Читать онлайн FIDELITAS бесплатно

290 год ЭТМ

Как пахнет лето? Скошенной травой, палящим солнцем, плотной удушливой жарой, оставляющей на коже соль. Мокрой землей после ночного сильного ливня. Вишневым пирогом. Но лето 290 года эпохи Трех монархов для меня какое-то время пахло ничем – разве что кровью и пеплом – потому что жизнь оказалась перевернута в считанные дни. Они до сих пор являются мне в кошмарных снах.

Я плохо осознавал происходящее. Будто со стороны наблюдал за собой через мерклое стекло или толщу темной мутной воды. Кошмар вылился в коматоз. Единственный свет в плотном сужающемся вокруг меня мраке – отливающий серебром горгоновский жетон, легший на мою грудь. Он же стал и камнем на шее, когда командир группы – Дэниел Беннет – спустя четырнадцать дней после моего вступления в бойцы "Горгоны", вдруг назвал меня своим преемником и заставил принести клятву. А я не должен был становиться наследником командирского звания. Я вовсе не должен был быть горгоновцем.

Или должен?

Где грань между нашей личной ошибкой и случаем, написанным Провидением? Как среди закрывающей взор вины различить дорогу, которой суждено идти? Может, всякое мое действие вело к одному исходу, а случившиеся жертвы – расплата за попытки свернуть на другой путь? Слишком уж жестокая, в таком случае, воля Матери. Слишком уж циничное намерение Змееволосой Девы. А может, это лишь я сам пытался дать трактовку произошедшему и хотя бы как-то смириться.

Правда в том, что ничего нельзя переменить. Никогда и ничего. Ты можешь просто предпринять новые действия, базируясь на нынешних обстоятельствах. Но не вернуться и не переиграть точку отсчета.

"Горгона" забрала меня под свое крыло – не как странника или чужака, но как вернувшегося сына. Я оказался самым юным в тогдашнем горгоновском составе, и самым, мягко говоря, неопытным. Я не успел и пару дней свыкнуться со званием, как жизнь снова схватила за шкирку и бросила в пекло, и у того появился новый запах: напалма, пороха, гари, огня. Дэниел сказал тогда: "Если не умеешь плавать и тонешь, у тебя только два выхода: либо подыхай, либо оперативно учись держаться на воде".

И мне правда в какой-то момент казалось, что я барахтаюсь в океане, а подо мной – бесконечная глубина, и куда ни повернись – суши нет. Я упрямо старался плыть, почему-то не давая себе погибнуть; боролся со стихией, пытался покорить волны, то и дело накрывающие с головой и бьющие в нос льдом и солью… Но меня страховали. Может, я и тонул, торопливо обучаясь плыть, но за моей спиной были горгоновцы, вооруженные спасательными жилетами, кругами, моторной лодкой и переносным островом. Я им был обязан жизнью. И метафорически, и ментально, и вполне физически.

Я очутился с "Горгоной" на передовой. Уже натурально. Оказался втянут в боевой конфликт не сторонним наблюдателем или случайным участником, а активной единицей. И пролил кровь – не первую в действительности, но первую сознательно. Защитил Беннета, который приказал мне держаться рядом и следил за тем, чтобы я случайно не помер под перекрестным огнем. Я помню свой испуг, помню кровь на плече Дэниела, которого первая пущенная противником пуля зацепила по касательной. Помню стрелка, который пытался убить горгоновского командира. Второй выстрел он сделать не успел, потому что я вылетел перед Беннетом и вскинул пистолет,. Стрелок повис на подоконнике, роняя оружие на землю. Моя оторопь. Острое ощущение жизни – горячего ветра, запаха акации и машинного масла, слепящего солнца. А командир смеялся, хлопая меня по плечу: "Отличная реакция, Сборт! Мне казалось, что ты правша, хера с левой так отлично стреляешь?" Беннет не дал мне времени думать. Опять не дал. Будто, улыбаясь, держал за руку и тащил вверх из воды.

