Читать онлайн Клондайк. Шанс из тысячи бесплатно

Автор ни в коем случае не претендует

на историчность описываемых в книге

событий, фактов и персонажей. Все

перечисленное является фантазией

Глава 1.

Первым пришло осознание того, что я почти не чувствую своего тела. Оно совершенно не реагировало на команды мозга. Ни встать, ни сесть, ни, хотя бы, повернуться я не мог. Только слегка шевелил пальцами, да мелко подрагивал. От чего? От пронизывающего холода, окутавшего снаружи все тело, и вымораживающего изнутри.

Я ощущал или, правильнее сказать, осязал только окружающие меня запахи – преющая листва источала ароматы сладковатого тлена, мокрая земля парила тяжелым пряным вкусом. Еще явственно чувствовался озон, как будто после прошедшего дождя. Так оно, собственно, и было, потому что все вокруг блестело влажным.

Прямо перед моим лицом, сантиметрах в тридцати, я заметил прекрасный белый гриб, крепкий боровик, торчащий на толстой, мясистой ноге из белесого мха. Такой бы грибок покрошить, да на сковородочку, да с лучком. Обжарить в сливочном маслице, потом смешать с уже зажаренной с корочкой картошкой… Эх!

В моем пустом желудке протяжно заурчало. И не удивительно, ведь поесть мне так и не удалось. Тут я резко вспомнил, как развел костер и установил на него свою походную чугунную сковородку, рассчитанную на двоих человек. Как раз для меня порция в ней получается. На природе обычно аппетит разыгрывается такой, что приходится себя останавливать, а не то ел бы и ел.

Кажется, тело постепенно приходит в норму. Я смог пошевелиться. Осторожно, опасаясь, что закружится голова, я приподнялся на локтях, а потом сел, подобрав под себя ноги. Вроде бы, по ощущениям, все в норме. Картинка не плывет, не двоится, голова не кружится, ясность мыслей в наличии. На всякий случай пощупал суставы, посгибал-поразгибал руки, потом снова приподнялся, перевалился на пятую точку и тоже самое проделал с ногами. Жив, здоров и невредим мальчик Саша Бородин1.

«Мальчик Саша Бородин» – это я про себя говорю. Александр Петрович Бородин, тридцати пяти лет от роду, беспартийный, характер скверный, не женат. Вот и хорошо, что я это помню. Потому что то, как я здесь оказался, хоть убей, не знаю. Вернее, что-то знаю, но не совсем то, что сейчас нужно.

Вообще, чтобы понять, как я очутился в лесу, да еще в таком странном положении, следует сделать отступление.

Так вот, начну по порядку. Пару лет назад, на фоне моего многолетнего увлечения охотой, рыбалкой и туризмом в целом, я открыл для себя такую тему, как бушкрафт.

Для тех, кто не знает, поясню. Бушкрафт – это не просто выживание в экстремальных условиях, а целая философия и набор навыков для комфортного и длительного проживания в дикой природе с минимальным количеством снаряжения. При этом снаряжение должно быть, непременно, сделано из натуральных материалов.

Навыки бушкрафтера направлены на то, чтобы стать частью экосистемы, а не бороться с ней.

Например, чтобы добыть огонь, нужно уметь пользоваться огнивом и разными древними, примитивными приспособлениями, такими как ручная дрель или лук-сверло. Чтобы разжечь костер в любую погоду, должно быть умение правильно собрать и подготовить правильную же растопку.

Для защиты от непогоды и диких животных нужен навык строительства шалаша, землянки или вигвама из подручных материалов – веток, елового лапника, коры, мха, дерна. Это необходимо для того, чтобы не просто укрыться от дождя, а создать теплое и безопасное жилище для долговременного пребывания в нем с определенным комфортом.

Способность работать с деревом и ножом является одним из ключевых навыков бушкрафтера. Такой специалист видит в палке не просто палку, а потенциальное оружие, рукоять инструмента, составную часть ловушки на животных или удочку для рыбалки. Конечно же, важно и умение правильно и безопасно срубить дерево или ветку, а потом вырезать из нее нужную вещь.

Естественно, что нормальный бушкрафтер просто обязан ориентироваться в лесу и на пересеченной местности как с картой и компасом, так и без них, по природным признакам – солнцу, звездам, мху на деревьях.

Знание съедобных растений, кореньев, грибов и ягод, владение разными способами рыбалки и охоты поможет бушкрафтеру не остаться голодным в диком лесу. Важным является и умение найти и очистить воду для питья и приготовления пищи, например, с помощью кипячения или фильтрации подручными средствами.

Полезным навыком является также и знание самой природы. Умение «читать» и определять следы животных, прогнозирование погоды по приметам, знание свойств разных пород деревьев – какая лучше горит, какая лучше подходит для строгания.

Все это и есть бушкрафт, философией которого является полное единение с природой и обязанность не навредить ей.

Бушкрафт учит не покорять природу, а быть ее гостем, развивает умение обходиться малым количеством вещей и ценить простые радости.

Так вот, увлекся я бушкрафтом всерьез. Изучил множество литературы, посмотрел бесчисленное количество роликов в Интернете, которые помогли мне понять философию этого явления. Они же помогли и собрать все необходимое снаряжение, чтобы чувствовать себя полноценным членом негласного бушкрафтерского движения.

Постепенно мои вылазки на природу принимали все более затяжной характер. Если поначалу я уходил в лес на один-два дня, тренируясь и развивая навыки, то вскоре уже и неделя вдали от цивилизации казалась мне слишком коротким промежутком времени. Хотелось чего-то большего. Например, взять отпуск и целиком провести его на лоне природы.

Мечта моя сбылась только через пару лет, но зато я смог очень основательно подготовиться к такому приключению. В процессе похода я даже решил проверить одну теорию, о которой недавно вычитал в сети. Точнее сказать, это была не теория, а известный факт, но для меня информация оказалась открытием. Я узнал о том, что в Ленинградской области и Карелии, теоретически, можно найти самородное золото. Это настолько заинтересовало меня, так как я когда-то зачитывался Джеком Лондоном и его историями о Клондайке, что загорелся идеей попробовать намыть золото самолично.

Все для бушкрафта у меня имелось, осталось только подобрать снаряжение для поиска золота. То есть купить промывочный лоток, совок с ситом, лопату, да и все, пожалуй.

Когда экипировка для путешествия была готова, я отправился в путь. Сначала на электричке добрался до нужной мне станции, потом доехал на местном рейсовом автобусе до следующей точки – почти обезлюдевшей деревни, а дальше потопал на своих двоих.

К вечеру я сделал привал на ночевку, потому как до конечной точки моей цели было еще далеко. Ночь прошла спокойно и утром я, позавтракав пока еще домашними припасами, двинулся дальше. Только к вечеру я достиг намеченной цели – довольно широкого и быстроводного, но достаточно мелкого ручья, протекающего прямо в лесу. Местность вокруг была совершенно дикая. До ближайшего жилья километров пятьдесят. То, что нужно для меня. Когда-то в советское время неподалеку располагался крупный леспромхоз, большое село и пара деревень, но все они были давно заброшены и заросли бурьяном. Во время Великой Отечественной войны здесь проходили ожесточенные бои, и вся местность была изрыта окопами и воронками от снарядов, до сих пор явственно угадывающимися среди деревьев.

У одного такого места я наскоро и устроился, а утром обосновался уже основательно, ведь мне предстояло прожить здесь почти целый месяц. Местечко мне понравилось. Сухо, чисто и уютно.

Видимо, тут во время войны располагался блиндаж или что-то подобное. На невысоком пригорке когда-то была вырыта яма, которую укрепили бревнами и замаскировали. Со временем крыша обвалилась, заросла бурьяном и засыпалась листьями, но распознать место блиндажа все еще представлялось возможным. Рядом я и разбил лагерь, оборудовав крепкий шалаш и соорудив очаг, камней для которого я не поленился натаскать с берега ручья.

Пока перемещал камни, приметил, что в ручье водится форель-пеструшка. Значит, будет мне деликатес на ужин. Рыбацкие снасти с собой я, естественно, взял, значит, без улова точно не останусь.

Весь день заняло у меня обустройство лагеря, и только к вечеру я смог закинуть удочку. Клюнуло сразу, и я вытащил отличную пеструшку грамм на пятьсот. Через час у меня их было уже четыре, и я решил, что пока хватит. Две рыбешки съем сейчас, а две зажарю на завтрак.

Я разжег костерок, насадил выпотрошенные тушки на палочки и оставил их поджариваться, периодически переворачивая и подставляя подрумянивающиеся бока под огонь. Требуху от форели я выбрасывать не стал. Пока рыба жарилась, я занялся плетением из ивовых прутьев корзинки-ловушки, которую намеревался забросить на ночь в ручей. Требуха пойдет туда в качестве прикормки. Авось, попадется добыча покрупнее. Тонкие веточки гнулись и вязались очень хорошо, и скоро ловушка была готова.

Называют такую ловушку вершей, или мордой, и она является традиционным приспособлением для пассивной ловли рыбы. Верша представляет собой плетеный каркас с входом в форме воронки, через который рыба заплывает внутрь, но не может выбраться обратно. Все просто и доступно при определенной сноровке.

После ужина я сходил к ручью, набрал воды для чая и, заодно, закинул вершу, положив в нее предварительно требуху и остатки от моего пиршества – хребты и головы.

Чай я заварил душистый – добавил в него лесную малину, зверобой, ромашку, немного можжевельника и сосновых почек. Знатный чаек получился, полезный и ароматный.

Пока я попивал чай, пришла мысль, что можно сварить на утро и каши. Она же еще и на обед пойдет, не успеет испортиться. Как раз, когда закипела вода в котелке, я и услышал странное потрескивание и шипение, исходящее от костра. Сначала подумал, что котелок прохудился где-то и начал пропускать воду, но потом меня как током ударило. Ведь я не проверил землю под очагом. А здесь везде бои гремели, да и лагерем я встал прямо у старого блиндажа. Там, под слоем мха, ведь могут быть боеприпасы!

Это была последняя мысль, что посетила меня. Я даже рукой пошевелить не успел, как раздался оглушительный взрыв. Меня подбросило вверх тормашками, потом швырнуло прямо на толстые сосновые стволы, обступившие лагерь, и в этот миг я потерял сознание.

И вот я очнулся. Но в совершенно другом месте. Это я точно вижу. Нет ни блиндажа, ни костровища, ни пологого спуска к ручью с вытоптанной мной тропинкой.

Есть только густой, почти осязаемый воздух, которым невозможно надышаться. Он кажется мне совсем незнакомым, если можно так сказать применительно к воздуху. Слишком уж он чист и прозрачен, что ли.

Я огляделся.

Окружающий мир пока что представал передо мной чуждым и как будто лишенным имени. Над головой – разорванное ветвями небо, низкое, затянутое свинцовыми тучами, вот-вот разразящимися ливнем. Сквозь эти тучи проступает тусклое солнечное сияние, полуденное, не дающее тени, отчего каждый контур кажется зыбким и нереальным.

Тишина вокруг ощущалась не мертвой, а, наоборот, живой и настороженной. Где-то вдали упала с ветки тяжелая капля. Шелест, похожий на крадущиеся шаги. Глухой стук дятла, отдающийся в черепе. Лес дышал, жил своей тайной жизнью. Главное теперь – это не оказаться лишним и вписаться в эту дикую, первозданную природу. Иначе, она проглотит и сотрет с лица земли любого, кто бесцеремонно вторгся в ее девственный мир, не оставив и следа.

Но о чем это я? Надо в первую очередь, понять, как я тут очутился, а не о матери-природе рассуждать. Что за странные мысли в голову лезут? Тоже мне, Пришвин нашелся!

***

Я поднялся на ноги и, шатаясь, оперся о ствол вековой сосны. Шершавая кора была как будто единственной реальной, нерушимой точкой в этом мире, поддерживающей во мне силы. Страха, как такового, не было. Пока еще не было. Его место занимала оглушающая ясность незнания.

Снова странное чувство.

Я ощутил себя чистым листом, первым человеком на земле, рожденным в рыжем, холодном хаосе осеннего леса, без прошлого, без будущего, с одним-единственным вопросом, который эхом отдавался в звенящей тишине моего существа: «Где я?..»

С великим усилием я взял себя в руки, встряхнулся и собрал в кулак всю волю и сознание. Не время сейчас думать о странностях. Пора подумать о выживании в этом диком, на первый взгляд, лесу.

Так, нужно проверить, что из снаряжения у меня имеется. Рюкзака-то и остальных моих пожитков не наблюдается. Я еще раз обвел взглядом полянку, на которой очнулся. Ну да, ничего не вижу. Ладно, посмотрим, что есть на мне и в карманах. В первую очередь – нож. Без ножа в лесу, в принципе, делать нечего. Поэтому со мной всегда несколько ножей. Моя рука автоматически, еще до того, как увидел собственными глазами, опустилась к поясу. На широком кожаном ремне с массивной латунной пряжкой я нащупал ножны и рукоять своего тяжелого ножа-боуи.

Об этом ноже стоит рассказать особо. Я гордился этим оружием, да, именно оружием, которое выковали специально для меня знакомые мастера-кузнецы, два близнеца двухметрового роста.

