Читать онлайн Хроники Ворокуши бесплатно

Глава первая.

ТОМ 1. ПЕРСТЕНЬ НОЯ.

Корзина первая. Книга снов и воспоминаний.

«Устойчивое равновесие – это равновесие, при котором тело, выведенное из состояния устойчивого равновесия, стремится вернуться в начальное положение (например, мяч в яме)».

Определение в физике.

Или человек домой…

Определение в жизни.

– Но-о-й, вста-ва-ай, – негромко, но настойчиво позвала высокого стройного молодца, лежавшего на кипарисовой кровати старинной работы, пожилая, но ещё очень крепкая на вид женщина, закутанная в просторные тёмно – синие ткани, иногда отливавшие фиолетовым в огненных лучах только что выглянувшей из-за край-света Ярь-звезды.

Раскинувши руки по бело-мерцающей простыни, сотканной из тончайших нитей чааньского шуе, скинув подушки на пол, он, укрытый по грудь одеялом, украшенным замысловатой вышивкой ручной работы, мерно сопел, никак не реагируя на зов.

Женщина подошла к кровати и встала у изголовья, пристально глядя на спящего любящим взглядом. В рассветном сиянии её лицо, надо сказать, некогда очень красивое, но уже подёрнутое налётом старческой усталости, словно само лучилось мягким внутренним светом, который мог быть рождён только чувством глубокой и несказанной любви ко всему, что её окружало. Она подобрала с пола одну подушку и осторожно положила её на стоявший рядом с кроватью деревянный табурет – треножник, инкрустированный сердоликовыми кабошонами и красной медью. Чуть помедлив, она погладила молодца по голове и снова тихо позвала:

– Но-о-ой, пробуждайся. Пора вставааать! Волохи идут.

Молодец «укнул» и повернулся набок, пытаясь натянуть на себя одеяло из шерсти единорога, и, наконец, укрылся им с головой. Клочья этой шерсти хатты – хетоны, сельские жители Больших равнин, собирают с колючих кустов и ветвей деревьев, очищают от мусора, прядут долгой Великой ночью и вяжут потом из этой пряжи великолепные одеяла, вручную вышивая на них замысловатые узоры. Тонкое и лёгкое на вид, оно могло согреть даже в лютую стужу.

Женщина улыбнулась и снова, потянув за одеяло, уже настойчивей проговорила:

– Вставай, лежебока! Ярь-звезда уже взошла, вся земля уже славит Творца, тебя ждут, а ты нежишься… Вставай, волохи на подходе. Они ждать не будут. Вот – вот начнётся сброс талых вод.

Ной вдруг резко раскрылся, скинув с головы это шерстяное чудо хаттских мастериц и сел на кровати, потирая глаза и пытаясь понять, что происходит. Потом пробурчал заспанным голосом:

– Какие волохи? Кто ждёт? Я вообще где?

Вопрос слегка удивил женщину, но был понятен, ведь молодец только вчера поздно вечером, когда Ярь-звезда уже давно скрылась за краем земли, прилетел из стольного города великой Ярии в «Хрустальный терем», построенный недалеко от южного берега острова Туло, как город ведунов, волхвов, их учеников, трудников и прочего умного люда, так или иначе связанного с познанием мира.

Этот город стоял в углу небольшой уютной долины, окружённой с двух сторон невысокими хребтами конусовидных Прибрежных гор с плотно посаженными друг к другу, словно зубы чудесного Ящера-зверя, вершинами, формируя собой ровные прибрежные гряды, как раз и защищавшие обитателей долины от суровых зимних ветров Великой ночи, стремительно мчащих свои вихри с полудня, со Священных гор Рипейских.

С двух других сторон долину обрамляли низкие покатые холмы с буйным разнотравьем от подножия до вершины, на которых Великим днём паслись разнообразные животные, обитающие здесь чуть ли не со времён Творения и пришлые, собранные в этих землях со всех концов света. Сразу по ту сторону холмов на равнине посвёркивали «Хрустальные купола», в которые теплолюбивых животных укрывали от лютых холодов на время Великой северной ночи.

Все эти звери и сооружения были предметом серьёзнейших исследований целого сообщества ведунов, волхвы и их учеников, которые съехались сюда со всех земель Ярии Великой и земель их союзников, как только вступила в силу хартия «Ковчег».

– Ну ты что, внучок, заспал? – насмешливо спросила женщина, – потерялся во времени и пространстве? Ты же у нас, в «Хрустальном тереме», сегодня поедешь на дальний пост. Оттуда уже сообщили, что Обская протока вскрывается, и звери Большого перехода уже начали свой ход. Волохи появились на дальних подступах!.. Ну, очнись! – женщина взъерошила Ною длинные светло-русые, редкого пепельного отлива, волосы.

Наконец до молодого человека дошло где он находится, и он, радостно вскрикнув, соскочил с кровати и приобняв женщину за плечи, восторженно прокричал:

– Бабулечка, доброе утро! Как я рад тебя видеть! Как хорошо, что ты меня разбудила!

Ной захохотал и от чувств, его переполнявших, перепрыгнул через табурет, потом встал на руки и прошёлся по просторной спальне три круга подряд. После чего, согнув мощные руки в локтях и, оттолкнувшись от пола, крутанул сальто и встал на крепкие стройные ноги. В хрустальном шкафу звякнули дорогие чаши заморского лазурного стекла. Ной выпрямился во весь рост.

Сказать, что он был рослым – ничего не сказать. Если вообще говорить о ярийцах, народе, населявшем Ярию Великую, то их отличительной особенностью и были: высокий рост, отличное сложение, светлые до белого цвета волосы и тёмно-голубые, а нередко, сине-зелёного цвета крупные глаза.

Но ярийцы царского рода, прямые потомки Первоотца и Первоматери, нёсшие в себе особый Дар и ту первозданную чистоту, что передавались в их роду от первенца к первенцу уже сотни полнолетий, были вообще на особинку, заметно отличаясь и статью, и благородством души.

А Ной был ярийцем, сыном ярийца, внуком ярийца, первенцем царского рода и продолжателем рода прямого потомка Первоотца, сыном Царя и наследным Царевичем в своих землях и не только. Именно мужчины царского рода по прямой линии отличались огромным ростом, горячей верой в Творца, гениальным умом, недюжинной силой и носили в себе всю полноту особого Дара.

Так вот сказать, что Ной был рослым ярийцем – ничего не сказать. В нём было без малого четыре с половиной аршина, развитое упорными тренировками могучее тело, которым он владел в совершенстве, к тому же он слыл завидным женихом и записным красавцем.

Всё то время пока внук резвился, бабушка Адина, Царица на покое, супруга знаменитого Маттусали – царя, покорителя демонов, мать правящего Царя Ламеха Сильного и, по совместительству, руководитель большого ведовского деяния «Хрустальные терема» с восхищением наблюдала за своим любимцем.

– Так, бабуль, ещё раз – волохи уже пришли…

– Нет, – перебила его женщина по праву старшей, – не торопись. Сначала утреннее омовение, молитва, завтрак – дела потом.

– Принимаю без ропота,– внук почтительно склонил голову. После чего стремительно выскочил из спальни в чертог для омовений; тяжёлые можжевеловые двери, распространявшие еле уловимый характерный аромат по покою, едва успели раскрыться. Бабушка, укоризненно покачав головой, подумала: «Ох и горяч, в деда пошёл… Ламех, тот в его возрасте по – спокойней был. Да и сейчас, порою не поймёшь, что у него на сердце. Уверен и учтив, никакой суеты, слава Творцу. Правитель…» Она улыбнулась и похлопала в ладоши три раза. В покоях, словно из ниоткуда, возникли две служанки и почтительно склонились перед хозяйкой.

– Приберите здесь, – произнесла женщина твёрдым и властным голосом. – И ещё, Марра, – обратилась она, не оборачиваясь, уже к своей помощнице, миловидной смуглокожей девушке, зная, что та обязательно стоит у дверей, откликнувшись на зов госпожи.

– Слушаю, дарлари, – с низким поклоном, почтительно, но с достоинством отозвалась Марра.

– Вели накрывать на стол.

– Уже, дарлари. Всё готово.

Адина обернулась и удивлённо взглянула на помощницу:

– И где же ты осмелилась накрыть, если я ещё сама не определилась с местом?

Марра, слегка смутившись, потупила взгляд, но справившись с волнением, вызванным неожиданной реакцией госпожи, всё же ответила:

– Ярь-звезда уже поднялась довольно высоко. Весенний воздух согрет её теплом, свеж и наполнен пением птиц. Утро чудесное, дарлари. Я осмелилась распорядиться накрыть завтрак для Царевича на варанде…

– Ах, ну ежели для Царевича, тады пусть, – съязвила Адина, намеренно заговорив на сельском наречии. Марра зарделась и опустила голову. Бабушка прекрасно понимала, что помощница, как и многие девушки Ярии, сохла по её внуку, молодому недосягаемому красавцу. «Вот дурёха… Что поделаешь, если не твоего поля ягода», – подумала про себя Адина.

– Не волнуйся, Марра, я давно не сомневаюсь в тебе. Ты всё сделала правильно… Однако, пора бы ему закончить омовение, – она кивнула на дверь за которой слышалось громкое фырканье и всплески воды. – Марра, сообщи Царевичу, что завтрак накрыт на варанде. Я жду его там. Выполняй.

Помощница молниеносно и также тихо растворилась за можжевеловой дверью, а бабушка Адина, Царица на покое, направилась через другие двери, скрытые за большим пологом, сделанным из ткани чааньского шуе, на котором по полю нежно розового цвета щедрой рукой чааньских вышивальщиц были густо разбросаны крупные, лилово-золотистые цветы кампанулы. Через них она прошла в главный чертог – светлицу – и, пройдя через него вышла на варанду, с которой, сквозь прозрачные стены «Хрустального терема», накрывавшего собой весь город, открывался великолепный вид на тулейские равнины и Прибрежные горы.

А в чертогах для омовения Ной, быстро закончив утреннее очищение, забыв обо всём с удовольствием плескался в прохладных водах огромной купальни, глубокой, идеально круглой с покатыми краями, вырезанной из цельного куска красного гранита, отчего вода, которой купальня была наполнена, напоминала своим цветом воды буровато–красных болотных озёр и, благодаря лучам света, прорывавшимся через полупрозрачную стену и крышу, которые были сделаны из тонких хрустальных пластин, меняла свой цвет от голубого в ясный летний день, до чёрного в предзакатные часы, когда Ярь-звезда уже готова была скрыться за краем земли на всю Великую ночь.

Купальня располагалась в самом центре просторного, светлого зала с высоким потолком, наполовину хрустальным, как уже было сказано ранее, и служившим источником природного света, как и хрустальная стена, обращённая на восход; а закатная стена была непроницаема для света, будучи сработанной из тонких выделанных стволов можжевельника, причудливо переплетённых между собой, источая и здесь приятный аромат леса. На ней на могучих медных цепях висел огромный пласт скальной породы, вырезанный давным-давно в древних пещерах гор Рипейских, чтобы сохранить от наступавшего ледника великолепные фрески первых людей, пусть даже малую их часть. Ведь ледник, в конце концов закрыл своей могучей и всесокрушающей ледяной плитой вход в древние чертоги, лишив доступа к огромному наследию перволюдей. О великолепии утерянного могли поведать только сохранившиеся в частных собраниях и музейных залах обломки наскальной живописи, выгравированные на камне картины и скульптурные изображения, отличавшиеся изысканной простотой сюжета и совершенством линий.

Ной, гостюя у бабушки, часто любовался этими работами древних мастеров, среди которых были и его предки. Много чего интересного можно было встретить в собрании деда Маттусали и бабушки Адины, но вот фреска, написанная на части скалы, украшавшей чертог для омовений, особенно волновала его. Всегда.

На светло-серо-коричневатой поверхности камня, местами отливавшей лиловым, с кварцевыми вкраплениями, искрившимися под лучами Ярь-звезды, краской вишнёво-бурого цвета, чёткими уверенными линиями с широкими, мастерски выполненными заливками была изображена сцена древней охоты первых людей на огромных волохов. Движения животных и охотников были очень динамичны, чувствовалось напряжение схватки не на жизнь, а на смерть; рухнувший на передние ноги раненый волох, утыканный копьями; стоявший рядом с павшим животным другой волох, судя по мощи бивней, огромный самец, защищавший раненого от набегавших со всех сторон ликующих и потрясающих копьями охотников…

Именного с того самого момента, когда Ной, будучи ещё ребёнком, первый раз совершал омовение в чертоге и увидел эту потрясающую наскальную картину, в сердце его, совершенно неожиданно, что-то сжалось, защемило и комок подкатил к горлу. Ной заревел, показывая на изображение. Дед Маттусали, под присмотром которого малец резвился в купальне, схватил его на руки, вышел из воды и, закутав в огромное мягкое полотенце, быстро вынес из чертога в спальню. Ной ревел не останавливаясь, сбежались няньки, слуги, прибежала бабушка Адина. Никто не понимал, что напугало Царевича. Только дед спокойно стоял в стороне, чуть склонив голову вперёд и прикрыв глаза ладонью. Казалось, что он о чём-то задумался.

Именно тогда Ной впервые ощутил на себе воздействие Дара. Рыдающий навзрыд мальчишка вдруг услышал в своей голове твёрдый и спокойный голос деда: «Ной, мальчик мой. Успокойся. Царевичу и будущему Царю Ярии Великой не подобает себя так вести». Ной, продолжая рыдать, огляделся по сторонам, но никого не увидев, кто бы к нему обращался, начал всё же затихать и удивлённо уставился на дедушку, который так и стоял, прикрыв глаза ладонью и ни на кого не обращая внимания. «Успокоился? Молодец, внучок.» Ной утвердительно кивнул головой и безотрывно смотрел на Маттусали, лишь изредка всхлипывая, как обычно делают дети, да и взрослые, если до этого долго и горько рыдали. Суетившиеся няньки и слуги, тоже затихли, словно по чьему-то приказу и почтительно склонив головы, незаметно вышли из спальни. Адина последовала за ними, поняв, что происходит.

Дед и внук остались одни. «Внучок, что испугало тебя?» мысленно задал вопрос Ною Маттусали. Ной пожал плечами и, робея, ответил:

– Дедуль, я не знаю. Та картинка на скале…

«Говори не говоря, Ной. Ты тоже носитель великого Дара. Я Слышу тебя».

Царевичу было немного жутко, но он закрыл глаза и подумал про себя: «Дедушка, но как я буду говорить, не говоря? Я так не умею…» И вдруг в голове снова зазвучал голос деда: «Умница. У тебя получается, ты можешь. Просто представь, что мы разговариваем друг с другом в пустой светёлке. Нет никого и ничего, что могло бы нам помешать. Ты и я одно, мы рядом, слышим и видим друг друга. Если ты услышал меня, то кивни… Я тебя Вижу».

Ной приоткрыл один глаз и удивлённо раскрыл оба. Дед не смотрел на него, продолжая стоять в прежней позе. «Как он может меня видеть?» подумал мальчик, на что услышал в своей голове ответ деда, произнесённый повелительным тоном: «Прекрати играть, Царевич. Выполняй то, что я тебе говорю. И прекрати удивляться. Пойми, наконец – ты яриец, и прямой потомок нашего Первоотца и нашей Первоматери. Для нас всё естественно и всё возможно! Ты всё сумеешь! Действуй!»

Ной снова закрыл глаза и кивнул головой в знак того, что услышал. Он, сосредоточившись, мысленно рассказал деду о том, что его взволновало и почему он заплакал. Это было завораживающе – два человека молча, не произнося ни слова, говорили, слушали и видели друг друга, прикрыв глаза. И когда дед понял почему внук вдруг зарыдал, он улыбнулся и подойдя к нему, взял его за руку и повёл обратно в чертог для омовений.

Встав лицом к огромной росписи, Матусали немного помолчал, а потом спокойным голосом, безо всякой укоризны, обратился к внуку:

– Ной. Это напугало тебя? – и он показал рукой на рисунок. – Смерть волоха? Или ярость охотников и грозный вид вожака?

Ной утвердительно кивнул.

– Это изображение всегда и на всех производит неизгладимое впечатление. Никто не остаётся равнодушным, когда видит его в первый раз, да и после, узрев его не единожды, рисунок волнует… Это живое написание, это великий дар – мёртвым рисовать живое. Таких картин нам удалось спасти немного, и все они несут в себе искру Творца. Она тронула тебя потому что здесь изображены простые вещи, но самые главные…

Ной удивлённо и внимательно стал вглядываться в рисунок, словно хотел понять, что же такого важного он здесь не увидел. Ну, охота…

– Дедушка, я не понимаю, что тут такого… ну, главного? Здесь же просто охотники убивают волоха. Другой волох его защищает. Люди нападают…

– Это видят все, но зрят не многие… Ты всё правильно описал, но главного пока не узрел, а ведь ты всё важное сам назвал, того не замечая. А мы, ярийцы, всегда проникаем в самую суть вещей, такова наша природа, таков наш Дар. Посмотри ещё раз, я подожду, – и Матусали лёгким движением руки слегка подтолкнул Ноя вперёд.

Мальчик напряжённо всматривался в наскальную роспись, разглядывал всё подетально уже, наверное, в сотый раз, уже до ряби в глазах, иногда проговаривая про себя некоторые мысли: «Ну, что деду надо то? Охота, древняя забава, копья, луки, люди, волохи… Один упал, другой его защищает… Ну это правильно. Другие разбежались… волохи… Один упал…упал, он ранен. Люди рады, что его ранили и бегут, чтобы его добить… Так, добить… Убить!» Ноя словно озарило «Убить! Значит лишить жизни, чтобы съесть! Убить, чтобы съесть… Это же смерть! Здесь нарисована не охота, а жизнь и смерть! А один волох защищает другого? Это что? Дружба, наверное?»

– Молодец, внучок,– Матусали весело потрепал Ноя по волосам, – ты начинаешь понимать…

Всё это время он слушал мысли Ноя.

