Читать онлайн Мой май бесплатно
Книга – лауреат номинации «Серебряное перо» V сезона
В книге присутствуют сцены курения. Курение вредит вашему здоровью!
© Полина Щербак, текст, 2025
© Анастасия Батищева, оформление обложки, 2025
© ООО «Издательство Альбус корвус», 2025
Кислотная Даша
– А-фы-гэ, – выдала у меня за спиной Морозова с набитым ртом.
Она в этом году на какой-то разряд сдает по своим лыжам – даже по утрам тренируется и приходит в школу с термосом и бутербродами. Как вообще можно заниматься лыжами в мае?
– Что? – переспросила я.
Морозова прожевала бутер.
– Офигеть, говорю. Русичка ее сожрет.
Я проследила за взглядом Морозовой и тупо замерла с открытым ртом.
– Зазеленели деревья! Зазеленела Бобычева! – прокричал с последней парты Чесноков. – Весна, товарищи! Ура!
– Помолчи, Чесноков, за умного сойдешь, – бросила Даша и прошла на свое место, будто и не замечала, что все двадцать пять человек пялятся на ее волосы.
– Даш, ты ведь это не серьезно, да? Это ведь спрей специальный? Он ведь смывается? – спросила Ксюша Тихонова.
Даша покачала кислотно-зеленым каре.
– Краска, Ксю. Пока не отрастут, не слезет.
Ксюша округлила глаза и в ужасе посмотрела на пустующий стул нашей русички Людмилы Фаридовны.
– А мне все равно. – Даша перехватила Ксюшин взгляд. – В уставе школы не запрещено.
– Эй, Бобыч! – Андрей Краснов, конечно, не мог промолчать. Наш местный стендапер. – А ты от поцелуя в царевну превратишься?
– А ты попробуй, – усмехнулась Даша.
Чесноков протянул громкое «у-у-у», а Дима Скороходов – он молча наблюдал за Дашей – нахмурился и покраснел одновременно. Хоть бы не так явно палился, что Дашка ему нравится.
Я не успела ничего сказать – заверещал звонок, и двадцать пять пар глаз с Дашиной головы переключились на дверь. Людмила Фаридовна зашла, как всегда, не глядя на нас, симметричные красно-коричневые кудряшки прыгали в такт быстрым шагам.
– Записываем тему – «междометия».
Она остановилась. Коричневые губы скривились, фирменная бордовая косыночка на шее дрогнула.
– Бобычева, встань.
Даша встала.
– Что у тебя с головой?
– Все в порядке, Людмила Фаридовна.
Людмила Фаридовна так плотно сжала губы, что морщины вокруг ее рта приняли форму кавычек.
– Нет, Бобычева, у тебя не все в порядке, – начала разгоняться она. – У тебя явно с головой не в порядке! Тебя родители твои видели?
Русичка выплюнула последнюю фразу, и я вжалась в парту, будто это я пришла в школу с кислотными волосами.
– Видели, – спокойно ответила Даша.
– Ты хоть знаешь, что есть такое понятие, как нормы приличия, Бобычева? – Людмила Фаридовна с каждым словом говорила все громче, словно надувала невидимый воздушный шарик. – Или тебе лишь бы внимание к своей персоне привлечь? Тебе скандала со столовой мало было? Больше-то в блоге вашем не о чем писать? Недостаточно о тебе говорили?
Даша вдруг нахмурилась и ответила с вызовом:
– Потому что есть невозможно было. Капуста тухлая, а котлеты…
– А теперь в школе проверки одна за другой! – Людмила Фаридовна хлопнула ладонью по столу. – Но я тебе устрою, Бобычева…
– Можете отвести к директору, – ответила Даша, глядя на русичку в упор.
– Ну уж нет. – Людмила Фаридовна вдруг улыбнулась сладенькой улыбочкой. – Я слышала, что ты подаешь заявку в областной тематический лагерь, да? На журналистскую смену? Это, наверно, для тебя очень важно?
Русичка с удовольствием наблюдала, как меняется выражение Дашиного лица.
– Все заявки проходят через гороно, ты в курсе?
По рядам зашептались, а я впервые видела, чтобы Дашка растерялась. Все знают, что у Людмилы Фаридовны в гороно работает родная сестра, она частенько об этом говорит.
– Вы… вы это к чему? – запнулась Даша.
– Я? К чему? Ты на что намекаешь, Бобычева? – Людмила Фаридовна состроила невинное лицо, и это выглядело жутко. – Просто помни, Бобычева, что каждое действие имеет свое последствие.
И Людмила Фаридовна расплылась в улыбке, а кудряшки у нее на голове покачнулись, как змеи под чарами заклинателя. Затем она бросила на Дашу свой фирменный взгляд «ты-полное-ничтожество-и-мне-противно-даже-смотреть-на-тебя».
– Я уверена, что до завтра ты исправишь это безобразие у себя на голове.
Было видно, что Даша еле справляется с эмоциями, а потом она сгребла учебник и тетради в сумку и, не глядя ни на кого, выбежала из класса.
– Итак, открываем книги…
– Людмила Фаридовна!
Дима Скороходов вдруг поднялся со своего места.
В классе стало совершенно тихо. Все смотрели то на Диму, то на русичку.
– Последует ли Ромео в могилу за своей Джульеттой? – еле слышно шепнул Андрей Краснов у меня за спиной.
– Что такое, Дмитрий? Ты хотел выйти к доске и ответить домашнее задание?
– Я… нет…
– Тогда не отнимай, пожалуйста, время на уроке. Мы и так его потратили достаточно. Все, что не успеем, остается на дом. Садись, Дмитрий.
