай в ней, от поезда тебе снова станет пло… – Она осеклась, встретив взгляд сына. Повторила: – Я распоряжусь.

И быстро вышла из комнаты.

Оставшись один, Эдуард медленно приблизился к пустой серебряной раме, сначала коснулся ее дрожащими руками, потом прислонился к ней лбом. Постояв так пару мгновений, он резко выпрямился и обернулся.

Портрет красавицы у фортепиано смотрел на него живыми темными глазами. Больше не ледяными, как раньше.

Колдовство требует жертву, и жертва была принесена – им с Сильвией повезло, дара Эдуарда хватило. И как после этого не верить в силу любви?

Эдуард вмиг оказался рядом с портретом, вглядываясь в лицо нарисованной девушки. Та едва заметно улыбнулась, словно говоря:

«Я все еще здесь».

Анастасия Худякова. Лунная орхидея

Ранним утром, когда набережная Санта-Лючия с восточной стороны порозовела в первых лучах солнца, а на западе все еще отчетливо виднелся лунный серп, капитан круизного лайнера Лев Гордеевич Покровский сошел на берег. Он лишь успел вдохнуть пряный соленый воздух и отметить, что Неаполь, вероятно, не изменится никогда, как вдруг услышал позади себя быстрые шаги. Покровский вздохнул, узнав обладателя нервной поступи.

– Капитан! – раздался позади голос матроса Славы, пробирающегося сквозь густеющий поток рыбаков и торговцев. – Лев Гордеич! Стойте же!

Раскрасневшийся от бега Слава оказался перед Покровским и схватился за бок, он дышал ртом и смотрел исподлобья робкими карими глазами.

– Т-телефон… Забыли… – отдышавшись, выдавил матрос и протянул Покровскому трубку. Тот взглянул на Славу с полуулыбкой, но руки за телефоном так и не протянул.

– Не забыл. Нарочно не взял. Знаешь, чем хорош Неаполь, Слава? – спросил Покровский, и взгляд его слегка прищуренных синих глаз устремился к улице, нетерпеливо бегущей к городу, к раскладывающимся лоткам и пестрой толпе.

Пребывая в приподнятом настроении, которое неизменно охватывало его на неаполитанской земле, Покровский опустил руку на плечо Славы и указал в ту сторону, куда смотрел сам.

– Ни в одном другом городе ты, друг мой, не увидишь любви к жизни более преданной и яркой, чем в Неаполе. Взгляни на людей.

Покровский чуть сильнее сжал плечо Славы, как бы убеждая не просто взглянуть, а увидеть. Вдоль пристани выстраивались разноцветные хлипкие палатки, на прилавки которых уже сыпались овощи и фрукты, а невероятное разнообразие даров моря поражало чуть ли не больше, чем исходящий от них запах. Продавали здесь и безделушки, рассчитанные на туристов, и украшения, и восковые статуэтки святых. Босые дети, те, что помогали старшим, сновали туда-сюда под ногами, то и дело задирая друг друга. Рыбаки причаливали ближе к набережной, и многие торговали прямо с лодок. Вот подплыл к самому пирсу старик с бронзовой кожей и что-то прокричал лоточнику на берегу. Легкий ветер чуть насмешливо теребил копну его волос в цвет ржавчины на носу лодчонки. Тот, кого окликнул рыбак, от спешки рассыпал апельсины с прилавка. Несколько покатились прямо под ноги цирковыми мячами. Один из них поднял мужчина в шляпе с узкой тульей. На плече он нес черно-рыжего кота, который сидел подобно обезьянке и провожал встречных прохожих надменным взглядом прищуренных желтых глаз. В них на миг мелькнули, отразившись разноцветными огнями, три ярких пятна. Это прошли, будто вспорхнули три зимородка, цыганки. Их смуглая кожа на свету отливала червонным золотом, а глаза блестели хитростью тайн, недоступных другим.

Были здесь и попрошайки, и бездомные, и пестро разодетые женщины, торгующие то ли побрякушками, то ли удовольствием. Какая-то старуха протащила тележку со специями, и дувший со стороны города теплый сухой ветер тут же разнес красочную палитру по всему рынку. Уже показались первые туристы, они петляли между аборигенами и их товарами, резко выделяясь белизной кожи, зубов и нарядов. Обычно приезжие делились на две группы: одни ускоряли шаг, едва став целью зазывал, другие, напротив, останавливались поглазеть. Самым лакомым кусочком для лавочников были те, что выглядели богаче. Именно к ним устремлялось максимум внимания, жеманности и лукавства.

Воздух прогревался так же быстро, как загромождалась набережная, и полнился теплом нагретой брусчатки, запахами моря, рыбы, зелени, разномастного парфюма, пота, специй и цветов. Все вокруг напоминало театр, только сама жизнь – костюмированная, колоритная, ароматная, полнокровная, – в отличие от постановки, была настоящей.