– Да, это охота, но главное, что хотели сказать нам предки, это то, что мы должны ценить чужую жизнь и уважать чужую смерть. Здесь показаны и другие основы нашего бытия – смелость, храбрость, самопожертвование, верность. Совместное делание на благо всех, много чего ещё… Здесь есть то, чего вообще никто не замечает. Но ты, дорогой мой, на верном пути! – и дед крепко обнял внука.

Ной помнил всегда, какое ощущение счастья и благостной радости нахлынуло на него в тот момент.

Вот и теперь, спустя много полнолетий с того памятного дня, плескаясь этим прекрасным утром в буровато-красных, мягких как бархат, водах купальни, он ощущал в своём сердце отголоски той тихой радости детства.

Вдруг он заметил Марру, помощницу бабушки по дому, которая, пересёкшись с ним взглядом, вся зарумянилась и смущённо склонила голову в почтительном поклоне.

– Процветай, красавица! – озорно прокричал царевич, – Что? Бабуля прислала за мной?

Марра утвердительно кивнула головой.

– Зачем я ей понадобился?

– Она ожидает Вас на варанде, дарлар, чтобы разделить с Вами утреннюю трапезу, которую послал нам Творец.

– Ой, точно! – засмеялся Ной, – завтрак! А я про него и забыл совсем! Передай бабуле, я сейчас буду! Ступай, красавица!

И Царевич снова нырнул под воду. В ушах погасли внешние звуки, только вода бурлила в тишине. Коснувшись дна ногами, Ной сильно оттолкнулся, и извиваясь как рыба, устремился вверх всё ускоряясь и ускоряясь… Он выскочил из воды, окружённый снопами брызг и переливающимися струями, и, буквально, взлетев над купальней, приземлился на пол, выложенный тёмно-зелёными малахитовыми плитами.

Так двигаться в воде и выпрыгивать из неё Царевич долго, считай целый Великий день, учился в нескольких береговых станах морских ведунов, познающих воды Океана Ворокуши по всей овиди великой Ярии. Деяния их были значительны и разнообразны – постижение строения дна, рельефа, течения океанических вод. Их интересовали льды и ледники океанских просторов, растительный мир и животное разнообразие океана, состав воды и странные явления в просторах Ворокуши, всё что могло послужить процветанию любимой Ярии и защитить её от угроз окружающего мира. Там Ной и подружился с морскими обитателями – дельфинами, косатками, котиками. А они преподали ему азы красоты водного движения и, вообще, самой жизни в этом величественном и могущественном мире полуночного океана.

Он учился подолгу не дышать под водой, стремительно погружаться в пучины океана и там, во тьме чувствовать вибрации воды, ощущая движение подводных живых существ, гонялся с суровыми косатками за стаями крупной и жирной сельди, постигал тайны подводного мира с компанией шустрых дельфинов, вместе с добродушными морскими котиками, после изнурительных и долгих занятий в чертогах морских ведунов, просто нежился на берегу под ласковыми лучами Ярь-звезды, правда, долго потом отмываясь от рыбной вони, повсюду сопровождающей обширные лежбища этих океанических обитателей. И много – много чего ещё… Будущему Царю всё это знать было необходимо. Это Путь Царей – познавать мир, возникший в результате созидательного делания самого Творца, чтобы потом честно и осознанно выполнять своё предназначение, учитывая интересы всего живого и сохраняя само Равновесие творения.

Ной, хоть и был Царевичем, не был изнежен, а слабым и избалованным его мог назвать, тем самым бросив ему вызов, только очень смелый, запредельно сильный, но крайне опрометчивый человек. Его молодое, крепкое тело, изнуряемое постоянными физическими тренировками и благими трудами, уже украшали шрамы, а ладони – застарелые трудовые мозоли. Он мог ухаживать за скотиной, выращивать зерновые и плодовые, строить дома и крепостные сооружения, сражаться в одиночку и командовать полками, исцелять раны и управлять стихиями, разговаривать с дикими зверями, понимая их и обрабатывать железо и камень. Резать по дереву и определять пути миграций животных, вычислять дорогу по звёздам и ловко управляться со сложными инструментами звездочётов, готовить изысканные блюда и питаться грубым варевом из походного котла. А главное – он владел Даром и почитал его Творца! Он готовился стать Царём!

Промакнув и растерев тело грубым холщовым полотенцем, Ной натянул просторные шаровары густого синего цвета и небрежно набросив длиннополую розовую рубаху, бодрым шагом направился на варанду. Проходя через просторную светёлку, богато украшенную тонкой резьбой по палисандровому дереву и белому камню, он углядел на небольшом резном столике с лазуритовой столешницей ажурную позолоченную чашу, прикрытую сверху простой белой салфеткой. Что-то мимолётное и еле уловимое сверкнуло в сознании и вроде бы как ускользнуло, но Царевич остановился и, через мгновение, направился к столу. Там из-под салфетки выглядывали кругленькие с неровными краями румяные песочные печенья, сложенные по две штучки, между которыми темнело вкуснейшее варенье из чёрной смородины, перетёртое с засахарившимся липовым мёдом. «О, мои любимые, «бабулинки», – подумал Ной. Он аккуратно взял одно и положил в рот. Мм, этот чудесный вкус, так знакомый с самого раннего детства, буквально ошеломил Ноя – он вдруг понял – как же давно всё это было: тихие вечера у бабушки с дедушкой, неспешные беседы взрослых, таинственные истории и воспоминания их юности; тёплый, напоённый ароматами трав, ветерок из открытого окна и звенящий над ухом комар; гремящие цикады, лягушачий хор в ближнем пруду и сладкая дрёма, смежающая отяжелелые веки… «Бабулинками» эти печеньица назвал именно он – первый внук. Адина сама их пекла и промазывала вареньем, которое они с Маттусали приготавливали вместе, в редкие, свободные от иных трудов часы, больше никому не доверяя этого семейного таинства. Может быть именно поэтому оно получалось таким нежным и вкусным и любили его все домочадцы, а баночка варенья, подаренная придворному чиновнику или присланная к его столу, почиталась таковыми за высшую степень благоволения Царского дома Великой Ярии…

– Царевич, ну наконец-то, – укоризненно покачала головой Царица на покое, – уже всё остывает…

– Бабуль. Всё, я уже здесь! И чист, и светел, и готов вкусить ваши великолепные, – Ной обвёл взглядом накрытый к завтраку стол и, увидев большую тарель, на которой дымилась высокая стопка горячих, ноздреватых, пропитанных душистым сливочным маслом, блинцев, схватил её и, шумно втянув носом чудный аромат, договорил, одновременно сглатывая слюну, – Ха-а, … ваших великолепных блинчиков, дарлари.

– Ной, ты знаешь, за столом не шутят. Ну, прекрати и поставь тарель на место. Сначала восславим Творца!

В полуночном углу варанды располагался жертвенник: что-то вроде стола из трёх каменных плит – на двух вертикальных опорных лежала прямоугольная плита с закопчённым углублением по середине, в котором тлели древесные угольки и кусочки смолы комифоры, распространяя по варанде ни с чем не сравнимый густой, чуть горьковатый, с лёгкой кислинкой, аромат.

Встав перед жертвенником на колени Ной и Адина склонили головы и воздев руки Ной, как мужчина, присутствовавший за столом произнёс моление:

Творец всего сущего!

Услышь нас!

Славим Тебя и в радости, и в горести!

Услышь нас!

Прими плоды трудов наших!

Дай нам силы ходить пред Тобою

И не остави нас заботой Своей!

Славим Тебя и в радости, и в горести!

Славим Тебя за всё!

Услышь нас!

После этого Ной поднялся и возложил на угли дары: разъятый на несколько кусочков блинец как символ хлебов, на них положил, олицетворявший животный мир, кусок сливочного масла, который отломил пальцами от большой масляной глыбы, лежавшей на глиняном блюде грубой работы рядом с жертвенником, плеснул несколько глотков ставленого янтарного мёда и полил всё это льняным маслом. На жертвеннике вспыхнул огонь, быстро поглотивший всё, что было принесено и сизый дымок потянулся наверх в отверстие в крыше, распространяя по варанде терпкий запах принятых даров.

– Слава Творцу, – тихо произнесла Царица на покое и медленно, с задержкой, опершись на подставленную внуком руку, поднялась.

– Что, дарлари, колено? – участливо поинтересовался Ной, – Болит?

Адина утвердительно кивнула и прихрамывая, направилась к столу.

Завтрак был прост и изыскан. К блинцам подавали крупные засахаренные финики, горячее козье молоко, ароматную густую сметану и парниковую землянику, сладкую и душистую. Пищу вкушали молча, размеренно, с достоинством и наслаждением. Ярийцы вообще очень ценили каждый день, который им по воле Своей даровал Творец, ценили всё: счастье пробуждения, радость омовения, глубокую молитву, чистую одежду, вкусную, пусть и простую пищу. Всё было в радость!

В воздухе возникло смутное изображение какого – то бородача. Оно несколько мгновений померцало и стало чётче.

– Прошу меня простить, дарлари. Но вы приказали сразу же Вам сообщать, как только что-то изменится, – слегка склонив голову произнёс бородач.

– Да, Харлам, я тебя слушаю. Говори.

Это был начальствующий над дальним постом «Первая башня», что сторожил вход в Обскую протоку по левобережью, у самой кромки Священных гор Рипейских. Отсюда открывался великолепный вид на бурлящие воды протоки и обширную холмистую равнину, уходящую далеко на полночь и на восток, словно истаивая в туманной дали. С полуденной стороны её окаймляли холмы, переходившие в лесистые, сумрачно темневшие Рипейские горы, в самых высоких местах увенчанные сверкающими вечными снегами.

– Дарлари. Протока вскрылась, бурные воды ринулись на полдень, по шкале опасности ТРИ… – Адина удивлённо распахнула глаза. Это была высшая степень угрозы, – Все «гаруды» подняты в воздух. Отдыхающие смены приведены в полную готовность. Стены отвода пока держат.

– Что-то сегодня воды совсем разбушевались, – встревоженно сказала Царица на покое. – И Великая ночь вроде бы была не такой снежной как обычно, и льдам время было для таяния…

– Бабуль, мне кажется ты излишне встревожена. «Гаруды» в небе. Наши водоотводные сооружения исправны и мощны. Да и скалы… Что с ними станется? Вот с животными дело серьёзней.

– Харлам, это Ной, – бородач почтительно склонил голову, – что зверьё, не появилось?

– Первые стада уже выходят на равнину. Волохи пока наблюдаются только в узости, … Хотя… Прошу простить, дарлар, – бородач куда-то пристально вглядывался, – да, точно. «Гаруды» показывают, что первые стада волохов уже входят в Холмогорье. Идут в опасной близости от бурунов!

– Я скоро, Харлам! Скоро буду! Держите меня в курсе, – Ной буквально сорвавшись с места, обнял и поцеловал на ходу Адину, и помчался в спальные чертоги.

Адина хлопнула в ладоши. Тут же на варанде появилась Марра.

– Марра, детка. Срочно собрать на три сна дорожный запас Царевичу. Проследи, что бы тепло оделся! Действуй, и побыстрей! – помощница склонила голову в почтительном поклоне и исчезла за дверью варанды. Адина знала, что всё будет исполнено быстро и правильно, но и сама, насколько это возможно было сделать с воспалившимся коленом, поспешила в покои внука, чтобы успеть попрощаться и благословить.

Ной влетел в чертог, на ходу сбрасывая с себя домашнее платье и нырнув под кровать, вытащил оттуда большой кожаный баул. После чего извлёк из него одну за другой походные вещи: простую льняную рубаху, шерстяную поддёвку тонкой вязки, куртку-кухлянку из шкуры нерпы ворсом наружу и такие же, только более тонкой выделки, просторные штаны. Тут же ловко и быстро всё это натянул на себя, расправил, чтобы ничего нигде не тёрло и, уверенными движениями намотав тёплые портянки, натянул на ноги мягкие кожаные, пропитанные нерпичьим жиром непромокаемые сапоги. Препоясавшись широким ремнём, на котором болтался нож в берестяных ножнах, мешочек с кресалом и трутом и кожаная сухарная котомка, Ной схватил суму и выскочил из чертогов в коридор, который вёл к выходу из хором. Там, уже буквально в сенях, уставленных скульптурами и кадками с редкими цветами, почти при выходе, Царевича ожидала Марра, с небольшим холщовым, перевязанным тонкой бечевой, свёртком в руках. Она решительно заступила ему дорогу.

– Дарлар, простите мне мою дерзость, но ваша бабушка строго настрого приказала не выпускать вас без запаса на три сна… Но это… – она не успела закончить.

Ной схватил девушку в охапку, чтобы не сбить с ног и увидев, как щёки её запылали, весело захохотал, закружив её в объятиях. Остановившись, поставил девушку на пол, засунул сверток в суму и с благодарностью поцеловав в румяную щёчку ошалевшую от столь бурного проявления чувств помощницу Царевны на покое, произнёс:

– Марра, красота моя, я ж тебя чуть было не сбил! Спаси Творец тебя и род твой! Прощай и не поминай лихом!

– Скатертью дорога! – только и успела прошептать девушка, а Ной уже выскочил наружу и не спускаясь по ступенькам крыльца, перемахнул через перила и прыгнул вниз. Все, кто видел это, просто ахнули, ведь «красное крыльцо», настоящее украшение «всхода», находилось от земли аршинах в пятнадцати и переходило в просторное гульбище, опоясывающее весь терем и заканчивающееся большой варандой, той самой на которой вот только-только завтракали Царевич и его царственная бабушка. Но…

Продолговатая, алого цвета, платформа, висевшая в воздухе на высоте аршин семи над землёй, послушно приняла на себя вес тела, слегка просев, после чего снова выровнялась и, повинуясь движению широко расставленных ног хозяина, стремительно рванула с места вперёд. Сначала Ной немного поозорничал, уверенно лавируя между высокими липами и кипарисами, что росли вдоль аллеи, ведшей к терему, а потом свечой взмыл вверх и на высоте порядка двухсот аршин остановился, чтобы оглядеться. Ему всегда нравился этот момент – момент тишины перед началом стремительного действия, когда можно собраться с мыслями, вдохнуть полной грудью и замереть, наслаждаясь красотой и покоем. Ведь бездействовать тоже надо уметь.

Ной с детства знал, что неизменен только покой, а действие… действие ведёт к изменению. Но мы не знаем, что нас ждёт, как всё изменится и поэтому необходимо хоть иногда, хоть на мгновение прикоснуться к незыблемому, к чему – то неизменному; запечатлеть чтобы начать.

Яриец окинул взором, раскинувшийся внизу Веденец – город, созданный по решению Великого Совета, как и ряд других поселений в рамках большого ведовского деяния «Хрустальные терема», входившего в хартию «Ковчег». Городок основали на месте старинного пристанища охотников и собирателей, изначально, как это водится в ярийских землях, поставив над древним жертвенником большой пирамидальный храм – символ горы Мерь, где мера всему обитает. А потом земли площадью почти 50 квадратных вёрст накрыли огромной хрустальной пирамидальной же конструкцией, внутри которой и создали Веденец, как город Великого делания ведунов, волхвы и их учеников, который получился уютным и приятным для обитания и деяний.

Весь городок разделяла река Асманкха, что брала своё начало из множества родников Западных Прибрежных гор, резво мчавшихся вниз среди каменных осыпей, скал и заросших осокой сырых ущелий. Лишь у самого начала долины они сливались в единый бурный поток, образуя реку, которая, постепенно теряя свою стремительность в самой долине и, причудливо петляя среди покатых низких холмов, большой излучиной поворачивала строго на полдень. А потом, преодолев всю долину, терялась в ущелье уже Полуденных Прибрежных гор, из которого вырывалась, разделившись на рукава, великолепными водопадами прямо в тёмно-синие воды самого Ворокуши – океана.

Вот эту излучину с прилегающими к ней землями и накрыли «Хрустальным теремом». На правобережье прокопали достаточно глубокую протоку и русло реки раздвоилось, образовав посередине идеально круглый остров, в центре которого, над древним жертвенником как раз и разместили новый Храм во славу Творца. От просторной площади, раскинувшейся вокруг Храма радиально расходилась во все стороны света дюжина дорог, четыре из которых, словно клинки древних мечей серебристо-серыми полотнами устремлялись к четырём выездам из города, а остальные восемь упирались в широкую дорогу, что, идя вдоль стены, выложенной из огромных идеально обработанных и подогнанных друг к другу базальтовых и гранитных глыб, служившей опорой для всей хрустально-металлической конструкции пирамиды, образовывала собой замкнутый квадрат, словно рама великолепной картины, обрамлявший раскинувшийся внутри подкупольного пространства город. В направлении от площади, версты через полторы, радиальные дороги пересекал кольцевой большак, удобно соединявший все части города и в тоже время служивший, своего рода разделительной чертой, как бы отделявшей «Детинец» – внутреннюю часть Веденца, от внешней «Обители деяний», в которой располагались чертоги для трудов.

В «Детинце» находился Храм, Чертог Большого Совета, дворцовый терем, прозываемый в народе «Журавушкой», храмовая площадь, на которой проходило, раз в пять полнолетий, знаменитое таинство посвящения в члены Большого Совета с вручением посоха из дерева священной вишни. Здесь же, окружённые прекрасными вишнёвыми и яблоневыми садами, утопали в цветах жилые хоромы горожан, постоянных обитателей Веденца. Приезжавшие для трудов поселялись в очень удобных братских теремах, которые были построены ближе к «Обители деяний» откуда очень споро можно было добраться до места творческих свершений. Свободное от делания время горожане с семьями, их гости, их сотрудники проводили, неспешно прогуливаясь по уютным пальмовым аллеям, ведшим к благоустроенным набережным, располагавшимся вдоль реки как по правому, так и по левому берегам.

Всюду звучала утончённая музыка, которую ярийцы очень любили и посвящали занятиям ею много свободного времени, обсуждая понравившиеся переливы или глубину раскрытия темы, разучивали с музыкантами новые пьесы из каких-нибудь недавно найденных в архивах старинных записей или присоединялись к самозабвенно игравшим на набережной волхвам, прибывшим из дальних союзных земель, что лежат за горами Рипейскими, со своим инструментом, чтобы упоенно предаться исполнению прекрасной мелодии.