Вечером того дня, когда мы добрались на базу и смогли выдохнуть, я покинул горгоновцев, травящих байки и будто забывших о ледяном дыхании смерти; они оставили битву там, в ушедших часах и остывшем металле винтовок. Они не цеплялись за ускользающие воспоминания, не пытались воскресить в памяти затяжной бой и понять, всё ли сделали правильно, не слишком ли рисковали. Будто не ходили по краю. Будто и смертей не было, и крови не было.

Я вышел тогда на улицу – горгоновцы, конечно, увидели, что я выскользнул в дверь, но не стали тревожить и докучать вниманием – и скрылся в темноте. Почему-то на базе не горели фонари. Ночь стояла светлая, круглая желтая луна поднималась над горизонтом, пуская световые дорожки по воде Кровавого залива. Я видел его впервые в жизни и думал о том, что, наверное, именно он мне всегда снился. Кричали цикады. В траве вспыхивали точки светлячков. Я достал пачку сигарет и закурил – немного дрожали руки, в плечах гудело с непривычки от отдачи стрельбы. Всё напоминало странный сон.

Дешевый табак был на вкус, как жженая солома, но мне нравился этот привкус: он напоминал детство, когда стаскивал у отца сигареты и курил втихушку с двоюродным братом за конюшнями. Потом, конечно, мой обман раскрылся, и досталось мне по полной. Может, именно с тех пор я так отчаянно не переносил лжи? Не знаю. Но это явно был один из многих кирпичиков, сложивших фундамент неприязни к обману.

А еще этот дешевый табак напоминал о бессонных ночах в окружении бумаг и о пятнах типографской краски, которая буквально въедалась в кожу.

Я сидел на скамейке, смотрел в темноту ночи. Курил медленно, а сигарета сгорала быстро. В голове звучала канонада взрывов, отзвуки голосов, скрежет раций и автоматные очереди… А я думал о том, что нахожусь там, где мне не место. С другой стороны, мне было некого терять, и некуда было возвращаться. А значит, и места мне нигде не было. Может, так оно и нашлось для меня среди горгоновцев? Может, так оно находилось для каждого из нас?

Хлопнула дверь, и я обернулся, глядя на темный приближающийся силуэт.

– Не будешь против? – подошедший Беннет вальяжно сел рядом.

– Нет, с чего бы?

Он достал сигару, протягивая и мне угоститься. Я отрицательно покачал головой, указав на пачку сигарет. Командир усмехнулся:

– Не кури эту дрянь. Если уж хочешь убивать легкие, делай это более приятными вещами, – Дэниел ловко срезал кончик сигары раскладным ножом. – А лучше – не кури вовсе, – добавил с усмешкой и, подпалив газовой зажигалкой сигару, с наслаждением затянулся, прикрывая глаза. Помолчал. – Ты, наверное, надеялся, что будет время немного освоиться и свыкнуться, но… Всегда получается так, как получается, – он хмыкнул. – Знаешь, столько лет прошло, а я всё так и не стал мастаком в ободряющих речах, Роб.

– Они и не нужны.

Дэниел глянул на меня. Уголок его губ тоскливо дернулся вверх:

– Сумасшедший денек, да?

– Да, – не стал лукавить. – Сумасшедший.

– Но ты хорошо с ним справился. С другой стороны, у тебя особо-то и выбора не было, – пожал горгоновец плечом, изгибая брови.

Я не сдержал смешка. Он вырвался из груди – одновременно и истеричный, и облегченный; и с горечью, и с усталостью, и с той внутренней силой, которую я сам еще в себе не знал, но Беннет видел.

– Сомневаешься в том, что я взял тебя в "Горгону"?

Внезапный вопрос ударил наотмашь. Достаточно сильно, чтобы я вернул новую сигарету обратно в пачку и уставился на свои руки, на долгую минуту погружаясь в молчание.