– Видишь? – слегка насмешливо спросил Покровский, чья высокая стройная фигура выделялась в толпе, точно лайнер среди разрозненных барж и лодчонок. – Местные влюблены в свой образ жизни, в пестроту и колорит своих нарядов, своего города и своих чувств. Неаполитанец живет удовольствиями.

Серьезный, непонятливый взгляд матроса развеселил Покровского, но он ничего больше не сказал. Только потрепал Славу по плечу и развернулся, чтобы уйти. Высокая крупная женщина возникла прямо перед ним, удерживая корзину, доверху наполненную лепестками. Она мрачно оглядывалась, но, взглянув на Покровского, улыбнулась, обнажив щербинку между зубов.

– Добрая примета, – заметил Слава из-за спины. Покровский на секунду обернулся к матросу. Слава кивнул в сторону удаляющейся женщины с корзиной. – К большой удаче.

– Она мне не нужна, – усмехнулся Покровский и пошел в город.

Виа-деи-Трибунали все еще оставалась прохладна и относительно тиха. Глубоко вдохнув и слегка прикрыв обласканные солнцем веки, Покровский зашагал вглубь улицы Спакканаполи. Пока ноги его петляли по историческому центру, бугрившемуся древними храмами, ревниво таящими в своих полутемных сердцах шедевры живописи и скульптуры, мыслями все сильнее овладевала неаполитанская праздность, которой Покровский так восхищался. Его лайнер повторял маршрут, охватывающий итальянское, французское и испанское побережья, раз в несколько лет, и Покровский не упускал возможности насладиться городом солнца и специй, отринув любые дела и заботы и притворившись ненадолго ни о чем не заботящимся неаполитанцем.

Покровский никогда не повторял маршрута по городу. Исключение составляли лишь несколько полюбившихся мест, куда он изредка наведывался снова. В этот раз он собирался заглянуть в один из очаровавших его храмов – Пио-Монте-делла-Мизерикордия, Сан-Доменико-Маджоре или собор Святого Януария. Завтра первое воскресенье мая, думал Покровский, и, может быть, удастся наконец увидеть, как закипает кровь святого Януария, хранящаяся в капелле в запечатанном сосуде. В уединении золоченого купола соберутся толпы, чтобы наблюдать это чудо.

Покровский собирался пройтись по Виа-Толедо, сулящей тихое удовольствие итальянского полдня, выпить кофе на площади Данте, пока сам автор «Божественной комедии» будет охранять его покой и не мигая взирать на толпу с высоты, будто заранее зная, какая участь кому уготована. Покровский подумал о том, что было бы неплохо успеть заглянуть в «золотой дом» Джироламини, а на закате спуститься к морю по обсаженной деревьями Виа-Чезарио-Консоле, которая в это время будет тонуть в розовом золоте, точно оно вот-вот затопит весь город.

Покровский стоял недалеко от церкви Святого Лаврентия, чьи строгие готические очертания создавали драматический фон для его гордой и стройной фигуры, дышащей непокорной молодостью и жаждой жизни. Навстречу ему переходила улицу молодая женщина, чьи роскошные темные волосы ниспадали до самой талии тяжелой крутой волной. Мельком глянув на рассматривающего ее Покровского, итальянка быстро улыбнулась. Ее римский профиль выдавал неукротимый, горячий нрав. Она обошла Покровского, словно намеренно взметнув подол темного платья, и на миг показалась героиней готического романа. В нем идеальной сценой стала бы площадь перед церковью, где, говорят, достославный Джованни Боккаччо встретил свою возлюбленную, чьи прекрасные чувственные черты позже воспел в «Декамероне». Усмехнувшись этой мысли, Покровский повел плечом и устремился за итальянкой, которая, заметив это, лукаво улыбнулась голубям под ногами.

Лайнер «Лунная орхидея» отходил на Сардинию следующим утром. С пристани было видно, как на палубе суетятся матросы. Жители лучших кают устраивались на своих балконах, чтобы встретить розовый неаполитанский рассвет. В сверкающем воздухе носились чайки, высматривая легкую поживу на лету.

Недалеко от пристани Покровский ускорил шаг. Он чувствовал себя почти счастливым. Ветер откинул с его лица светлые кудри и непрошено нырнул под распахнутую на груди рубашку, своими прозрачными пальцами напомнив Покровскому об удовольствиях прошедших дня и ночи. Погруженный в мысли о смелости розового ветра и пряных поцелуях, что он оставлял на чувственных губах, он не сразу обратил внимание на шум. Только когда пронесшийся мимо оборванец чуть не сбил его с ног, Покровский будто очнулся и, мгновенно среагировав, схватил беглеца за воротник линялой куртки. Тот замахал руками и ногами в попытках вырваться. Покровский не слишком хорошо говорил по-итальянски и еще хуже разбирал неаполитанский диалект, но откровенную грубость понял без труда.