Это не просто клинок, а воплощенная в лучшей стали душа Дикого Запада. Он рожден для схватки – чтобы парировать удар любого охотничьего или иного тесака и ответить молниеносным уколом. Рукоять, удобно и плотно лежащая в ладони, из прочного рога, хранит тепло руки, готовой и к труду, и к бою. Массивный клинок из твердой, но, в то же время, гибкой стали, сужается к острию, образуя знаменитый «щучий» скос, готовый рассечь что угодно – от плотной ткани до упругой плоти. Холодный металл широкого клинка отливает синевой, а продольный дол не столько облегчает вес, сколько подчеркивает его безжалостное предназначение. Крест-гарда, надежно разделяющая рукоять и лезвие, всегда готова принять на себя удар, защищая пальцы хозяина.

Нож тяжел, основателен и честен, как удар кузнечного молота. В его балансе чувствуется не просто расчет мастеров, а многовековой опыт выживания на границе цивилизации, настоящем диком фронтире, где за хорошие вещи, в конечном итоге, платили кровью и потом.

Вот такой нож и находился сейчас на моем поясе. Это основной рабочий инструмент. Таким можно и деревья рубить, и землю копать, и, при острой необходимости, даже колбаску порезать.

Но для колбаски и других продуктовых задач, вообще-то, у меня с собой другой нож припасен. Это филейник – нож с длинным, узким и гибким лезвием. Рукоять его сделана из пробки, поэтому нож невозможно утопить – его используют на рыбалке, находясь в лодке. Даже если выронишь, то пробка не даст уйти ножу на дно, вытолкнет его на поверхность воды. Этот нож у меня висит в ножнах слева. И он тоже при мне.

В кожаном чехольчике, закрепленном опять же на ремне, на своем обычном месте, я обнаружил многофункциональный швейцарский складной нож с деревянными щечками – экологично и соответствует философии бушкрафта.

Что ж, ножи на месте. Я выдохнул с большим облегчением. Это без всего остального выжить в лесу можно, а вот без ножей – уже трудновато.

На мне моя одежда – вязаная шапка-боб, раскатывающаяся в маску, теплый шерстяной свитер с высоким горлом, практичные штаны и куртка, пошитые из крепкого брезента, отличные сапоги из мягкой, но толстой кожи, густо пропитанной смесью натурального жира, льняного масла и скипидара от проникновения влаги. На ноги намотаны теплые байковые портянки, которые по удобству ни в какое сравнение не идут ни с какими носками. К портянкам я привык еще со службы в армии, и не променяю их ни на что в походах.

Одежда, кстати, имеет множество достаточно глубоких карманов, способных разместить в себе кучу полезных мелочей.

Все эти мелочи тоже на месте. Постепенно, карман за карманом, я проверил их наличие. И кремниевый стержень-огниво, и коробок спичек, и хозяйственный набор ниток с иголками для починки одежды, и походная аптечка для первой помощи в подсумке, и гигиенический набор в чехле, и коробочка с рыболовными принадлежностями, и моток джутовой веревки, и три энергетических батончика с карамелью и орехами, и пакетик с сублимированным, то есть сушеным, мясом. Завершала перечень обнаруженных запасов небольшая фляга с водой, также висевшая на поясе.

Ах, да, кое-что еще. На моей левой руке – механические часы, а на правой – армейский компас. Тоже очень важные предметы для выживания в лесу.

И мобильник. Он тут все равно не ловит – сети нет, поэтому пока запихну его поглубже в карман. Воспользуюсь им потом, когда выберусь на дорогу или в населенный пункт, где поблизости имеется вышка оператора сотовой связи.

Вы спросите – почему так много полезных вещей нашлось на поясе и в карманах? Все потому, что перечисленные вещи – это НАЗ, носимый аварийный запас, который всегда со мной, точнее, на мне, во время любых туристических вылазок. Основные вещи лежат обычно в рюкзаке, который сейчас пропал бесследно, но НАЗ обязателен в карманах всегда.

Вместе с рюкзаком пропало и мое походное ружье, о чем я беспокоился больше всего. Если не найду его, то можно и лицензии на оружие запросто лишиться. Да и просто его жалко. Это ружье я специально приобрел для походов. Двуствольная отечественная «курковка» двенадцатого калибра МР-43КН с короткими стволами в пятьдесят один сантиметр идеально вписывалась в мою концепцию бушкрафта. Ведь это ружье – потомок настоящих коачганов2, легенды Дикого Запада. Его даже закупали американцы для своих ковбойских пострелушек, признав качество, вменяемую цену, удобство и эстетику данного оружия. Но, как мне было не жаль, ружье исчезло вместе с запасом патронов и принадлежностями для их изготовления. Я конечно, обойду тут всю округу в поисках своих пожитков, но пока что данное обстоятельство совсем не радует.

И вообще, как я все же здесь оказался? Ну, произошел взрыв боеприпасов. Ну, отбросило меня в сторону. Но ведь я не мог отлететь так далеко, чтобы не узнавать место, где очнулся! Да и воронки от взрыва нигде не наблюдается, как и других характерных признаков. И следов моих тоже нет. Следов вообще никаких не вижу. Надо пройтись вокруг места, где я очнулся. Пойду по кругу, постепенно расширяя диаметр поисков, авось чего-нибудь и обнаружу.

Сказано – сделано. Внимательно обследовав полянку и ничего не найдя на ней, я стал нарезать круги по лесу. Набрел на кучу несвежего помета и у меня похолодело в груди. Помет-то медвежий! Это плохо. Мишка может и насмерть задрать, особенно, если голодный. И подберется так, что не услышишь. Рука сама потянулась к боуи. Чушь, конечно. С ножом против медведя идти – это изощренное самоубийство. Но хоть немного спокойнее стало. Эх, еще и без ружья остался…

Чем дальше я отходил от своей полянки, тем печальнее становился. Никаких следов моего пребывания нигде не обнаруживалось. Но ведь этого не может быть! Не мог же я в забытьи, после полученной контузии, забрести так далеко от лагеря. Чувствую-то я себя прекрасно, никаких последствий взрыва на организм не ощущаю. Ничего не болит, голова не кружится, тело не ломит, порезов, синяков или ссадин тоже, насколько я себя оглядел, не наблюдаю. Загадка!

Тут еще и дождик накрапывать начал, и настроение совсем испортилось. Походив примерно с полчаса, так ничего и не найдя, я решил вернуться к своей поляне. Пока бродил, приметил довольно широкий ручей, но перебираться через него не стал. Не мог я с другого берега сюда попасть. Мокрый был бы весь, если бы перешел его. И ручей совсем не похож на тот, где я остановился. У этого течение было гораздо быстрее, дно песчаное, с мелкой галькой, и вода кристально прозрачная. А тот, первый, ручей, все больше крупных камней по берегам и на дне имел, а воду темноватую, как будто торфяную. Точно, другой ручей, я уверен.

Но рыбу я в нем, все же, тоже приметил. В животе снова протяжно заурчало. Я же ведь так голодным и хожу пока. Можно, конечно, и энергетический батончик съесть или вяленое мясо, но это неприкосновенный запас. Поэтому я достал из кармана рыболовные принадлежности, быстро соорудил снасть и насадил на крючок жирного червя, обнаруженного тут же, в лесу, под одним из валунов.

Практически сразу рыба жадно схватила наживку. Да так дернула, что я чуть не полетел прямо к ней в воду. Клюнуло что-то мощное. Хорошо, что я не мелочился, и держал в НАЗе толстую леску и крупные крючки. Иначе, думаю, остался бы я сейчас без снасти. Пришлось побороться с добычей, но я в итоге победил. В руках у меня оказался… Да это же басс, крупный, килограмма на три, американский окунь из рода черных окуней! Вот уж никак не ожидал, что выловлю такого могучего красавца в Ленинградской области. Я, конечно, слышал, что эти рыбы вроде бы и у нас теперь водятся – как-то завезли их, но самому еще ловить таких не приходилось. И вот поймал. Отлично. Помню, как читал, что у них нежное мясо. С удовольствием его продегустирую.

Вернувшись на поляну с добычей, я собрал под густым кустарником сухих веточек, надергал белесого мха и оторвал немного бересты с сухой березы. Спички решил пока поберечь. Опыт работы с огнивом, понятное дело, у меня имелся, поэтому костер вскоре весело запылал.

Да, место под костром я на всякий случай предварительно проверил на предмет посторонних боеприпасов – печальный опыт уже имеется, повторять ошибку больше не хочу.

С бассом я поступил так же, как и с той форелью, что не успел отведать. Освободил от требухи, отрезал голову с жесткими плавниками и насадил на две палочки враспор, чтобы мясо прожарилось получше. И снова, нарезав веток, принялся плести морду, будь она не ладна! На ночь поставлю, поймаю рыбы.

«День сурка» какой-то у меня…

Через пятнадцать минут я жадно пожирал горячую рыбу, отмечая ее отличный вкус. Даже без соли прекрасно получилась. Чтобы полноценно насытиться, пришлось съесть всего басса целиком.

Отобедав, я доделал вершу и установил ее в ручье, заполнив остатками американского окуня. Утром, надеюсь, будет чем позавтракать. А сейчас пора срочно браться за оборудование места для ночлега, потому как стало смеркаться.

Я нарубил своим боуи елового лапника для подстилки и соорудил из еловых же ветвей шалаш над ним. Ветви положил плотно, чтобы дождь не мог побеспокоить меня в укрытии. Костер я так и продолжал поддерживать. Горел он у входа в шалаш, и я надеялся, что тот даст хоть какое-то тепло ночью.

А если подумать?

Чтобы постоянно не вставать и подкидывать дрова, я решил соорудить нодью3, притащив на поляну два довольно толстых, давно поваленных ветром, ствола деревьев. Главное, чтобы не пошел проливной дождь. Если погода останется прежней, мерзнуть с нодьей мне не придется.

Когда закончил все приготовления, уже наступила ночь. Мои часы показывали десять тридцать вечера. Я залез в шалаш и снова принялся размышлять, пытаясь понять, как же я здесь очутился и куда бесследно выпали несколько часов моего времени. Додумался только до того, что лишь в беспамятстве я мог уйти далеко в лес, заблудиться и очутиться на этой поляне. Другого объяснения у меня не было. За такими странными, беспокойными мыслями я и заснул.

Глава 2.

Посуда. Мне нужна посуда, чтобы готовить пищу. На одной холодной воде и жареной на огне рыбе я долго не протяну. Да и вода должна быть кипяченой. Не хочу рисковать собственным организмом и употреблять воду из ручья, хоть она и кажется, на первый взгляд, кристально чистой. Можно, конечно, вскипятить воду прямо во фляге, она у меня алюминиевая, армейская, но на долго ли так хватит этой самой фляги? То-то и оно. Поэтому озабочусь изготовлением посуды из бересты.

Отпуск мой, считай, провален, потому как без основного снаряжения пойдет сплошное выживание, а я на такое не рассчитывал. Предполагалось, что определенный комфорт меня будет все же сопровождать. Да и страшно без оружия в лесу, где водятся медведи. К тому же, следует срочно заявить об утере ружья в соответствующие органы, как предписывает законодательство. Как пить дать, лишат лицензии. Эх…

А ведь главной целью был поиск золота в ручье. Но теперь, без лотка, лопаты и остального оборудования, которое тоже пропало, об этом нечего и думать. Печаль, да и только.

Обо всем этом я размышлял, пока умывался на берегу ручья, неторопливо чистил зубы и полоскал рот ледяной водой.

Неожиданно мое внимание привлек какой-то непонятный блеск в воде, там, где виднелся крупный валун, который своей острой верхушкой, торчавшей над поверхностью, рассекал водный поток. Около его основания что-то и блестело на темном дне, усыпанном черной галькой. Кусок консервной банки? Чья-то оборванная блесна? Почему-то именно эти мысли первыми пришли в голову.

Я закатал правый рукав брезентовой парки и свитера повыше локтя, оперся левой рукой о торчащий камень и запустил руку в ледяной поток. Блестящее нечто далось не сразу, выскользнув поначалу из пальцев. При этом, я почувствовал неожиданно значительный вес кусочка чего-то блестящего, что я попытался достать из воды. Я чуть переместился вперед, нагнувшись ниже и поудобнее ухватившись за острый верх камня, и снова запустил руку к бликующему предмету.

Есть! Ухватил. Я сжал тяжелый кусочек в ладони и, оттолкнувшись от камня, выпрямился на берегу. Разжал ладонь и уставился на предмет, что достал из воды. Солнце как раз вышло из-за туч и его лучик осветил… Что это?

Я не мог поверить своим глазам. На моей руке лежал крупный, с неровными, но в то же время какими-то сглаженными, плавными краями, золотой самородок. Спутать его с чем-то другим было невозможно.

Раньше я никогда не видел вживую самородного золота, но именно таким его себе и представлял. И на фотографиях, которые я рассматривал в Интернете, золотые самородки выглядели очень похоже.

Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться и унять дрожь, охватившую мои конечности. Помогло не очень. Пришлось присесть на замшелый камень, что лежал в трех шагах от берега ручья. Сел и снова принялся разглядывать находку. Да, сомнений не было. Это именно золото.

Видно, что его форма, причудливая и асимметричная, отточена веками, как и вся бархатистая, испещренная кратерами и ямочками, поверхность. Ни острых углов, ни резких граней – лишь плавные изгибы, созданные потоками подземных вод, откуда его вытолкнула сама природа сначала в этот ручей, а потом прямо ко мне в руки.