– Но я… – выдавил Дима, но тут Людмила Фаридовна почти закричала:
– Хватит срывать урок, Скороходов!
И Дима все-таки сел.
На перемене мы с девчонками нашли Дашу в коридоре на втором этаже. Все принялись ее утешать, и тут Морозова вдруг выдала:
– Ты, конечно, сама молодец.
Мы все уставились на нее – совсем того, часть мозга отморозила на своих лыжах? Ляпнуть такое.
– А что? – продолжила Морозова. – Ты на что рассчитывала?
Даша не ответила. И тут меня затрясло от злости.
– Это неправильно! – выпалила я. – Почему Даша не может выглядеть как хочет? Русичка же носит дурацкие косыночки и блузки с воланами! Ей же никто не запрещает?
– А ты попробуй, – усмехнулась Морозова. – Запрети.
– Нет, а ведь Тася все правильно говорит, – вклинилась в разговор Ксюша Тихонова. – Так нельзя. Надо что-то делать.
И тут меня осенило:
– С нашей Леночкой поговорить!
Леночкой мы за глаза называем нашу новую учительницу по английскому, Елену Владимировну. Она к нам пришла сразу после института.
– Она молодая, она поймет. И поговорит с Людмилой Фаридовной.
Девчонки закивали.
Английский у нас был последним. Мы рассказали, чем пригрозила Людмила Фаридовна, и Леночка долго возмущалась, аж покраснела.
– Она же педагог, – сказала она, – так нельзя! Я поговорю с Людмилой Фаридовной.
– Бобычева? – возник с последней парты Чесноков. – Так ты перекрась башку в нормальный цвет. И проблем нет, и на человека похожа станешь.
– Антон! – возмутилась Леночка, а Дима Скороходов приподнялся со своего места с таким лицом – сейчас размажет Чеснокова по стеночке. Дима у нас плаванием занимается, он Чеснокова в два раза шире. Но тут Андрюха Краснов похлопал Диму по спине и шепнул: «Не кипятись, братиш».
Дашу сейчас явно не интересовали разгорающиеся вокруг нее страсти. Она сказала негромко, но упрямо:
– Не перекрашусь.
– Чем бы тебе помочь? – вздохнула Леночка и вдруг зачем-то взяла телефон и посмотрела на свое отражение в темном стекле.
После школы я зашла в супермаркет рядом с домом. Побродила немного по рядам, пока не нашла ярко-зеленую баночку. Когда я выходила из отдела, то наткнулась на Диму Скороходова. Он пробормотал «привет», как будто мы не виделись полчаса назад в школе.
На следующий день первым уроком снова был русский. Я специально сделала крюк и прошла мимо кабинета английского, в глубине души надеясь, что увижу сейчас Леночку с кислотными волосами. Бред, конечно. Она сидела за столом, как всегда, со своим светло-русым хвостиком. Заметив меня, она печально покачала головой. Ну конечно, у нее не получилось убедить русичку. Кто бы сомневался.
Я зашла в кабинет русского и в первую очередь нашла глазами Диму Скороходова – не зря же он вчера прогуливался в отделе с краской. Дима сидел, как обычно, темно-каштановый. Он посмотрел на меня как будто с надеждой. Я нехотя стянула с головы капюшон толстовки. Мои золотистые локоны, которыми я всегда так гордилась, казались сегодня предательством по отношению к Дашке. Дима молча кивнул.
До урока оставалось несколько минут. Даша делала вид, что повторяет домашку, хотя на самом деле просто пялилась в одну точку в учебнике. С грохотом открылась дверь, и вдруг раздалось дружное «о». Я подняла голову. Морозова с фиолетовыми волосами невозмутимо прошла к своему месту.
– Ты? – выдавила из себя Даша.
– Думала, мне слабо? – приподняла бровь Морозова.
– У тебя ведь сборы в Сочи. Людмила Фаридовна тебе все испортит, – пробормотала Даша.
– А мне фиолетово, – усмехнулась Морозова и взъерошила свою новую прическу. – Я в сборной области, мне ее русский до одного места. И вообще – это тебе такое спасибо. За материал про столовку.
Дашины глаза округлились еще больше.
– Реально ведь невозможно есть было, – продолжила Морозова. – А ты не побоялась.
В этот момент голос подала Ксюша Тихонова.
– У меня с собой мелки есть. – Она достала из портфеля радужный набор и бутылочку питьевой воды. – Это для волос, лучше смочить. Я просто подумала… Они смываются шампунем, – добавила она, как будто испугалась своей смелости.
– Дай мне синий, – встал со своего места Дима Скороходов.
Щеки у него были пунцовые.
– А мне голубой, – присоединилась я.
– А мне розовый! – крикнул кто-то из девчонок, и мелки пошли по рядам.
Кто-то закрашивал несколько прядей, Андрей Краснов вообще всеми цветами размалевался, как клоун. Ну, кто бы сомневался!
Людмила Фаридовна вошла в класс, как обычно, со звонком. Она сделала шаг и замерла.
– Совсем страх потеряли, седьмой «бэ»?
Она посмотрела сначала на Дашу, потом по очереди удостоила каждую цветную голову ядовитым взглядом.
– Ну что ж, – поджала она губы.
Русичка прошла к своему столу и воинственно напрягла шею с бордовой косыночкой.
– Записываем тему урока.
Если физрук – козел
Нас выстроили в шеренгу в спортзале. Как на расстрел. Физрук стоял в стороне. Руки на груди, взгляд как у людоеда. Как обычно, в общем.