Встряхнув нарушителя, он посмотрел туда, откуда доносился шум. Сквернословящий пойманный бегун совершал свой марш-бросок не в одиночестве. Двое его товарищей, не обращая на третьего никакого внимания, сцепились в неравной схватке с черно-белым клубком разметавшихся в стороны платья и волос. Тот, что был повыше, держал над головой какую-то серебряную побрякушку, а другой отбивался от девушки, которая, несмотря на малый рост и хрупкое телосложение, яростью и упорством походила на дикого зверька, готового без промедления перегрызть сонную артерию врага. Покровский отшвырнул от себя третьего участника ограбления и в несколько шагов оказался за спинами воров, которые, отбросив девушку, уже праздновали легкую победу насмешками в адрес пострадавшей. Схватив все еще поднятую над головой руку грабителя, Покровский сжал запястье с такой силой, что вор оглушительно вскрикнул. Побрякушка выпала из его руки и со стуком приземлилась на брусчатку.

Покровский был крепче и сильнее грабителей. Очень скоро хулиганы предпочли принять поражение и в считаные секунды исчезли в улочках меж низких домов и торговых лотков. Покровский сделал шаг к полулежащей на земле девушке. При виде тонкого, изящного изгиба талии и бедер, ниспадающего каскада волос и хрупких, невинно выступающих из-под подола лодыжек он весь затрепетал и ощутил, как затягивается в животе незримый плотный узел. Девушка вскинула голову, взглянула на него и поднялась.

Покровский застыл. Целый водоворот чувств пронесся по прозрачной до сих пор глади его глаз, и вот на гордом, красивом лице отчетливо проявилось отвращение.

Девушка, которую он спас, отличалась редкой природной красотой. Огромные глаза сверкали от пережитых эмоций, словно два топаза. Мягкие, нежные щеки покраснели, темные как смоль волосы обрамляли смуглое лицо и небрежно стекали под воротник неказистого, почти детского платья. Вся она была тонкой и легкой, как веточка, и потому казалась еще меньше. Только глаза выдавали буйный нрав и горячую кровь, неумолимо бегущую по венам. Истинно цыганскую кровь.

Покровский редко прятал как свои чувства, так и намерения. Он и сейчас не пытался скрыть отвращения и брезгливости, берущих начало в его откровенной нелюбви к цыганскому племени. Покровский был твердо убежден в полной безграмотности, нечистоте, распутстве и мошенничестве, с которыми, по его понятиям, цыганские дети рождались на свет, а дальше эти качества только множились. Он уже хотел уйти, но заметил на земле браслет, который пытались украсть грабители. Серебро так и сияло в утренних лучах, и стоило Покровскому присмотреться, как украшение будто призвало его протянуть руку и дотронуться.

– No! – раздался дикий вопль. – Nun toccà![14]

Девушка подскочила и бросилась к Покровскому, но тот уже поднял браслет и, испытывая еще бо́льшую неприязнь, протянул его владелице. Та выхватила его так, будто браслет грозил Покровскому мгновенной смертью, и тут же надела на свое тонкое запястье. Браслет был ей велик, но эта красивая, изящная вещь удивительным образом шла ей. «Да он уже ворованный!» – подумал Покровский, глядя на маленькую руку. По всей длине браслет украшали крошечные камни цвета полуденного моря в ясный день. Девушка прижала руку к груди. Она смотрела на Покровского с тревогой, и он истолковал этот полудикий взгляд как недоверие и защиту от нового нападения. Несмотря на свою нелюбовь к цыганам, он прежде всего оставался мужчиной и джентльменом, который страстно любил и уважал женщин. Он примирительно поднял ладони перед собой, но не улыбался, хотя и отвращения больше не испытывал.

– Будь осторожна в другой раз. Береги свои сокровища, маленькая бесовка.

Девушка смотрела так, будто не поняла ни слова. Она опустила руки вдоль тощего туловища и выпрямила спину, снова становясь похожей на хищного зверька, который присматривается и принюхивается, размышляя, стоит ли нападать или защищаться. Серебряный браслет негромко звякнул.

Покровский направился к пристани, он уже опаздывал. Внезапно позади раздалось шлепанье босых ног по золотистой брусчатке. «Этого только не хватало», – подумал Покровский и глянул через плечо. Девушка следовала за ним по пятам, держась все же на некотором расстоянии. Заметив его взгляд, она замерла на миг, но тут же очнулась и продолжила идти за ним, что-то лепеча под нос. Покровский не разобрал ни слова. В какой-то момент ему даже показалось, что она нашептывает цыганское заклинание. У самого трапа Покровский обернулся. Он был уверен, что девушка исчезла, но та оказалась прямо за ним и, глядя вверх огромными темными глазами, проговорила путаную фразу, которую Покровский не разобрал. Он отметил, что голос у девушки был очень приятный и нежный, не подходящий для цыганки. Она смотрела на него без тени былого недоверия. Напротив, казалось, раскрой он объятия, девушка с готовностью бросится в них и уже не отпустит. Покровский сделал шаг назад и усмехнулся.