Любуясь, я слегка подбросил самородок в руке, прикидывая его вес. Граммов на пятьдесят с лишним потянет точно. А если говорить правильно, как и положено применительно к золоту, то пару унций, на мой взгляд, он весит. Это очень неплохой самородок. Размер его соответствует моим предположениям. Золото весит около девятнадцати граммов на кубический сантиметр, а выловленный мной самородок имел сантиметра три в длину и толщиной около сантиметра. Так и выходит – шестьдесят, может быть, шестьдесят пять граммов.

Потеря всех моих вещей больше совсем не огорчала меня. Этим кусочком желтого металла я с лихвой возместил все расходы и ущерб. Даже пропажа ружья отошла куда-то на второй план.

Я прекрасно осознаю, что добыча золота у нас в стране частным лицам запрещена и является уголовно и административно наказуемым деянием, но… Блеск золота затмевает любые рациональные мысли. Тем более, что наверняка есть легальные варианты реализации металла. Об этом потом подумаю. Сейчас же я сунул найденный кусочек золота в карман, а сам принялся обследовать берег ручья и его ближайшее дно. Если нашелся один самородок, то почему их тут не может быть еще несколько?

Мне несказанно повезло всего лишь минут через десять поисков. Я наткнулся еще на три самородка, лежащих в ручье в полуметре от берега, практически рядом друг с другом. Они, словно братья-близнецы, были похожи своей формой, размером и, конечно же, цветом. Как три желтых голыша, усеянных выбоинками и щербинками, они покоились рядом, и стремительный поток был не в силах сдвинуть их с места.

Вес каждого составлял около трех унций. Я богат!

Интересно, сколько золотого песка найдется в этом ручье, если промыть лоток? Думаю, что много. Это золотая жила!

Еще часа два я блуждал вдоль ручья, стараясь отыскать самородки. Мои труды увенчались успехом – обнаружил еще восемь кусочков около унции весом каждый и одного гиганта унций на семь.

Следовало остановиться и подумать, что делать дальше. Золотая лихорадка до добра не доведет. Тем более, что я не заметил, как стало смеркаться. Как-то быстро день пролетел. Неужели я так долго тут ходил? Посмотрел на часы. Они показывали четыре часа дня. Рановато как-то темнеть начало. Значения этому я не предал, вспомнив, что сегодня даже не завтракал, и моя рыбацкая верша до сих пор не проверена.

Я вернулся обратно к месту своей стоянки и вытащил из воды ловушку. Есть там рыбка, я это почувствовал, еще когда только потянул веревку. Попались пара бассов немного помельче вчерашнего и одна рыбка, очень похожая на кумжу. Сначала я подумал, что это форель, но таких крупных мне еще никогда не попадалось. Она килограмма на три потянула. Наверное, все же кумжа. Хотя и не важно, главное, что знатный ужин у меня теперь есть. Я голоден, как волк, поэтому съем сейчас много. То, что не осилю, на завтрак останется.

Пока жарилась рыба, я нарезал крупных кусков бересты и смастерил жалкое подобие котелка для кипячения воды. Этот навык, к сожалению, у меня был прокачан слабовато. Вышло криво и некрасиво, но хорошо, что хоть воду не пропускала емкость, а это главное. Так что без лесного чая я не остался, да еще и флягу им заполнил, профильтровав напиток через носовой платок.

Поедая рыбу, я думал о том, что завтра надо искать дорогу, выбираться к людям и ехать домой. Там я соберусь в поход заново, подготовлюсь именно к золотоискательству, и вернусь обратно к этому драгоценному ручью. Меня захватила золотая лихорадка, и я не мог ей противиться.

Остатки рыбы я завернул в папоротник и положил повыше, между ветвей раскидистого дерева, которое нашел в полусотне шагов от шалаша. Нечего привлекать запахом жареной рыбы хищников.

Я снова соорудил перед входом в шалаш нодью и сытый отправился спать.

***

Новое утро в лесу встретило меня прохладой. Вернее сказать, не прохладой, а даже самым настоящим морозцем. Я вылез из шалаша и оцепенел от удивления, увидев, как изменилось все вокруг.

Еще вчера вечером лес был сырым и мягким, полным терпких запахов прелой листвы и влажной коры. А сегодня он замер, ошеломленный, закованный в сияющий панцирь.

Каждая травинка, каждый лист, лежавший на земле, были одеты в ледяную оправу, отливавшую серебром. Каждый шаг отдавался мелодичным хрустом, похожим на звук разламываемого тонкого стекла.

Воздух был заполнен стерильным, острым и металлическим ароматом свежести, отдававшим едва уловимым запахом колотого льда. Он защипал ноздри и прогнал последние следы дремоты, заставив меня зябко поежится и поднять повыше горло свитера. Шапку пришлось наоборот натянуть пониже – на самые уши.

Ощущения были странными. Казалось бы, что вот только вчера был самый разгар осени, а сегодня уже чуть ли не зима стоит на пороге и заявляет о своих правах.

Часы показывали девять тридцать, но еще стояли сумерки. Я сбегал к ручью, чтобы наскоро умыться ледяной водой, и взбодрился окончательно.

Нодья у шалаша продолжала тлеть, и свежий костер не составило никакого труда быстро разжечь вновь. Пока моя кастрюлька из бересты окончательно не развалилась, я вскипятил воды и заправил ее собранными еще вчера про запас полезными растениями. Чай готов. Флягу тоже снова заполнил.

Берестяная посуда прогорела, когда я опять поставил ее кипятиться. Ладно, для одной порции напитка на скособоченном дне осталось, и то хорошо.

Остатки жареной рыбы проглотил в холодном виде, запивая ее горячим отваром. Неприкосновенный запас в виде энергетических батончиков и сублимированного мяса так и оставался неприкосновенным. Он пригодится мне в дороге, ведь я собираюсь тронуться в путь прямо сейчас. Не знаю точно, сколько мне идти до ближайшего жилья или дороги, поэтому пища с собой должна быть обязательно. Не хочу терять время и останавливаться, чтобы искать, чем подкрепиться.

Что с погодой? Почему так резко холодно стало? Ведь только сентябрь начался! Я же хочу сюда вернуться со снаряжением как можно скорее, чтобы добыть побольше золота, мне просто необходима хорошая погода. Надеюсь, что это лишь случайные разовые заморозки, а потом начнется бабье лето, как это обычно и бывает осенью в Ленинградской области.

Я в очередной раз запустил руку за пазуху и выудил из глубокого внутреннего кармана носовой платок. Развернул его и принялся любоваться золотыми самородками. Моя прелесть!

Потешив взор завораживающими своей красотой кусочками желтого металла, я снова завернул их в хлопковую ткань и убрал подальше в карман.

Все ли на месте? Ничего не забыл? Ну, тогда пора идти.

Глава 3.

Скоро вечер, а я так и не вышел к жилью или хотя бы какой-нибудь захудалой дороге. Этого просто не могло быть! Никогда в жизни не страдал топографическим кретинизмом, и вот на тебе. Не могу найти дорогу, хотя и представляю примерно, куда нужно идти, сориентировавшись по солнцу. Такое впечатление, что хожу-брожу вокруг одного и того же места. Бред какой-то…

В итоге, я устал. Каждый мой шаг уже давался с усилием. Ноги вязли в колдобинах, опутанных цепкими корнями, что, подобно спящим змеям, прятались под скользким ковром прошлогоднего листопада, сбросившего к середине дня свои серебряные оковы. Ельники и осинники, словно ревнивые стражники, сплетались ветвями, преграждая путь. Приходилось не идти, а буквально продираться с боем сквозь эту живую изгородь – низко пригибаться под холодными, мокрыми лапами елей, обходить колючие объятия можжевельника, просачиваться через густые кустарники, уворачиваясь от гибких осиновых ветвей, так и норовивших хлестнуть по глазам.

Но я продвигался вперед с медленной, почти маниакальной настойчивостью, уже ощущая себя каким-то незваным гостем в этом царстве переплетенных теней и влажной прохлады. Лесная чаща все не заканчивалась.

Что характерно, ни одного признака человеческого пребывания мне по пути не встречалось. Поначалу я не обратил на это внимания, но потом задумался над странным обстоятельством, и стал высматривать следы специально. Но тщетно. Ни бутылки, ни окурка, ни одной бумажки или фантика не было и в помине. Совсем ничего, как будто нога человека никогда не ступала по этому лесу.

Лишь тишина. Она была настолько густой, что ее, казалось, можно пощупать руками. Только хруст веток под ногами нарушал эти странные ощущения и возвращал в реальность.

День уже начал клониться к вечеру, и длинные тени стволов ложились на землю причудливым рисунком, переплетаясь, как невидимые змеи. Внезапно в чаще мелькнул неестественный, прямой силуэт, темный, чуждый этому царству мхов и спутанных между собой ветвей.

Я раздвинул колючие лапы очередного ельника, преграждавшие мне путь, и замер. Среди буйства осенних красок, словно призрак из иного времени, стояла старая охотничья сторожка. Время и непогода ничего не смогли сделать с ней – крыша ее, крытая поросшим сорняками дерном, казалась крепкой, маленькие окна с открытыми сейчас ставнями и мощные бревна стен хоть и потемнели от дождей и покрылись седым лишайником, но выглядели добротными и не гнилыми.

Подойдя к домику, я постучал в плотно прикрытую дверь и громко спросил:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало. Тогда я решительно толкнул дверь, открывающуюся внутрь. Тихо прошуршали петли, сделанные из кусков толстенной кожи, и передо мной предстало квадратное помещение, едва освещенное через маленькие оконца, при необходимости закрываемые деревянными ставнями. Внутри никого не наблюдалось.

Войдя в дом, я втянул носом воздух и почувствовал густой, насыщенный ароматами старого дерева, сушеных растений и едва уловимой, но стойкой смолистой прохлады, запах. Так пахнет любая охотничья сторожка – знакомый аромат, придающий уверенности, спокойствия и ощущения полной безопасности.

Центром этого убежища, его душой и теплым сердцем был каменный очаг, сложенный из дикого камня. Его массивные стенки хранили память о бесконечных холодных ночах, а камни, покрытые бархатистой сажей, молчаливо свидетельствовали о долгих одиноких раздумьях неизвестного человека, построившего эту сторожку. Сверху на очаг была уложена железная решетка, которую использовали, по всей видимости, в качестве плиты или гриля. И для готовки пищи, и для обогрева жилища такой очаг подойдет. Наверху, под самой крышей, зияло отверстие для выхода дыма. Все устроено просто и эффективно.

Рядом, на грубо сколоченной полке, стояли незамысловатые пожитки: закопченный котелок, жестяная кружка, ложка на длинной ручке и берестяной туесок, наполовину заполненный крупной серой солью.

Стены, сложенные из толстых, почти черных от копоти и времени бревен, казалось, впитали в себя все шепоты и вздохи векового леса, окружавшего убежище. Они были украшены не картинами, а самой жизнью: на торчащем суку висел потертый, но вполне еще крепкий на вид, шерстяной плед, а в углу, прислоненный к стене, стоял старый двуствольный дробовик. Его приклад был отполирован до блеска прикосновениями заскорузлых пальцев.

Напротив печи, под окошком, притулился простой стол из грубо оструганных досок. На нем царил своеобразный рабочий порядок – лежала развернутая топографическая карта, нарисованная явно от руки, с чьими-то пометками. Рядом – старинный перочинный нож с костяной ручкой и самодельная чернильница из стеклянного пузырька с высохшими по ее стенкам чернилами. Из чернильницы торчало длинное гусиное перо. Тут же, на столе, примостились приспособления для изготовления патронов. Ручная закрутка, навойник, калибровочное кольцо, высечка для пыжей, пороховые мерки4 выглядели настолько архаичными, что я даже не поверил своим глазам. Неужели кто-то еще пользуется такими? Ладно, изучу подробнее позже.

Я продолжил осмотр лесного жилища.

Широкие нары у стены застилали волчьи шкуры. Имелось даже подобие подушки – одна из шкур была сшита в виде мешка и набита соломой.

Под самым потолком, на прокопченных балках, гирляндами висели пучки сушеного зверобоя и душицы, отдавая в неподвижный воздух тонкое, горьковато-сладкое благоухание. Свет, просачивающийся сквозь маленькие оконца, ложился на пол узкими золотыми лучами, в которых медленно танцевали мириады пылинок, словно живые искорки этого застывшего времени.

Здесь не было ни одной лишней вещи. Каждый предмет, от вязанки дров у печи до заступа с лопатой у двери, был прост, суров и нес на себе печать неспешного, осмысленного труда.

Кто этот неизвестный человек, что построил дом и обустроил здесь такой простой, но в то же время надежный быт? Одинокий охотник, отшельник или… беглый заключенный?

Все вещи и поверхности, что я наблюдал в сторожке, были покрыты тонким слоем пыли. Из этого я сделал вывод, что в домике достаточно давно никто не появлялся. Как минимум, пару недель, я так полагаю. Может быть и дольше.

Пока совсем не стемнело, я решил пройтись вокруг дома. Вдруг найду какие-нибудь следы, которые смогут рассказать мне про владельца побольше информации.

Мои изыскания увенчались успехом. Метрах в двадцати от домика я обнаружил родник с ледяной водой. Из-под земли бил ключ, наполняя ручеек, веселой струйкой пробивавший себе дорогу в лесную чащу. Наверное поэтому место и было выбрано неизвестным человеком для строительства жилища: наличие свежей воды – одно из основных условий для удобного проживания.

За домом обнаружилось большое количество уже наколотых дров, сложенных у стены в поленницу. Кто-то явно постарался заранее, с запасом, чтобы не мерзнуть в сторожке зимой.