Вениамин Семенович зашел в зал бесшумно. Как только его серый костюм показался в дверном проеме, все разговоры как по команде стихли. Вениамин Семенович сначала окинул взглядом нас всех, а потом пошел медленно вдоль шеренги, молча испытывая взглядом каждого по очереди. Мама говорит, что наш директор раньше был фээсбэшником. «По нему же видно, – говорит она. – Либо „органы“, либо кинолог. С вами по-другому не справишься».
В общем, приближалась моя очередь. Я обещал себе, что не опущу глаза, я ведь не виноват! Мой папа говорит: «Надо смотреть сильным в глаза. Если не хочешь, чтобы об тебя вытирали ноги, покажи им, что ты не боишься», – говорит папа.
Вениамин Семенович поравнялся со мной. Я повторял: «Смотри на его седую голову, смотри на седую голову». В общем, в последний момент я все-таки опустил глаза.
– Ну что ж, седьмой «а», – заговорил Вениамин Семенович.
В зале и до этого было тихо, а тут вообще. Мне кажется, даже стены боялись лишний раз отразить звук.
– И что мы будем с этим делать?
Он показал рукой на стену, где красовалась черная надпись маркером: «Артем Дмитриевич – козел». А что с ней, в общем, делать? Я бы рамочку прибил. Потому что точнее про нашего нового физрука и не скажешь.
– Значит, так, – продолжил директор. – Я в любом случае узнаю, кто это сделал. Уж поверьте, мне это не составит труда.
Он сделал паузу. Я почувствовал, как вспотели ладони.
– Жду виновника или виновницу у себя в кабинете до окончания шестого урока. – Вениамин Семенович посмотрел на наручные часы. – Иначе последствия коснутся всего класса.
Тут руку поднял Малышков:
– Вениамин Семенович…
В абсолютной тишине его голос прозвучал как взрыв гранаты. Да и сам Малышков – вообще не под свою фамилию. Ему почти пятнадцать (второй год в шестом классе), и он больше любого из наших пацанов. Мой папа говорит: «Не надо бояться драки». А мама всегда добавляет: «Но только не с Малышковым. Малышков от тебя мокрого места не оставит».
В общем, Малышков поднял руку, а Вениамин Семенович посмотрел на него слегка удивленно и кивнул головой.
– А почему мы? – спросил Малышков. – Это мог кто угодно написать.
В этот момент я даже решил, что мне немного нравится Малышков. Ведь он сказал вслух то, что крутилось у меня в голове уже пару минут.
– Видишь ли, Демид, – ответил Вениамин Семенович. – Как ты наверняка знаешь, у нас в холле находится видеокамера. Она висит как раз напротив дверей, ведущих в спортзал, на лестницу к актовому залу и в библиотеку. Так вот, мы просмотрели записи с камеры за время урока, когда была сделана надпись. Никто не входил. И только ваш класс находился все это время в актовом зале.
Малышков замолчал. А наши сразу скисли. Потому что утром у нас заболела математичка, и нас всех забрали репетировать номер для выпускной линейки одиннадцатиклассников. Точнее, репетировали восемь человек. А остальные помогали украшать актовый зал. В общем, кто угодно мог спуститься на минуту и написать – дверь была открыта, и никто за нами особо не следил. Мы сами с Сеней спускались в туалет. А еще я видел, как выходил Малышков и отпрашивалась в библиотеку Мариам.
Мои мысли прервал звонок.
– Время пошло, – сказал Вениамин Семенович.
Мы вышли из спортзала, и все начали бурно обсуждать случившееся. Я спросил Сеню:
– Как думаешь, что нам будет?
Сеня на удивление равнодушно пожал плечами:
– А что могут сделать целому классу?
Вообще-то, он прав. Что нам сделают? Лишат каникул, что ли? Или двойки поставят? Ну максимум устроят родительское собрание. И что? Если никто не признается, то и обвинять некого. Каждый из родителей будет думать: «Это точно не мой». С физруком проблемы будут, это да. Но с другой стороны – куда хуже-то? Он и так постоянно орет. «Да я, я городскую сборную по футболу на область возил!» «Да вы, дохляки, сто метров пробежать не можете!» «Да я у губернатора на приеме был, а теперь тут с вами нянчусь!» А кто его заставляет с нами нянчиться? Работал бы в своей сборной. Мама вообще говорит, что таких психов нельзя к детям подпускать. «Знаю я вашего Артема Дмитриевича, – говорит мама. – Мы с ним в одной параллели учились. Он и раньше был дурак дураком. Его из сборной попросили, там скандал был с родителями одного мальчика».
Ну, в общем, вы поняли про физрука. Что он и вправду козел. Но из головы у меня не выходили слова директора про последствия для всего класса. Потому что, когда такое говорит Вениамин Семенович, становится не по себе.
– Как думаешь, кто это мог сделать? – спросил я Сеню.
– Кто угодно, – ответил Сеня.
Блин, детектив из него, конечно. Хотя он прав. Физрук бесит всех. Вот взять даже сегодняшний урок – прилетело нам с Сеней, Малышкову, Мариам, Артурчику и Маше. Маше с Артуром вообще постоянно достается. Маше – потому что она у нас самая маленькая по росту и через козла боится прыгать, а Артурчик слишком любит пирожки в буфете и чипсы. «Вкусно же», – говорит Артурчик, и наплевать ему, что он весит почти как мы с Сеней вместе взятые.
– Нет, ну правда? – Я продолжил докапываться до Сени. – Тебе разве самому не интересно?
Сеня наконец задумался.
– Наверно, Малышков. Это в его духе.