В изящных беседках, напоминавших севших на воду белых лебедей, декламировали поэтические произведения, писали портреты и виды города, играли в настольные игры, пели песни, плясали и горячо спорили, обсуждая острые вопросы в различных областях познания мира Творца.

Рассыпавшаяся по берегам реки, как горох, детвора вместе со взрослыми кормила величественных лебедей, шумно гогочущих гусей и покрякивающих юрких уток, плещущих крыльями и то и дело ныряющими под воду. В воздухе носились стрижи и ласточки, весело пища и гоняясь ни то друг за другом, ни то за мошкарой, а попугайчики и ткачики сновали туда – сюда пёстрыми гомонящими стайками и, то и дело, вступали в шумные сшибки с горлицами и величественными павлинами, важно расхаживающими среди деревьев, скульптур и людей, пытаясь заполучить свою долю лакомства. А недолгими вечерами, когда Ярь-звезда скрывалась за край-светом, все собирались в небольших рощицах, чтобы послушать щёкот птиц соловейских и предаться вечернему молению Творцу.

Над всем этим единением жизни витал аромат любимого лакомства ярийцев – поджаренных лесных орехов, подававшихся в меду с посыпкой из молотой корицы, острого перца и морской соли. Всё это запивалось горячим козьим молоком или, это уже на любителя, молодой медовухой с кусочками имбиря. Готовили здесь же, на набережных в уличных жаровнях, молодые ученики ведунов и волхвов, упражнявшиеся в поварском искусстве. Запекалась вкусная рыба, выловленная в самой Асманкхе или в рыбных прудах, а в плетёных корзинах свободно стояли разнообразные овощи и фрукты, которыми мог полакомиться любой желающий. Тут же записывались удачные сочетания, а понравившиеся рецепты горячо обсуждались с местными знатоками.

Ценители прекрасного, остановившись у старинных скульптур, которые также были выставлены на всеобщее обозрение в аллеях и вдоль набережных, могли часами обсуждать тонкости создания шедевра: то осторожно ощупывая, то поглаживая обработанную глыбу, словно пытаясь прочувствовать изящество линий, полноту формы, замысел неизвестного создателя древнего шедевра, и через прикосновения силясь запомнить, закрепить в своём сердце до конца своих дней это несколько невнятное, еле уловимое, но потому и прекрасное ощущение сопричастности к тайнам времени и человеческой души.

Ной ещё раз окинул взором раскинувшийся под ним город, по деревянным и каменным мостовым которого уже шли куда-то по своим делам горожане; на Главную площадь, где из Храма после утренних молитв степенно выходили ведуны и волхва в белоснежных и шафранных одеждах, а по дорогам ловко и уверенно начали сновать «коньки-горбунки», хотя кто – то их называл и «горбачами», и «касатками», а кто – то вообще давал им личные имена. Это кому как нравилось.

Откровенно говоря, особенности внешнего вида этой самодвижущейся повозки могли вызвать подобные ассоциации, но самое главное – они, эти повозки, были очень удобны. Ну посудите сами. Двигаясь над самой землёй почти бесшумно, «коньки» были очень отзывчивы в управлении, ловки и в меру быстры, чтобы быть безопасными. Рассчитанные на двух человек – ездока и седока, они могли цеплять и тащить за собой лоток для перевозки грузов или закрытую вагану на десяток седоков. Что касается перевозки больших грузов, то их таскали на различных самодвижущихся площадках, управлявшихся как ездоками, так и удалённо, из особых купеческих приказов. Их предоставляли перевозочные артели из Товарищества перевозчиков, которое трудилось на всех землях Ярии и за её пределами. Также ему подчинялись аэронити, не так давно внедрённые в жизнь человечества, старые добрые водные корабли и новейшие летающие воздушные суда. Жизнь не стояла на месте. Хартия «Ковчег» оправдывала свою деятельность выдающимися прорывами во всех отраслях ведического деяния.

Яриец краем глаза заметил быстрое движение где-то в самой вышине и бросил взгляд на светлые, сияющие небеса. Там в западном направлении стремительно двигался строй боевых «охотников», с некоторых пор начавших патрулирование небес в закатной стороне. Неспокойно стало на кромке Большой ледяной равнины, составной части Пояса холода Священных гор Рипейских, могучим панцирем заковавшей северные воды Посредьдонья – океана, вытянувшегося с полуночной стороны на полдень и словно зажатого между тремя огромными материками – нависавшими с востока великой Асией и благодатной Эфиопией, а с западной стороны обильными и плодородными землями Иллы Вальтасуры – Земли Быстрых Охотников.

Ной посмотрел на блиставшую уже в полную силу Ярь – звезду, и не в силах выдержать ослепительного света, зажмурился и резко отвернулся, слегка потеряв равновесие. Под ногами послушно качнулась алая доска и снова замерла. Царевич хохотнул и проговорил вслух:

– Не хватало ещё шмякнуться на головы наших драгоценных ведунов. Пора, дружище! Вперёд!

Он плавным движением ног задал доске направление и стремительно рванулся вниз в направлении красневшей вдали мачты – площадки для посадки в подходившие и отходившие от неё прозрачные ваганы аэронитей, формой своей походившие на большие вытянутые дыни. Они даже подсвечены были нежными оттенками жёлтого и зелёного цветов. Их так и прозвали в народе – «дыньки». Ярийцы с некоторых пор стали говорить при встрече, скажем, с приятелем: «Процветай, друг! Далеко собрался?» на что приятель отвечал: «И тебе блага, дружище! Да вот, собрались с женой к тёще. Сейчас на «дыньку», да в «Милые холмы!» Споро и удобно. Что ещё нужно.

Вот и Ной быстро приближался к такой «дыньке», остановившейся возле посадочной мачты – площадки. Прозрачные стены ваганы поднялись сразу по всей длине и открыли доступ одновременно ко всем ваган – креслам. Тёмно-зелёного цвета, большие и мягкие, они очень удобно и гармонично были размещённым по всему пространству ваган-чертога. Внутри «дыньки» звучала тихая, но бодрящая мелодия. Седоки, ожидавшие на площадке подхода ваганы, неспешно заходили внутрь и рассаживались по свободным местам.

Царевич снизил скорость и ловко, даже несколько молодцевато, остановился прям возле «дыньки», сошёл на площадку и, подхватив платформу в руку, зашёл в ваган-чертог. Найдя там свободное кресло, как раз возле прозрачной дверь-стены, он удобно расположился в нём, предварительно поместив алую платформу в чехол, которую вместе с походным мешком потом засунул в вещевой сундук под потолком ваганы. Наконец, вагана приняла в себя всех ездоков, раздался вибрирующий звук, чем-то похожий на комариный писк, означавший сигнал отхода от мачты-площадки, дверь-стены плавно закрылись, и «дынька» ускоряясь, с лёгким шелестом двинулась дальше, в сторону Полуденных Прибрежных гор.

Яриец с любопытством огляделся. Вагана была полна. Народ ещё суетился, пытаясь расположиться в креслах и поместить в сундуки свои вещи, активно помогая друг другу. Впереди крепкой кучкой осели кряжистые, загорелые, с обветренными и просоленными лицами, в добротной одежде, разновозрастные мужики из рыболовецкой ватаги, судя по их синим «шейным» платкам, повязанным у кого вокруг шеи, у кого на голову. Они сидели спокойно, молча поглядывая в прозрачные стены, некоторые что-то негромко обсуждали. Отзимовав в родных сёлах и городках, щедро разбросанных по Золотой равнине, они сразу же, отпраздновав день первого, после долгой Великой ночи, восхода Ярь-звезды, знаменовавшего собой приход весны, засобирались в Веденец, где, как и многие другие, получили в Рыбном приказе Товарищества перевозчиков целовальную грамоту на рыбные ловы и добычу. Туда же прибывали и береговые артели рыбных и сухих портов южной части Ворокуши-океана.

Портовые трудяги, «грузали» да разнорабочие, что заняли другой конец «дыньки», напротив, очень шумно и с нескрываемой радостью встретились – обнимались, хлопали огромными, «раздавленными» тяжёлым трудом лапищами по широким спинам друг друга, колко острили, взахлёб хохотали. Ярийцы никогда не скрывали своей радости от долгожданной встречи, прихода весны или скорого наступления Великого дня! Просторы океана вскрылись ото льда и вновь стали судоходны. Вешние воды опять, по, веками заведённому Творцом обычаю, хлынули в Обскую великую протоку. Люди, связанные трудом с океаном и прикипевшие к нему душой, теперь, после зимнего отдыха, возвращались в свои порты и на свои корабли. Ворокуша манил к себе, зов его был сладостен и необорим.

Усевшись кругом, благо кресла, опираясь на магнитные стальные полусферы, свободно перемещались по ваган-чертогу по желанию седоков, тут же организовали импровизированный стол из двух ящиков и широкой доски (где они их взяли?). Из мешков были извлечены – копчёная жирная рыбина, пшеничные лепёшки, щедрый пук зелёного лука и другая зелень. По чаркам разлили медовуху и под радостные возгласы, славящие Творца, весну и открытую воду Ворокуши, опрокинули их содержимое в свои крепкие глотки. Разобранная закуска повисла в ваган-чертоге сногсшибательным терпким ароматом лука и копчёной рыбы. Махнув ещё по одной чарке, парни слегка разомлели и дожевав закуску, сначала затихли, а потом ладно так затянули хорошими сильными голосами песню, пришедшую с последней войны на полуденно-закатных границах Великой Ярии. В песне молодой воин просил горлицу отнести весточку отцу-матери о том, что он жив, но пленили его злые вороги… Ной заслушался. Ему вообще очень нравились такие, как он их называл, «живые» песни.

К самозабвенно поющим мужчинам присоединились и три рослых воина, возвращавшихся в свою дружину из отпуска. Все трое были, в вишнёвого цвета рубахах, белых форменных штанах и чёрных кожаных сапогах, препоясанные крепкими кожаными ремнями, на которых болтались широкие короткие ножи в золочёных ножнах, являвшиеся отличительным знаком ратников на государевой службе и служившие предметом личной гордости. Хор всё разрастался и набирал силу, заполняя красотой песни пространство; сердце то сжималось, то отпускало, душа, словно та самая горлица из песни, рвалась куда – то ввысь далеко-далёко, за те самые моря и реки, за высокие горы к родным и милым, оставшимся дома. На душе от такой песни бывает всегда немного грустно, но как-то светло, что ли…

Между тем вагана уже прошла хрустальную стену пирамидального купола Веденца и, проскочив обширные поля расцветших пролеска и мышиного гиацинта, буйно расплескавшихся фиолетовой синевой по изумрудью юной весенней травы, влетела в широкий распадок между рядами гор Полуденной гряды. С обеих сторон замелькали лесистые склоны, густо заросшие вечнозелёной елью, сквозь которую иногда, словно клыки гигантского ящера, матово белели островерхие скалы, а с высоких обрывов срывались бурные, пенящиеся потоки горных речушек и ручьёв, в мириадах брызг которых несказанным разноцветьем искрились лучи Ярь-звезды.

Миновав гряды Полуденных Прибрежных гор, «дынька» ваганы, как-то с размаху, выскочила над тулейским побережьем, желтевшим далеко внизу шикарными песчаными пляжами, тянувшимися вдоль всего великого океана и заскользила над ним.

Океан рокотал и рокот его был слышен даже в небесах, вверху, внутри мчавшейся в аэро – коридоре ваганы. Заворожённые величественным зрелищем могучего волнения Ворокуши, раскинувшего свои иссиня – чёрные воды на сотни вёрст к восходу и закату между Тулейскими островами и материковыми землями Великой Ярии, седоки казалось, замерли в некоем благоговении перед величием деяния самого Творца жизни! Не сговариваясь, воины, рыбали – ватажники, портовые рабочие, а за ними и все седоки встали со своих кресел и склонились в низком поклоне, почтительно замерев на мгновение. После чего кто-то провозгласил «Слава Творцу!» и ему единодушно отозвались все седоки ваганы «Слава! Слава! Слава!».

И тут же, словно в ознаменование самой жизни и её всегдашнего, непрерывного продолжения в ваган-чертоге раздался звонкий, басовито-скулящий, трудно-описуемый, но всем до боли знакомый плач грудного ребёнка. Все седоки оживились и завертели головами, ища источник зова жизни. Сурово-торжественные лица вдруг как-то потеплели и просветлели, кто-то кивал головой показывая на кресла в центре ваганы, кто-то махал руками, призывая народ вести себя потише, дабы не испугать дитёнка. Седоки вновь расселись по местам и Ной увидел в центре ваган-чертога юную очень красивую «молодуху» в окружении четырёх слуг, одетых во всё чёрное. Они, повернувшись к госпоже спиной, словно выстроили собой импровизированную стену, отделившую от окружающего мира склонившуюся над ребёнком мать. Судя по обилию красного цвета в одежде, девица совсем недавно стала женой, а уж «молодухой» итого меньше. Теперь она имела полное право покрывать голову платом и красной рогатой кичкой, ведь она стала матерью, продолжив чей-то славный род и выполнив своё основное жизненное предназначение перед людьми и Творцом. Во внезапно образовавшейся тишине было слышно лишь сладкое чмоканье и покряхтывание обедающего младенца да мерный шелест стремительно мчавшей ваганы, почти миновавшей океан и уже приближавшейся к Скалистому полустанку, первой мачте-площадке на побережье, заметно красневшей впереди, среди оживающих от Великой ночи холмов Ярии.

Ной снова уселся в своё ваган-кресло и посмотрел в сквозь прозрачную стену «ваганы». Могучий материк Асия медленно наплывал навстречу ставшей вдруг такой крохотной и беззащитной «дыньки», лишь миг назад казавшейся верхом современных достижений ведического познания мира Творца. Вагана приблизилась к площадке, дверь-стена поднялась, открыв свободный выход на полустанок. Внутрь ворвался свежий весенний ветер. Здесь шумной гурьбой покинули ваган-чертог ватажники – рыбаки, «грузали» и другие седоки. Оставшиеся в вагане двинулись дальше, к начинавшим синеть вдали Священным горам Рипейским. «Молодуха» с дитём тоже осталась. «Интересно,– подумал Ной, – куда она направляется? И к кому? Там места не для юных особ. Хм?» Между тем «дынька» остановилась у Лебяжьих озёр. Здесь высадились почти все путники за исключением Царевича, госпожи с младенцем и охраной, да трёх ратников с дальней заставы. Конечной точкой этой «аэронити» был посёлок рудознатцев, ведунов и военных под названием «Спокойный», расположившийся в тихом месте, среди берёзовых рощ и светлых сосновых боров, прям между отрогами Рипейских гор. Туда и помчалась вагана, шелестя и поблёскивая в лучах Ярь-звезды нежно-зелёным светом. Ной откинулся на спинку кресла и снова посмотрел в прозрачную стену ваганы…

Весеннее возрождение природы было завораживающим зрелищем. Всюду закипала жизнь – вдруг и сразу она обрушивалась на оцепеневшую страну, словно почившую за долгую, снежно-холодную, длящуюся почти половину полнолетия Великую ночь.

На вершинах покатых холмов огромными, сизо-голубыми, пепельно-белыми, серовато-розовыми проплешинами сияла кладония, заросли которой покрывали обширные пространства каменистых Рипейских степей Пояса холода. Лишайник, который в суровые ярийские зимы был единственным пропитанием для большого оленя, мохнатого быка, слоны сохатой, волоха и единорога часть которых, с наступлением холодов и Великой ночи не уходила в полуденные земли через Обский проход в более тёплые степи по ту сторону Рипейских гор, расцветал. А вот между холмами, в неглубоких лощинах, распадках, среди редколесья и кустарников, на обширных болотах и обветренных, потрескавшихся от крепкого мороза скалах безраздельно господствовал мох, образуя разноцветные, от густо-рубинового до изумрудно-синего, бескрайние пространства, с вкраплениями цвета шерсти бурого медведя и голубого неба весны.

По берегам рек, речушек и ручьёв, причудливо извивавшихся тёмными, иссиня – чёрными змеями среди холмов, болот или озёр, сверкавших голубой сталью вод в лучах Ярь-звезды, еле-еле просыпавшейся после зимней спячки, начинали оживать ракиты, ивы и багульник. И все это «водное царство» несло свои воды к могучим ярийским рекам, катившим бурлящие мутные потоки дальше на полночь к Ворокуше-океану. Это и уже вскрывшаяся ото льда полноводная красавица Оби, меняющая весной своё полуночное течение на полуденное и с каждым часом нового дня набухавшая талыми водами и готовившаяся сбросить излишки этих самых вод через Обскую протоку, сквозь Рипейские горы, в полуденные моря Загорья. Это и мягкая, спокойная, но крайне обманчивая своими глубокими омутами и внезапными водоворотами широкая река Ясная, или как её называли местные народы – Кемь.

Далее к востоку петляли среди холмов и равнин река Пёсья, и прекрасная Хета Ганга, серо-синие воды которой, в окоёме белых песчаных плёсов, напоминали широкий пояс полуденной красавицы из народа хетов – хетонов, небрежно брошенный на просторное ложе изумрудных трав. И всё это великолепие обрамляли заросли ивняка да ольховника, нежная, только-только проклюнувшаяся листва которых лёгкой зелёной дымкой струилась вдоль освобождавшихся от снега и льда берегов. А оттаявшие бескрайние равнины синели бесконечным множеством больших и малых, а то и совсем крохотных озёр, кишевших вкусной, жирной рыбой.

В них уже копошились ловкие медведи, которые острыми когтями выхватывали какого-нибудь зазевавшегося сига и выбрасывали его, сверкнувшего серебристой молнией чешуи, на берег, где красавца с нетерпением ждали резвившиеся там же медвежата. Среди них сновали юркие, облезлые от весенней линьки, песцы. Начинался всеобщий гон и огромный самец большерогого оленя, гордо встав на вершине пёстро травного холма, призывно ревел, созывая самок и соперников на весенние игрища.