Самое худшее в этом вопросе было даже не его неожиданность в моменте – он просто попадал на открытую рану, бил точно в цель по многим причинам.

– Да, – глухо повторил односложный ответ. – И боюсь.

Собрать в кучу, чего я конкретно боялся – непросто. Подвести доверие Дэниела, горгоновцев. Оказаться слишком слабым, непрофессиональным, никчемным. Ничему не научиться или, хуже, научиться слишком поздно. Единственное, что уж точно меня не страшило – смерть. Собственная, по крайней мере. А вот стать виновником в гибели прочих я не мог.

Я не мог опять им стать.

– Это правильно. Не боятся и не сомневаются только дураки. А ты не дурак, Роб.

– Ты так в этом уверен? – хмыкнул я невесело.

Беннет, глядя на меня испытующе и внимательно, попыхивал сигарой. В тот момент казалось, что тишина мне под кожу забирается и клубится, а серые глаза Дэниела виделись той ночью… Не пустыми, нет. Скорее поглощающими.

– Знаешь, – произнес он вдруг, отворачиваясь, – я собирался после того, как закончим со здешними делами, смотнуться в ставку командования в Северные земли, да и заехать в родной городок на недельку… Ты бывал когда-нибудь на Севере? – я покачал головой. – Поехали, составишь мне компанию. Посмотришь заодно, как обстоят дела внутри командования и поприсутствуешь на пленарном заседании. Скука смертная, но если приедет генерал таможенной службы Перешеечной области, то карнавал приобретет увлекательный сюжет. Офицерский состав всегда устраивает тотализатор на то, сколько раз за совещание он скажет "тупорылые утырки", "треклятые суки" и "бездарная пиздобратия", – мы оба глухо посмеялись. – А рядом с домом у меня растет лес. Там красиво и спокойно. Сможешь… Отдохнуть и восстановиться. Да и в курс дела я введу тебя без лишних ушей, глаз и свистящих пуль. Может, Нил тоже согласится нам компанию составить, – Беннет почесал нос, отгоняя следом мошку. – Я попросил его приглядывать за тобой, так что не ворчи на Коина за то, что глаз с тебя не спускает.

– Я паршиво себя чувствую в роли обузы, Дэниел.

– Ты не обуза. Не стоит приписывать мне излишнего благородства, Роб, – он взглянул на меня, став совсем серьезным. – Да, мне жаль твою жену и дочь. И тебя мне было жаль. Но не из жалости, не из благодарности, не за дружбу, не в отместку я никогда ни на кого не надевал горгоновского мундира. Сначала "Горгона". Потом мои собственные чувства. И если они идут вразрез – Змееволосая заберет свое. Не делай из меня героя. Я взял тебя под горгоновское крыло, не столько благородно спасая от жнецов, сколько эгоистично отдавая твою жизнь службе. И ты тоже так будешь делать, – Дэниел выпустил дым, замолкая на несколько мгновений, а я даже не злился. Я, в общем-то, вообще тогда ничего не чувствовал, хотя последние слова Беннета заставили в недоумении нахмуриться. – Помяни мое слово, Роберт Сборт, ты будешь командиром этой группы.

– Да пусть меня убережет от того Богиня Матерь.

– Не убережет, – хмыкнул Беннет, порывисто поднимаясь и отшвыривая сигару в песок, и, прежде чем уйти, скосил пренебрежительный взгляд на пачку в моих руках. – И правда, не кури больше эту дрянь, попортишь легкие. Там не табак, а сплошная пыль, – Дэниел, заложив руки в карманы, направился к дверям. Уже сделав шаг в штаб, обернулся, вновь принимая то безмятежное, почти насмехательское к жизни выражение лица, которое никогда не забуду. – Ну, Роб, чего ты уселся? Идем. Ребята сварили чай.