– Вряд ли, – ответил я. – Малышков в жизни не напишет правильно «Артем Дмитриевич». Он бы написал «физрук».
– Логично, – согласился Сеня.
– И я о чем! Так бы написала какая-нибудь из наших отличниц. Овсянникова, например, или Тоня Кузнецова. Им тоже постоянно от физрука прилетает.
– А ты не думал, – сказал Сеня, – что так специально сделали? Чтобы всех запутать?
Нет, об этом я не думал.
– Ну, это как-то слишком сложно, – ответил я.
Вот, блин, Сеня! Такую теорию мне испортил.
Мы поднялись к кабинету географии, и тут я спиной почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Обернулся и – тьфу, блин! Мариам! Прямо за мной! Глазищи эти на пол-лица.
– Ты чё пугаешь так?
– Извини, – смутилась Мариам.
– Ну иди уже. – Я пропустил ее вперед.
Мариам притормозила, посмотрела на меня как-то странно, но потом все-таки прошла и села на свое место.
В общем, я весь урок только и думал что о надписи в зале. Я смотрел с шестой парты на затылки одноклассников и пытался представить: кто бы решился на такое? Кто-то на голову отбитый, как Тупиков? Говорят, он в прошлом году на телевышку залез и видео снял, я, правда, не видел. А может, наоборот, кто-то, кого точно не заподозрят? Например, маленькая тихая Маша или правильная Мариам. Или вообще кто-то из учительских любимчиков. Я бы поставил на Овсянникову, я давно заметил, что она не просто зубрилка. Овсянникова знает, как к какому преподу подойти, что сказать. Знает, когда у кого день рождения. Да, Овсянникова могла бы посмотреть, когда у физрука окно, вычислить, когда он пьет чай в своей каморке. Я написал на тетрадном листочке свои мысли и протянул Сене. Тот в ответ только закатил глаза. «Овсянникова весь урок репетировала на сцене, – написал он, а потом добавил: – Тебе больше заняться нечем?»
Вот, блин, Сеня, ну как он это делает! А я ведь и вправду об этом не подумал. Что у тех, кто участвовал в репетиции, получается, алиби. Зато я отмел сразу восьмерых. И осталось четырнадцать. Точнее, двенадцать – потому что минус я и Сеня. Хотя нет. Одиннадцать. Рустама тоже можно не считать – не припомню, чтобы Артем Дмитриевич хоть раз на него наорал. Потому что, во-первых, Рустам у нас спортсмен, занимается кикбоксингом уже три года, так что у него все зачеты не то что на пятерку – на шестерку. А во-вторых, Рустам всегда такой серьезный, что, мне кажется, его даже физрук уважает. Или вообще побаивается. В общем, Рустама я тоже вычеркнул из своего списка.
После географии мы с Сеней пошли в буфет. Там, как всегда, была очередь, но Артурчик успел занять столик (когда нужно в буфет, он бегает побыстрее, чем на физре). Артурчик всегда занимает стол для кого-нибудь из нашего класса, и ему не важно, кто именно подсядет. Он как будто всем вообще рад.
– Чё думаете, пацаны? – спросил Артурчик. – Кто наш таинственный Зорро?
Он уже прикончил расстегай и теперь хрустел сухариками с грибами и сметаной.
– Какая разница? – Сеня равнодушно пожал плечами.
– В смысле – какая разница? – возмутился я. – Ты чего такой тухлый сегодня?
– А ты, наоборот, слишком активный, – вдруг раздался сбоку голос Овсянниковой. Она поставила к нам на столик чай и булочку с повидлом. – Подозрения с себя снять хочешь? Ты-то минут на пять выходил, я сама видела. Как раз хватило бы.
– Знаешь что, Овсянникова, – начал заводиться я, но меня перебил Сеня:
– Мы вместе выходили. И вообще – выскользнуть мог кто угодно, даже ты. Пока музы́чка с учителем по информатике презентацию на заднем фоне настраивали.
Овсянникова недовольно поджала губы и принялась за свою булку.
Перед биологией я заскочил в туалет, а когда пошел к кабинету, снова наткнулся на Мариам. Она теребила в руках кончик своей длинной косы и как будто специально ждала меня у поворота. Мариам открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг развернулась и пошла в кабинет. В этот момент со мной поравнялся Сеня.
– Ты рюкзак забыл в буфете, детектив, – сказал он.
Сеня протянул рюкзак, и тут я заметил ее. Еле заметную черную линию на манжете. Рубашка у Сени темно-синяя, так что ее и не видно было почти…
– У тебя рубашка испачкалась, – сказал я как можно спокойнее.
– Где? – стал крутить рукой Сеня. – А, это. Это Аленка вчера фломастерами рисовала. Чиркнула, наверно. Больше нигде нет?
Он посмотрел на свой живот, потом повернулся спиной.
– Больше нигде, – ответил я.
А потом Сеня как ни в чем не бывало пошел в кабинет. А я застыл на месте. Неужели Сеня?..
И тут я вспомнил, что, когда мы отпрашивались в туалет, он сказал не ждать его и вернулся минуты через три или четыре. А еще Мариам. Она хотела что-то сказать, но потом вдруг передумала, когда увидела Сеню. И она ведь тоже выходила из зала. Примерно в одно с нами время – мы столкнулись с ней на входе. Может, она видела Сеню? Может, она хотела рассказать мне?
На биологии мы писали конспект, и я поглядывал иногда на Сеню. Спокойный как удав. Как там моя бабушка любит говорить? Да, вот так: «Чужая душа – потемки», – говорит бабушка Зина.