Ной, выхвативший эту сцену из быстро мелькавшей за прозрачной стенкой ваганы природы, подумал: «Удивительно, как в нашем мире тесно переплетаются мерзость и красота, жизнь и смерть. Почему так устроено – ведь не сожрёшь, не проживёшь. Странно». Царевич прислонился головой к стенке ваганы и задремал…

Конец первой главы.

Глава вторая.

«Странные сны»

Небо, мягкое как тёмно-синий бархат из асийских колоний, полное мерцающих звёзд, густо рассыпанных щедрой рукой Творца, странно колыхалось, словно огромное полотнище таинственного занавеса. На восточной стороне у горизонта засверкало, вспыхнуло и оттуда, со стороны спящей за краем Матери – земли могучей Ярь – звезды, из разрастающихся зарниц потянулись высоко в тёмные небеса тонкие светящиеся нити, как щупальца медузы, на каждом кончике которого ярко переливалась сияющая звёздочка. Эти звёздочки ушли высоко вверх, словно таща за собой эти щупальца-нити, где превратились во множество пылающих светлячков, которые на миг – другой, казалось, остановились и зависли среди звёзд, расцветив небо и без того прекрасное, новым гигантским и великолепным украшением. Зачем?

Народ, праздно проводивший чудесную тёплую ночь, высыпал на улицы и как заворожённый уставился в небо. Не было ни вздоха, ни крика, только немой восторг и нескрываемое любопытство. Такого аталанцы ещё никогда не видели. До этого всяко бывало – и живые картины неожиданно высвечивались на полнеба, увлекая людей захватывающим действием, и «волшебными огнями» во время народных гуляний и священных праздников забавляли подданных щедрые власти, дабы народ порадовался и почувствовал заботу о себе со стороны правителей и богов. Часто мудрые изречения великих аталанских мужей вдруг, словно перстами тех же богов, были начертаны на сияющих небесах среди облаков, как призыв к созиданию и процветанию, или голос вещал с небес, призывая всех сограждан к участию в общих молениях и жертвоприношениях славным и грозным небожителям. Иной раз устраивали «небесный маскарад», а иногда и праздники воздухолётов, шаров; драконов и змей запускали – словом, разно народ тешили его правители, но такого зрелища ещё не видали славные аталане.

…Вдруг, застывшие было в небесах, светлячки заплясали в каком-то странно-ритмичном и в тоже время хаотическом танце. Они – то метались в разные стороны, то уходили резко вниз, то взмывали вверх, то рассыпались по небу, как горох рассыпается по полу у зазевавшейся кухарки, то снова вставали на свои прежние места, но что самое страшное и тревожное – светлячки, совершая свои непонятные передвижения, неумолимо приближались…

Внезапно земля под ногами аталанцев как-то вся, сразу и перекатами, содрогнулась, и раздался продолжительный гул, кое-где переходивший в еле уловимый грохот. Теперь заколыхалась закатная часть небес, кругом заплясали зарницы, озарив полуденные воды океана и полуночные вершины Ледяных гор странным, размытым и мерцающим, светом. Вдруг ввысь разом ударили сотни тонких разноцветных лучей и в зияющую бездну звёздного неба стремительно потянулись такие же тонкие светящиеся щупальца-нити, увенчанные такими же светлячками, как и те, что неумолимо продолжали приближаться с востока. Все замерли. Никто не понимал, что происходит. Липкая жуть потихоньку заползала в сердца миллионов людей.

Вся страна – эти горы, скалистые, изрезанные сумрачными ущельями, по дну которых мчали свои стремительные потоки ледяной воды горные реки. Эти заоблачные вершины, увенчанные шапками вечных снегов и служившие убежищем лишь для свирепых людообезьян и бесстрашных охотников на гигантских винторогих кабарганов. Эти дремучие некогда леса, полные разной дичи, покрывавшие собою все холмы и отроги Ледяных гор, куда много полнолетий тому назад пришли первые рудокопы и рудознатцы – кряжистые, небольшого роста, нравом суровые, неутомимые, но, главное, верные, за что аталанские правители в последствии определили им в вечное пользование все недра Ледяных гор. Эти напоённые щедрым теплом и светом Ярь-звезды благодатные долины, изрезанные тысячами судоходных каналов, по которым сновали тьмы кораблей и лодий, доставлявших всё необходимое миллионам счастливых подданных великой страны, проживавших здесь в небольших, чистеньких и очень уютных посёлках – «архах», людей истинной аталанской породы – рослых и красивых, отличавшихся стремлением к знаниям, творчеству и неукротимой воинственностью, трудолюбиво возделывающих эти плодороднейшие земли. Те же кораблики и корабли забирали плоды их трудов и доставляли в города на побережье и в другие земли. Эти тысячи островов и обширных земель… одним словом всё, где железной поступью прошла и встала всесокрушающая власть Аталана, где установили свой божественный порядок, «А как иначе?» и благоденствие Великие аталанские Дийи, везде народ высыпал на улицы и уже с тревогой смотрел на разворачивающееся в небесах действо. Завоевав сердца, жуть забиралась в их души и поражала людей неведомым доселе ощущением необратимой обречённости и пугающей красоты!

Неожиданно для всех светлячки почему-то начали сталкиваться друг с другом, там, высоко в небесах, ослепительно вспыхивали, рассыпаясь на множество искр, словно праздничные «волшебные огни», и таяли во тьме. Разноцветные лучи, непрерывно снуя по небу, старались тоже пересечься со светлячками, приближавшимися с востока. Иногда им это удавалось, и тогда светлячок становился ярче и также рассыпался на сотни огоньков. Изредка до людей долетал раскатистый гул. Всё это было завораживающе, страшно и непонятно. Наконец, одному светлячку с востока удалось миновать все лучи и встречные огоньки, затем ещё двум, и они стали разрастаться всё больше и больше, забивая своим ярким свечением блеск небесных звёзд…

Верховный Дий Аталана тоже сначала с любопытством наблюдал за всем этим небесным действом, но, когда огоньки в небе стали увеличиваться в размерах, он тревожно оглянулся по сторонам – его семейство во всей полноте стояло вокруг него, с откровенным любопытством наблюдая за происходящим. Обе его красавицы жены, прелестная юная младшая дочь с сёстрами, его старшие сыновья, одни из самых могущественных магов во всей Поселенной, в окружении младших братьев, множество племянников и племянниц с родителями и прочие родичи, ближние и дальние – все были здесь. «Странно,– подумал Верховный Дий,– откуда они все сюда собрались? Когда они только успели? Странно». Он неторопливо ходил между родичами, то пристально их разглядывая, то словно обнюхивая, то заглядывая прямо в глаза, а то поглаживая по коротко стриженой голове – никто из них не замечал Правителя Аталана, сколько он ни пытался привлечь к себе их взгляды. Никто! Все стояли как заворожённые и смотрели ввысь, иногда громко вскрикивая от восхищения.

Внезапно его внимание привлёк человек огромного роста – стройный и широкоплечий, выделявшийся среди всех какой-то особой статью, что ли. Верховный Дий быстрым шагом подошёл к нему и бесцеремонно потянул за рукав драгоценного, просторного покроя, «халабалаха», расшитого золотыми цветами из позолоченной нити «акати – кругопрядов», которым в корм подмешивают золотую пыль маги Закатных островов, где под неусыпной охраной находятся особые, паучьи фермы, и где такую нить получают. На то количество нити, что ушло на вышивку цветов, можно было купить в Аталане небольшой городок, столь дорога эта нить крохотных «акати». «Халабалах» был небрежно наброшен на плечи поверх изысканной работы длиннополой рубахи. Его волосы, сплетённые в десяток тонких, благоухающих ароматами Ливии, кос, доходивших ему почти до пояса, были собраны в один пучок ниже плеч широким, тускло мерцающим в ночи серебряным кольцом, сработанным великолепными аталанскими мастерами. «Странно, – снова подумал Правитель,– столько кос и такое кольцо позволено носить только мне, Верховному Дию Аталана!»

Правитель положил свою ладонь на плечо этого дерзкого человека и попытался его к себе развернуть лицом. Человек никак не отреагировал, он был словно отлит из какого-то тяжёлого металла «Точно. Из золота, – мимоходом подумал Верховный Дий, – именно поэтому он так тяжёл и неподвижен».

– Наглец! Я тебе помогу! – эти слова правитель уже прокричал. – Обернись же, несчастный! Как смеешь ты, невидимый, к своему Верховному Дию стоять, повернувшись спиной и не склонив своей глупой головы!

Но незнакомец был неподвижен. Тихая ярость заклокотала в могучей груди Правителя, и он сделал несколько шагов вперёд, чтобы обойти этого негодяя и встать с ним лицом к лицу, дабы взглянуть в его бесстыжие глаза! Но ничего не вышло. Правитель двигался и быстро, и крадучись, прыжками и рывками, толкал в спину и тянул за ворот, всё было зря – человек продолжал стоять как влитой и обойти его никак не получалось!

А тем временем, светлячки, летевшие с востока и миновавшие все препятствия, уже превратились в три больших светящихся шара – они неотвратимо приближались. Воздух был полон тревоги, но люди на улицах не выглядели обеспокоенными, напротив, они всё также, с восторженным любопытством взирали на небеса и время от времени громко кричали, восхищаясь зрелищем.

Отчаяние овладело Великим Дием, и он гневным голосом заорал: «Страаа-жааа!!! Ко мне-е-е!!!» Но… На удивление, никто не прибежал, даже самый последний раб, безвылазно пребывающий в дворцовых подземельях и следящий за исправностью отхожих каналов – никто не отозвался на зов. И это было ужасно, потому что, если ещё утром Верховный Дий, только шевельнув бровью, собирал вокруг себя всю Сияющую гвардию, состоявшую из самых свирепых и сильных воинов, набранных по всей Поселенной, то в этот миг ни один страж не появился!..

… Огромные светящиеся шары один за другим упали на равнину Невтуна и Первый город Аталана, Город городов – Златоврат Великий. Всё пошло тягуче и в тоже время молниеносно. Было отчётливо видно, как страшное бушующее пламя, медленно разрастаясь, но с небывалой скоростью поглощает всё – земли, горы, реки, селения, городские постройки – они словно испарялись в одно мгновение и без следа. Ужасающий грохот стремительно заполнил собой всё пространство – рушились дворцы и статуи, храмы и целые городские концы уходили в разверзшуюся землю, испарялись вместе с водой корабли в портах и великолепные, сверкающие огнями «вайлик – теры», в которых находились сотни летательных «вайликсов» – всё в одночасье захлестнул бушующий смерч всепоглощающего пламени! Всё и сразу!!!

Люди не двигались. Они даже не пытались спастись. Последнее что они видели – это стену ревущего огня, неумолимо приближающегося к ним, стоящим неподвижно. И только языки смертоносного пламени, отражаясь в их застывших широко раскрытых глазах, выплясывали будто злобные маленькие огненные духи, часто помогавшие аталанским магам в их непростых, но таких необходимых ради всеобщего блага и процветания, деяниях. Яростно рыча, огненные смерчи приближались к Большому Дворцу и Главной варанде, на которой стоял весь род Великого дия Аталана.

Он пытался растормошить неподвижные фигуры родичей, но… они будто его не слышали и не видели! Дий метался между ними, крича и рыдая, толкал их, орал им в лицо, от бессилия и отчаяния срываясь на визг – всё было тщетно, они не отводили взглядов от уже пылающих небес. Правитель резко обернулся и буквально нос к носу столкнулся с тем самым незнакомцем, который до этого так не хотел к нему повернуться. Дий увидел его лицо и… обомлел. Перед ним стоял он сам – Верховный Дий Аталана, также, как и все остальные, пристально и с нескрываемым восторгом смотревший ввысь. Правитель увидел вдруг в его (своих) глазах бушующий огненный вал, стремительно приближающийся. Дий обернулся – пламя полыхало до самых звёзд и было уже рядом; жар от него был нестерпимо… холодным, даже ледяным! Верховный Дий попятился назад и буквально вошёл в себя – в то же мгновенье пламя захлестнуло весь Дворец, Главную варанду, испепелив всех на ней стоявших! Теперь Правитель почувствовал всю нестерпимость уже не холодного, а невыносимо горячего, жгущего и испепеляющего жара огненной смерти!

Он проникал всюду – выжег глаза и расплавил волосы, через ноздри, сжигая всё внутри, хлынул в лёгкие… Боль была сродни сладчайшему экстазу, но всё же во всей полноте её не с чем было сравнить, потому что такой боли Правитель никогда ещё не испытывал. Кожа лопалась и шкворчала, грудь уже было разорвалась, ноги и руки обуглились, дышать стало невозможно и Дий от отчаяния стал хватать опалённым ртом раскаленный воздух… которого просто не было! Был только огонь!

Правитель из последних сил пытался вздохнуть и рванул собственную грудь, чтобы высвободить уже сгоревшие лёгкие и вдруг дико и яростно заорал: «Ми – лос – ти-и-и!!!»

… Дий кубарем скатился с огромного ложа и прижался всем телом к прохладному мраморному полу опочивальни, желая хоть как-то остудить тот жар, который он так явственно ощутил на своей коже в этом страшном сне.

Уняв мелкую дрожь, Правитель тяжело поднялся с пола и посмотрел на свою постель. Там, мерно дыша, сладко спали две его любимых «ясыньки», две царственных супруги, с которыми он решил провести эту чудную весеннюю ночь вместе, дабы погрузиться в изысканные любовные игры, но весенний бриз, задувший к тому времени с моря, вдруг пробудил такую ярость в сердце Дия, что совладать с собой, чтобы соблюсти ритуальную чопорность, не было сил, да и совсем не хотелось! Наоборот, Верховный ощутил в себе первобытную силу Священного Быка, призывно ревущего в дикой весенней степи! Он владел ими страстно, сокрушающе! Их ласки были неудержимы и сладостны…

Утомлённые, они быстро уснули, но этот страшный сон, буквально сбросил Верховного Дия на пол. Вообще то он любил возлежать один, отдыхая от трудов по управлению Аталаном, но бывали ночи и довольно часто, когда царский вестник приносил с «Клейтоны», женской половины Старого Дворца «чашу желания» с чарующим любовным напитком и из которой, в знак согласия разделить ложе с одной из своих жён Верховный Дий испивал один глоток и называл её имя, а если решал возлечь с двумя, то, соответственно, делал два глотка. Всё увиденное и услышанное вестник передавал супругам, ожидавшим решения Дия. Не испить из чаши было невозможно, ибо подданные должны знать, что их Верховный Дий в силах всегда! Они могли простить многое своему государю, даже неприемлемое богами двоежёнство, но бессилия в постели!.. «Это кто ж нами правит? – сразу бы задали они, со знанием дела конечно, свой вопрос. Ведь подданные завсегда знают, как оно было, и как оно лучше, и где оно лучше, и куда оно лучше, и сколько… Ну, обожают во дворцах, виллах, портовых лачугах и питейных хатах Златоврата и не только, посудачить на эти тайные темы из жизни сильных нашего мира. Главное, судачить уверенно, со знанием дела и смакованием мельчайших подробностей. Так оно завсегда правдивее. И никогда никого не интересует источник знания, раз есть знание, значит есть и источник, а раз есть источник, то как он может быть недостоверным. И возмущённые чьим то неосторожным сомнением соотечественники могут спросить с пристрастием у глупца: «Уж не яриец ли ты, милейший, коли усомнился в нашей правде? А? Отрубить ему пятки, немедля!» И отсекут! Ведь аталане народ быстрый и деятельный, тянуть ни с чем не любят.

Верховный Дий набросил на плечи свой драгоценный «халабалах» и вышел на огромную дворцовую варанду. Бриз стал прохладней и не стихал, Дий поёжился и плотнее закутался в свою просторную накидку. Воздух был свеж и прозрачен, мириады переливающихся звёзд, густо усыпавших тёмные небеса, казалось, висели над самой головой, заливая своим несказанным светом мраморные плиты царской варанды. Дий подошёл к перилам и крепко сжав их, посмотрел вниз. Не то чтобы он боялся высоты, но открывавшийся с варанды вид огромного города, раскинувшегося в прекрасной долине на берегу океана, воды которого, сливавшиеся где-то там в темнеющей дали в единую мрачную бездну с вечными небесами, пробуждали в сердце Верховного правителя непонятную тревогу и неодолимое желание воспарить над этим никогда не спящим, сверкающим разноцветными огнями, издающим ни с чем не сравнимый гул бурлящей ночной жизни творением, начало которому положил сын их Первопредка Кана Меченного, богоподобный Эгон!

Это, действительно было творение, достойное богов! Древнейший и величайший город мира, славный и могущественный Златоврат Великий, город ста золотых ворот. Он раскинулся средь прекрасной долины на полуденном берегу огромного острова – материка Аталана, что лежал близ Пояса жара, посреди океана Посредьдонья (Срединных вод) или вод Сына гнева, так их называли посвящённые в тайну Кана Меченного.

Помнится, ещё несмышлёным дитём Дий любил уединяться в дворцовом хранилище «Знаний старины», где всё свободное пространство было заставлено огромными полками на которых лежали и стояли тысячи древних «библосов» – золотых, бронзовых, харихалковых, каменных, глиняных, деревянных досок и дощечек с различными знаками и изображениями, которые посвящённые могли, глядя на них, обращать в реальные картины из жизни путём тайного сложения и произнесения звуков. Тогда для него любой малец, только – только начавший читать кое-как, уже был «учеником мага», а бегло читающий и чего – то там себе рассуждающий с умным видом безбородый юнец с первым пушком над верхней губой казался вообще «светочем мудрости»!

Эти неведомые способности посвящённых с самого раннего детства производили на него ошеломляющее впечатление и первое чему он поспешил обучиться это чтению и письму. Освоив грамоту Верховный Дий стал неделями пропадать в залах хранилища, лазая среди пыльных свитков, тяжеленных томов, переплетённых толстой кожей, с крепкими деревянными обложками, на пергаментных страницах которых были начертаны, порою, золотыми знаками творения древних магов и знахарей. Там же, на крепких полках, ровесницах первых царей Аталана, могли лежать груды каких – то ветхих рукописей, пожелтевших от времени, а по соседству, ровными рядами стояли сочинения совсем недавних властителей умов человеческих. Среди всего этого богатства сновали, копошились, стояли или сидели прямо на полу люди – мужчины и женщины, юноши и девицы, седовласые благообразные старцы и безусые девственники, все, кто был одержим страстью познания Поселенной. Они сосредоточенно читали, что – то сосредоточенно записывали тут же в свои тетради или наговаривали цитаты из текста в «памятки» – небольшие круглые предметы, похожие на плоские зеркальца. Эти «памятки» или «мятки», как их называли в обиходе люди из-за листочка мяты, начертанного на каждом таком зеркальце, были очень удобным и практичным созданием современных магов, которые денно и нощно трудились по всему «Аталанскому миру» ради блага всей Матери-земли.