Единственный свет в плотном сужающемся вокруг меня мраке того рокового лета – отливающий серебром горгоновский жетон, легший на мою грудь. Он же стал и камнем на моей шее. Потому что спустя два дня после того, как Беннет назначил меня своим преемником, Дэниела убили. И я стал командиром "Горгоны".

Спустя гребанных шестнадцать дней после того, как надел горгоновские погоны.

Спустя гребанных шестнадцать дней после того, как в принципе впервые надел военные погоны.

Но в тот теплый вечер после моего первого официального боевого вылета, я, конечно, и подумать не мог о том, что судьба мне подобное готовит. Я ни о чем тогда не думал, а просто заново учился дышать.

290 год ЭТМ

До моего назначения преемником оставалось девять дней, но, хвала Матери, я даже об этом не догадывался, и просто пытался не умереть. Сознание факта смерти не сильно тогда пугало, но организм рефлекторно пытался спастись.

“Курс молодого бойца” оказался не курсом вовсе, а выживанием на бегу, проходящим в условиях невозможности ошибки: на поле боя, где любое неверное движение имело весомые последствия. И не для одного меня. А когда наступало затишье, и мне казалось, что я могу немного перевести дух, горгоновцы не позволяли расслабиться ни на секунду, заставляя работать на импровизированных полигонах. Утро начиналось с двадцатикилометрового марша без права сбавить темп. К обеду – стрельбы: сначала стандартные упражнения, потом “городские” сценарии. Беннет ставил меня в пары и заставлял быть ведущим, отвечать за чужие просчеты – а горгоновцы делали их нарочно. В такие моменты паника трансформировалась в адреналиновую дозу, вытягивающую из меня решения и экспромт-исполнения. Вечером – зачистки зданий, раз за разом по одной и той же схеме, пока в голове не отложилось автоматически, где должен быть первый номер, а где второй. Ночью – теоретическая отработка: карты, схемы, сигналы, радиосвязь. Спать давали часа по четыре, и мозг закипал сильнее, чем мышцы. Наверное, я вполне мог вытянуть ноги от одних только физических нагрузок, но, к счастью или сожалению, я был в более-менее приемлемой форме.

Такой аттракцион на грани жизни был спасением. То, как я падал без сил и проваливался в густой, плотно-черный сон. Как просыпался не из-за солнечных лучей, кошмарного морока или ощущения бодрости, а от пинков мне под ребра и сухих приказов подняться и работать. Состояние перегрузки. Меня кидали из ситуации в ситуацию. Там, где навыков и подготовки не хватало, мне оставалось рассчитывать только на мышление и волю.

Я видел, что Беннета злили мои покорность и пассивность: он старался выбить из меня эмоции. Злость, противоборство, ярость. Облегчение, радость, усталость. Просьбы или ультиматумы – хотя бы что-то. Дэниел старался вытащить меня из болота шоковой терапией и, признать откровенно, ему это удавалось. По крайней мере, горе меня не топило еще глубже. Меня топил горгоновский командир, но, перехватив инициативу у отчаяния, в своем частном озере. Про себя я безрадостно раскручивал эту дрянную шутку, мол, Беннет старался поспособствовать тому, чтобы у меня проросли жабры. Извечные шутки про змей пришли чуть позже, но уже навсегда.

Когда Дэниел оставлял меня в покое, я сам начинал ходить за ним по пятам, временами доводя его до праведного гнева и почти рычащего требования дать ему немного личного пространства. Я говорил, что мне нужно учиться, и насмотренность мне поможет. Беннет говорил, что если я еще раз буду стоять у него за спиной, то он отправит меня на первый горгоновский больничный. Почему-то у меня ни разу не возникало сомнений в его словах.

А глядя на себя в зеркало, я продолжал видеть военкора, которого переодели в форму. Поэтому на какое-то время я и вовсе перестал смотреть в зеркала. Нужно было внутри срастись с новой ролью.

Думать нужно быстрее. Колебания стоят больше, чем просто время. Решать нужно сразу, и решать правильно. Привычка “наблюдать со стороны” больше не работала. Теперь я сам – в центре бури. Из шторма дорог нет.