Но я всегда думал, что Сеня для меня – не «чужая душа». А теперь получается… И ведь самое обидное – почему он мне ничего не сказал? Не попросил покараулить у входа? Он что, думает, я бы растрепал? Или бы струсил, стал его отговаривать?
Что-то неприятно кольнуло под лопатку, и я обернулся. Маша тыкала меня ручкой.
– Чего тебе? – шикнул я.
Она вжалась в стул.
– У тебя пенал упал. Я тебе говорю, а ты не слышишь.
Я поднял пенал и отвернулся. Ну вот, еще и Маше ни за что нагрубил. Стало совсем гадко. Я повернулся к Маше и шепнул: «Спасибо».
Прозвенел звонок, а это означало, что до конца отведенного нам директором времени оставался всего один урок. Так что я догнал Сеню в коридоре, перегородил ему путь и спросил, глядя на него в упор:
– А что, если директор все-таки узнает, кто написал про физрука?
– Я-то откуда знаю? – Сеня сделал шаг в сторону, но я снова встал у него на пути.
– Ты что, совсем не боишься?
Сеня нахмурился и посмотрел сквозь меня.
– Если узнает, там и будет видно. И вообще – у тебя крыша совсем поехала с этим физруком. Пошли уже, на геометрию опоздаем.
И просто пошел. А я чувствовал себя так, будто Сеня переехал в другой город и даже не зашел попрощаться. И еще я вдруг подумал: «А что, если Вениамин Семенович узнает про Сеню и исключит его из школы?» Сначала у меня в голове мелькнуло: «Так ему и надо». И так я испугался своей мысли, что тут же решил: «Нет, я должен что-то сделать». Не знаю, смогу ли я простить Сеню за все это. Но все-таки он мой лучший друг.
В общем, я полетел на геометрию и кинул в общий чат сообщение, пока математичка не начала орать про телефоны. А потом еще для верности пустил по рядам записку, для тех, кто не увидел в чате. На геометрии у нас была проверочная, так что я закончил и ушел со звонком, а большинство моих одноклассников остались дописывать. Поэтому в коридоре у директорского кабинета я оказался первым.
И только сейчас подумал: «А что, если больше никто из наших не придет? Хватит ли у меня смелости зайти самому?» Знаете, какая любимая фраза у моего деда? «Кто ссыт, тот гибнет», – говорит мой дед.
– Чё, нет больше никого?
Я вздрогнул.
– Не-а. – Я покачал головой.
Вот уж не думал, что буду когда-то рад Малышкову. Малышков уселся рядом на подоконник и сказал:
– И чё, думаешь, послушает нас Семеныч?
– Не знаю.
– О, идут, – сказал Малышков.
Шествие возглавляла Овсянникова, за ней – Мариам с Машей. В нескольких метрах – Артурчик, и в конце – я даже выдохнул от облегчения – Сеня. Все-таки пришел, не бросил меня одного.
– Это все? – спросил я.
– Еще Рустам, – ответил Артурчик. – Просил подождать, он дописывает.
– Рустам? – удивился я. А ему-то это зачем?
– И какой план? – спросила Овсянникова. – Кто будет говорить?
– По очереди, – ответил я.
Овсянникова усмехнулась.
– Ага, как стишки в детском садике.
Тоже мне, нашлась самая умная. Вот и предложила бы вариант получше.
– Что ж, – раздался голос Вениамина Семеновича. Мы разом замолчали и повернулись к директору, стоявшему в дверях приемной. – Я боялся, что никто не придет. А у вас тут целая делегация. Ну, проходите, седьмой «а», не терпится вас выслушать.
Мы зашли за директором в тихий кабинет и столпились у входа.
– Присаживайтесь. – Вениамин Семенович указал рукой на темно-коричневый кожаный диван. Никто не сел.
Наступила пауза, и пауза затягивалась. Директор молча смотрел на нас, соединив кончики пальцев. Я вдохнул поглубже.
– Вениамин Семенович, мы хотим сказать про физрука. То есть Артема Дмитриевича. У нас с ним… То есть он нас…
– Постоянно оскорбляет, – сказала Мариам. – Сегодня он обозвал Машу коротконожкой.
Вениамин Семенович слегка приподнял брови.
– Да, правда, – отозвался Артурчик. – А меня жирдяем.
– И орет на нас, – вставил я, и все закивали.
В общем, директор сидел и молча выслушивал прозвища, которыми награждал нас физрук. Говорили по очереди все, кроме молчаливого Рустама и Сени. Когда мы наконец закончили, Вениамин Семенович задумчиво протер очки.
– Ну что ж. То, что вы сейчас сообщили, стало для меня откровением. Я, конечно, в курсе, что у Артема Дмитриевича несколько вспыльчивый характер, но для всего есть свои пределы. Я обещаю повлиять на эту ситуацию. А теперь, собственно, главное. Тот факт, что Артем Дмитриевич нарушил педагогическую этику, не дает никому права оскорблять его. Тем более таким публичным образом. И поэтому я жду ответа, который так и не получил: кто из вас сделал надпись маркером в спортзале?
В кабинете снова стало тихо. Было слышно, как отбивают секунды настенные часы.
– Очень жаль, что мне придется прибегнуть к помощи моего старого товарища из правоохранительных органов, – сказал директор, глядя в окно, где на ветке цветущей черемухи покачивался воробей. – Надеялся, что мы сможем уладить эту ситуацию мирным путем и без лишней огласки. Ведь в противном случае…
– Это я, – негромко сказал Сеня.
Все повернулись к Сене. И тут раздался испуганный Машин голос:
– Нет! Это я! Это я сделала!