А мир Аталанский был действительно велик. С некоторых пор о нём говорили, что «над вечным Аталаном никогда не заходит вечная Ярь-звезда»! Да, если приглядеться повнимательней, то так, собственно, и было. Владения аталанских царей – Диев простирались на восток до самых земель Кеми Ливийской и оттуда уходили на полдень через всю Эфиопию Величайшую, пересекали Ярую тропу, делившую небесную сферу Матери-земли по полам, и спускались вниз до самого пояса Мёрзлых вод и земель, а на полночь стелились по благодатному озёрному краю Мармары Ливийской, Мальтуйским степям и лесам и, карабкаясь вдоль Альвских гор, упирались в Белые равнины и Ледяные пустоши Пояса холода, за мёртвыми просторами которого таинственным светом сияла недоступная и непонятная, но оттого и бесконечно манящая земля предков – Ярия Великая.

Именно оттуда тысячи полнолетий назад ушёл Кан Меченый со своим «канским» народом, который после страшных лишений и долгих поисков милой сердцу земли, пришёл на неведомые берега гремучего безымянного океана. Они назвали его Дан и осели там, на этих берегах, а Кан послал своего сына Эгона дальше, через бурные воды Дана к маячившим на краю вод землям. Во время скитаний «каны» столкнулись со многими неведомыми доселе народами, зверями и чудовищами. Битвы были беспощадные, труды были титанические. Рассчитывать можно было только на свои силы, помощи никто не подаст. Приходилось пробивать насквозь горы, отводить или поворачивать вспять реки, сокрушать и приводить к покорности племена, а непокорных превращать в прах земной. Не было силы, способной противостоять могучим и суровым сынам Кана Меченого.

Для быстроты передвижения по бескрайним равнинам Асии, так назвали они первые увиденные земли, пройдя через Великий проход Пояса холода Священных гор Рипейских, потому что слово «асс» на их наречии значило «первый среди всех» и ради неудержимости в сражениях старший сын Кана Эгон изловил диких степных животных, красивых и быстрых и с помощью отца приручил их. Каны придумали ездить на них верхом и запрягать их в повозки. Имя им стало «и-гго», но со временем их стали называть по имени народа, их приручившего «каны» или «коны». Вот и теперь, для того чтобы пересечь воды океана пришлось Эгону вместе с отцом создать «корабы», сплетя их из лозы и обшив «корами» – шкурами диких зверей. Благодаря этим «корабам» или как их впоследствии стали называть «кораблям» каны во главе с Эгоном достигли неизвестных земель на закатной стороне бурного Дана. Именно там сын Кана встретил свою любовь и свою страсть – Клейто, которая после смерти родителей в одиночестве правила немногочисленным народом «эвноров».

Жили эвноры на высоком холме в центре самой прекрасной равнины, какую только мог создать Творец в этом мире. Жили ни в чём не нуждаясь, ведь здешние леса были полны дичи и вкусных плодов, в реках и озёрах в изобилии плескалась жирная рыба, берег океана одаривал людей чудесными раковинами и морской живностью. Селились эвноры в светлых рощах, окружавших холм, а на вершине холма среди тенистых платанов стоял прекрасный лёгкий шатёр, в котором жила сама царица и её немногочисленная свита. Они радушно встретили незнакомцев, прибывших к ним из-за восточных вод. Эгон с первого взгляда воспылал страстной любовью к прекрасной Клейто, она ответила гостю взаимностью и после недолгих раздумий сын Кана решил остаться в этих божественных землях, женившись на возлюбленной царице эвноров.

Деятельные по натуре каны не могли бесконечно предаваться неге и любви в окружавшем их изобилии. Эгон и его соотчичи вместе с эвнорами развили кипучую деятельность по изучению и преобразованию земель, полноправными хозяевами которых они стали после пышных брачных торжеств, сделавших Эгона и Клейто первыми Диями. Пока разосланные во все стороны отряды канов и эвноров исследовали эти огромные земли, измеряя и подчиняя, сам Эгон со своей царственной супругой занялись обустройством Царёва холма и города вокруг него. Именно Эгон положил начало могущественнейшему и прекраснейшему городу наших времён – городу Ста золотых ворот Златоврату Великому.

Поначалу Эгон приказал прорыть по подножию холма глубокий ров, а потом ещё два на равном расстоянии друг от друга. Все эти рвы строители соединили между собой, а потом от крайнего рва прокопали огромный глубокий канал до самого океана, длинною около десяти вёрст, назвав его Полуденным. Океанские воды с грохотом ворвались в эти рвы и затопили их, образовав целую систему из водно – земляных колец: общим числом пять – три водных и два из тела Матери-земли.

Царский остров вышел в диаметре около версты. На нём то любящие супруги и построили свой чертог – Шатровый Дворец в память о том прекрасном шатре на холме, что стал их первым домом. Потом, уже после того как божественный Эгон и богоподобная Клейто ушли навечно в Блаженные чертоги, их царственные потомки, провозгласив почитание Эгона и Клейто, как богов, превратили Дворец в храм Великой тайны зачатия царей, обложив его мощные стены серебром, а углы и вершину пирамидальной кровли украсили золотом. Внутри стены и пол были покрыты сверкающим харихалком, испещрённым изящной гравировкой, а потолок был выложен тысячами тончайших восьмиугольных пластин из слоньей кости и кости волохов. В места свободных стыков были вложены тысячи кабошонов из драгоценнейшего лазоревого яхонта и подателя надежды магического смарагда. В свете жертвенного пламени, создававшего огнистое сияние харихалка, они таинственно переливались, иногда выбрасывая снопы искр, так что даже у бывалого человека вдруг рождалось ощущение незримого присутствия здесь кого-то прекрасного, но ещё неявленного…

Именно сюда, в прежний Шатровый Дворец, где богоподобные предки зачали пять пар божественных близнецов, давших начало десяти царственным родам Аталана, названного так в честь первенца и первого среди равных – могучего Атала, ежегодно приносились дары со всех десяти царских уделов, постоянно прираставших новыми землями и богатствами. Сокровищницы храма, уходившие под землю далеко вглубь холма, были полны и неисчерпаемы. Вход в Храм был доступен только Диям. Именно они совершали в Тайном Чертоге божественную жертву ради процветания своего народа и Аталана.

Рядом поставили храм «владыке всех вод и Срединного океана» Кану Эгону, объединив славу подобных богам отца и сына, давших начало их великому государству. Этот храм был не менее прекрасен, чем первый. Споря богатством украшений с Шатровым Храмом, по внешней форме он более всего напоминал огромную гору-пирамиду. Говорили, что когда возводили его, то среди строителей часто появлялся, словно из ниоткуда, огромного роста человек, закутанный в иссиня – чёрное покрывало. Никто и никогда не видел его лица, но многие слышали всегда одни и те же слова, произносимые скорбным и полным горечи голосом: «Как там. Как там. Не хуже, чем там.» Произнеся их, он молча стоял, склонив голову, а потом так же внезапно исчезал, будто уходил сквозь землю. Когда этот Храм был закончен, человек в иссиня – чёрных одеждах перестал приходить, но с тех пор на вершине храма всегда по ночам стал гореть кроваво-красный огонь, который излучал сквозь хрустальную вершину свет, служивший в ночи указателем кораблям и путникам. Как – то самой собой среди аталанцев сложилась поверье, что пока горит этот огонь в ночи, Аталану ничто не угрожает, а как только он погаснет, то в одну ночь все земли и народы их великой страны перестанут существовать! А народ трудно обмануть, но очень редко.

…Дий не мог надышаться свежим морским воздухом, непрерывно дувшим со стороны океана, остужая его раскалённый кошмаром мозг. Крупные капли пота, которыми был покрыт его лоб после увиденного и прочувствованного во сне, потихоньку остывали и Дий даже через некоторое время озяб. По его большому мускулистому телу пробежала лёгкая дрожь, и он, передёрнув плечами, потёр ладонями виски, чтобы сбросить последние остатки кошмарного сна и разогнать кровь.

Но в этот самый момент кто-то неслышно подошёл сзади и попытался набросить на плечи Дию его любимое одеяло из тонкой шерсти, отороченное пушистым мехом чёрных соболей с проседью. Их в подарок уже не первое полнолетие присылал правитель Гороустья, мудрый человек, надо сказать.

Дий резко развернулся и отработанным движением схватил подошедшего за горло. Небольшой клинок, с которым Правитель никогда не расставался, упёрся под самое сердце неосторожного гостя.

Этим подошедшим… была его ненаглядная жена Сцилла, та, ради которой он, став Верховным Дием, попрал все моральные нормы и установления предков и, несмотря на жёсткие протесты семьи, сделал её своей второй женой и правящей Дией вместе со своей первой супругой, прекрасной Аддой. Весь Аталан с липким человечьим любопытством следил за развитием этой страстной и странной истории ни то любви, ни то сумасшествия сильных мира сего.

Да что Аталан, весь мир словно оцепенел в ожидании разрешения этого кощунства, ведь по всем законам Творца и людским законам, от его основ проистекающим, было сказано, что человек должен плодиться и размножаться, но прилепившись к одной жене, дабы двое стали одна плоть. К одной! Это был закон и все ему старались следовать. Нет, конечно, отношения между сынами и дщерями человеческими, вне закона, всегда были слишком разнообразны, на то они и люди, но по закону каждый брал себе одну жену или одного мужа, что не мешало любить себе подобных за пределами «союза душ», а здесь вдруг две жены законных, да ещё родные сёстры, да ещё и Верховные Дийи! А в себе ли Правитель? В своём ли уме?!!! Чего это он удумал!

Как только народы Аталана выдержали такое известие, чтобы тоже не рехнуться вместе с Великим Дием?!

И, хотя это было уже слишком, после множества недовольств и непониманий Верховному Дийю было позволено оправдаться перед своими подданными. Дийю и оправдаться! Ха!!!

Аталанские придворные маги, якобы, в каких-то древних записях откопали дикий, давно забытый обряд древних Царей, заключавшийся в совершении акта соития прилюдно, на главном жертвеннике храма, дабы показать Дию свою силу и дать творческим началам аталанского государства новую мощь. Ведь тогда это будет непросто обычное удовлетворение личной похоти, а акт соединения божественных энергий, которые наполнят дух аталанского мира новой благодатью! Тогда вторая жена Верховного Дия не будет выглядеть в глазах народа хитрой соблазнительницей, а, напротив, станет для подданных великой жертвенницей, законной «новой матерью Аталана».

Дий знал, что его маги способны на многое, он и сам со своими соправителями нередко прибегал к тому что бы, что называется «извлечь из дремучих глубин» какой – нибудь «новый», просто хорошо забытый обряд, или, сославшись опять же на самую древнюю древность, создать необходимый ритуал или вообще, праздник, дабы народы Аталана не только предавались трудам праведным, но и посвящали время праздности, славя богов и доброго Царя! Иногда это необходимо, ибо «чтобы отвлечь народ – его нужно развлечь!» Сие начало начал при управлении народами аталанские правители впитывали с молоком матери и кровью великих предков. Но стать прилюдным любовником, а любимую женщину выставить на всеобщее обозрение как «надиру» – портовую потаскуху!.. Такого его человечье естество позволить не могло, это было уже слишком и Дий издал указ, разрешающий иметь много жён, если всё это происходит по любви и согласию супругов.

А маги, те что предложили Верховному Правителю такое «утишение народа», странным образом, в течении одной луны куда-то вдруг исчезли. Их конечно же поискали, для порядка, но, не найдя так и порешили что «кто этих магов знает, кому ведомы их дороги, может ушли в мир Ледяных пустынь для поисков самой исты».

…От внезапности произошедшего, Сцилла выронила одеяло и замерла в львиных объятиях супруга, даже не пытаясь вырваться, потому что это было уже невозможно. Она беззвучно хватала чувственным ртом воздух, пытаясь не задохнуться. Её хрупкие тонкие пальцы судорожно сжимали сильное запястье мужа, прекрасное тело по началу трепетало, пытаясь хоть как – то воспротивится неотвратимому завершению, но, спустя мгновенье обмякло, словно смирившись с тем, что жизнь неизбежно оставляла её и лишь тёмные, полные слёз глаза неотрывно смотрели в яростные глаза мужа. Слёзы брызнули и потекли по её побледневшим щекам, она захрипела и потеряла сознание…

Дия будто ударил жалом огромный шершень – такая острая боль пронзила руку, которой он ухватил подкравшегося со спины врага за его хрупкое податливое горло, тогда ещё молнией мелькнула мысль «хлипковат убивец то, шейка дюже тонкая», пальцы сами разжались, выпустив нападавшего из смертоносного захвата, и тот рухнул на лежавшее у ног Правителя шерстяное одеяло, отороченное собольим мехом. Рука с клинком привычным движением вернула воронёный металл в чёрные ножны, что всегда были пристёгнуты тремя мягкими тонкими ремешками к левому предплечью с тыльной стороны руки.

Он небрежно перевернул лежавшего у его ног человека в тонкой длинной рубашке, чтобы при свете луны увидеть лицо своего врага, или, вернее, того, кого послали его враги, чтобы оборвать его такую уже долгую и драгоценную жизнь. Дий готов был увидеть лицо кого угодно, но только не эти прекрасные, обожаемые до умопомрачения, такие милые черты самого родного во всей Поселенной человека. Он быстро опустился на колени и обнял прохладные хрупкие плечи. Длинные вьющиеся чёрные волосы Сциллы разметались, Дий, бережно поддерживая очаровательную головку своей возлюбленной супруги, приблизил её к себе и втянул воздух, пытаясь зарыться лицом в её пышные локоны. Он чуть не задохнулся от слёз, почуяв, как лютый зверь, запах своей женщины, который никогда нельзя спутать ни с каким другим, как никогда нельзя спутать запах родного дома, материнской груди и милого Отечества. Он всегда один единственный, неповторимый, как и это чудо, бездыханно лежащее у него на руках.

Дий неотрывно смотрел на Сциллу, постепенно осознавая ту ужасную ошибку, которую он совершил. Смертельная бледность разливалась по её ещё тёплому телу. Дий долго и сладко поцеловал жену в бледнеющие губы, потрепал её по щекам, потёр виски. Она не отзывалась. Тогда Правитель осторожно положил её на покрывало и, приложив свою правую руку к своему же высокому лбу, свою левую руку положил ей на лоб и замер, закрыв глаза и склонив голову. Спустя несколько мгновений под его ладонью, лежавшей на её челе стали пробегать небольшие волны золотистого света, словно крохотные молнии заметались над её лицом. Спустя ещё три мига веки Сциллы дёрнулись, и она медленно приоткрыла свои прекрасные глаза. Дий спокойно смотрел на оживавшую супругу. Лицо его было неподвижно.

– Ясынька ты моя дорогая, – тихо проговорил Дий, нежно поглаживая Сциллу по волосам, – как ты смела подойти ко мне ночью, да ещё неслышно и со спины. Ты же знаешь, что я убью любого, кто неожиданно посмеет приблизиться ко мне, тем более так, как это сделала ты. Тебе всё равно, что будет с тобой?.. Да? Но ты подумай, что станет со мной, если с тобой вдруг что-нибудь случится… Ты смерти моей хочешь?

Сцилла, улыбаясь, смотрела на Дия, молчала, лишь поглаживая своими тонкими длинными пальцами его по левой щеке, на которой багровел глубокий шрам. Его давно можно было убрать при помощи операции, которую маги могли совершить легко и в любое время, но Верховный Дий оставил его, как напоминание, прежде всего себе самому о том, что смерть может быть вовсе и не героической, а совсем банальной, особенно если останешься беззащитным, доверишься, позволив кому угодно подойти к тебе.

Дий снова долго и с наслаждением поцеловал супругу в пунцовые губы. Она ответила ему не менее горячо. Дий опять вдохнул её запах и потерял голову… Он владел ею не сдерживаясь, весь отдаваясь той всепоглощающей страсти, которая всегда переполняла его, когда он только думал о ней. А уж если Сцилла была рядом!.. Она была также страстна и необузданна, податлива и непокорна, горяча и яростна, стараясь за эти короткие мгновенья счастья, которое сейчас они могли не делить ни с кем, отдать всё что имела самому дорогому человеку в её жизни. Ей нравились всегда его сильные действия, резкие, порою грубые, но именно это сводило её с ума, делая словно одержимой и огненной… Одним сильным движением Дий повернул Сциллу к себе спиной, наклонил и резким ударом нетерпеливо вошёл в её пылающее лоно. Сцилла громко застонала…

Львиноподобный рёв, переходящий в пронзительный долгий крик, взвился в светлеющие предрассветные небеса и, отразившись от них, упал на город, смешавшись с его вечным шумом и гомоном. Придремавшие было в утреннюю смену стражники Сердечной когорты, ребята крепкие, отборные, самые верные и близкие, которым доверялась охрана внутренних покоев Большого Дворца и его самого сердца – Старых чертогов, стоявшие на посту у дворцовых ворот, встрепенулись, словно перепуганные цапли, огляделись и не сговариваясь, задрали головы вверх, силясь рассмотреть источник могучего крика. Потом, видимо поняв, кто кричал и догадавшись о причине столь яростных звуков, озорно переглянулись и, расправив широкие плечи, выпрямились, заняв строевую стойку «страж у врат», всем видом своим излучая силу и выказывая гордость за Дия и за всё племя мужей аталанских. «Мол, знай наших! Да!»