Стемнело снова стремительно. Больше не имело никакого смысла ходить вокруг домика, все равно ничего толком не увижу. Поэтому я вернулся в дом и зажег толстую свечу, стоявшую в глиняной плошке, примеченную ранее на столе. Свеча оказалась натуральной, сделанной из настоящего воска, и горела с характерным запахом. Я такую последний раз в церкви видел.

Вообще-то, вся обстановка в сторожке удивляла меня все больше и больше. Такую концентрацию старинных на вид предметов можно встретить, наверное, только в каком-нибудь краеведческом музее. На экспозиции дореволюционного деревенского быта, например.

Мое внимание снова привлекла карта, разостланная на столе. Я поставил свечу рядом и принялся разглядывать изображенный на ней план местности. Да, действительно, карта нарисована чернилами от руки. И бумага какая-то странная, типа тонкого пергамента, что ли… Желтоватого оттенка, кажется на ощупь грубой, но прочной. А что это за надписи? Почему на английском языке? И дополнительные пометки какие-то встречаются, тоже английскими буквами или крестиками.

Чем больше я рассматривал карту, тем сильнее удивлялся. Все названия населенных пунктов, рек, озер, ручьев и остальных топографических объектов выведены старательной рукой английскими буквами. Это более, чем странно. Да и сами названия вызывали неподдельное удивление – города и поселения Дайи, Доусон-Сити, Серкл-Сити, Скагуэй, Уайтхорс, Форт-Релайанс, реки Юкон, Клондайк, Бонанза-Крик, Стюарт, Фортимайл, залив Линн-Канал, озера Клуэйн, Лаберж, Беннет, Линдерман, перевалы Уайт и Чилкут…

Все наименования мне знакомы, хотя я ни разу не бывал в тех местах лично. Очень хорошо они мне знакомы, ведь в детстве я с огромным удовольствием читал книги Джека Лондона о захватывающих приключениях на Клондайке и Юконе во времена Золотой лихорадки. Все увиденные на карте наименования как раз в этих книгах мне и встречались. Да и сама карта изображала именно тот регион, о котором когда-то писал Лондон. По географии у меня пятерка была, карты мира, в целом, и разных регионов, в частности, я помню прекрасно. Может, и не смогу в точности воспроизвести их самолично на бумаге, но примерные очертания врезались в память навсегда. На рукописной карте красовалась именно Аляска и Юкон, в этом я уверен на тысячу процентов.

Только что такая карта делает в заброшенной охотничьей сторожке в Ленинградской области? Что за фанат «Смока и Малыша5» тут жил? К чему это все? Пионерские игры, реконструкторы или… что? Ничего не понимаю…

Если честно, то мне стало немного страшновато, и возникли сразу несколько вопросов, начавших мучать мое сознание.

Во-первых, я не могу найти дорогу, чтобы выбраться из леса. Это очень странно. По моим расчетам, я уже давно должен был это сделать. Но нет. Я, похоже, заблудился. Бред, конечно, однако, факт.

Во-вторых, меня сильно напрягает дробовик, что я здесь нашел (надо, кстати, посмотреть его повнимательней) и принадлежности для сборки патронов (а сами патроны или порох тут имеются?). Просто так у нас в стране оружием разбрасываться не принято. Незаконно это, попросту говоря.

И в-третьих, что это за карта странная с американскими обозначениями конкретного региона, и кто вообще хозяин этого загадочного места?

Немного подумав, я решил, что для начала следует тщательно обыскать жилище. Может быть найду те следы или признаки, что ответят на мои вопросы. Но делать это нужно в перчатках. Вдруг во всем этом кроется какое-то преступление? Не хватало еще мне так вляпаться. Особенно, когда мой карман оттягивают восемьсот грамм чистейшего золота. Тут никто и разбираться не будет. Если хозяин сторожки пропал или, не дай Бог, убит, на меня его гибель и повесят. Мотив на лицо – куча золотых самородков. Поэтому – обыск только в перчатках. И так уже, наверняка, пальчиков своих везде понаставил. Потом протереть бы не забыть все, за что успел схватиться…

У меня всегда с собой есть перчатки. Добротные, кожаные, вощеные, классического уже для бушкрафта желтого цвета. Пристегнуты карабином к шлевке штанов. Их-то я и отцепил, сразу же натянув на кисти рук. Никаких отпечатков больше не оставлю.

Плохо, конечно, что при свете свечи осматривать помещение буду, но ничего не поделаешь. До завтра я помру от любопытства, если прямо сейчас все не проверю.

Обыск дал много нового, но не ответил ни на один мой вопрос. Наоборот, я озадачился еще сильнее и вопросов резко прибавилось.

Под топчаном-нарами, в чехле, сшитом из тонкой и мягкой кожи, я обнаружил второе ружье. Если быть точнее, то не ружье, а рычажный карабин чисто американского калибра 45-70.

Это был «Марлин» 1895 года – классический карабин с рычажным затвором в идеальном состоянии. Я таких даже и не видел вживую никогда. Только современные реплики и копии доводилось в руках подержать. Были у меня знакомые коллекционеры, которые увлекались оружием Дикого Запада. Так вот у них такого оригинального карабина не имелось. Они бы от зависти лопнули, если бы увидели это чудо. Крутая пушка, по-другому и не скажешь!

Как этот карабин оказался здесь? Очередная загадка…

Тут же, под топчаном, стояла квадратная жестяная банка с порохом. И порох в ней оказался черным, то есть, дымным! Ну, собственно, не удивительно – калибр 45-70 изначально под него и разрабатывался. Цифра «70» в наименовании калибра как раз означает вес заряда черного пороха в гранах6.

Рядом, в прочной полотняной сумке, лежали несколько десятков свинцовых пуль для снаряжения патронов, завернутых в бумажный кулек, пустые гильзы россыпью, деревянный спичечный коробок с капсюлями Бо́ксера7, а также допотопная форма для отливки пуль с буковыми ручками. В другом отделении этой же сумки нашлось больше двух десятков уже готовых, собранных патронов для карабина.

В деревянном ящичке, обнаруженном уже под столом, находились все компоненты для сборки патронов к дробовику – папковые, или бумажные, гильзы с короткими латунными донцами, несколько штук латунных гильз, два увесистых полотняных мешочка, один – с крупной дробью, второй – с мелкой, кулек с круглыми пыжами и картонными прокладками, отрез войлока для высечки этих пыжей и рулончик грубого картона для изготовления прокладок. Помимо этого, еще один коробок с капсюлями там лежал. И снова большая жестянка с порохом, тем же, дымным.

Мой взгляд снова перешел на дробовик. Что ж, нарезной «Марлин» посмотрел, теперь разгляжу внимательнее и гладкоствольный дробовик.

Я взял в руки двуствольное курковое ружье. Клеймо на боковой поверхности ствольной коробки «E.REMINGTON & SONS. ILION. NY» говорило о том, что ружье американское и сделано компанией «Ремингтон». Я когда-то читал об этом дробовике, который сейчас держал в своих руках, но поверить в это было трудно. Модель Remington-Whitmore 1873 года – вот что это за ружье. Редкость неимоверная, да еще и в шикарной, коллекционной сохранности.

Некий американец Эндрю Э. Уитмор разработал высококачественное двуствольное курковое ружье и передал права на использование патента «Ремингтону», а в 1873 году началось его производство.

Приклад и цевье дробовика были сделаны из орехового дерева и имели достаточно потрепанный вид, но совершенно не выглядели так, как должен смотреться полуторавековой раритет. Возможно, дерево поменяли, но изготовили новодел очень профессионально и аутентично, придраться было не к чему. Стволы оказались обрезаны кустарным способом, но достаточно качественно зашлифованы. Таким образом, из охотничьего ружья получился тот самый «кучерский» дробовик, или «коачган», идеально подходящий для самообороны. Возможность поохотиться с ним, конечно, осталась, но дальность и точность стрельбы, естественно, снизились. Варвары! Так поступить с этим редчайшим экземпляром!

К слову, мой утерянный МР имел примерно такую же длину стволов. На птицу и зайцев я с ним иногда охотился вполне успешно.

Все это становилось как-то совсем странно и страшно. Оружие у нас просто так не бросают. За это можно срок схлопотать. А тут, получается, два бесхозных ствола неизвестно сколько лежат в сторожке. Я не говорю про то, что сами стволы раритетные, редкие и дорогие, что, само по себе, загадочнее некуда.

Ладно, отложим пока ружье и карабин в сторону, посмотрим, что еще есть в столь загадочной хижине.

Рядом с очагом сиротливой кучкой стояли чугунный котелок литра на три объемом, накрытый сковородой с длинной ручкой, сверху на сковороде притулилась миска. В миске – немного помятая жестяная кружка и столовые приборы – ложка и даже вилка, выглядевшая для такого места немного по-пижонски.

Все покрыто приличным слоем пыли. Однако, под пылью посуда довольно чистая. Она явно активно использовалась на открытом огне, но существенного нагара на стенках не заметно. Неизвестный владелец когда-то начисто отдраил утварь песком или чем-то типа металлической мочалки, судя по многочисленным мелким царапинам.

Здесь же находилось железное ведро, использовавшееся, по всей видимости, для кипячения питьевой воды или растапливания снега на очаге. Его отмывать не стали, вся наружная поверхность ведра была покрыта копотью.

У двери, прислоненные к стене, стояли прочная лопата с коротким черенком и самая настоящая, классическая кирка для разрыхления твердого слежавшегося грунта.

Тут же, на сучке, воткнутом между бревнами, висел железный таз с двумя ручками и рифленым дном. Мылись, что ли, в нем? Хотя, он и для промывки породы в ручье подойдет. Почему-то вид этого таза напомнил мне именно про поиск драгоценного металла и промывку золотоносной породы.

На двух соседних сучках висели топор и лучковая пила с изогнутым самодельным лучком, выструганным из дерева.

Дальнейший осмотр позволил обнаружить брезентовый рюкзак типа вещмешка, или, по-нашему, сидора. В нем – одежда. Поношенная, но еще вполне приличная и чистая. Фланелевая рубаха без воротника, темного цвета в клетку, две пары толстых шерстяных носков и что-то типа комбинезона, напоминающего сшитые вместе кальсоны с нательной рубахой, странного красного оттенка. Я похожие последний раз в армии видел, только белые и раздельные. У нас были зимние и летние варианты. Этот же комбинезон, что в сидоре нашелся, был именно теплым и, похоже, что шерстяным. Напоминал он американский классический «лонг джонс»8 – на пуговицах в нужных местах и с отстегивающимся важным клапаном сзади. Забавно.

На самом дне вещмешка нашлись темные брюки из плотного хлопка, похожего на джинсовую ткань, укрепленные кожаными вставками на коленях и в области седла. Все швы, насколько позволял мне видеть свет моего свечного огарка, сделаны вручную. К усиленному поясу штанов пришиты роговые пуговицы, к которым пристегнуты подтяжки из брезента с кожаными вставками.

Широкий вязаный шарф, теплая суконная шапка, подбитая изнутри мехом, с наушниками, которые завязываются на затылке, как у настоящей ушанки, и кожаные рукавицы с шерстяной подкладкой довершали картину.

Над топчаном, на единственном, как мне кажется, в доме железном гвозде, вбитом в бревно, висела куртка. А может быть и парка, не знаю, как правильно называть эту вещь. Длинная, до колен или чуть ниже, если прикинуть на мой рост, плотная одежда, пошитая из овечьей шерсти. Клетчатая, красно-черной расцветки, она была тяжелой, но скорее всего прекрасно сохраняла тепло даже в мокром виде. Насколько я помню, такая ткань, похожая на армейское одеяло, называется «маки́но» и предназначена она для производства верхней одежды, благодаря своей прочности и устойчивости к ветру и дождю.

Я снова задумался. Вся одежда, найденная мной в хижине, очень напоминала реквизит для съемок фильма про каких-нибудь американских ковбоев, лесорубов или золотоискателей.

Вот взять хотя бы эту клетчатую парку. Ведь именно так и выглядели знаменитые короткие шинели, сшитые впервые индейскими женщинами как раз из одеял на заказ для британской армии в районе Великих озер штата Мичиган. Читал я про эту историю, и даже картинки видел. Там точно такие же парки и были изображены. Только цвета другого – черно-синего.

«Лонг джонс» тоже сразу заставлял вспомнить про ковбоя, вышедшего утром на балкон салуна с сигарой в зубах, стаканчиком виски в руке и шляпой на голове.

Кстати, где шляпа? Я заозирался по сторонам, в поисках широкополого «стетсона». Нет, здесь шляпы, к сожалению, не наблюдается. Не настоящий ковбой тут жил. Я нервно усмехнулся и вытер испарину со лба. Остальное-то все очень уж вестерн напоминает. А вот шляпы нет. Ха-ха…

Оружие, опять-таки, ковбойское. А там что, у другой стены?

Я переместился к противоположной стене, к самому дальнему от очага углу. Там стояли самодельные сани, крепкие, плетеные из гибких ивовых веток. К их широким полозьям были приделаны полосы камуса, шкуры с голени лося, для лучшего скольжения. К саням прислонились снегоступы из тех же прутьев, но потоньше, с креплениями из прочных, сыромятных ремней.