Теперь уже все уставились на Машу. И вдруг – я даже не знаю, зачем я это сделал, оно как-то само получилось – я услышал свой голос:
– И я. Я тоже.
Теперь уже Вениамин Семенович наблюдал за нами с интересом.
– И я, – неуверенно добавила Мариам.
Директор откинулся в кресло и спросил с усмешкой:
– Еще желающие будут?
– Я тоже, – пожал плечами Артурчик, а Рустам поставил точку тихим серьезным голосом:
– И я.
Снова все замолчали. Вениамин Семенович разглядывал нас с искренним изумлением.
– Ну, удивили, седьмой «а», удивили, – наконец заговорил он. – Вы, случайно, не поклонники Агаты Кристи? «Убийство в Восточном экспрессе» читали?
Все покачали головами, и только Рустам, к моему удивлению, кивнул.
– Ну что ж, – продолжил директор. – Демид Малышков и Кристина Овсянникова, вы свободны. Виновных, – он сделал ударение на слове и снова усмехнулся, – попрошу остаться и написать объяснительные. На первый раз обойдемся предупреждением и воспитательной беседой.
В общем, дальше Вениамин Семенович говорил нам, почему мы не молодцы и что так проблемы не решают, все в таком духе. А потом выдал каждому по листу для объяснительной. Я специально медлил, ждал, пока закончит Сеня, но директор спросил у меня: «Закончил?» – и мне пришлось отдать листок и выйти.
У кабинета стояла Мариам.
– А ты ведь знала, кто написал, да? – с ходу спросил я.
Лицо Мариам вытянулось от удивления.
– А я не сразу догадался.
– Как ты понял про Машу? – прошептала Мариам.
Тут уж лицо вытянулось у меня, но я быстро взял себя в руки.
– Да… вот. Понял. А ты как?
– А я увидела. Когда выходила. И Маша… Это из-за «коротконожки» все, понимаешь? Она бы так никогда не сделала.
Я старался переварить полученную информацию, и вдруг понял, что что-то не сходится.
– Подожди. А зачем ты тогда хотела мне об этом рассказать?
– Я? – Огромные глаза Мариам стали еще больше. – Да я и не собиралась. Ты сам спросил. Ты только Маше не говори, ладно? Не говори, пожалуйста. Я ей обещала.
– Обещаю-обещаю, – успокоил я и спросил: – А зачем ты тогда меня выслеживаешь весь день?
– А… – И тут Мариам покраснела. – Я хотела… Приходи ко мне на день рождения в пятницу? В пять часов.
И она протянула мне маленькую открытку-приглашение. Я уставился на открытку. Потом все-таки сообразил и взял ее из рук Мариам.
– Из-за этого, что ли? – спросил я.
Я сначала сказал, а потом подумал. Моя мама мне всегда об этом говорит. «Думать надо сначала, а потом делать», – повторяет мама.
И это было так, будто у меня перед лицом захлопнули дверь. И на лице Мариам это было написано: «Закрыто, не входить». Я даже испугался этой резкой перемене. Хорошо, что мне не впервой косячить в таком духе, так что соображаю я быстро.
– В смысле – ты чего сразу-то не сказала? Конечно приду!
Тук-тук, Мариам, открой! И она открыла. Было такое ощущение, будто сначала выглянула в щелочку, потом толкнула пошире.
– Приглашение еще такое классное. – Я повертел в руках пестрый листочек. Никогда не понимал, почему девчонки любят всю эту милоту – открыточки, конвертики, стикеры.
– Спасибо, – ответила Мариам, стала пятиться, чуть не врезалась в подоконник, а потом все-таки развернулась и быстрым шагом пошла к раздевалке.
В этот момент из кабинета директора наконец-то вышел Сеня. Он кивнул мне, и мы молча вышли в школьный двор.
– Слушай, – повернулся я к нему, – а ты зачем за Машу вступился?
– Какую Машу? – нахмурился Сеня.
– Нашу Машу, какую еще? Зачем сказал, что это ты написал?
– А при чем тут Маша?
По лицу Сени было видно, что он реально не догоняет, о чем я.
– Маша написала про физрука.
– Как Маша? – остановился Сеня.
– А ты думал, кто? – Мне уже хотелось его долбануть как следует.
Сеня не ответил. Только сказал тихо: «Вот я дебил».
– Слушай, – я вспомнил про приглашение, – меня тут Мариам на днюху позвала.
– Она полкласса позвала, – ответил Сеня. – Меня тоже.
– Да? – Мне сразу полегчало. – А то я подумал…
Я вытащил из кармана приглашение и повертел в руках.
– Она группу в вотсапе создала и там всех пригласила, – сказал Сеня. И посмотрел на меня так, будто я у него на глазах съел последнюю дольку его любимой шоколадки.
– А-а-а.
Вот ты ж…
– Подожди, – сказал я. – Ты что… Ты думал, что это Мариам написала?
– Я видел, как она выходила.
– Так, получается… Вот блин.
Сеня кивнул.
– И давно?..
– С начала года.
– Фигово.
Сеня опять кивнул. Мы шли по тротуару, мимо пронеслись два велосипедиста. Я вспомнил про бабушкины «потемки». Права, получается, бабушка. И главное, второй раз за день я не знал, что делать! Но теперь это я вроде как был виноват.
– Хочешь, не пойду? – спросил я. – Не особо-то и хотелось.
– Не, – покачал головой Сеня. – Некрасиво как-то.
– Тогда выберу самый отстойный подарок.
Сеня улыбнулся.
– Да уж. Спасибо. А ты почему соврал?
– Чтобы тебя одного там не кидать.