– Боюсь, мне уже пора, радость моя. Счастливо! – Покровский подмигнул и, развернувшись, быстро взбежал по трапу до того, как набравшая в грудь воздуха девушка разразилась новым потоком непонятных ему слов.

– Ну наконец-то, Лев Гордеич! – бросился навстречу Слава, завидев своего капитана. На светлом лице угадывалось неподдельное облегчение. – Наконец-то! Мы чуть с ума не сошли от беспокойства! Пассажиры начинают возмущаться. Опаздываем!

– Свари-ка мне кофе, Славка, – бросил Покровский и, прошагав по палубе, резко остановился. Он оглянулся на пристань.

Девушка все еще стояла на том самом месте и такими же огромными глазами смотрела на корабль. Особенно внимательно она изучала название, начертанное синими буквами чуть в стороне от того места, где стоял теперь Покровский.

Лайнер начал лениво разворачиваться на воде и вскоре растворился в голубой дымке горизонта, будто видение, призванное лишь для того, чтобы дать кому-то знак.

Лев Покровский вернулся в Неаполь через год. На этот раз, к его собственному огорчению, лайнер припозднился, и к тому моменту, когда Покровский вошел в церковь Сан-Доменико-Маджоре, служба уже завершилась. Под высокими готическими сводами центрального нефа царили тишина и золотистый полумрак. Это место Покровский особенно любил. Он мог часами вглядываться в сокрытые здесь, будто в каменно-золотой сокровищнице, шедевры Караваджо и Каваллини. Он всегда садился по правую сторону от центрального прохода, чтобы разглядеть фрески в капелле, хотя особенно ему нравилась потолочная роспись ризницы кисти Франческо Солимены. Покровский не пытался притворяться честным и верующим человеком, но всякий раз, глядя на прописанную в небесах победу света и веры над тьмой и разрушением, он испытывал трепет, и ноги его будто взмывали над мраморным полом.

В этот раз ризница оказалась закрытой, вскоре закроется и сама церковь. Покровский сидел почти у самого входа, откуда мог охватить взглядом все внутреннее убранство и где никто не мешал ему обратиться мыслями и душой к своим тайнам и скрытым волнениям. Он закрыл глаза.

Мимо кто-то легко прошел, будто ветер. Покровский не обратил на это внимания. Он не хотел нарушить охватившего его покоя.

Когда Покровский распахнул несколько мутные глаза, то вместо ожидаемой пустоты у самого алтаря увидел девушку. Он несколько раз моргнул, ведь никак не ожидал, что, кроме него, в церкви есть еще посетители, да и тонкая фигурка казалась призрачным видением, объятым бледно-золотым сиянием свечей. Она стояла, не шевелясь и склонив голову. Поднявшись со своего места, Покровский смог разглядеть девушку чуть лучше. Ее непокрытая голова и босые ноги его возмутили. Та шевельнулась, сложив тонкие руки в молитве на груди. Покровский различил острые локти. Вся она была такой же хрупкой и тонкой, как пламя свечи, тянущееся ко тьме, сгустившейся над алтарем. Завершив молитву, девушка прошла в сторону, достала из кармана свечу и зажгла ее от огня других. Теперь Покровский увидел ее профиль в неверном дрожащем свете. Он даже подался назад, разглядев смуглую кожу, темные брови и более темные глаза. Перед ним была цыганка, и, охваченный негодованием, порожденным его убеждением в том, что здесь ей быть недопустимо, Покровский не узнал ту, что спас год назад на пристани. Не издавая ни звука, он развернулся и направился к выходу.

Поздним вечером, в свете огней и звезд, Неаполь становится романтической столицей. Площадь перед церковью освещали далекие витрины кафе и ресторанов. Капитан остановился у колокольни справа и стал глядеть на редких прохожих, размышляя, чем заняться. Звезды лукаво подмигивали ему с потемневшего неба, совсем как искры в бокале с неаполитанским вином, от которого мгновенно кружится голова, точно в лилово-золотом сне. Рожденный в вулканической почве сорт Греко окутывает нёбо и язык послевкусием зеленой сливы, дыма, груши и мяты. В прошлый раз Покровский угощал им свою новую знакомую, чья истинно итальянская страстность затмила даже блеск звезд, сиявших особенно ярко над неаполитанскими черепичными крышами. Это воспоминание вызвало улыбку на его красивых губах. Однако искать встречи с ней Покровский и не думал. Все свои приключения он любил и вспоминал с особенной теплотой лишь потому, что неизменно устремлялся в новое, никогда не возвращаясь назад и лишь иногда оглядываясь ради забавы. Покровский предпочитал жить здесь и сейчас, не обременяя себя ни тяжестью связи, ни ее последствиями, ни сложными решениями, ни тем более ответственностью, которую она неизменно взыскала бы с него. Возможно, поэтому светлые глаза его всегда по-мальчишески улыбались, а походка не теряла изящной прыти и беззаботной непринужденности Купидона.