Мне сразу представился охотник в клетчатой парке, с карабином за спиной, пробирающийся по зимнему лесу на этих снегоступах. За ним ползут сани, на которых лежит добыча – туша только что застреленного белохвостого оленя. Вот он подходит к сторожке, отцепляет от своего широкого пояса санки, сбрасывает с плеч вещмешок и начинает неторопливо разделывать трофей…

Картина показалась настолько явной, что я даже затряс головой, чтобы отогнать наваждение. Тьфу, какие только мысли в голову не придут, да еще и на голодный желудок!

Точно! Есть хочу. Осталось только последний угол осмотреть. Там какой-то большой ящик стоит. Что в нем?

Вот только не надо говорить мне, что там провизия складирована. Чур меня, чур! А ведь так и есть. Мешки с чем-то сыпучим. Крупа? Мука? В первом шарики твердые какие-то.

Я развязал мешок и запустил в него руку. Да это же бобы! Или фасоль крупная? Похоже на то. Сухие бобы, прямо до каменного состояния сухие. Во втором мешке оказалась мука. Помол грубый, цвет почти серый. Но чистая на вид, без посторонних примесей и организмов. Без жучков, короче.

Третий мешок размером поменьше. В нем что-то твердое и довольно тяжелое. Странный конусообразный кусок белого цвета. Я ткнул в него пальцем. Непонятно пока. Понюхал, а потом осторожно лизнул палец. Да это же сахар! Сладкий кусок оказался сахарной головой. Прабабушка мне про такие рассказывала. Их кололи на куски специальными щипцами, чтобы потом употребить по назначению.

В следующем мешке, как неудивительно, находилась соль. Крупная, серая, слипшаяся неравными кусками. Килограммов пять ее здесь, наверное.

Рядом кулек бумажный. Я осторожно развернул его. Посыпался темно-коричневый порошок. Кофе? Он самый. Запах очень узнаваемый – ароматный кофе грубого помола. Такой варить на огне нужно. Обалдеть. Эстет тут жил, оказывается. Любитель красиво откушать кофею по утрам. Сюрреализм прямо-таки!

Под мешками лежал слой консервных банок странного вида. Они были четырех размеров – высокие, низкие, плоские и широкие. Ни одной этикетки, просто банки с явно видным швом. Шов как будто бы свинцом залит.

Нет, я пока не настолько голоден, чтобы пробовать пищу неизвестного происхождения и непонятно когда истекшего срока годности. Завтра, при свете дня, рассмотрю найденные продукты поближе. Но думаю, что есть их нельзя. Сколько они здесь пролежали и вообще почему так странно выглядят? Что за банки? Самодельные, что ли?

Эх, придется съесть свой неприкосновенный запас. А потом спать. С ног уже просто валюсь. И голова пухнет – слишком много странной и немного пугающей информации сегодня получил.

Вздохнув, я вытащил из карманов свои припасы. Осталось их совсем немного. Один из батончиков я все же съел, когда шагал сюда по лесу, поэтому осталось их всего два. Плюс пакетик с пеммиканом9 имеется. Вот с него и начнем.

Сушеное мясо я жевал долго. Так и насыщение лучше наступит, и усвоится правильно. Закусил батончиком, оставив все же один на завтрак, и запил чаем из фляги. Надо бы утром вскипятить воды и заварить нового напитка. А завтра, при свете дня, еще раз обследую хижину и рассмотрю все найденные предметы повнимательнее.

Мысли начали путаться, я широко зевнул раз, потом еще. Спать пора. Я задул свечу и улегся на мягкие волчьи шкуры, покрывавшие топчан. Надеюсь, блохи в них не водятся, или вши какие-нибудь. Не хотелось бы подцепить эту кусачую дрянь…

Глава 4.

Утром проснулся бодрым и отдохнувшим. Спалось на волчьей постели прекрасно, и живности в ней, кажется, так и не оказалось, что несказанно порадовало.

Съев последний энергетический батончик и запив его остатками лесного чая из фляги, я открыл дверь, чтобы в хижину попадало больше света, и принялся рассматривать вчерашние находки.

Все вещи выглядели очень аутентично, как будто являлись раритетами из девятнадцатого века. Реально можно подумать, что здесь жил какой-нибудь ковбой или старатель.

Немного пораскинув мозгами, я все же рискнул вскрыть одну консервную банку. Жестянка была намного толще, чем те, к которым я привык, швейцарский нож еле справился, пришлось применить заметное усилие. Эта же жестянка очень смахивала на кустарную. Шов ее действительно оказался запаян свинцом. На самом деле, это не очень хорошо, потому как пища может набрать в себя этого металла, или что там из него выделяется, и тогда отравление организма после употребления обеспечено. Читал я про это статью в Интернете, как люди такими консервами травились. Помню, что даже какая-то северная экспедиция целиком вымерла по этой причине.

Во вскрытой банке оказалась самая настоящая тушенка – большие куски отличной говядины с небольшим количеством желе и жирка. Запах от нее шел просто восхитительный. В моем желудке протяжно заурчало, пошло обильное слюноотделение. На вид и запах с мясом все было нормально. Рискнуть? Эх, была – не была, попробую. Я взял местную, хозяйскую ложку и подцепил кусок мяса.

На вкус тушенка оказалась чудесной. Мясо мягкое, хорошо протушенное, соли и специй ровно столько, сколько должно быть в качественном продукте. Давно я такой не едал. Банку умял так быстро, что даже сам не заметил как. Но больше вскрывать пока не стал. Посмотрим за реакцией организма.

Ладно, раз так хорошо подкрепился, то теперь пора подумать, что делать дальше.

Что мы предварительно имеем после осмотра хижины? А вот что. Судя по пыли, лежащей на всех поверхностях, никого тут не было давно. Может, недели две, а то и целый месяц. По времени порядочно уже, короче, в домик не заходили. То есть опасаться, что хозяин где-то рядом и сейчас вернется, чтобы предъявить мне претензии о незаконном проникновении в жилище, скорее всего, не приходится.

Это обстоятельство, естественно, не говорит о том, что я могу схватить оба ружья и, радостно улюлюкая, убежать с ними куда глаза глядят. Нельзя, хоть жадность глаза и застилает – очень уж редкие и крутые стволы тут нашлись. До первого полицейского, на самом деле, только если добегу. Но я обязан заявить о находке, потому что следов тут уже оставил порядочно, несмотря на перчатки. Случись чего, найти меня для компетентных органов не составит труда. Зачем мне такие трудности? То-то и оно, что не надо. Да и чисто по-человечески, и исходя из гражданского долга, заявить о находке придется. Может быть и правда тут совершено преступление.

А с золотом как быть? Моя прелесть, не отдам!

Тихо свалить и все? Так знать бы еще, куда сваливать. Я уже два дня, считай, по лесу плутаю, а дороги так найти и не могу.

Но сперва хорошо бы было походить вокруг сторожки по лесу, поискать следы ее хозяина. Беспокоит меня его тайна. Странно здесь все. И оружие, и одежда, и снаряжение, и пища. Выглядит все перечисленное вовсе несовременно, по-киношному. Старинное все какое-то, но в то же время по состоянию – совершенно новое, как вчера изготовленное. Может быть любитель исторической реконструкции здесь обитал? Поклонник периода Золотой лихорадки? А что, вариант! Если это правда, то вполне тогда объясняет и старинное оружие, и все остальное. Поэтому лучше ничего не трогать, чтобы потом не обвинили в проникновении на частную территорию или, чего хуже, в краже. Но вокруг домика все же обойду, присмотрюсь к следам. Вдруг найду еще что-нибудь интересное.

Так и сделал. Вышел из хижины, наметил направление для своего маршрута, и потопал по лесу. Тропинки, кстати, хоть и едва заметные, от сторожки вели. В разные стороны. В том числе и туда, откуда я сам пришел. Это я только сейчас заметил, когда спокойно изучил ближайший лес вокруг хижины. Ходил тут человек, или даже несколько, довольно активно – протоптаны тропки подкованными сапогами. Нашел я несколько четких следов от обуви, отпечатавшихся в лесной глине. И парочка ободранных набойками корней я тоже обнаружил, где нога соскользнула и оставила видимый след.

Внимательно запоминая дорогу от сторожки, я углубился в чащу.

Осенний лес хорошо хранил свои тайны в полумраке и шелесте красно-желтой листвы, но именно эту тайну он сохранил небрежно. Сперва ветер донес до меня сладковато-приторное зловоние, от которого кровь застыла в жилах. Этот запах мертвечины ни с чем не спутаешь.

Потом тишину леса разрезал тревожный, назойливый гул мух. Он висел в неподвижном воздухе густым, мерзким облаком, указывая путь туда, откуда шло зловоние. Даже ночные заморозки не стали препятствием для омерзительного пиршества крылатых насекомых.

Затем моему взору открылась картина, вписанная в идиллию чащи чьей-то зловещей рукой. Под могучей корабельной сосной, будто устав от долгой дороги, сидел человек. Голова его в широкополой шляпе бессильно склонилась на грудь, поля шляпы полностью скрывали лицо незнакомца. Его руки, одетые в кожаные перчатки без пальцев, замерли в последнем, незавершенном жесте, безвольно свесившись вдоль тела. Прильнув к сосновому стволу затылком, человек словно прислушивался к тихому шелесту старого дерева.

Казалось, незнакомец просто отдыхает, если бы не жуткий запах, исходивший от него, да иссиня-черные пальцы, торчавшие смердящими раздутыми обрубками из обрезанных перчаток. Мерзкая копошащаяся жизнь уже начала свою неторопливую работу, отрицая саму смерть своим отвратительным оживлением. Природа, не терпящая пустоты, спешила вернуть себе свое, начав пожирать гниющую плоть.

Задержав дыхание, я приблизился и осторожно приподнял шляпу незнакомца. И резко отшатнулся от представившейся страшной картины. Во лбу покойника зияла жуткая дыра с рваными краями, покрытыми запекшейся кровью. Огнестрельное ранение. Естественно, что смертельное. Застывшие, широко открытые глаза уже давно отражали не солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвойный полог, а бездонную пустоту небытия.

Большой револьвер с белой костяной рукояткой, когда-то верный спутник человека, торчал из кобуры на его боку, став немым свидетелем трагедии, не способным помочь своему хозяину в последнюю минуту.

Я замер в оцепенении, глядя на бездыханную фигуру, прислонившуюся к сосне. Одет мертвец был в уже знакомый мне красный «лонг джонс», почти такие же штаны с подтяжками, как я нашел в сидоре, и высокие кожаные сапоги. Каблуки и подошвы сапог были подбиты гвоздями, металлические шляпки которых ярко выделялись на темной поверхности подошв.

Смерть пришла сюда быстро, по-хозяйски, и оставила после себя лишь тяжелую, гнетущую тишину, в которой отчетливо слышалось биение моего собственного, живого, но теперь жутко напуганного сердца.

Вот и нашелся хозяин сторожки. И шляпа его тоже…

В моей голове промелькнули мысли о том, что теперь отпуск точно закончился. Здесь, однозначно, произошло убийство, о котором я обязан заявить в полицию.

Бегло осмотрев все подле тела, я отметил про себя, что следы здесь есть, причем не только убитого. Была еще одна пара, отпечатки которой я уже видел. Это были те самые отпечатки с набойками на каблуках. Именно такие ободрали корни неподалеку отсюда и остались на земле в нескольких местах. И это были точно не отпечатки мертвеца, потому что сапоги несчастного таких набоек не имели, только гвозди в подошвах. Значит это следы убийцы! Теперь мне нужно было быть как можно аккуратнее, чтобы не затоптать улики. Я совершенно не собираюсь усложнять работу полиции. Пусть они сами тут все расследуют. Мое дело – привести их к месту преступления, что я и сделаю. Сейчас я вернусь к сторожке, вскипячу чаю с собой, перекушу, соберусь с мыслями и двинусь искать дорогу и людей.

***

Тишина древнего леса была взорвана внезапно. С дальнего края поляны, противоположной от той, где я обнаружил тело, из самого темного участка чащи, скрытого особенно густыми и неподвижными тенями, возникло нечто монументальное и грозное. Это был он – властелин лесных чащоб, медведь.

Его шерсть, цвета потускневшего серебра и влажной земли, колыхалась на могучих боках с каждым тяжелым вдохом. Воздух, только что наполненный приторно-тошнотворной сладостью и запахом прелых листьев, вдруг моментально пропах жуткой дикостью и мокрой шерстью.

Я, застигнутый врасплох, замер, чувствуя, как ледяная волна страха сковывает кровь. Разум в одно мгновение рассыпался, уступая место древнему, животному ужасу.

Медведь не рычал – он издал низкий, гортанный звук, исходивший из самых глубин его мощного тела, звук, от которого стыла душа и сжимались легкие. Только что он собирался полакомиться падалью, на запах которой пришел издалека, но ничтожный человечишка в моем лице решил помешать пиршеству лесного царя.

И тогда зверь, не сомневаясь ни секунды, пошел в атаку. Это не было стремительным броском пантеры – это было неумолимое, яростное движение стихии. Казалось, огромная тварь не бежала, а сама земля вздымалась мне навстречу. Медведь в одно мгновение преодолел поляну, встал передо мной на задние лапы и теперь уже издал громогласный рев.

Громадная лапа, вооруженная длинными когтями, похожими на кривые кинжалы цвета слоновой кости, взметнулась в воздух, чтобы одним движением снести мою несчастную голову. Еще мгновение, и эта смертоносная лапища обрушится вниз с силой падающего молота.

Однако, всепоглощающий ужас не овладел моим сознанием полностью и не сделал совсем уж безвольной жертвой. Я шагнул к трупу, даже сам до конца не осознавая, что совершаю, наклонился и выхватил из кобуры на бедре убитого револьвер.