Аталанцы действительно гордились своим Правителем, ведь зачем ненавидеть то, что ты не в силах изменить. Посмотри на всё другими глазами, прими и, спустя некоторый срок, начнёшь гордиться. Особенно если это законно! Собственно, так и получилось с «Указом о множестве любимых жён». Нет, народ конечно ещё поглумился над новым законом, а потом ничего даже, принял.

Особенно после того как поползли липкие слухи о том, что одного пропавшего мага, ну, из тех самых, совершенно случайно, нашли в загоне для скота на острове Ворона. Там были огромные хозяйства, где откармливали великолепных свиней. Вернее, нашли то, что от него осталось, ведь «свинки они такие, ничем не побрезгуют», говорили свинопасы.

А вот другого мага, совсем ещё молодого, но подававшего большие надежды кто-то из свиты Хранителя священной постели Великого Дия, опять же случайно встретил в грязном подвале под конским ристалищем на втором городском кольце, где обожали собираться ценители тонких и необычных любовных утех. То, что было недавно холёным молодцем, пользовалось в здешних подвалах большим спросом. «И как он туда попал?» – удивлялся придворный. Что ж, всяко случается… Но если народ и государство поскрипели, побухтели, и приняли волю Правителя, как это обычно бывает в добропорядочных странах, то мнение окружающего мира «не Атлана» было, мягко сказать, не совсем однозначным, вернее, совсем не однозначным.

Мир не понял этого решения и не принял. Мир был шокирован и возмущён! А инициаторами этого возмущения были ярийские власти… именно они обвинили Правителя Аталана в кощунстве и попрании законов самого Творца всей Поселенной! Это было неслыханно, всё это аталанское падение нравов могло привести к тому, что хрупкий, но давно уже устоявшийся миропорядок, так трудно и долго складывавшийся в течении не одной сотни полнолетий мог просто рухнуть, как старый мост, рухнуть в одно мгновенье! И власти Ярии Великой были не далеки от самой «исты», прекрасно понимая о чём они взывали на весь мир!

Ведь многие в Аталане уже забыли или делали вид, что забыли, о том, сколько прошло полнолетий с того грозного и решительного момента, когда в Высшем совете Диев Аталанских встал вопрос о прекращении выматывающей и безрезультатно-затяжной войны против наседающих с востока ярийских полчищ. Под их сокрушительными ударами пришлось сдать благодатные и некогда густонаселённые земли Большой Еллени с её великолепной столицей Эрехтусом. Правда теперь, по праву победителей, эти свирепые ярийцы переименовали город, назвав его в честь одной из дочерей Царя Ярии Еноха Праведного, девы – воительницы, Асины – госпожи коней и степей. Теперь это был град Асина Елленьская.

Многим в Аталане совсем не хотелось вспоминать, как эти ужасные ярийцы и их союзники не остановились и пошли дальше, подчиняя Свету всё новые земли и народы. Аталанцам пришлось отходить горными ущельями и перевалами за Альвские горы. Преследовавшие их ярийские передовые отряды, которые хотели ворваться в аталанские земли на плечах отступавших врагов были уничтожены в нескольких западнях, и Царевич Матусали, чтобы не потерять и без того измотанные долгим преследованием дружины, вынужден был повернуть свои войска на полдень в долины Тиррена и Адриаты. Аталанцы были к этому готовы. Именно там их основные силы ждали ярийские войска, чтобы дать решающее сражение зарвавшемуся грозному врагу.

В страшной трёхдневной битве на реке Треба, как потом записали в хрониках и воспоминаниях описатели событий и её участники, «в ту страшную жару, что по воле Творца встала над полями сражений, не было и капли чистой водицы, чтобы утолить нестерпимую жажду могли бесстрашные Аталана сыны и могучие Ярии дети. Не было там воды – только кровь текла по руслу реки, по горным ручьям, наполняя озёра и ваны. Многие воды кровавые вышли из берегов из-за плотин, что герои павшие своими телами возвели, там, где смерть их застала…

Доблестью все блистали в те дни, даже трусы последние в войске врагов, но никто не добился победы! Узнал тогда мир, что аталане славы своей воинов сильных не придумали всуе, а носители Света, Ярии славной сыны и дщери всем показали, что достойнее нет в мире бойцов…»

Но, несмотря на ярость сражений, которые в течении трёх дней кипели на холмах и долинах Адриаты успеха никто не добился. Силы оказались равны, а после страшных потерь с обеих сторон ещё и крайне истощены. Битва остановилась сама собой. После небольшой передышки Царевич Матусали, Верховный предводитель ярийцев, сын Царя Ярии Великой Еноха Праведного и Лемех Аталанский, проДий Аталана, Полевой вождь аталанских орд, сын Верховного Дия Аталана Маттуси пятого Доброго встретились в огромном шатре среди разлагающихся на жаре трупов павших воинов, чтобы заключить перемирие. Все уже понимали, что сил для продолжения войны нет ни у аталанцев, ни у ярийцев. Нет и взять их негде. Поэтому все, и вожди сторон в первую очередь, в сердце своём очень надеялись на то, что удастся договориться не только о перемирии, но и положить начало мирным переговорам. Кому нужна победа, если её плодами некому будет воспользоваться.

Было решено, прежде чем сесть к «очагу мира» в городке Треба на реке Треба, надо очистить здешние благодатные земли от павших. Для этого, по обоюдному согласию сторон, развести войска, вернее то, что от них осталось: ярийцев на восток, а аталане должны были уйти в сторону заката на расстоянии шестидесяти вёрст от поля сражения каждое, почитай на три перехода. На поле брани оставалось равное количество воинов с обеих сторон, которые должны были начать очистку земель от трупов и заняться их захоронением. Так и поступили. Затем к похоронным командам присоединились выжившие мирные жители из близ лежащих селений. И скорбная работа закипела. Поля и холмы затянуло тяжёлым дымом погребальных костров…

… Дий, вымотанный кошмарным сном и сладостными утехами с любимой женой, сидел на полу варанды опершись спиной о балюстраду. Опустошённый и счастливый он отрешённо смотрел «в никуда», поигрывая чёрными локонами супруги, которая уютно устроилась у него на груди, словно в колыбели, и дремала. Её пушистые длинные ресницы иногда подрагивали, подобно тому, как волнуется и подрагивает прибрежный камыш на порывах лёгкого ветерка. Она чему – то тихо улыбалась, а Правитель думал обо всём и ни о чём, мыслью лишь касаясь воспоминаний и насущных дел. Вдруг ему вспомнился первый опыт любви с Аддой, своей первой женой, которая, как думалось Правителю, так и продолжала сладко спать в их царственной постели, пока он занимался любовью со Сциллой. «Милая моя Адда, драгоценная моя Сцилла, – подумалось Дию, – как же я люблю вас обеих». Он непроизвольно крепче приобнял дремавшую Сциллу. «Как так обернулось, что мне, Верховному Дию, хранителю законов и традиций пришлось попрать тысячелетние устои? Непостижимо!» Он склонил голову и поцеловал пышные волосы любимой супруги. Дий попытался восстановить в памяти тот день, когда впервые увидел своих будущих цариц. «Ох и давно это было… Да…», – подумалось ему.

…Пока в пропитанных кровью и горем полях Адриаты живые хоронили своих мертвецов, правители и их придворные засели в совещательные чертоги для того, чтобы не продешевить на переговорах у «очага мира». Долго совещались. Благо времени было в достатке, ведь «хоронам» потребовалось почти целое полнолетие, чтобы всё закончить.

И вот, летом, в день Начала цветения липы в благоухающих долинах Тиррены и Адриата, на рассвете, из густого утреннего тумана раздались мощные трубные звуки серебряных аталанских горнов. Через мгновение им ответили густым протяжным басом турьи рога ярийских «вестников Света и мира»! Долгожданная встреча начиналась и все народы Матушки – земли буквально замерли в ожидании решения, которое должны были принять Правители народов, определяющих судьбы этого мира!

Тогдашний проДий, а нынешний Верховный Дий Аталана Лемех Любящий прекрасно помнил, как всё начиналось тогда, без малого сто полнолетий тому назад.

Обе стороны довольно обоснованно полагали, что переговоры будут долгими и крайне трудными. Такими они, собственно и получились. Малые посольства, начали свою работу за пять дней до прибытия Больших переговорщиков. По прибытии Большого посольства переговоры пошли активнее, но ещё натужнее – торговались за каждый камень, за каждый куст. Торговались жёстко. Аталанцы напирали, а когда прибыл отец Лемеха Аталанского, Верховный Дий Аталана с войском, будто совсем остервенели, тем более что посольство Ярии не смог возглавить Царь Енох Праведный, сказавшись занедужившим, а ведь на переговоры со стороны Аталана прибыл сам Верховный Дий Маттуси пятый Добрый. Такого унижения он перенести просто не смел, и угроза залить «очаг мира» свежей кровью стала практически реальностью. Верховный Дий не стал ждать долго и приказал поднять войска по боевой тревоге, посольства срочно снимались со станов, готовые покинуть Липовую рощу, которая чудом уцелела в той страшной мясорубке прошлым летом.

Верховный Дий не поддавался ни на какие уговоры придворных и вождей аталанских боевых орд, он даже отказался выслушать доводы своего сына, проДийя Лемеха, но в последний момент далеко, со стороны ярийского стана, призывно забасили турьи рога «вестников Света и мира»! Аталанцы насторожились, звуки турьих рогов снова загудели, но уже ближе и вдруг из-за холма появилась тяжёлая, богато украшенная колесница, запряжённая парой великолепных жеребцов золотистой масти. Стража хотела было заступить ей дорогу, но возница наддал и даже не попытался отвернуть. Вдобавок снова буквально заревел, подобно живому туру, рог вестника и стражники молниеносно расступились. Дий привстал с походного трона, стоявшего под большим навесом на огромном, покрытом драгоценным кемским ковром, помосте с чёрно-красно-белыми ступенями, а свита вся как один сплотилась перед ним, застыв в напряжённом ожидании.

Кони мчали во весь опор, вырывая комья земли и травы огромными копытами. Столкновение казалось неотвратимым, все сжались и приготовились к удару! И тут, буквально за миг до столкновения, колесница резко стала разворачиваться, аж задрав на повороте одно золочёное колесо. Огромного роста возница, закутанный в серую походную накидку ярийских ударных отрядов, резко натянул повод, да так, что заставил могучих животных взвиться на дыбы и встать как вкопанных. Он бросил вожжи вестнику и легко соскочив с колесницы направился прямо к свите, широко раскинув руки, словно желая всех заключить в братские объятия. На его прекрасном и мужественном челе сияла ослепительная улыбка.

– Процветай, о славный владыка Аталана! – воскликнул прибывший, – да не увидят тебя ещё сотни полнолетий слепые глазницы смерти! Славен и богат будь народ Аталана! Процветай вечно на Матушке-земле!

Только сейчас Великий Дий заметил, сколь высоко было его напряжение, ведь он сразу даже не смог разжать руки, которыми так сильно сжал фигурные подлокотники трона, сделанные ввиде резвящихся дельфинов, и не почувствовал, как раздавил одну из дельфиньих голов, украшавших их на концах. Справившись с волнением, Дий Маттуси властно спросил:

– Кто ты такой!?… Кто ты такой, что осмелился в одиночку и так нагло предстать предо мной! Ты хоть ведаешь, куда ты попал, нечестивец!? Ты, по глупости своей, видимо перепутал стан своего ярийского хозяина с моим, – и Дий загоготал во всё горло, а через миг гоготали уже все аталанцы, показывая пальцами на этого ярийского глупца.

Возница спокойно улыбался. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ведаю, владыка… ведаю! Скорее ты не понимаешь, кто перед тобой! Но этому виной моя походная накидка, – и он одним движением скинул её с себя и бросил на ближайшего царедворца Аталана, – Подержи!

Великий Дий осёкся и откинулся на спинку трона. Огромного роста, плечистый, с мощными руками и широченной грудью перед ним стоял сам Матусали, Царевич Великой Ярии, сын ярийского Царя Еноха Праведного, Наследник ярийского престола. Такого поворота действительно никто не ожидал, просто никогда!

Одетый в пронзительно – лазоревого цвета рубаху, украшенную по вороту, подолу и рукавам великолепной золотой вышивкой, алые шарвары и мягкие, зелёной кожи, сапоги он спокойно смотрел на Дия, всем своим видом показывая, что перед Правителем Аталана стоит равный. Венчавшая крупную светловолосую голову Царевича Маттусали диадема, украшенная самоцветами и драгоценная, тончайшей работы, цата, висевшая на груди, как знак царственной власти, сверкали в лучах Ярь-звезды, разбрасывая, при малейшем движении, искры всех цветов Небесной Арки, придавая ещё больше величия всему облику незванного гостя.

Одной рукой он сжимал оголовник булавы, засунутой за широкий красивый пояс, перехватывавший узкую талию, а другую просто заложил за него. Он был хозяин! И это поняли все.

Верховный Дий, ничуть не смущаясь, встал во весь свой тоже не малый рост, приосанился и раскрыл свои братские объятия:

– Я рад приветствовать сына брата моего! Ступай же ко мне, в мои отеческие объятия!

Дий не двинулся с места и все застыли в ожидании – кто к кому подойдёт первым и подойдёт ли вообще. Началась тонкая игра положений. Но такого действия снова никто не ожидал, Царевич Ярии просто был полон неожиданных решений. Матусали буквально взлетел на помост и первым крепко обнял Дия, потом троекратно расцеловал опешившего Правителя Аталана и снова крепко обнял. Верховному Дию ничего не оставалось как ответить гостю тем же.

– Верховный Дий, у нас возникли некоторые разногласия, – Правитель удивлённо посмотрел на Царевича, – Возникли, возникли. Что уж там скрывать и делать удивлённый вид.

Царевич сказал это тоном, не терпящим возражений. Маттуси недовольно поморщился, но ничего не ответил, вовремя удержав своё возмущение. Возникла неловкая пауза, когда каждый хочет что-нибудь сказать, но не знает, как начать. Вдруг, словно зная, что это необходимо, заржал жеребец из упряжи Царевича, его поддержал второй и оба заплясали, роя копытом землю.

– Ах, какие красавцы, эти ваши ярийские кони! – не сдержал восторженного восклика Правитель Аталана. Кони были его страстью, как и любого уважающего себя аталанца из рода канов, – Ох, хорош! Ты посмотри, посмотри, а?! А как шею гнёт, а? Что твоя кикна белая! Ах, царские стати, а глазок то ярый! От играет! – Дий от восторга притоптывал и потрясал своими большими ручищами.

В миг куда-то подевался суровый, гордый и властный Правитель, почитай половины мира, и Царевич увидел живого, увлечённого, какого – то даже светлого, что ли, человека, ничуть ни грозного и смертельно опасного. Он ещё пару мгновений посмотрел на восторгавшегося пляшущими жеребцами Дия, которых еле удерживал вестник и мгновенно отреагировал:

– Они твои, Дий! Прими от меня этот скромный дар в знак нашей дружбы и верности данному слову!

Маттуси зыркнул на Царевича недобрыми глазами и хитро так, медленно произнёс:

– А, я ведь слова никакого тебе не давал…

Оба снова посерьёзнели. Куда что подевалось.

– Что смотришь? – продолжил Дий, неспешно располагаясь на своём троне, – думал купить моё благоволение и мои земли, вами захваченные за двух рыжих кляч!? Я что, продаюсь?!! – уже прокричал он, обращаясь к своим вождям и придворным, всё это время продолжавшим стоять вокруг помоста.

Свита заколыхалась и загудела, раздались выкрики:

– Слава Маттуси пятому Доброму!!! Слава Верховному Дию!!! Родиной не торгуем!!!

И все уже в едином порыве буквально проревели:

– Аталан!!! Слава! Слава! Слава!!!

Кто-то молодой совсем звонко прокричал:

– Только прикажи, Верховный, и камня на камне не оставим от наших врагов!

Мощный рёв возбуждённых мужчин и женщин огласил окрестности и, как гром, покатился по станам аталанских орд среди зеленеющих холмов солнечной Адриаты. Перепуганные этим рёвом, в небеса взвились тьмы и тьмы птиц, до этого беспечно щебетавшие в тенистых рощах и кустарниках, далёкие от дел людских. Селяне, уцелевшие в прошлой бойне, со страхом выглядывали из своих полуразбитых лачуг, удивлённо взирая на ясное, без единого облачка, небо: «Откуда взяться грому в такой светлый день!» недоумевали они и снова скрывались внутри жилищ с мольбами к любимым богам и предкам.

– Слышал? – с нескрываемой гордостью спросил Верховный Дий у Царевича Матусали, – а ты тут меня на слове ловишь! Ха! Да я и так могу забрать твоих лошадей, без твоего на то согласия! И жизнь твою могу забрать, тоже без твоего согласия! Да ещё с выгодой, которую ты сам мне и принёс, глупец!

Царевич Ярии, оставаясь внешне спокойным, лишь удивлённо приподнял бровь.

– Что? – продолжил Дий, – Удивлён? А ты думаешь, что сможешь уйти отсюда также, как и пришёл? Ты кем себя возомнил, Царевич? А? Да теперь я хозяин положения. Теперь мне твой папаша ключи от Рия отдаст, а не только то, что вы так нагло отобрали у меня в прошлой войне! За твою глупую голову он теперь будет для меня… – Дий несколько замялся, видимо, подыскивая достойное занятие для Еноха Праведного, но не придумав ничего лучше, брякнул, – будет грибы и ягоды для меня собирать в ваших там ледяных степях!

Матусали замер, весь как-то напрягся, кровь прилила к его лицу, а на висках заметно вздулась венки. Видно было, что он еле сдерживался. Довольный собой Правитель Аталана развалился на троне, ожидая законной реакции на свои слова. Наконец, Царевич не выдержал и … прыснул, а потом просто заржал во всё горло. Он хохотал так заразительно и искренне, вытирая слёзы, что все, находившиеся рядом: чопорные маги, суровые вожди, хитроглазые придворные, дворцовые жеманницы, стража – все начали также, поначалу сдерживаясь, но потом всё сильнее и свободнее хохотать до слёз и икоты, сами не понимая причины своего безудержного веселья.