Кто-то пошевелился рядом. Еще не успев разглядеть того, кто нарушил поток его искрящихся звездным шлейфом и шифоновой легкостью мыслей, Покровский услышал робкий лепет. Его знание итальянского теперь было чуть лучше, но неаполитанское наречие он по-прежнему разбирал скверно.

– Vo’ accattà ‘e fiori, signò?[15]

Тонкие руки, в свете луны казавшиеся ему голубоватыми, протянули корзину с цветами. Левое запястье обхватывал симпатичный серебряный браслет. Отчего-то Покровский задержал на нем взгляд. Потом скользнул выше, к хрупкой шейке, капюшону темных волос и смуглому лицу. Это была она, та самая цыганка из церкви. Покровский шагнул вперед, выходя из черной тени колокольни, и, когда их глаза встретились, даже в неверном вечернем свете было заметно, как кровь прилила к лицу совсем юной девушки. Покровского это позабавило. Девушка продолжала протягивать корзину, очевидно прося купить цветы. Покровский, уже было покачавший головой в знак отказа, вдруг разглядел некоторую иронию: ровными рядами в корзине были заботливо уложены нежные цветки орхидей с темными сердцевинами, видневшимися меж приоткрытых белых губ. Такие орхидеи еще называли лунными.

– Fiori[16], – повторила цыганка тихим сладким голоском.

Не задавая вопросов, Покровский выудил из кармана купюру и протянул девушке. Очевидно, этого было недостаточно, но она едва взглянула на деньги. Девушка спрятала их и протянула ему корзину, предлагая выбрать тот цветок, что больше приглянулся. Покровский так и поступил. Что-то во взгляде больших глаз, неотступно следивших за каждым движением и жестом, трогало его. В нем отчетливо читалось восхищение. Оно льстило Покровскому, и, распаленный своим тщеславием и благоговением девушки, он вдруг заговорил, пусть даже она не понимала ни слова. Тем лучше, решил Покровский и сказал:

– Я вообще-то не люблю цветы, но мой матрос назвал бы это добрым знаком. – Он поднял цветок. – Он во всем их видит. Надеюсь, ты не заколдовала эту орхидею?

Девушка нахмурилась, пытаясь понять, о чем тот спрашивал. Она что-то тихо пролепетала. Неожиданно для себя Покровский осознал, что, вопреки его убеждениям, он не испытывает неприязни к цыганке. Напротив, во всем ее облике, в тоненьком робком голосе и особенно во взгляде угадывалась такая ранимая хрупкость, которая отрицала, кажется, само существование ненависти. Девушка казалась дальней родственницей полупрозрачных, нежных цветков, что несла в корзине, словно бы и вправду созданных из лунного света и звездной пыли. Ее опущенные ресницы дрожали, припорошенные серебряным сиянием, и, когда она подняла глаза на Покровского, внутри у него что-то надрывно дернулось и тут же замерло. Похожим образом угодил в капкан ее темных радужек лунный луч, застыв в них, будто вмерзшие в серебро браслета голубоватые камни.

– Hai… – начал Покровский, подбирая итальянские слова. – Hai degli occhi magici[17].

Он собирался назвать ее глаза ведьмовскими, магическими, бесовскими, как в старых мифах о сиренах, но у него получился самый обычный комплимент, от которого на нежных девичьих губах родилась улыбка. Покровский ощутил вдруг странное желание остаться прямо здесь, на этой площади, скрытой в старом квартале под куполом из звезд. Он тряхнул головой, отчего светлые кудри рассыпались по лбу, и сделал несколько шагов в сторону. Девушка неуверенно двинулась следом. Придирчиво оглядев ее с ног до головы, Покровский усмехнулся секундному наваждению, которое овладело им. Тому виной была старинная магия Неаполя, так он подумал и протянул девушке купленный цветок. Однако она его не приняла, даже отклонилась назад. Покровский не стал настаивать. Спрятав свободную руку в карман, он произнес:

– Grazie, signorina![18] Ты мне не нравишься, знаешь? Но что-то есть в тебе такое сильное и запредельное, что, кажется, останься я здесь, уже никогда не найду дорогу назад. – Он развернулся, чтобы уйти, но снова обернулся. Ему хотелось, чтобы она еще раз взглянула на него. – Говорят, влюбляются в голубые глаза. А от карих сходят с ума. Может, правы?