Исписывал тетради – может, отчасти по привычке. Конспектировал. Делал короткие заметки.

После очередного проведенного на полигоне дня – до второго своего боевого вылета – я вышел из ангара посидеть на улице. Опускалась ночь. “Горгона” еще не покидала Запада, а я еще не мог смириться, что теперь это не мой дом, а просто перевалочный пункт между местами дислокации. Мне дали двадцать минут перерыва. Всё, чего хотел: успеть покурить и перевязать стертые в кровь ноги.

Беннет вышел из ангара минут через пять, поставил себе под ноги жестяную кружку горячего кофе и лениво раскурил сигару. Окинул округу скучающим взглядом, приглаживая короткую ухоженную бороду. Кофе Дэниел всегда пил нестерпимо крепкий, еще более – кислый, и искренне радовался, что больше никто из горгоновцев не пьет это невыносимое, сравнимое разве что с ядом нечто.

В группе у Беннета был позывной “Пророк”. И, если быть откровенным, никогда до него и никогда после я не встречал более прозорливого человека. Думаю, он даже смерть свою предчувствовал.

Я знал подспудно, что Дэниел вышел побеседовать со мной без посторонних глаз, потому что во время третьей отработки серьезно ошибся: повёл звено не тем маршрутом, и условная “мина” накрыла сразу половину группы. На полигоне отыграли как “все мертвы”. Слова оглушили, конечно – Беннет, наблюдая за учениями с рубки, комментировал, не стесняясь в выражениях и не сглаживая углов, – но я, почему-то, не остановился и не перестал “разыгрывать” сценарий: довел урок до конца и донес флажок в условленное место, миновав, как умел, преграды. Кто-то из наблюдающих с моих финтов посмеялся, конечно, но меня это не столько заботило, как восемь гипотетических трупов на моей совести.

Беннет, попыхивая сигарой, которую держал зубами, медленно подошел. Почти безынициативно, словно от безделья. Я не начинал разговора. Он тоже не торопился. Смотрел на меня и пускал дым, а затем вдруг снял со своего ремня складной армейский нож и протянул его мне:

– Считай это небольшим подарком, – сказал Беннет, не успел я и рта открыть. – И напоминанием.

– О чем? – неуверенно забрал протянутый нож, следом открывая его и ловя отражение собственных глаз в педантично отполированной стали. На пяте под насечками были выгравированы две буквы: “Д.Б.”

– Иногда что бы ты ни делал и как бы ни старался, исход получается дерьмовым. Но это не значит, что ты сам дерьмо.

– Я могу спросить: речь идет про мою подготовку или про твое решение взять меня в “Горгону”?

Только после того, как договорил, осознал, насколько дерзновенно и оскорбительно-обвинительно могли прозвучать слова. Но не успел ни извиниться, ни объясниться, потому что вместо ответа Дэниел, не повышая голоса и не меняя интонации, спросил:

– Понял, где проебался на полигоне?

– Да, – спустя паузу.

– Уложил мне половину группы, Роб, – продолжил издевательски-деликатно давить Беннет.

– Да.

– И при этом даже не остановился рядом с “павшими”, а попер дальше тащить флажок… – я обернулся на усмехающегося горгоновца, возвышающегося надо мной, сидящим на земле. Тот сделал глоток кофе и, придирчиво осмотрев пепел на сигаре, будто не к слову продолжил. – Первая часть отработки, тут и говорить нечего, говно какое-то: где-то на грани между “капитально облажаться” и “запороть всё к хренам”. Но что до финиша дошел – молодец. Так и надо. Даже если все полягут, до конца дойти долг велит, – и вновь Беннет перевел взгляд на меня. – Тебе может показаться, что ты потерян, но от рефлексов так просто не избавиться. Ты привык к хаосу. И привык в хаосе работать, оставаясь собранным. А еще ты просто не обращаешь внимания на то, как замечаешь мелочи: жесты, интонации, странные детали на местности. Но со стороны это, поверь мне, заметно. Как и то, как в дальнейшем свои наблюдения неосознанно используешь. Стрелять, штурмовать и держать оборону научить можно, но вот умение улавливать тонкости, проницательность к микросигналам просто так не поднатаскаешь, тут важно чутье, которое у тебя, Роберт, есть. Сколько ты проработал военным корреспондентом, гм?