Верховный Дий Аталана, Маттуси пятый Добрый, глядя на всё это медленно поднялся с удобного трона. Ярость сотрясала всё его грузное огромное тело. Он не спеша подошёл к золотому шесту, на котором висели древние регалии первых Диев Аталана: рог из огромной морской раковины, божественный бич, серебряный с золотом щит, а рядом с шестом в специальном держателе из искристого харихалка стоял величественный трезубец, подарок Кана Меченого своему сыну Эгону.

Гуд глубокий и пронзительный, перекрывающий весь шум, который колыхался среди отрядных шатров и гомерическое ржание будто ополоумевшей свиты, в одно мгновенье поверг всех аталан на колени. Этот гуд был словно не от мира сего. Он проникал в самые недра души, обволакивал мозг, сердце, заставляя биться его реже, а дыхание словно замирало. Казалось так звучали голоса всех ушедших к богам предков аталан, божественных эвноров и несокрушимых канов, так взывала к потомкам сама древность!

Верховный Дий убрал рог ото рта и властным взором окинул своих подданных. Над холмами Адриаты царила тишина. Сама природа замерла, лишь, где-то далеко – далеко, в лугах робко стрекотал кузнечик – стрекота.

Матусали, Царевич Ярии, тоже успокоился, вытер выступившие слёзы и осмотрелся по сторонам. Все без исключения аталане стояли на коленях, склонив головы. Он не раз слышал о, буквально, магическом воздействии звука древнего рога на людей, но чтобы увидеть такое, даже и не помышлял.

– Прости, Дий, но что это? Честно, я поражён! Этот звук вас всех повергает в оцепенение что ли?

– Глупец, – грудным голосом произнёс Дий Аталана, – это не оцепенение… Это трепетное почтение к своим изгнанным и проклятым предкам… Мы помним и чтим нашего Первоотца Кана, боготворим Эгона, сына его и Клейто, нашу драгоценную Мати, мы помним и чтим наших древних Диев. В этом почитании, в этой памяти наша необоримая сила.

Дий повесил рог на прежнее место и снова вернулся к своему любимому трону.

– А, – Царевич обвёл рукой подданных Верховного Дия,– они так и должны стоять?

Дий усмехнулся:

– Они будут так стоять пока не истлеют. В этом наша сила – во всём идти до конца. Мы не боимся заглянуть за край!

– А, вдруг вам не понравится то, что вы там узрите? – с лёгкой усмешкой спросил Матусали.

– Зря смеёшься, Царевич. Мы уже не раз туда заглядывали!

Матусали внимательно посмотрел на Правителя Аталана, который пытался по – удобней усесться на своём великолепном престоле. «Да-а, – подумалось ему, – легко с ними точно не будет… Никогда».

– Кстати, а чего ты так ржал над моими словами, а? Что смешного такого я ляпнул? – хитро прищурившись, вдруг спросил Верховный Дий у задумавшегося Царевича Ярии, – Просвети старика, будь так милостив, просвети.

Матусали озорно посмотрел на Дия:

– Ничего особенного. Просто я представил своего отца за собиранием ягод и грибов. Он терпеть этого не может и считает пустым времяпрепровождением…

– Разве, – оживился Дий, – а я слышал, что вы, ярийцы, как безумные радуетесь всякому занятию. Готовы хоть воевать, хоть грибы собирать, лишь бы Творца своего славить, – имя Творца он произнёс с еле уловимой ноткой сарказма.

– Дий, – грозно проговорил Матусали, – мы ваших богов не трогаем, хотя вы знаете к ним наше отношение. Мы чтим нашего Творца как Отца небес и земель всей Поселенной. Поэтому уважения требую при Его имени упоминании!..

– Ладно, ладно, не ерепенься! Ты лучше скажи, что всё-таки смешного в том, что наказанием твоему папаше я определил собирание для меня ягод и грибов. Ходи по лесочку, собирай грибочки! Красота!

– Да рассмешило меня не это прекрасное занятие, а то, что ты уже его определил правящему Царю Ярии Великой, хозяину твоих бывших земель. Скорее отец мой пребудет к тебе в Златоврат и достанет тебя с самой глубины вашего священного колодца Последнего всплеска, чтобы оторвать тебе твои… м-м, голову, нежели будет полозить за какими-то ягодками…

Теперь уже Дий гоготал во всё горло. Всё то время пока Правитель веселился, аталанцы стояли, не шелохнувшись на коленях, склонив обнажённые головы. Ярь-звезда припекала. Успокоившись, Верховный Дий щелчком пальцев обратил внимание на себя юного аталанца и жестом подозвал его. Юноша был «ударяющий по щиту Призыва». Получив приказ Правителя, он быстро подбежал к навесу из плотной ткани, стоявшему неподалёку от Главного шатра Дия, и схватил длинную дубину с продолговатым каменным навершием.

…Огромный, не менее четырёх саженей в поперечнике, до блеска отполированный харихалковый диск висел на толстенных кожаных растяжках в огромной четырёхугольной раме, сделанной из цельных стволов палисандрового дерева. Это и был «щит Призыва», который, вместе с прочими царскими регалиями олицетворял собой власть Аталана, власть всех поколений Диев.

Дий встал, подошёл к краю помоста и, воздев руки, воскликнул:

– Поднимись с колен, народ Аталана. Великие предки призывают тебя! Восстань и живи!!!

Сразу же раздался страшный, звонко – густой гул, который медленно и неотвратимо раскатывался по всей долине, заполоняя её какой-то мистической мощью. За ним последовал следующий удар, и спустя миг новый. Вязкие волны этого звука обволакивали собой людей, становища, холмы, перелески – воды и земли, всё! Воздух трепетал и вибрировал, его колебания были ощутимы каждой частичкой человечьего тела, каждой веточкой самого иссохшего куста.

Словно в ответ звуковым волнам и призыву Верховного Дия, заколыхалось и пришло в движение человеческое море. Тьмы и тьмы аталанцев, до этого момента неподвижно стоявшие на коленях склонив головы, вдруг единым движением встали с колен, подняли лица к небесам и воздев руки единодушно воскликнули:

– Кан! Эгон! Аталан! Слава!!!… Кан! Эгон! Аталан! Слава!!!… Кан! Эгон! Аталан! Слава!!! Слава!!! Слава!!!

– Мы едины с нашими ушедшими! Наши ушедшие видят нас! Вместе мы живы!!! Идите и будьте необоримы!!! – на высокой ноте закончил ритуальное действо Верховный Дий Аталана.

Спустя мгновенье долины и холмы снова наполнились деловитым гомоном и необходимой суетой. Аталан ожил.

Вновь усевшись на свой любимый трон, Маттуси откинулся на огромную спинку, обтянутую по центру синей кожей, а по краям украшенную тонкой резьбой из слоньей кости. Он заметно устал. Но посидев немного с прикрытыми глазами, Дий вдруг встрепенулся, огладил лицо своими широченными ладонями, как это делают утомлённые люди, словно стараются сбросить с себя некий невидимый груз, потянулся, смачно хрустнув стареющими суставами и расправил широченные плечи.

– Ладно, порезвились и будет, – уже просто и коротко произнёс Дий, обращаясь к ярийскому Царевичу, – я понял, что ты своим неожиданным появлением хотел выиграть время и немного осмотреться среди нас, да и меня слегка унять. Согласен, это было смело, но… безрассудно, признай, – он снисходительно взглянул на Царевича и продолжил, не дожидаясь его реакции, – Подарок твой принимаю, тем более он мне действительно очень понравился, – Дий с любовью посмотрел на уже приморившихся на жаре коней, – Эй, кто там,– окликнул он. К нему торопливо подбежали двое слуг в коротких белых рубахах, полосатых штанах, затянутые тонкими кожаными опоясками. Обутые в мягкие кожаные калиги они двигались неслышно.

– Коней моих уведите в конские чертоги Дия.

Слуги рванулись с места, окрылённые честью выполнять приказ самого Верховного.

– Так, с даром разобрались, – подытожил Маттуси, – Дальше что? Зачем тебе понадобился весь этот переполох, а? Только давай по существу! – и он вызывающе уставился на ярийского Наследника.

– Ты прозрел самую «исту» моего деяния, Дий. Признаю, ты прав. Прав во многом, но не во всём. Теперь я буду говорить! Процветай, Верховный Дий Аталана, Маттуси пятый Добрый! Владыка, – Царевич сделал многозначительную паузу, – Я прибыл сюда, окрылённый тревогой и тяжёлым, но в тоже время радостным событием для каждого ярийца, – Дий удивлённо приподнял брови, а Маттусали торжественно продолжил, – мой славный отец, Царь Ярии Великой Енох Праведный отошёл ко Творцу нашему в Блаженные чертоги, – Дий посерьёзнел, но ничего не сказал. Маттусали помолчал и, справившись с волнением, продолжил, – Ярия потеряла своего отца, я потерял своего отца – это скорбь для всего нашего народа и наших союзников…

Верховный Дий резко поднял руку, как бы пытаясь оборвать речь Царевича. Маттусали несколько осёкся, а Дий взволнованно проговорил:

– Прости, Царевич! Я скорблю не менее твоего народа! Поверь, мне близко твоё горе, я тоже давным-давно потерял отца, но не было и дня, чтобы я не вспоминал о нём!.. Прости… Продолжай, прошу!

– Низкий поклон тебе, владыка, за слова твоего сердца! Но… Он не просто принял смерть, вернее, он совсем не принял смерть в человечьем понимании и это радость для нас и несказанное чудо!

– Как? – удивлённо спросил Дий, – Прошу, поясни!

Стоявшие вокруг помоста придворные, вожди орд, сыновья, зятья, что называется «ближняя стая», как-то разом все встрепенулись и загудели. Правитель приподнял руку – гул затих.

– Что за чудо такое, Царевич?

– Сложно вот так сразу объяснить, – задумчиво произнёс Маттусали, – мы и сами с таким ни разу не сталкивались. Но, давай всё по порядку. Ты, Дий, прекрасно понимаешь, что отсутствие здесь на переговорах с нашей стороны человека, равного тебе по положению ставит все наши взаимные начинания под угрозу быть, в конечном итоге, пустыми и не законными…

Маттуси согласно кивнул.

– И ты законно выказал своё возмущение и начал предпринимать правильные действия, которые позволили бы тебе сохранить свою власть и не пасть в глазах всего мира. Но ты прекрасно понимаешь, что разматывайся и дальше этот клубок правильных деяний, нам войны новой было бы не миновать!

Дий снова молча кивнул в знак согласия.

– Честно скажу, мы были не готовы к такому повороту деяний. Но война ни нам ни вам не нужна.

Правитель Аталана ничего не сказал, и Царевич продолжил:

– Все устали от войны и поэтому мы здесь. А ты, несмотря на ранее оговорённые условия, нарушил их и прибыл с некоторым опозданием, но почти со всей армией. Мы не обвинили тебя, Дий, ни в чём!

Маттуси, подавшись всем телом вперёд, сжал подлокотники своего любимого трона так, что костяшки его пальцев аж побелели и гневно рявкнул:

– Ты кого виноватишь, сосунок!!! Я Верховный Дий Аталана, а ты кто такой!!! Ты ещё жив только потому, что я так хочу!!! Стража!!!

На его призыв, расталкивая свиту, примчался десяток рослых, хорошо вооружённых воинов и замер у чёрной ступеньки в ожидании приказа. Все, кто до этого беспечно перешёптывался о чём-то своём или внимательно слушал, стараясь не пропустить и слова из того, что говорит яриец, вдруг разом напряглись, ожидая самого худшего.

Царевич был спокоен и непоколебим. Он презрительно посмотрел в сторону стражников, потом повернулся к Дию и гордо произнёс:

– Выбирай выражения, владыка. Иначе ты не увидишь сегодняшнего заката! Я разметаю твоих воинов как визгливых поросят, а ты обагришь своей кровью свой царский помост! Ты говоришь с Царевичем Ярии Великой, Наследником престола, который, спустя три восхода могучей Ярь-звезды станет Царём!!!

Эти слова прогремели как гром среди ясного неба. Никто даже предположить не мог, что перед ними стоит новый Царь Ярии Великой. Тем более, все знали, что обряд венчания на царство у ярийцев происходит при стечении представителей всех народов Ярии в Царский город – город несказанных чудес и великих тайн. И никто чужой не смеет быть там на церемонии Избрания, Помазания и Венчания на Царство! Его просто убьют.

– Но по вашим законам, ты, Царевич, должен венчаться на царство там, у себя, а ты здесь, у меня! И как же ты собираешься за три дня и три ночи достичь своей столицы!? А? Просвети меня, дурака старого! – Дий вызывающе посмотрел на Маттусали.

Тот стоял, склонив голову, словно о чём-то задумался.

– Ну, я жду?

– Любишь ты, Правитель, суету… Да, ты прав, касательно наших законов. Их буквы. Но их дух тебе неведом. Знай, столица не там, где город, а там, где Царь. И там, где наша волхва, что приносит жертву Творцу. А они здесь, со мной. В столице Царя нет. Его призвал Сам Творец в свои тайные чертоги живым и не вредимым за его праведные деяния и честную жизнь. В этом радость и в этом несказанное чудо! Мы не ведаем точно, что произошло, это великая тайна теперь. Многие поколения наших потомков будут пытаться понять, разобраться в этом. Тщетно. Это будет сокровенно до срока, о котором ведает лишь наш Творец! Главное – он ходил пред Творцом и чтил Его. Это заповедал и нам…

Вдруг далеко-далеко послышался рёв турьих рогов ярийских дружин.

– Что это? – встрепенулся Дий, – что это за звуки?

Царевич усмехнулся:

– Это то, ради чего я здесь, Дий. Мои дружины спустились с полуденных предгорий Альвских гор и входят в долину Адриаты. Теперь мы готовы!

– Ах ты шельмец! – воскликнул Дий. В его голосе слышалось возмущение, смешанное с восхищением:

– Так вот для чего ты устроил весь этот переполох! Ты ждал войска. Как же я не догадался.

Рёв труб раздался ближе, как бы подтверждая догадку Верховного Дия.

– Мы готовы принять твой вызов, Маттуси пятый Добрый! Хочешь войны – давай воевать, хочешь мира – давай договариваться! Мы за мир, и чтобы ты понял это, я лично прибыл в твой Великий стан, дабы ты через два дня, на третий, на рассвете, почтил нас своим присутствием на Великом обряде Трёх царских Тайн. Всё по нашему закону будет, а в моих войсках достаточно представителей ярийского народа, чтобы «Собор чистых душ» принимающий и подтверждающий все условия Обряда, был честным и законным!

– А, где же ты возьмёшь жертвенник, достойный Венчания на Царство?

– Владыка, не разочаровывай меня, – снисходительным тоном, разведя руками, проговорил Царевич, – он уже готов. Можешь сам взглянуть! Вознесись над землями взором ясным, ведь Дар то еще остался в вашей крови?

– Не зарывайся, Царевич, -недовольно рявкнул Дий, – всё наше при нас!

Он закрыл глаза, и чуть подавшись вперёд приложил правую руку ко лбу. Дий несколько раз отнимал её ото лба, встряхивал головой, что-то бормотал, прикладывал вновь, но никак не ладилось. Давненько он не пользовался Даром Творца, но наконец что-то невнятное забрезжило в его голове. Он сосредоточился, видение стало отчётливее, пошли краски, тепло разлилось по всему сердцу, груди, отяжелевшим рукам. «Как же хорошо, Творец наш небесный, как в Рие, где мера всему обитает… наверное», подумалось Маттуси. Он воспарил высоко над землями, купаясь в радостных, давно забытых ощущениях. Взору его предстала вся прекрасная Адриата, величественные Альвские горы, красоты Тирренских холмов, леса ещё полные зверья, возделанные сады и поля, на которых спокойно труждались выжившие после той страшной войны селяне и горожане. Он весело наблюдал за озорной детворой, которая пыталась наловить вкусной рыбы в быстрой и своенравной Требе и, главное, у ребят получалось…

Вдали, за большим пологим холмом, на котором как раз и находилась та самая цветущая Липовая роща, на сколько хватало взгляда, раскинулись станы ярийцев. Дий самолично узрел огромный жертвенник, который по-хозяйски осматривали волхвы, рядом, в загонах теснились жертвенные животные: упитанные тельцы, своенравные и дерущиеся между собой козлы, чуть поодаль стояли вечно отрешённые овцы. Ещё дальше ровными рядами выстроились грозные ярийские «ударники» и шатры, шатры, шатры… Дий взглянул в сторону склонов Альвских гор и обомлел. Там, сколько хватало взора, с зеленеющих предгорий, словно весенние ручьи, спускалась ярийская армия, вливаясь в долину стройными, сверкающими в лучах Ярь-звезды, колоннами бесстрашных, закованных в броню, ярийских воинов.

Дий вернулся в себя и ещё какое – то время сидел молча, закрыв глаза. Было над чем задуматься. Испытанное им ощущение тепла и несказанной радости, восторга и какой-то светлой, что ли, мощи – всё давно было забыто.

Он перебирал свои впечатления и никак не мог найти правильного определения. Вдруг Маттуси осенило: «Защищённость!.. Нет, покой! Точно!» обрадовался он своему маленькому открытию. Покой! Это именно то чувство, которое он последний раз по – настоящему ощущал, наверное, только в далёком детстве сидя на руках своего отца, Верховного Дия Маттуси четвёртого, Убийцы лесного монстра, как его называли все подданные с тех пор, как Дий в одиночку уложил страшной нечисти, имя которой не называется, чтобы не навлечь на себя проклятие.

Дий улыбнулся про себя, вспомнив тот торжественный день, когда весь Златоврат встречал громкими приветствиями своего славного Верховного правителя! Процессия была огромная. Впереди, на скрипучей повозке везли тушу этого чудища, дабы все узрели славу и мощь героя. Городские мальчишки сновали туда-сюда и, вереща от восторга, бросались чем придётся в мёртвого зверя. Народ веселился. На могучем ливийском жеребце сразу за повозкой ехал Сам Верховный Дий: гордый, мощный, красивый, а у него на руках сидел крохотный мальчонка и, не обращая внимания на крики восторженной толпы, самозабвенно мусолил засахаренный финик. «Как это было давно, Творец наш Небесный, как давно. Скоро и мне идти в Блаженные чертоги… Я знаю… Может, действительно, хватит этих кровопролитий. Надо оставить по себе и добрую память в этом мире… Надо!»