Покровский зашагал в темноту квартала, расправив плечи и ни разу не оглянувшись. Еще несколько секунд ему казалось, будто кто-то следует за ним по пятам неуловимой серебристой тенью. Это подозрение обостряло все его чувства, но к тому моменту, как капитан оказался у дверей игорного зала и словно невзначай обернулся, он полностью отринул желание признаться себе в том, что ему хотелось различить в темноте позади тоненький силуэт, очерченный лунным сиянием.

Лев Покровский вернулся в Неаполь два года спустя. К этому моменту он прослыл капитаном самого популярного круизного лайнера Дальнего Востока России. Он стал шире в плечах и отпустил волосы, но голубые глаза все так же оставались по-мальчишески смешливыми, лукавыми и страстными, безошибочно определявшими направление, в котором можно было с легкостью отыскать очередную авантюру, не обременяющую последствиями. Он, как и прежде, не задерживался на одном месте и скрывался задолго до появления противной вредной скуки, водя ее за нос и прячась то в портах, то в капитанской каюте, то в постели иностранной красотки. Обычно в этих местах скука никогда не могла его обнаружить.

Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.

Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики – то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.

Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.

– Jamme bell’, jà![19] – весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. – Si’ ‘nu babbà![20]

– Pur’a luna fà a gelosa[21], – не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.

Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которой не узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.

Никогда прежде Покровский не слышал такого голоса. Он разлетался по площади, мгновенно заставляя притихнуть толпу. Музыканты принялись подыгрывать. С помощью простых звуков скрипок, гитар и мандолин они пытались подобрать ни с чем не сравнимому голосу достойную оправу, но это было сродни обрамлению редчайшей океанской жемчужины ободком из простой бронзы. Даже такая роскошь, как золото, платина, родий или бриллианты, смотрелась бы невыгодно рядом с подобным сокровищем.

Голосу девушки не было равных. Покровский, очарованный и застывший, тряхнул головой, будто пытаясь пробудиться. Он заметил, что девушка не сводит с него глаз. Из всей толпы, готовой благоговеть перед ней и ее талантами, среди всех распахнутых ей навстречу пылающих сердец и горящих восторгом глаз она пела и танцевала для него одного. В этом таился смысл ее музыки, но Покровский был единственным, чье сердце оставалось наглухо закрытым и непроницаемым для нее.

Покровский отвернулся и ринулся прочь из круга. В тот момент он не мог признаться себе в том, что испугался не столько силы ее чувства, сколько его искренности. Мысли его трусливо бросались врассыпную, точно брызги из-под кормы, и сам он кинулся вслед за ними. Но не успел Покровский сделать и нескольких шагов, как плотно стоящие позади него завороженные зрители, точно живая стена, выросли перед ним и не позволили пройти дальше. Люди стояли так плотно друг к другу, что протиснуться между ними не было никакой надежды.

Песня становилась громче. Серебряный браслет на смуглой руке девушки мелодично позвякивал при каждом движении. Те, кто до сих пор только притопывал, теперь не могли устоять на месте и пустились танцевать. Кто-то ринулся вперед, задев Покровского, отчего он неловко пошатнулся. В следующий миг кто-то толкнул его, вернув в круг. Он обернулся, чувствуя, что на самом деле не может убежать. Словно это сама судьба втолкнула его в центр, поближе к девушке.

Покровский подумал о колдовстве. Он видел его в словах, в голосе, в изящных движениях тонкого стройного тела. Покровский вдруг разозлился сам на себя. В конце концов, разве может что-то помешать ему провести очередную восхитительную ночь в любимом городе? Словно поддавшись всеобщим веселости и легкости, Покровский расслабился. Вслушиваясь в слова песни, он вдруг подумал о том, что так тянет его в Неаполь каждый раз. Можно было подумать, что на него действует какой-то особенный магнит, часть которого, сокрытая где-то среди узких улиц и многочисленных лестниц, идеально совпадает с той, что спрятана у него в груди. Однажды он слышал, как старый французский капитан в одном из портов рассказывал о том, что человека неудержимо влечет в то место на земле, где для него приготовлен необходимый духовный опыт. В такие вещи Покровский не верил. Точнее, никогда прежде не верил. Но когда молодая цыганка пела и танцевала, будто для него одного, ему показалось, что сама кровь закипает в жилах, будто волнуется под луной предгрозовое море.