Первого выстрела не произошло – случилась осечка. Каким-то невероятным чудом я сообразил, что в моих руках револьвер одинарного действия. Быстрым движением левой руки я взвел курок и снова нажал на спусковой крючок. Бах! Грохнул выстрел, все передо мной заволокло темным дымом, но я снова и снова взводил курок и давил на спуск. Бах! Бах! Бах! Бах!

Еще несколько выстрелов подряд. Дальше – сухой щелчок и яростное глухое ворчание из облака порохового дыма, затянувшего всю поляну. А потом прямо к моим ногам из черного облака выпала огромная туша, последним движением в своей жизни попытавшаяся загрести меня гигантской лапищей.

Мне повезло. Медведь не смог дотянуться до меня, судорожно дернулся, протяжно вздохнул и замер, растянувшись прямо у моих дрожащих ног. Мощные челюсти, способные одним движением перемолоть лосиную кость, сомкнулись. Глаза медведя маленькими черными маслинами злобно уставились на меня, но жизнь уже покинула чудовище.

Остался только запах крови, пороха и дикого зверя. И давящая тяжесть, не оставляющая мне места для дыхания, для мысли, для чего-либо, кроме вселенского ужаса от осознания того, что сейчас могло произойти непоправимое.

Тишина, которая затем воцарилась, была уже иной – тяжелой, полной безмолвного принятия случившегося. Лес вобрал в себя и ярость, и жертву, и снова стоял невозмутимый и вечный, как будто храня свои первозданные, безжалостные тайны.

Я плюхнулся на задницу, прямо на мягкий ковер опавших листьев, и тупо уставился на револьвер в своей руке, не понимая, как догадался стрелять из него. На никелированном боку его красовалась надпись «Colt Single Action Army».

Долгое время я просто сидел на земле, переводя взгляд с револьвера на медведя, потом на мертвеца, и обратно на револьвер. Только спустя несколько минут до меня дошло, что в руке я держу не просто оружие, спасшее мою жизнь. Я держал настоящий символ старой эпохи, отлитый в стали и облицованный полированной костью, чей силуэт узнается так же безошибочно, как очертания Скалистых гор на закате. Имя ему в народе – «Кольт Миротворец», звучащее, одновременно, и как насмешка, и как надежда, и как нерушимый факт.

В его лаконичных, выверенных формах нет ни одной лишней детали. Стальная рамка, цельная и монолитная, хранит в себе дух того времени, когда вещи делались на века. Каждая мельчайшая часть – от изгиба курка до упругой пружины барабана – служит одной цели: быть продолжением руки своего владельца, его воли и мысли. Холодная тяжесть символизирует не груз, а гарантию надежности, веский аргумент в споре как с законом, так и с беззаконием, которые во все времена ходили бок о бок.

Шестиместный барабан «Миротворца» вращается с тихими, мерными щелчками, подобно шестеренкам в часах. Чтобы вложить в него патрон сорок пятого калибра, нужно просто нажать на рычажок и резким жестом откинуть барабан.

Затем, взводя курок большим пальцем или ребром левой ладони, как делал недавно я в схватке с медведем, провернуть барабан, устанавливая капсюль патрона напротив бойка.

Выстрел «Миротворца» – это не пронзительный, визгливый хлопок, а полновесный, гулкий гром, разрывающий тишину леса или прерии, рокот, разносящийся эхом по каньонам и горам.

Рукоять револьвера выточена из бивня древнего мамонта и украшена искусной резьбой, изображающей с одной стороны стилизованного индейца с головным убором из перьев, как на одноцентовой монете, а со второй – ковбоя на скачущей лошади. Штучная работа, которую приятно держать в руках. А владеть таким – за счастье каждому мужчине, любящему и уважающему оружие, потому что «Миротворец» – это больше, чем просто револьвер. Это настоящий символ. Символ свободы, суровости и той прямой, как полет пули, справедливости, которую человек мог когда-то держать в своей ладони.

Все эти сведения и легенды о револьвере, что я держал в руках, пролетели в моей голове пестрой лентой, сами собой всплывая из глубин памяти. Наконец, отдышавшись и немного успокоившись, я поднялся на ноги и подошел к медвежьей туше.

Зверь был огромен. Его мохнатая холка даже в лежачем положении достигала моих плечей. Внимательно присмотревшись, я охнул от удивления. Нет, это не обычный бурый медведь, хозяин наших ленинградских и карельских лесов. Это другой вид, однозначно. В свое время я немало поохотился на бурых медведей и повидал их достаточно, чтобы иметь возможность отличить от того, которого только что застрелил.

Этот был намного больше по размеру. Но не в том дело. Его шерсть кардинально отличалась по окрасу от тех, что мне приходилось добывать раньше. Это что – гризли?! Не может быть! Не обитают они у нас. Но…

Окрас гризли, как правило, бывает от темно-коричневого до почти золотистого или даже соломенного цвета. Этот – темно-коричневый. Кончики остевых волос гризли светлые, что создает характерный «седой» или с «проседью» вид, благодаря которому эти медведи и получили свое название10. У моего трофея четко виден седой налет на поверхности шерсти.

У гризли имеется хорошо заметный горб в области лопаток, там, где холка. Это мощные мышцы, управляющие передними лапами. Здесь такой характерный горб виден отчетливо.

Морда у гризли более широкая и в профиль вогнутая, похожа на «блюдо», точно так же, как у убитого мной.

Когти очень длинные, могут достигать десяти или даже пятнадцати сантиметров, светлые и изогнутые. Они приспособлены для рытья земли в поисках пропитания – разных мелких грызунов, кореньев и червей с насекомыми. Именно такими когтями мне только что чуть голову не снесли.

Все сходится. Это гризли! Но как такое возможно?! Откуда?!

Гризли обитают в основном в глубине североамериканского материка. Это Аляска, Канада, Скалистые горы. Их среда – открытые ландшафты: предгорья, тундра, альпийские луга. Они меньше полагаются на лес как укрытие.

Диета гризли в большей степени состоит из растительной пищи (коренья, ягоды, орехи, молодые побеги) и насекомых. Рыба – важная, но сезонная часть рациона. Из-за этого они считаются более агрессивными, так как в их среде меньше высококалорийной пищи, такой как лосось, и они должны быть более активными и доминантными охотниками. Поэтому гризли, при удобном случае, не прочь полакомиться животными – оленями, лосями, а также и падалью.

Гризли имеют репутацию более агрессивных и непредсказуемых, чем другие виды медведей. Они менее терпимы к вторжению на свою территорию и с большей вероятностью могут атаковать человека, особенно если их застать врасплох, что сейчас этот хищник и продемонстрировал.

Если бы не счастливый случай и револьвер, подвернувшийся мне под руку, меня бы уже жевали с большим аппетитом на этой чудесной полянке, невыносимо провонявшей мертвечиной.

Но нельзя так говорить об обнаруженной мной жертве преступления. Я, можно сказать, обязан жизнью этому несчастному человеку, лежащему у сосны. Если бы не его оружие…

Я должен похоронить тело хозяина сторожки. Хотя бы временно, пока полицию сюда не приведу. Иначе зверье растащит его кости и сожрет останки. Странно, что до него никто не добрался раньше, позволив пролежать так до моего появления.

И чужие следы, те, что я видел, с подковками, нужно сохранить для следствия. Хотя бы накрыть их чем-нибудь, чтобы не размыло дождем. Нарублю елового лапника и плотно уложу сверху. Надеюсь, что это поможет сберечь отпечатки ног вероятного убийцы.

Сказано – сделано. Я сложил поверх следов лапник, а потом сходил в сторожку за инструментом. Взял кирку и лопату, вернулся на полянку и принялся копать могилу.

Глубоко выкопать не вышло. Примерно после метра земля почему-то стала совсем твердой и практически не поддавалась даже кирке. Ладно, думаю, что для временной могилы достаточно. Не раскопает, надеюсь, зверье.

Вдохнув побольше воздуха и задержав дыхание, я потащил мертвеца к яме. В последний момент сообразил расстегнуть широкий ремень убитого с нашитыми на него кармашками для патронов, и сдернул его с тела.

Револьвер я решил взять с собой на случай очередной встречи с дикими животными, поэтому патроны пригодятся, как и добротная кобура. Страшно мне после схватки с непонятным медведем без оружия по лесу шастать, а ружья забирать из сторожки не хочу. Я и так тут везде следов понаделал, на радость следователям и криминалистам, поэтому ружья пускай останутся на месте.

Похлопал еще тело, проверяя есть ли что за пазухой или в карманах, из последних сил сдерживая рвотные позывы, но ничего не нашел.

Я осторожно столкнул труп в яму. Мой взгляд упал на голову убитого. Из его синюшного раздутого уха выполз жирный желтый опарыш с черной головкой. Тут-то меня и вывернуло от отвращения. Терпеть я больше не смог.

Блевал я долго и самозабвенно. Потом отполз к краю полянки и дышал минут пять, приходя в себя.

Яму я постарался закопать, как можно быстрее, чтобы избавиться, наконец, от невыносимой трупной вони.

Закончил и, еле волоча ноги, поковылял к сторожке, не забыв прихватить пояс с патронами и инструменты. Тушу медведя так и оставил на месте. А что мне с ней делать прикажете?

Придется еще раз переночевать в хижине неизвестного мертвеца, после схватки с гризли и похорон силы окончательно покинули меня. Я еле-еле съел очередную банку вкусной тушенки, вскипятил чаю и отрубился без задних ног.

А утром, сунув в карманы пару банок консервов, кружку с ложкой и прицепив к поясу кобуру с револьвером, я тронулся в путь. Надеюсь, что доберусь, наконец, до людей или, хотя бы до того места, где ловит мобильная связь.

Глава 5.

Примерно к полудню резко запахло водой. По всей видимости, впереди находилась река или озеро. Какой-то большой водоем, однозначно.

Так и оказалось. Минут через двадцать я выбрался из леса на высокий каменистый берег огромной реки, величаво несшей свои воды куда-то вдаль. Вода была темной и холодной даже на вид. По своей ширине она не уступала Волге – берег напротив виднелся очень далеко.

Так. Ничего не понимаю. Откуда в Ленобласти такая река? Нет у нас ни одной такой широкой и полноводной артерии, хоть ты тресни! Куда я вышел? При всем желании, я не мог зайти по лесу настолько далеко, чтобы выбраться за пределы области. Да и в Карелии таких грандиозных рек тоже нет. Вуокса гораздо у́же даже в своих самых лучших местах. Ничего не понимаю.

Ладно, пойду вдоль берега и тогда уж обязательно дойду до человеческого жилья.

И я пошел, благо, что берег позволял двигаться довольно быстро, по пути разглядывая внимательно все вокруг. Я искал хоть какие-нибудь признаки присутствия человека, но, к моему удивлению, совсем не находил их. Ни обычного мусора, ни старых туристических стоянок с костровищами, ничего. Да что же за наваждение такое!

Спустя несколько часов я решил, что скоро придется искать место для ночлега, так как солнце уже начало клониться к горизонту. Вертя головой по сторонам, я услышал странный шлепающий звук, обернулся назад и увидел нечто необычное. Далеко позади, идя прямо по середине реки, меня догонял корабль. Из двух его высоких труб валил черный дым, как будто бы он работал на угле или дровах. Я остановился, как вкопанный, завороженный необыкновенной картиной.

Силуэт корабля вырисовывался на закатном небе, словно видение из другого времени – гордый, вычурный, дышащий мощью и старинной романтикой. Когда корабль подошел поближе, я увидел мощные кормовые колеса, двигавшие всю эту махину, и совсем остолбенел.

Колеса эти вращались, с силой взбивая темно-коричневую воду, вздымая желтоватую пену и порождая тот самый характерный шлепающий звук, что я услышал прежде, чем заметил сам пароход.

Над водой возвышалось несколько ярусов палуб, похожих на этажи фантастического здания. Нижняя палуба, грузовая, была скрыта от глаз, тогда как вторая, главная, заполнена людьми с различным грузом и освещена редкими огнями. Палубу опоясывала длинная, открытая галерея – «веранда», где пассажиры могли прогуливаться и наслаждаться видом проплывающих берегов. Однако, место для прогулок в данный момент там отсутствовало. Все пространство было занято ящиками, коробками, тюками, свертками и людьми. Создавалось впечатление, будто бы беженцы со своим многочисленным скарбом захватили этот пароход и плывут к лучшей жизни.

Выше главной палубы, словно царская корона, парила штурманская рубка – высокая, застекленная со всех сторон, похожая на аквариум. Оттуда, с этой заоблачной высоты, лоцман, а может и сам капитан, вглядывался в коварные воды реки, стараясь обойти подводные опасности. Рубка была освещена лучше главной палубы.

А над всем этим странным и удивительным великолепием уходили в небо две дымовые трубы, окрашенные в яркий киноварно-красный цвет. Из них, густо и медленно, валил черный, маслянистый дым от сжигаемых дров, ленивым шлейфом тянувшийся за кормой и рассеивающийся над волнующейся речной водой.

Завершил эту сюрреалистичную картину голос парохода, заставивший меня резко вздрогнуть. Паровой гудок, установленный на вершине трубы, издал не просто звук, а низкий и протяжный рев, который эхом разнесся по лесистым берегам, предупреждая о приближении невиданного речного монстра.