Я не стал добавлять, что думал на него. Мы дошли до пешеходного перехода. В притормозившей «девятке» так долбили басы, что со столба взлетели голуби.
– Давай по шавухе, – предложил Сеня. – Я угощаю.
– Да у меня есть деньги.
– Сегодня – я, – возразил Сеня.
Я хотел взять обычную, но Сеня сказал: «Не». И купил нам по «королевской». А потом еще по огромному стакану колы. И мы все слопали прямо там, на лавочке.
– Красиво жить не запретишь, – вспомнил я бабушкину фразу.
– Ага, – ответил Сеня.
Пятнадцать фонарей
Я как будто в первый раз видел свой телефон. Сидел и смотрел на него. На экране светилось сообщение от Даши Бобычевой:
«Дим, пойдешь со мной гулять вечером? Очень надо!»
Очень надо. Это как? С чего вдруг Даше стало от меня что-то надо? Я пролистал нашу переписку. Кинь домашку, что по географии задали, ты уже презентацию начал делать? Это тогда нам проект задавали. В парах. Даша даже ко мне приходила. Домой.
– Твои, – спрашивает, – книги?
– Мои, – говорю.
– Я у Стругацких читала «Пикник на обочине». Мне понравилось.
Положила книгу на стол. Мне захотелось тут же взять книгу в руки. Но я не взял.
Ну вот опять сообщение.
«Дим, ну не молчи! Я же видела, что ты прочел. Ну пожааалуйста». Умоляющий смайлик. Что вообще происходит?
«Хорошо», – ответил я.
Девять благодарных смайликов. «В 22:30 в парке».
Вечером. В парке. Вдвоем с Дашей. Во вселенной что-то напутали?
«Ок».
Достал учебник по истории, попытался прочесть параграф. Ничего не запомнил. Потом прочту. Пойду до магазина, куплю молока.
Пришел в двадцать два пятнадцать, сел на лавочку. Мама удивилась, что так поздно гулять. Но когда сказал про Дашу, заулыбалась. Ей нравится Даша. Умная, говорит, девочка, целеустремленная.
Даша пришла к половине. В белой толстовке, джинсах, кроссовках. Увидела меня, обрадовалась.
– Дима, ты мой герой, – говорит, – я знала, что ты придешь.
Конечно приду.
И давай объяснять. Она, оказывается, новый пост задумала. Про освещение в городе. Посчитать, сколько фонарей горят на центральной улице.
– Посчитать? – переспрашиваю.
– Ага, прям посчитать. Сколько всего и сколько из них работают. Я сказала родителям, что с тобой иду гулять, иначе бы не отпустили.
– Охранять тебя надо? – спрашиваю.
– Составить компанию.
– Давай составлю, – говорю.
Даша умеет общаться. Наверно, это у нее из-за журналистики, а может, вообще такая категория людей есть. Они умеют слушать, умеют задавать вопросы. Она у меня про плавание расспрашивать стала, про соревнования.
– Ты на области первое место занял – и молчишь! – говорит. – Почему я про тебя до сих пор не написала?
Я пожал плечами – что такого-то? Кому интересно? А она дальше вопросы задает, и получается, что на самом деле интересно. Про Дэна, Тиму, других пацанов из нашей секции. Сколько тренируюсь, когда заниматься начал. Есть у тебя, говорит, примета какая-то или талисман для соревнований? Подумал и признался ей, что в раздевалке обязательно оставляю осколок стекла. С моря привез, давно еще. Мы с мамой ездили. Он не острый, его вода закруглила. Не знаю, почему талисман, мама так сказала тогда. Нашла мне его на берегу и говорит – это твой счастливый осколок. И правда счастливый оказался, с ним всегда лучше выступаю.
Думал, Даша смеяться будет, а у нее – восторг.
– Это же такая интересная деталь! – говорит. – Все! Решено! Будет материал!
Тут я тоже решил узнать. Я давно хотел, но не знал как. А здесь все само вышло.
– Как там с твоей журналистской сменой?
– Представляешь, – говорит, – как злилась Людмила Фаридовна, когда я прошла?
Глаза у нее заблестели, эмоционально заговорила, быстро. От всей души. Мне нравится, когда она так увлекается. И я тоже обрадовался. Потому что все получилось. Значит, Света все сделала. Света – это жена маминого брата. Тетя моя. Но она просит называть ее Светой. Света в гороно работает. Когда все это с Людмилой Фаридовной случилось, я попросил Свету: «Свет, проверь Дашину заявку в лагерь». Света проверила и говорит: «Знаешь, а заявка-то в черновиках лежала». Вот так. Значит, не зря Людмила Фаридовна… Плохо это – вот так, за спиной.
Мы уже дошли до рынка. Пятнадцать фонарей насчитали из тридцати. Темно совсем стало. И вдруг я его увидел. Если бы с Дашей не разговаривали, раньше бы заметил. У меня на таких людей как детектор внутри срабатывает. Издалека вижу. А здесь отвлекся.
– Девушка, какие у нас волосики зелененькие, – лыбится своей пьяной мордой, – дайте потрогать?
– Не ваше дело, – огрызается Даша, а этот все ближе, банка пива в руке покачивается.
– Нехорошо старшим дерзить, – щурится, качает красной рожей.
– Девушку оставь, – говорю и Дашу назад отодвигаю.
С этим справлюсь, если надо будет. Главное, чтобы Дашу не задело.
– Проблемы какие-то, молодежь?
А вот это уже плохо. Боров улыбается, а глаза нехорошие. Этот практически не пил. Третий худой, но жилистый, и у него в руке стеклянная бутылка.