По дороге из Неаполя капитан не мог выбросить этот случай из головы. Позже, в своей каюте, он вспоминал, как скрылся в темноте прежде, чем девушка нашла его и заговорила. Покровский не мог понять самого себя, ведь он никогда бы не ушел, когда красивые глаза в обрамлении длинных ресниц томно поглядывали на него, суля все удовольствия мира. Возможно, в том и была причина? Никогда прежде он не замечал такого взгляда ни у одной девушки, с которой предпочитал провести время. Их улыбки, взгляды, взмахи ресниц, их румянец и смех, их шепоты, стоны и слова были одноразовыми. Как и его собственные. Ничего настоящего он никогда не искал и не предлагал. Он не любил мыть посуду, предпочитая ту, которую можно выбросить, никогда не перечитывал книги и не пересматривал фильмы, не посещал одно и то же место по многу раз. Разве что в Неаполь возвращался с удовольствием, всегда открывая для себя новые виды и заведения. Неизменным в его жизни оставался только корабль. Мир за бортом был одноразовым, с его эпизодическими встречами, одиночными впечатлениями и пластиковой любовью.

Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезло из памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.

Неаполь – город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III – крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия – самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» – старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой – здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.

Лев Покровский направлялся к оперному театру, предвкушая наслаждение от шедевра Пуччини. Для себя он выкупил ложу. Прошло три года с тех пор, как он был в Неаполе последний раз. Времени у Покровского было чуть больше, и он собирался воспользоваться им сполна.

Опера была восхитительной, но Покровский вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут пристально смотрит на край занавеса вместо сцены, где разворачивалось действо. Он ощущал себя иначе с той самой минуты, как сошел на берег, и не мог понять причину этого. Неаполь будто всегда принадлежал ему одному, бросался к его ногам и предлагал все самое щедрое, лучшее, яркое, ароматное и роскошное. В этот же раз Покровский ощущал себя так, словно город перестал ему благоволить. Он решил, что это будет его последнее путешествие в Неаполь, и, утратив былое приподнятое настроение, уставился на сцену. Там страстная ревнивица Флория Тоска полна подозрений, ведь на новом полотне Каварадосси изобразил портрет соперницы. Ярость ее крепнет, но художник, любовь к которому превосходит глупые домыслы, убеждает ее в обратном и усыпляет ревность. Ария Каварадосси отчего-то смутила Покровского. Он стал блуждать глазами по залу, и вдруг взгляд его застыл. В дальнем углу бельэтажа он разглядел девушку, совершенно очарованную тем, что происходило на сцене. Она сидела, выпрямив спину и чуть подавшись вперед, чтобы не упустить ни звука. Что-то показалось Покровскому в ней знакомым, однако он понимал, что знать ее никак не мог. Он бы не смог ее забыть, потому что та девушка, несомненно, была прекраснее всех, кого он когда-либо встречал. Покровский позабыл о том, что собирался насладиться оперой. Ни красавицы Флории, ни мечтательного Каварадосси, ни мстительного Скарпиа более не существовало, имена их и страсти были пустым звуком, лица – плоской картинкой, чувства – выдумкой.

В антракте Покровский сбежал вниз. Он искал девушку и нашел у входа в бар. Она стояла к нему спиной, облаченная в серебристо-голубое платье, любовно облегающее каждый изгиб прекрасного тела, хрупкая, как луч лунного света, но изящная, женственная и царственная, словно княгиня. В темных волосах поблескивали звезды крошечных заколок из камней того же цвета, что и на тонком браслете на запястье девушки. Они походили на крошечные голубоватые луны, и казалось, будто свет исходил откуда-то изнутри камней.

Покровский приблизился к ней, и, когда оставалась всего пара шагов, девушка обернулась. Покровский заметил, что она была цыганкой, но сейчас для него это не имело никакого значения. Ее смуглая кожа отливала золотом в свете люстры, а темные глаза смотрели одновременно с нежностью и вызовом, но неотразимыми их делала уверенность и какая-то тихая, безусловная сила. Девушка смотрела на Покровского так, будто знала его всю жизнь. Он же, несмотря на то что был старше и обладал куда более богатым опытом, стоял, растерявшись.

– Buona sera, signore[22], – поздоровалась девушка и протянула изящную ладонь.

Растерянный Покровский взял ее руку. Увидев улыбку девушки, он понял, что пропал. Тот, кто всегда хвалился бравадой и красноречием, не мог подобрать слов, потому поднес ладонь к губам и поцеловал.

– Comme ve piace l’opera?[23] – спросила она. Ее речь была правильной и мелодичной, и Покровский, который теперь превосходно говорил по-итальянски, но по-прежнему не слишком хорошо разбирал неаполитанский диалект, ответил односложно:

– È brava[24].

Девушка пристально вглядывалась в его лицо. Она говорила глазами, и Покровскому казалось, что этот язык он понимает гораздо лучше. Незнакомка была ниже его. Превосходная осанка и гордо вскинутая голова наводили его на мысль об аристократическом наследии. Она ободряюще улыбнулась, заметив смущение Покровского.

– Sapete, la mia loggia è vuota. Vuoi venire con me? Da lì puoi vedere tutto molto meglio[25].

Девушка задумалась. Покровский был уверен в том, что она откажет. Ему начало казаться, что вовсе перепутал слова и девушка не поняла его предложения. Но вдруг она легко кивнула и предложила ему свою руку.