Я так и стоял с открытым ртом, рассматривая удивительное зрелище во все глаза, пока корабль не поравнялся со мной и с его борта несколько людей замахали мне руками, что-то выкрикивая. Из-за шума кормовых колес я не расслышал, что они кричали, но вежливо помахал в ответ.

На борту колесного парохода красовалась надпись, аккуратно выведенная черной краской – «Белая лошадь». Все бы ничего, несмотря даже на сам колесный пароход, если не считать того факта, что надпись была сделана на английском языке.

Вскоре корабль ушел далеко вперед, и я остался один. Переваривая увиденное, я медленно побрел дальше по берегу.

И что это такое было? Нереальная картина родом из прошлого не давала мне покоя. Пароход, двигающийся с помощью кормовых колес и с двигателем, работающим на дровах, и его английское название, добили мое сознание окончательно.

Я даже сам не заметил, как берег стал плавно снижаться, и я вышел на широкую песчаную косу. Метрах в тридцати от воды, на песке, горел костер, около которого возвышался темный силуэт человека.

– Здравствуйте, мистер! – раздался веселый голос от костра. – Где Ваша лодка? Или Вы местный? Живете тут? Проходите к костру, я как раз похлебку сварил. Бобы с беконом тоже готовы! Поужинаем вместе!

Человек говорил быстро-быстро, причем по-английски. Этот язык я знаю очень неплохо, гораздо лучше, чем испанский с французским, поэтому понять незнакомца труда не составило. Но почему английский? Черт возьми, где я очутился и, главное, как? Куда я попал? Что происходит?

– Добрый вечер! – поздоровался, однако, я, подходя к костру и присаживаясь на тюк с чем-то довольно мягким, по которому похлопал человек, приглашая. – С удовольствием разделю с Вами ужин, э-э-э, мистер! Благодарю за гостеприимство!

– О чем речь, садитесь поудобнее. Сейчас и кофе поспеет! Так где Ваша лодка? Моя, вон, у берега стоит, я направляюсь в Доусон. Вы туда же идете?

– Я? В Доусон? Лодка? – я был сбит с толку окончательно и совершенно не понимал, что мне отвечать на многочисленные вопросы незнакомца.

Выглядел он странновато. На плечи накинута клетчатая куртка или полупальто, типа той шинели, что я видел в хижине убитого. Под ней рубаха, по виду тот же «лонг джонс» без воротника, с подтяжками, поддерживавшими широкие штаны. А на затылок сдвинута широкополая шляпа. Человек был босым. Его сапоги с толстыми шерстяными носками сейчас сушились у костра. Круглое лицо человека было добродушным и веселым, внушая доверие. Роста человек был невысокого, если судить по сидящей фигуре, хотя телосложение имел довольно крупное и плотное, если не сказать мощное и, наверное, немного полноватое. Этакий добрый медведь.

– Так где Ваша лодка? – продолжал свой допрос человек. – Утонула? Я еле прошел первые пороги, чуть не перевернулся!

– Утонула? Да, утонула. Я шел через лес несколько дней, и вот вышел к реке. А тут Вы сидите и ужинаете…

– Меня Теодором зовут. Тедди Джонс. А прозвище мое – Медвежонок. А Вы кто, мистер? Вот, возьмите кружку, сейчас кофе налью. А, у Вас своя есть? Замечательно!

Я вытащил из кармана кружку, что позаимствовал в сторожке. Потом выставил на плоский камень, заменявший стол, банку тушенки.

– Нет, что Вы! Уберите, потом ее съедим, в лодке. Сейчас похлебка и бобы!

– Меня зовут Александр Бирд11, – представился я на английский манер.

– Алекс, значит, ага, отлично! – покивал Тед и улыбнулся. – Приятно познакомиться с Вами, Алекс!

– Теодор, послушайте, я в затруднительном положении, – решил попытаться выяснить, где нахожусь, я. – Не подскажите, где мы с Вами сейчас находимся?

– Ох, да Вы, наверное, воды нахлебались? Проблемы с памятью? Вы – у берега реки Юкон, что на Клондайке, Канада. Лично я направляюсь в Доусон-Сити. Наверное, и Вы туда плыли, пока не потопили свое корыто, так?

– Думаю, что так, – ответил я задумчиво. – Но я плохо помню, что произошло. Окончательно очнулся уже в лесу, в заброшенной охотничьей сторожке, но что было перед этим – увы, не знаю. Только какие-то фрагменты в памяти всплывают.

– Бедняга! – снова покачал головой Теодор. – Ну, это ничего! У меня как-то соседу бревном по голове прилетело, он в порту работал, грузчиком, так вот он после этого случая долго жену с детьми не узнавал. А потом – ничего, поправился, вернулась память. Правда, мочился под себя иногда, а так ничего.

– Надеюсь, что и я вспомню, что, да как. Я, хотя бы не мочусь под себя, и то хорошо уже! – рассмеялся я.

Тед мне очень понравился своим добродушием и открытым нравом. Хотелось бы верить, что с его головой все в порядке и он не сумасшедший, думающий, что находится на Клондайке. И тут меня осенила мысль спросить кое-что еще.

– Скажите, Тед, а какой сейчас год?

– Год? Эва, как Вас приложило, Алекс! На дворе 1897 год от Рождества Христова.

– А на Юконе мы для того, чтобы… – я нарочно замолчал, чтобы Тед продолжил за меня фразу.

– Чтобы найти золото и стать миллионерами, конечно же! Для чего же еще нужно ехать в эти ужасные, ледяные, северные земли?! Ха!

– Ну да, ну да, конечно. Чтобы найти золото, – пробормотал я, чуть не схватившись руками за голову, осознавая, что, либо я сошел с ума, либо…

А вдруг это правда, и я очутился в 1897 году на Клондайке? Вообще-то, если честно, все окружающее об этом прямо так и кричит. И оружие, и одежда, и хижина, и пароход, и Тедди Медвежонок, болтающий на английском. И золото, которое я так легко нашел в ручье. Только сейчас до меня стало это доходить, но поверить окончательно я пока что не мог. Мозг просто отказывался верить в такое невероятное чудо.

Это что получается – я там, в своем времени, подорвался на старых снарядах, умер и очутился в конце девятнадцатого века, во временах Золотой лихорадки, на Клондайке? Обалдеть… Нет, пока не верю, несмотря на слова и внешний вид Теда. Вот в Доусон приедем, тогда станет ясно точно, правда это или нет. А пока, веду себя непринужденно, соглашаюсь во всем с Медвежонком и смотрю по сторонам. Решено, еду в Доусон.

– Тед, а можно мне с Вами в Доусон? – спросил я Медвежонка.

– Конечно, Алекс! Не оставаться же Вам здесь в одиночестве. Плохо, что у Вас нет провизии. Но моей хватит на двоих месяца на два-три, а потом мы что-нибудь придумаем. Застрелим лося или найдем золото, в конце концов, и купим еду за любые деньги. Еще можно попробовать найти работу с кормежкой, но говорят, что в Доусоне с этим сложно.

– У меня неподалеку в сторожке есть припасы, если Вы подождете здесь, я схожу туда и вернусь с консервами. Их там порядочное количество, нам надолго хватит.

– О, тогда это существенно упрощает нам жизнь! Давайте сходим туда вместе, я помогу Вам. Только мою лодку с вещами утром спрячем. Согласны?

– Конечно! Спасибо, Тед!

– Можете называть меня Медвежонком, я так больше привык. И давай перейдем на «ты», раз мы стали напарниками!

– С удовольствием! Я рад, что повстречал такого доброго человека, как ты, Медвежонок! – искренне улыбнулся я.

– Я не ко всем так добр, Алекс, но ты мне сразу понравился и внушил доверие!

Медвежонок протянул мне свою мощную руку, и я ее с удовольствием пожал.

– Тогда доедаем ужин и ложимся спать. Далеко идти до твоей хижины? Надо встать пораньше, чтобы успеть к вечеру вернуться сюда.

Перед сном я рассказал Медвежонку о своей эпической битве с гризли. Он, услышав эту историю, аж подпрыгнул.

– Это же просто отлично! Сколько весит твой медведь? Фунтов шестьсот? Мы заберем мясо, в Доусоне положим его в ледник и всю зиму будем кормить медвежатиной собак, которых купим себе в упряжки! Представь, какая экономия выйдет!

– Мой медведь весит больше тысячи фунтов, я думаю. Это был очень большой зверь. А собаки станут его есть?

– Его можем есть и мы сами, боюсь только, что до Доусона он успеет слегка протухнуть. Но собакам так даже вкуснее, слопают с удовольствием, за ушами трещать будет! Еда на Клондайке стоит безумно дорого, да еще попробуй ее достать. Зверей в округе Доусона порядком повыбили, охота там сейчас плохая. Так рассказывал мне один старый канадец, которого я встретил на перевале Чилкут. Он всех предупреждал, что без запаса пищи тут делать нечего. Но мы с твоим медведем будем королями. Ха! Еще и тысячу фунтов весом! Это же триста, а то и все четыреста фунтов чистого мяса! Полгода две упряжки можно кормить. Ну ладно, пускай три месяца, но это же экономия!

Восторгу Медвежонка не было предела. Он так и продолжал восхищаться, пока голос его не стал слабеть, а потом раздался здоровый молодецкий храп.

Я тоже решил, что настало время отдохнуть и заснул.

Глава 6.

Ночью мне приснился мертвец, хозяин сторожки. Он молча смотрел на меня остекленевшими глазами и указывал синюшным раздувшимся пальцем куда-то в сторону леса. Я обернулся и заметил среди стволов деревьев проблеск бегущей стремительным потоком воды. Это, как мне показалось, был тот самый ручей, в котором я нашел золотые самородки. Тогда я обернулся обратно к мертвецу, чтобы спросить его, так ли это. Убитый немедленно кивнул мне, не сказав ни слова, и скрылся в неожиданно окутавшем его тумане. Я почувствовал пронизывающий холод и проснулся.

Хотя темнота еще не отступила, Медвежонок был уже на ногах и суетился, пакуя свои вещи.

– А-а-а, проснулся, Алекс! Доброе утро! Сейчас перекусим и спрячем лодку, а потом отправимся в твою сторожку.

– Доброе утро! – поздоровался я с Тедом и тряхнул головой, отгоняя последние ночные видения. – И чего только не приснится…

– Ха! Страшный сон? А мне приснился сегодня сон о женщинах! А это, скажу я тебе по секрету, одна из самых сильных примет к скорой находке золота. Быть нам богачами, Алекс! Точно говорю.

– А мне мертвец привиделся, – поежился я. – Б-р-р, до сих пор жутко…

– Так это тоже к добру! Мертвец во сне сулит не смерть, а смертельно крупную удачу! Все сходится. Мой сон, да твой – и мы миллионеры!

– Ну-ну! – усмехнулся я. – Пойду-ка к реке, умоюсь.

На улице было еще совсем темно, но небо прояснилось, и тысячи сверкающих звезд вместе с полной луной освещали все вокруг, почти как днем. Сегодня уже ощутимо похолодало. Вода у самого берега, там, где было совсем мелко, покрылась корочкой льда. Погода сама будто бы говорила поторопиться, иначе нам не поздоровится. Когда я вернулся к костровищу, Медвежонок подтвердил мои опасения.

– Если на озерах и реке встанет лед, то мы пропали! До Доусона не дойдем, и тогда придется зимовать здесь, а это верная погибель! Поэтому нужно пошевеливаться, чтобы успеть до ледостава.

– Согласен с тобой, Медвежонок! Пойдем быстрым шагом. Ты как, сможешь топать по лесу быстро?

– Ха! Сейчас увидишь, как я умею ходить. Потом меня еще упрашивать будешь, чтобы я притормозил!

Мы вытащили лодку Теда на берег, унесли в лес и замаскировали, чтобы ее не было видно с реки. Лодка у Медвежонка была, конечно же, самодельная, но довольно легкая для того, чтобы два человека могли нести ее на руках. Тюки с провизией и снаряжением дольше таскали, и умаялись с ними больше, чем с лодкой.

Чтобы не терять времени для разжигания костра и приготовления пищи, мы позавтракали моими консервами. Запили тушенку остатками чая из моей же фляги, который Медвежонок горячо одобрил, заявив, что это лучший чай в его жизни, хоть он и большой любитель кофе.

Всю дорогу я задавал Медвежонку разные интересующие меня вопросы, маскируясь частичной потерей памяти, а он охотно отвечал мне, с подробными и развернутыми комментариями. Постепенно картина мира сложилась перед моими глазами довольно четко. Похоже, что я и вправду каким-то невероятным образом переместился в прошлое, на Клондайк.

Золотая лихорадка только набирала свои обороты. Совсем недавно, со слов моего нового напарника, в Сан-Франциско прибыл пароход с первой группой старателей, добывших уйму золота. Весть об этом со скоростью света распространилась сначала по стране, а чуть позднее и по всему миру. На Клондайк потекли тысячи людей, мечтающих попытать счастья в этом суровом, но богатом, отдаленном от цивилизации, регионе.

Лихорадка началась после того, как в августе 1896 года старатели Джордж Кармак, Джим Скукум и Чарли Доусон обнаружили золото на ручье Бонанза-Крик12, впадающем в реку Клондайк.

Путь на Клондайк был очень труден и тяжел. Чего стоит преодолеть только один перевал Чилкут, неся на своих плечах сотни фунтов необходимого для выживания груза. После нужно сколотить крепкую лодку, способную выдержать и этот груз, и будущего старателя, а для того найти и правильно обработать дерево. Тех, кому посчастливится успешно выполнить предыдущие пункты, ждет полный опасностей водный путь по рекам и озерам до самого Юкона. А там и мели, и стремительное течение, и подводные камни, и убийственные пороги.