Ему вдруг вспомнились мальчишки-рыбачки: важные, озорные, вёрткие, а как ловко они выхватывали рыбу из бурных речных вод! Но, главное, они были живые. А рыбка нужна живым, и живым нужен мир, мёртвым рыбка не нужна. Решено.

Дий открыл глаза и резко поднялся с трона. Притихшая свита встрепенулась, всколыхнулась, выровнялась и замерла в напряжённом ожидании.

– Да, Царевич, ты не лгал! Я убедился в этом! И по сему… – торжественно произнёс Правитель, – Я, Верховный Дий Аталана, Маттуси пятый… Добрый, – он чуть помедлил, но продолжил, – буду через два дня, на третий на рассвете в твоём стане!

Дий спокойно подошёл к несколько удивлённому ярийцу и заключил его в братские объятия.

– А, там и о мире поговорим, – шепнул Царевичу Правитель Аталана…

… «Да-а, такое не забывается», – думал Верховный Дий Лемех Любящий, – «Отец тогда всех удивил и покорил… Это было потрясающе». И правда, таким его никто никогда не видел. Обнимая будущего Царя Ярии, Маттуси весь сиял странным, непривычным светом…

Конец второй главы.

Глава третья.

«Что есть Ярия?»

– Что есть Ярия? – как-то, сидя за столом в своём рабочем чертоге и разбирая накопившуюся царственную переписку, произнёс отец, взглянув на очередной документ, предложенный ему секретарём. Досточтимый Арсена, даже бровью не повёл. Он, будучи уже не одно полнолетие Главным секретарём Царя Всех Ярийских земель, прекрасно знал, что если Царь не называет его имя, что – то произнося вслух, значит правитель размышляет, а мысли государя осеняет сам Творец и вмешиваться в это священное дело он, простой смертный, не имеет права. Даже помыслить о том, чтобы самовольно вступить в беседу с самим Царём, было для царедворца недопустимо, и уж, тем более, давать ему свои советы – это просто крамола. А Главный секретарь Царя Всех Ярийских земель не может допустить крамолы!

– Что есть Ярия? – повторил свой вопрос Царь, – для тебя, Ной? – и взглянул на сына, высокого, стройного, немного нескладного, в силу возраста, отрока, от неожиданности, подскочившего с резного, инкрустированного нефритовыми вставками, табурета, стоявшего справа от стола несколько в стороне, в вызолоченной нише стены. Вскочив, Ной чуть было не свалил точёную из морёного дуба колонну, которую венчала крупная, грубой работы, «голова» одного из их первопредков, кажется Сита – Янеса. В народе поговаривали, что именно его взяли живым на Небеса посланцы самого Творца.

Это была древняя работа, чуть ли не прижизненный портрет, вырубленный из камня и поражавший своей архаичной простотой. Казалось, он олицетворял собой всю ту страшную суровость Начальных времён, когда человек только – только совершал свои первые шаги по освоению незнаемых мест Приэдемья. Когда ещё были живы Первоотец и Первоматерь всех живых и уже ушедших, когда совсем недавно затворились Врата Светлого Рия и возле них заступили на свой бессменный пост грозные безмолвные Стражи – вестники Огненного меча, дабы ни один, отныне, смертный не посмел преступить Священный Порог.

Отец вопрошал спокойно, даже как –то тихо, без пафоса, что называется, по-отечески. Ной сразу и не нашёлся что сказать, ведь на первый взгляд ответ был настолько очевиден, что и не требовал никогда какого – то особенного осмысления. Всё и так понятно. Это как если у человека спросить, что для тебя вода, или что для тебя хлеб. Всё очевидно, а попроси обосновать – ещё и голову поломаешь.

Но сама ситуация – внезапность обращения к нему отца в своём чертоге, при священном государственном делании, когда ему, до этого момента, только лишь разрешалось присутствовать, молча сидя в сторонке, слушать и наблюдать. А тут целый вопрос!

Ной попытался придержать покачнувшуюся «голову Сита – Янеса», но она, к превеликому счастью, устояла самостоятельно. Царь иронично улыбнулся, искоса поглядывая на смутившегося отрока, щёки которого залил пунцовый румянец, и который нервно искал место, куда можно было пристроить свои длинные худые руки, что всегда почему – то мешались в самый неподходящий момент. Наконец Ной решил, видимо, что раз уж они, руки, есть и девать их некуда, то пусть просто висят вдоль тела. Затем, несколько успокоившись, поднял свои бездонные, цвета лазоревого яхонта глаза, обрамлённые пухом длинных, девичьих ресниц и спокойно посмотрел на Царя.

«Стать моя, – удовлетворённо подумал государь, с гордостью глядя на сына, – а уверенность дело наживное… А, вот глаза, ни дать, ни взять, моей Битаны, горлицы синеокой!» и царь улыбнулся, подумав о чём – то уже очень личном. Он чуть дёрнул бровями и слегка кивнул головой, как бы приглашая сына к разговору. Потом, подписав очередной свиток и передав его Секретарю, спросил:

– Что – нибудь скажешь? М –м?

Ной снова смутился и потупил взгляд, чуть склонив голову набок. Помолчав, пожал плечами и твёрдо ответил:

– Я не готов.

Царь кивнул головой в знак согласия и снова погрузился в работу. Ной постоял ещё немного и уже было хотел спросить разрешения у отца, чтобы вновь присесть, как в голове вдруг прозвучал его царственный голос: «Я рад, сынок, что ты не стал сразу отвечать на мой вопрос. Значит воспитание твоё идёт правильным путём. Правитель никогда не должен говорить пустых слов, сотрясать словесами воздух, ты оплот Творца на земле, ты проводник Его воли, которая потом окажет, будучи воплощённой, влияние на тьмы и тьмы наших подданных, вдохнёт в них жажду жизни, напитает их силой творчества и побудит их к созиданию. Не отвечать сразу надо тоже уметь…»

Досточтимый Арсена, буквально интуитивно понял, ведь он уже долго служил во дворце, что Государь стал с кем – то общаться на тонком уровне «взором ясным», как это называли посвящённые ярийцы, и как – то весь собрался, чуть втянув голову в узкие плечи. В такие моменты Главный секретарь старался докладывать немного тише, почти шёпотом, подавать бумаги чуть медленнее, боясь хоть чем –то отвлечь Владыку от такого «тонкого делания», просто благоговея перед этой способностью прямых потомков Первоотца.

Государь такие изменения в поведении Главного секретаря сразу улавливал и подбадривал робевшего царедворца на сбавлять быстроту подачи материала, тем временем, продолжая «взором ясным» общаться, например, с Царственной супругой по поводу успехов в образовании сына, которая находилась в это время в великолепном царском экипаже, размеренно двигавшемся в сопровождении личной гвардии Царицы, из летней резиденции в столицу Ярии, отстоявшей от неё верст на тридцать к полудню в сторону Пояса холода. Или рассуждать о видах на урожай знаменитого на весь мир ярийского зерна с Царицей-матерью, проживавшей безвылазно в «Хрустальном тереме» у Прибрежных гор близ устья Праты, одной из четырёх Великих ярийских рек, или с послом Ярии в государстве Чаань, стоявшем навытяжку в посольском дворце, что высился блистающей пирамидой за несколько тысяч вёрст от самой Ярии в центре главного города Чаань Сыынуу недалеко от великолепного дворца чааньского государя, уточнять ситуацию по вопросам понижения пограничных сборов при вывозе закупленной ткани для Особой гвардии или как сейчас, с сыном, стоявшим совсем рядом и о многом другом, одновременно решая межгосударственные и внутренние вопросы ярийских земель в своём рабочем чертоге вслух и тут же проглядывая и визируя государственные бумаги. Именно это и приводило в благоговейный трепет всех, кто хоть раз присутствовал при подобном чуде.

Такой способностью обладали исключительно прямые потомки Первоотца и Первоматери, причём мужчины в большей степени нежели женщины, но бывало и наоборот. При желании они могли управлять погодой, подчинять животных, останавливать разгулявшуюся стихию, усиливать рост деревьев и трав. С каждым поколением возможности эти становились все слабее и слабее, но не настолько, чтобы не суметь остановить шторм или смирить разъярившегося медведя. Уже приходилось постоянно тренировать себя, чтобы поддерживать очень высокий уровень возможностей, тогда как первые наследники Эдама владели этим даром неограниченно просто… просто потому что он был у них сразу, с момента создания, всегда! Ведь это он, Первоотец, ещё будучи насельником Рийского сада на горе Мерь, где мера всему обитает, провёл наречение тварей, прежде познав их первоимена и дав им их названия, став их властителем, ибо кто нарекает, тот и подчиняет. Творец оставил ему эти Знания при изгнании, именно они- то и породили Дар.

Они, изгои, владели энергиями, понимание природы которых, хоть и давалось, но с огромным трудом, они могли проникнуть в самую суть таких вещей, о существовании которых простым смертным и знать то не позволялось, они касались смыслов всего сотворённого и созданного Творцом и знали первоимена всех земных и иных тварей. Ной тоже пытался приобщиться к этому Великому знанию, всячески развивая и усиливая в себе Дар. Многолетние упорные постижения Дара породили отменные возможности, он уже не был тем нескладным мальцом, стыдливо стоявшем в чертогах отца, но тот вопрос, заданный отцом, не оставлял его с тех пор никогда, мерцая в непостижимой глубине ярийского сердца.

Вот и сейчас, немного передремав и снова наблюдая рассеянным взглядом за красотами родных земель, проносившимися за прозрачной стенкой высокоскоростной ваганы, мчавшейся по пространственному тоннелю в направлении Великого Обского прохода, Ной снова задумался: «А что же есть Ярия? Для меня?»

Да, из землеведения любой ученик, любой ведомый ответит ведуну, что это обширные благодатные земли, словно чьей-то гигантской рукой выложенные вокруг Оси мира в виде четырёх огромных островов в океане, в самом центре которого стоит Рийская гора Мерь, где мера всему обитает.

С этой прекрасной горы проистекает Небесная река или Поток, который своими благословенными водами образует вокруг неё Священное озеро, из которого уже, в свою очередь, вырываются мощные речные протоки, направляющие свои воды в четыре стороны света. Они-то и разделяют эти огромные земли на четыре Острова, почти ничем не отличающиеся друг от друга: ни горами, ни равнинами, ни лугами, ни лесами, образуя знаменитый Ярийский крест.

На полдень, в сторону Великого Обского прохода и Бушующей Протоки несёт свои стремительно бурные воды великолепная Прата, которая по большому счету, только в силу сложившейся традиции называлась рекой, как и три остальных, будучи на самом деле даже и не протокой, а скорее проливом с очень быстрым течением вод, шириной не менее восьмидесяти вёрст каждый. Даже в ясную погоду почти невозможно было увидеть её противоположные берега, только местами еле уловимые тёмные полоски на границе неба и земли говорили о том, что это всё-таки пролив, ограниченный берегами, а не морские просторы.

Во время Великого дня, когда зимние льды сходили на нет и воды открывались, по просторам Праты начинали сновать целые флотилии юрких рыбацких судов, неспешно шли торговые корабли и баржи, перевозящие всевозможные товары и грузы, резвились прогулочные яхты и лодейки. Иногда, по сверкающей глади проходили величественные военные красавцы – «навы». Моряки со всех судов радостно приветствовали военных, подавая знаки корабельными гонгами и запуская искрящиеся сигнальные огни.

Три других реки – это бегущий на восток, зажатый среди скалистых обрывистых берегов быстрый, как полёт стрелы, и ревущий, как могучий зверь, Диграт. Воды его, изо всех четырёх рек, были особенно сладостны, целебны и чисты. Отсюда их, только для питья, поставляли на все острова мощные водоводы, накапливая в огромных водохранилищах, а для орошения садов и пашен использовали воды из равнинных озёр и горных рек. По живописным берегам Диграта располагалось множество здравниц, славившихся своими «целебницами» и множеством опытных и знающих лекарей – травников. Там поправляли своё здоровье, отдыхая от деяний праведных, ярийцы со всех уголков Великой Ярии и союзных земель, а на согретых Ярь-звездой лугах паслись огромные стада коз, овец и коров, из молока которых здешние мастера выделывали творог и ароматные сыры. Отдыхающие очень любили их вкушать, запивая вкуснейшими ягодными морсами, или совсем недавно снова вошедшим в моду ядрёным, освежающим квасом, как раз после посещения лекарей, травников и костоправов. «Для сладкой дрёмы иль бодрости духа», – как любили говорить ярийцы. Кому как нравилось.

Царевич улыбнулся и с выражением блаженства на лице, потянулся всем своим могучим телом после чего откинулся на спинку кресла. Он вдруг вспомнил…

Вспомнил свои беззаботные детские годы, славное и какое-то воздушное ощущение времени, проводимое в здешних садах и рощах с мамой и папой, бабушкой и дедом, многочисленными родичами и ещё великим множеством всякого народу, составлявшего «Белую свиту» Царей. Все были одухотворены и единомысленны, дружны и деятельны; всё было пронизано нежным теплом и мягким светом могучей и загадочной Ярь-звезды, величие которой вызывало трепет в маленьком детском сердце, ещё открытом всему вчистую, без подвоха, без опаски.

Время Великого дня проходило незаметно и весело. Игры с братьями и сёстрами, купания в тихих прибрежных заводях, катания на лодейках и воздушных шарах – всё вызывало восторг! Особенно же нравились всем походы в густые заросли лесной малины, что буквально заполонила все рощи по округе и где даже произошёл случай, страшный и в тоже время странный, для маленького Царевича, совсем недавно встретившего своё шестое полнолетие.

Во время очередного «набега» на малинник, оторвавшись незаметно от общей стайки царственной детворы, находившейся под пристальным взором Особой стражи, Ной тихо-тихо углубился в лесок и, увлёкшись лазанием вокруг малиновых кустов и поеданием душистой и удивительно сладкой-сладкой ягоды, совершенно неожиданно ухватился за что-то мягкое и влажное, чуть торчавшее среди переплетённых стеблей и листвы. Кусты вдруг фыркнули, потом чихнули и все как-то сразу зашевелись, захрустели и над головой Царевича поднялась гигантская, лохматая и откуда-то свысока урчащая груда чёрно-бурого меха. Ной посмотрел вверх и понял, что в дворцовом зверинце уже видел похожего зверя. Только там он мирно дремал возле небольшой печёры, довольно пыхтя после обильного обеда. Это был бэр, или как его ещё называли, медведь. А здесь он предстал совсем другим: непостижимо огромным и во всей своей ужасающей красоте, готовым одним махом просто перекусить мальчишку.

Бэр грозно взревел и, посмотрев на Царевича, начал медленно приближать свою огромную морду к лицу Ноя. Где-то вдалеке раздались визги и крики, призывно вострубил горн стражников, но время было упущено. Приблизившись, медведь шумно и коротко втянул воздух, затем влажным сопящим носом резко ткнул в грудь Царевича, но тот устоял и, что совсем уже неожиданно, взяв своими крепкими ручонками голову зверя, прислонился лбом к его лбу и закрыл глаза. Медведь по – началу аж опешил, но даже не попытался вырваться. Сначала злобно порыкивал, а потом, успокоившись, заурчал и принялся вылизывать мальчишке и руки, и лицо, и ноги. Прибежавшие на помощь ратники Особой стражи были поражены увиденным и сами невольно рухнули на колени…

Ной, живой и совсем не испуганный, спокойно гладил по морде свирепого зверя и весь, с ног до головы, светился и блистал переливающимся, холодно-огненным сиянием. Свет был такой силы, что стражи невольно прикрыли глаза руками и зажмурились, но, казалось, что он всё равно пронизывал и слепил даже сквозь ладони. Странно, что при всей своей какой-то яростной силе свет совсем не обжигал, напротив, он будто ласкал и умиротворял, поселяя в душах покой и тихую, тихую радость… К Царевичу бежали дети, с которыми он пришёл в рощу, откуда-то взялась целая дружина стражников, уже какие-то люди в одеждах цвета слуг пытались выяснить, всё ли в порядке, стражники на них покрикивали… Наконец в дали, над широким лугом, показалось несколько точек, которые стремительно приближались. В это время медведь грозно рявкнул, снова распугав детвору, прижался к земле, будто склонил голову перед Царевичем в прощальном поклоне и в два прыжка скрылся в зарослях малины, треща ломающимися ветками.

Отец Ноя, Царь Великой Ярии Ламех Сильный, едва услышав о случившемся, как был – в белой простой рубахе и портах, босый и с непокрытой головой, вскочил на первого подвернувшегося под руку «горбунка» и рванул в сторону Дальних рощ. За ним тут же последовали другие мужчины семейства, стража, лекари. Бабушка Адина осталась с невесткой, правящей Царицей Битаной, которой, будучи «на сносях», стало очень плохо. Твёрдой рукой наведя порядок среди суетящейся свиты Царица на Покое крепко обняла невестку… Оставалось только ждать.

…Тем временем Царь, не тормозя, сходу слетел с «конька», который без ездока застыл на месте как вкопанный, и не обращая внимания на челядь, склонившуюся в почтительном поклоне, подбежал к сыну, сгрёб его в охапку и крепко-крепко прижал к своей могучей груди. Подлетели остальные и сгрудившись вокруг Царя и Царевича, стояли молча не зная, как поступить. Ламех продолжал крепко обнимать, уже начавшего слегка сопротивляться Ноя, который чуть не задыхался в горячих объятиях отца. Царь сдерживал подкатывавшие к горлу рыдания, дабы подданные не видели слабость Правителя, но скупые слёзы, предательски сбегая по щекам, крупными каплями орошали голову сына. Отец только повторял «Сынок, живой» и целовал Ноя в уже мокрую от слёз макушку, потом снова повторял те же слова и снова целовал. Кто бы посмел окликнуть в этот миг Царя! Ни до, ни после Ной таким отца больше не видел!