Как только поднялся занавес, девушка, сидевшая теперь рядом с Покровским, обратила все внимание на сцену. Она была абсолютно поглощена оперой, и кончики ее небольших ушей как будто даже подергивались, не упуская ни звука. Девушка обернулась к своему спутнику, словно ощутив его взгляд, который тот не сводил с нее. Покровский же совсем забыл об опере. Девушка тут же от него отвернулась, но он успел заметить, как улыбка тронула ее красивые губы цвета красной сливы.

Покровский вдруг захотел говорить с ней. Он готов был задать миллион вопросов и жаждал услышать ответ на каждый. Но девушка была так искренне поглощена происходящим на сцене, что мешать ей он не осмелился и сам постарался сосредоточиться на опере, хотя уже с трудом различал героев.

Покидая театр, они держали друг друга в поле зрения, и, оказавшись снаружи под звездами, Покровский спросил:

– Devi essere un frequentatore abituale dell’opera?[26]

– No, – ответила девушка и подошла ближе. Легкий ветер прозрачным шарфом обвил ее тонкую шею, а потом бросил его Покровскому в лицо, заставив ощутить дурманящие ароматы цветов мандарина, розового перца, мускатного ореха и черной ванили. – Questa è la mia prima volta a teatro[27].

Покровскому трудно было в это поверить. Он даже засомневался, правильно ли понял ее речь, из которой она старалась убирать неаполитанскую путаность.

Она поправила волосы, и серебряный браслет тихонько звякнул на запястье, будто усмехнулся над замешательством Покровского. Увидев, что тот пристально разглядывает украшение, девушка опустила руку и спрятала за спину.

– Devi partire adesso?[28] – спросила она, сверкнув глазами.

– Speravo di convincerti a unirti a me. Se… è ridicolo. – Он прочистил горло, подбирая слова. – Ma… mi sembra di conoscerti da sempre[29].

Вдруг Покровскому показалось, будто она вся изменилась: неуловимая грусть, которая прежде придавала ее глазам томность, вдруг сменилась воодушевлением, исчезла без следа. Покровский и сам смутился. Он не мог понять, что с ним происходит, но знал, что не в силах расстаться с этой девушкой прямо сейчас. Ему хотелось пройтись с ней хотя бы немного, хотелось дышать воздухом, пропитанным запахами пряностей и мандариновых соцветий. Он не представлял, что будет делать дальше и что говорить, только знал: если она исчезнет сейчас, его последняя ночь в Неаполе будет отравлена и все потеряет пока еще ему не ясный смысл.

1 Филия – любовь, основанная на духовном притяжении и уважении. Людус – любовь-игра. Сторге – семейная, родственная любовь. (Здесь и далее – прим. автора.)

2 Древнее обозначение архитектора, строителя. Происходит от др. – греч. arkhitéktōn – главный строитель.

3 Чин ангелов-воинов в традиционной ангелологии.

4 Вечная библиотека (лат.).

5 В германо-скандинавской мифологии мир мертвых.

6 В германо-скандинавской мифологии гигантский инфернальный волк.

7 В др. – греч. языке означает жертвенную любовь. В христианстве – высшая форма любви.

8 Ангелы дружат с демонами и частенько помогают друг другу в работе – каждый со своей стороны.

9 Да, в этом баре подают только какао и сбитень – это книга 16+, в конце концов.

10 От лат. paradisus, в русском языке «рай» в своей основе восходит к древнеиранскому слову, означающему «обнесенное стенами место» – подходящий термин для ангельского интранета.

11 От лат. matrimonium – супружество, брак.

12 Формат найма ценных для компании специалистов, когда кандидат максимально быстро проходит все собеседования и получает предложение о работе. Особенно характерен для ИТ-компаний.

13 Длительный отпуск с сохранением рабочего места, практикующийся в некоторых компаниях.

14 Нет! Не трогай! (неап.)

15 Хотите купить цветы, синьор? (неап.)

16 Цветы (неап.).

17 У тебя волшебные глаза (ит.).

18 Спасибо, мисс! (ит.)

19 Давай, красавица, давай! (неап.)

20 Дорогуша! (неап.)

21 Даже луна ревнует (ит.).

22 Добрый вечер, сэр (ит.).

23 Вам понравилась опера? (ит.)

24 Она хороша (ит.).

25 Знаете, моя ложа пуста. Не хотите пойти со мной? Оттуда видно намного лучше (ит.).

26 Вы, должно быть, постоянно бываете в опере? (ит.)

27 Нет. Я впервые в оперном театре (ит.).

28 Вы, должно быть, теперь уйдете? (ит.)

29 Я надеялся, что вы составите мне компанию. Это… ужасно глупо. Но… отчего-то у меня чувство, что я вас знаю всю жизнь (ит.).

Вход для пользователей

Меню