– Что за пороги, Медвежонок? – поинтересовался я, припоминая кое-что из книг Джека Лондона. – Белая Лошадь?

– Она самая, да. Каньон Майлс, что в двух днях пути от озера Беннет. Считается совсем непроходимым местом.

– Если люди живут дальше, а они живут, мы это знаем точно, и пароходы ходят туда-сюда, значит пройти эти пороги можно, – наставительно поднял палец вверх я. – Ты же не станешь с этим фактом спорить, Медвежонок?

– Спорить не стану, но авторитетно заявлю, что на этом пороге в день гибнут два-три человека. Иногда больше.

– Я не хотел бы попасть в эту печальную статистику. Мы придумаем что-нибудь, пройдем это гнусное место.

– Надеюсь, Алекс. Иначе нам придется остаться там жить, а я бы не хотел этого. Пищи в тех местах не добыть, виски и женщин в округе не сыщешь, золота тоже нет. Мы просто обязаны попасть в Доусон!

– Я горячо разделяю твое желание и обещаю, что приложу все силы для его осуществления. Сам хочу, короче!

– Тогда давай ускоримся! – весело воскликнул Тед. – А то я что-то озяб. Слишком медленно идешь, догоняй!

И Медвежонок почти бегом устремился по лесу. Глядя на его телосложение и короткие, кривоватые ноги, никогда бы не поверил, что он так умеет скакать через чащу. Я тоже ускорился, стараясь не отставать. Это было трудно, особенно учитывая то, что еще следовало постоянно смотреть под ноги, для того, чтобы не угодить в чью-нибудь нору или не зацепиться за многочисленные корни деревьев, переплетавшихся под ногами, как змеиные кубла. Скорее бы дойти!

Но мы сделали это, причем гораздо быстрее, чем я прошел этот маршрут в одиночку. Вскоре я увидел сделанные собственной рукой зарубки на деревьях, означавшие, что мы у цели. Хижина показалась, как и в первый раз, неожиданно, хотя я и нашел одну из троп убитого хозяина, уверенно ведя нас последнюю часть пути именно по ней.

По дороге я успел рассказать Медвежонку, как случайно набрел на сторожку, находясь почти в небытии, как исследовал ее, как нашел тело бывшего хозяина. Снова пришлось пересказать во всех подробностях мою схватку с медведем, потому что из всей истории моего товарища особенно увлекла только она. Трупом он не сильно заинтересовался, переспросив лишь об обстоятельствах смерти несчастного.

– Думаю, что его убили не просто так. Он, небось, намыл золотишка, а убийца про это прознал. Или с напарником не поделили добытое, – Медвежонок был категоричен в своих рассуждениях. – Тут рядом ручей какой-нибудь имеется?

– Ручей имеется, но не слишком близко. Я как раз на нем и очнулся. Дорога до сторожки заняла у меня целый день.

– Ты наверняка кругаля дал, ведь шел-то не к сторожке, а куда глаза глядят. Зная прямой путь, вполовину быстрее получится, – продолжал рассуждать Тед. А потом резко остановился и обернулся ко мне. – Ты там золото мыть не пробовал?

– Мыть не пробовал, но кое-что просто нашел глазами. Вот, посмотри!

И с этими словами я достал из-за пазухи платок с самородками, развернул его и сунул Медвежонку под нос. Опасения, что Тед задумает против меня что-то плохое, не было. По каким-то необъяснимым причинам я полностью доверял ему. Такой человек не предаст, не обманет и отдаст последнюю рубашку нуждающемуся.

Медвежонок уставился на золото и рассматривал его довольно долго. Потом похлопал меня по плечу и сказал:

– Поздравляю тебя, дружище! Ты – богач! Похоже, что ты открыл золотоносный ручей. Теперь тебе точно нужно попасть в Доусон, чтобы зарегистрировать заявку на участок.

– Нам, Медвежонок. Не мне, а нам. Мы зарегистрируем заявки на нас обоих. Это справедливо. Ты помог мне, а я постараюсь помочь тебе. Мы – напарники.

Медвежонок внимательно посмотрел мне в глаза, потом улыбнулся и снова похлопал по плечу.

– Я не ошибся в тебе, Алекс! Тогда послушай меня, напарник. Не просто так убили того старателя, что построил этот убогий домишко. Надо тут все еще раз хорошенько обыскать. Вдруг ты пропустил что-то важное?

Я кивнул, и мы вошли в хижину.

– Как думаешь, ничего в том плохого, что мы собрались забрать чужие запасы? – несколько запоздало спросил я Медвежонка.

– Не только запасы. Мы заберем и все остальное. Мертвецу оно ни к чему, а нам очень пригодится. Ты, вон, в какую-то мешковину одет. Теплое пальто тебе надо, не то застынешь, как ледышка. И шляпу хорошо бы тоже.

– Шляпы здесь нет, я похоронил ее вместе с владельцем.

– Отбирать у него шляпу мы не станем, не беспокойся. Купишь новую в Доусоне, всего делов! Но все остальное заберем с собой! Давай-ка упакуем получше вещи, пищу и снаряжение, а потом обыщем тут все!

Медвежонок решил унести все полезное, что мы найдем в хижине. По его мнению, хорошие вещи не должны пропадать даром, раз предыдущему хозяину они уже не понадобятся.

В тюки, по-быстрому скроенные из волчьих одеял, мы сложили и консервы, и остальную пищу, такую как мука, бобы, соль и сахар. Запас свечей, посуда, какие-то веревки, оружейные принадлежности, лопату с киркой, ведро с тазом, топор с пилой, и даже какие-то тряпки, на первый взгляд, совсем никчемные – все пошло в упаковку.

– Слушай, Алекс, меня! – говорил Медвежонок. – В Доусоне цены адские, так зачем что-то покупать, если мы можем принести это с собой? Нам крупно повезло, что этот несчастный оставил после себя столько добра. Чуешь, какая экономия? А про то, что это все чужое, даже не думай, ведь хозяин-то мертв! Он же умер, так?

– Хочешь посмотреть на него? – криво усмехнулся я. – Можем раскопать тело, взглянешь. Только я отойду подальше. Он и тогда пах не очень, а сейчас так и вовсе, наверное, воняет отвратительно.

– Нет-нет, я тебе верю. Просто странно, что убийца не забрал все эти замечательные вещи.

– Я и сам об этом все время думаю. Может быть он очень торопился? Или забрал только самое ценное? Ведь ни золота, ни денег мы в хижине не нашли…

– Это пока не нашли! – оптимистично заявил Медвежонок. – Вот упакуем все, вынесем во двор, а потом внимательно простучим тут все стены и подвигаем мебель, тогда и убедимся в этом. Вдруг тайничок какой обнаружится?

– Хорошо, попробуем. Кстати, денежного пояса на убитом не было, только ремень, да кобура с револьвером. Если и был пояс, то убийца его наверняка и снял.

– Скорее всего, – согласился Медвежонок. – Ха, я тут подумал – первое, что мы сделаем в Доусоне, так это закажем сшить для нас денежные пояса. Без них мы не старатели вовсе!

– Верно говоришь! – улыбнулся я в ответ. – Мне уже стало стыдно носить золото в носовом платке!

– Да, что касается твоего золота. Покажи-ка мне эту карту, что на столе лежала.

Я успел прибрать схему в карман, поэтому залез за пазуху, потом развернул бумагу и протянул Теду.

– Что ты хочешь там увидеть?

– Хочу понять, есть ли на карте хоть намек на тот ручей, где ты нашел самородки, – сообщил Медвежонок, внимательно изучая схему. – Покажи, откуда ты пришел сюда!

– Вот, смотри, – я ткнул пальцем в примерную точку на карте. – Откуда-то отсюда. Вон этот ручей нарисован.

– Ага. А рядом никаких обозначений или надписей нет. Просто безымянный ручей. Знаешь, что это означает?

– Что?

– А то, что мы сейчас пойдем туда, нанесем этот ручей на карту со всеми подробностями и приметами, застолбим два участка по всем правилам, как полагается, а в Доусоне зарегистрируем их. И тогда никто не сможет претендовать на эти участки, кроме нас.

– По-моему, ты слишком торопишься, Медвежонок! Вдруг убитый хозяин сторожки уже это сделал?

– Вот и проверим. Если столбы стоят, то значит успел. Но я думаю, что ничего он не успел. Он пришел сюда на разведку, что-то нашел, построил хижину, чтобы спокойно и без суеты продолжить исследования, а кто-то его убил. Заявки не было, уверяю тебя.

– Может его убийца сейчас как раз этим и занят? Убил, ушел в Доусон и зарегистрировал заявку. Да и сторожка свежей не выглядит, ее построили давно, судя по состоянию бревен.

– Тогда это точно был его напарник. Следы видел, говоришь?

– Были следы. Приметные такие следы, от сапогов с подковками.

– Надо бы посмотреть. А что касается хижины, то тот, кто ее построил, до Доусона тоже не дошел, иначе этого покойника здесь не было бы. Участок ничейный, я тебе говорю.

– Возможно, ты прав. А следы посмотришь, сходим туда сейчас. Как бы их сохранить?

– Зачем?

– Я хочу привести сюда полицию. Чтобы они официально признали, что я не убийца и участок наш.

– Сомневаюсь, что им есть до этого дело. Ну, убили какого-то старателя. Первый раз, что ли?!

– Посмотрим. Сначала доберемся до Доусона, а там я поговорю с людьми и решу, как быть.

– Хорошо, Алекс, так и поступим. А сейчас давай здесь заканчивать. Надо тщательно проверить все и поискать тайники.

Закончив с упаковкой, мы принялись простукивать стены и двигать нехитрую мебель. Удача улыбнулась Медвежонку. Он обнаружил, что один из камней очага вытаскивается. Под ним нашлась выемка, из которой мой напарник с победным видом вытащил тяжеленькую кожаную «колбасу» – длинный и узкий мешок, сшитый из плотной кожи и завязанный бечевкой. Развязав ее, мы заглянули внутрь, хотя и так, по весу, было понятно, что там золото. Так и есть – золотой песок, блестящие крупицы которого плотно заполняли «колбасу».

– Унций пятьдесят, наверное, а то и поболе, – прикинул Медвежонок, взвесив находку в руке. – Это прекрасно, Алекс! Убийца либо плохо искал, либо не догадывался, что тут есть тайник.

– Убийца, я думаю, довольствовался поясом убитого. И побежал в Доусон регистрировать заявку.

– А знает ли он, какие участки надо регистрировать? В этом весь вопрос! На карте-то ничего не обозначено!

– Если они были напарниками, то никакие карты ему не нужны.

– Эх, тут ты прав! – вздохнул Медвежонок. – Что ж, гадать можно хоть до следующей весны! Просто проверим это в Доусоне, и все!

– Других вариантов нет, согласен.

– Делим мешок сразу? – спросил меня Медвежонок про золотой песок.

– Пусть у тебя будет. У меня самородки есть, так что в случае чего смогу расплачиваться ими.

– Окей! Если мы здесь закончили, хочу взглянуть на следы. И тушу медведя разделать надо, пока не стемнело. Идем на поляну.

В одиночку с тушей медведя, к слову, не начавшей еще портится, я бы не справился. Хорошо, что со мной Медвежонок. Вместе мы разделали хозяина леса довольно быстро. Мясо оттащили к хижине и укрыли пока свежим лапником, надеясь, что на запах крови не набегут волки. Пока что, следов или каких-либо других их признаков мы не видели. Хорошо, если и дальше так будет.

После мы отправились к моему ручью. Столбов по берегам не было, мы тщательно проверили все, облазив вдоль и поперек интересующий нас участок.

– Надо бы промыть пару тазов, чтобы убедиться, что твои самородки не единственное золото здесь!

– Давай ты, я только теоретически знаю, как это делается, – честно признался я.

– Ха! Так и я только слышал об этом от старого канадца на Чилкуте! – рассмеялся Медвежонок. – Но ничего, сейчас попробуем как-то это сделать!

В таз с рифленым дном, что прихватили мы с собой из хижины, я быстро накидал лопатой тяжелого, мокрого песка и гравия со дна ручья, и начался процесс промывки.

Склонившись над ледяной струей, Медвежонок погрузил в воду наш таз и стал плавно вращать его, задавая воде медленную, гипнотическую круговерть. Пальцы Медвежонка крепко держали обод, чувствуя каждую вибрацию. Легкие частицы – песок, ил – подхватывались течением и, словно невесомая дымка, переливались через край, возвращаясь в реку. Это было первое очищение, начальный этап промывки.

Медвежонок добавил еще немного воды и вновь запустил вихрь, но теперь движения его стали более осторожны, деликатны.

Медленно, неумолимо, раз за разом после каждой промывки, на дне таза начали постепенно обнажаться более крупные камни, а затем и слой черного, тяжелого шлиха – магнетита и гематита.

И вот, река решила благосклонно отнестись к нашим трудам. В самой сердцевине черного концентрата возникло чудо: проступило множество крошечных, влажных крупинок, что даже в скупом свете небес загорелись тусклым, но несомненно золотым свечением. Они были тяжелы и неподвижны, будто пригвождены к рифленому дну, точно как железо прилипает к магниту. Нашлись и несколько маленьких самородков – кусочков желтого металла неправильной формы размером около кубического сантиметра каждый.