– Больно ты смелый, малой, – говорит боров.
– Отстаньте! – вдруг вскрикивает Даша и хватает меня за руку. Я не сразу реагирую, и ее ладонь соскальзывает. Я вижу, как она убегает.
Я наконец стартую за ней, а за спиной слышу, как матерится боров, и мимо пролетает бутылка. Я нагоняю Дашу быстро, хватаю за руку, кричу: «За мной!» Надо к мосту у речки.
Слышу, что боров быстро сдулся, а вот жилистый бежит за нами.
Мы несемся к мосту, тут темно, ни одного фонаря. Когда сворачиваем за угол стоянки, я дергаю Дашу вправо, утаскиваю за камыши. Здесь узкая тропка, ее в темноте не видно. И днем-то не видно, случайно наткнулся. Иногда здесь путь срезаю.
Мы упираемся в деревянный забор, и я прижимаю Дашу к себе, чтобы жилистый не заметил ее белую толстовку. Слышу его топот на бетонном мосту. Пробегает вперед, матерится, тормозит, плюет. Даша крепче прижимается ко мне, я чувствую, как колотится ее сердце в районе моего солнечного сплетения.
Потом слышу, как стучит доска у основания моста, потом шуршит гравий. Жилистый ушел. Я знаю это, а Даша не знает. Я выдыхаю. И тут я вдруг понимаю. Мои пальцы лежат у нее под толстовкой. Я не заметил, когда прятал ее, а теперь мне кажется, что моя рука горячая как кипяток. Три пальца на джинсах, а два пальца – указательный и большой – на животе. Кожа у нее холодная. Я не знаю, поняла ли Даша. Она поворачивает голову и макушкой слегка проводит по моей щеке. Ее волосы пахнут как речная вода, только сладковато. Мы просто стоим, и я понимаю, что надо убрать руку, но не могу. Она приклеилась, от нее идут волны тепла.
– Ушел вроде, – говорю я. Голос получается хриплый.
Даша молча кивает.
Сейчас нужно быстро убрать ладонь и сделать вид, что ничего не произошло. Но я вообще не контролирую себя. Я провожу пальцами по Дашиной коже на животе, кончики пальцев как наэлектризованные. Даша вздрагивает. Я все-таки убираю руку. Я сейчас задохнусь.
Она осторожно отодвигается и говорит:
– Пойдем?
– Пойдем, только другой дорогой, – говорю.
Мы идем до ее дома. Даша больше не спрашивает про соревнования. Мы молчим. Даша открывает дверь в подъезд и говорит:
– Спасибо, Дим. Если бы не ты, не знаю, что было бы.
Она смотрит на меня странно. Она очень красивая!
Я говорю:
– Не за что. Пока.
Потом еще говорю:
– Будет о чем написать.
Она улыбается. Своей прежней улыбкой, и мне это нравится. Она кивает. Мы как будто долго были под водой и наконец вынырнули на поверхность. Вдохнули.
– С тебя интервью, – говорит она.
– Хорошо, – говорю я. – Только без погонь.
Это несмешная шутка, но мы оба смеемся. Даша уходит в подъезд. Я стою у двери.
Не гринписовка
Да, родители смирились не сразу.
– Я не отдам целый балкон под мусор! – заявила мама.
– Это вторсырье, – возразила я. – И раз в месяц я буду относить его на точку сбора.
– Балкон под стаканчики от йогурта! – не сдавалась мама.
– У нас ведь два балкона, – настаивала я.
А папа ничего не доказывал и не спорил. Он просто выкинул накопленное вторсырье, пока я была в школе. Такого я, честно, не ожидала. Это мама может психануть, но чтоб папа… Это было низко, это было нечестно. Это было подло! Я объявила папе бойкот. А вторсырье стала складывать в свой шкаф.
– Яся, прекращай этот цирк, – говорила мама.
– Это не цирк, – отвечала я и шла к себе в комнату с башенкой пластиковых баночек или рулетиком полиэтиленовых пакетов. Да, я была настроена бороться до последнего.
Но бороться не пришлось. Через три дня ко мне подошел папа.
– Поговорим? – спросил он.
Мы сели на диван.
– И что, это действительно для тебя так важно?
– Да, – ответила я.
– Да это все потом на одну помойку!
– Нет, – сказала я. – Это волонтерское движение. Все идет на переработку. Если хочешь, я скину тебе группу, там отчеты за последний год.
Папа вздохнул.
– Может, лучше в Гринпис[1] вступишь?
– Гринпис больше не работает в России, – ответила я. – И это совсем другое.
Мне хотелось объяснить папе, что значит – «другое». Но я правда не знала как.
Меня и раньше это грызло. Что мы вот так все выбрасываем. Все эти фото гигантских свалок, пластика в океане. Я даже относила крышечки от бутылок в специальный контейнер у школы. И на улице – ну вот как можно идти и кинуть мусор себе под ноги?
Но в прошлом мае… Вот на самом деле, ничего же особенного не произошло. Но как-то… В общем, у нас с Настей есть свое место в городском бору. Оно в стороне от экотропы, и поэтому туда мало кто ходит. Там лежит старая поваленная сосна, а вокруг растет молодняк. Из ее шишек, наверное. В младших классах мы там играли в заколдованный лес, а сейчас просто иногда приходим. И вот год назад мы пошли туда отметить начало каникул, сладостей всяких купили, взяли Настин плед, а там… Там свалка. Несколько больших порванных мешков. Куча бутылок, одноразовой посуды, объедки, влажные салфетки. Уродство, уродство, уродство! Вот тогда меня и переклинило окончательно. А что было дальше, вы знаете.