– Чуть больше пяти лет.

– Неплохое подспорье.

– Пытаешься меня подбодрить?

– Я уже говорил, что ты слишком высокого обо мне мнения, – усмехнулся он, пуская дым густым облаком. – Не приписывай мне излишней душевности, – помолчал мгновение, въедливо смотря в мои глаза. – Ты быстро учишься. Но нужно быстрее. Ошибка, если её не исправлять, превращается в привычку. А привычку потом приходится выбивать силой. Цена ошибок – кровь, а возможность того, что жизнь даст шанс на вторую ошибку – роскошь. Принимай решения из расчета единственной попытки. Осторожно, но не ссыкливо.

– Хорошая мотивация.

– Нахер мотивацию, Роб! Это злобная сука, которая может тебя неплохо поиметь, кинув в самый неподходящий момент. Дис-цип-ли-на, – и каждый слог Беннет отмерил ударом ребра ладони о ладонь. – Только дисциплина. Ты можешь подпитывать ее “мотивацией”, “хорошим настроением” и прочим дерьмом. Но костяк должен держаться на постоянстве и всём сопутствующем. Только так сможешь играть в долгую. Только так сможешь оставаться на ходу, когда силы иссякнут, а жизнь подбросит выбивающего почву из-под ног говна.

Я тяжело выдохнул, опираясь локтями о колени.

– Ну, да, на “подбодрить” не сильно тянет, – проговорил размеренно, с различимой иронией, и закашлялся, пытаясь выбить из себя песок, которого вдоволь за сегодня наглотался на полигоне. А Беннет довольно хмыкнул.

Он дождался от меня хотя бы какой-то эмоции.

290 год ЭТМ

Бесконечное падение. Да, примерно так это ощущалось. Внутри рушилось, летело ниже и ниже, давило к земле, а из-за того, что упорно старался удержаться на ногах, качало из стороны в сторону. В ушах продолжал стоять звон. На губах металлический вкус крови мешался с землистым – от пыли, копоти. Прогоркло во рту. Разбитый нос не различал других запахов, кроме тяжелого железистого…

“Пророка ранили, повторяю, Пророка ранили! Нам нужно прикрытие с востока!”

Если попытаться быть откровенным, то после смерти Беннета я пришел в себя далеко не сразу. Сидел на какой-то горячей амбразуре, растирая кровь с мазутом между пальцами. Тупо смотрел себе под ноги. Слушая, как птичьи перепевки идут вразнобой с продолжающим звучать внутри черепной коробки фантомным эхо от перестрелки. Я дышал. Рвано и сипло. Я не думал. Пустота. В голове, в груди, вокруг. Везде. Даже страха не было. Паники не было. Я просто не мог поверить, вот и всё. А раз не мог поверить, то и не мог реагировать.

“Хей, Роб, ты уж извини, я обещал дать тебе время освоиться и подготовиться. Обманул, походу. Я ведь помру здесь сегодня. Не-не, не пытайся переубедить, я еще умом не двинулся, адекватно расцениваю. В пекло всё, мы до конца поборемся. Это вопрос чести. Я горгоновец, я командир, и я не уйду с поля боя. “Горгона”, прием! Слушай мой приказ…”

Беннета серьезно ранили, но он до последнего оставался в строю. До последнего держал оборону и отдавал приказы, успевая грубо шутить. Можно ли было его спасти, если бы Дэниел дался врачам? Если бы его увезли в полевой лазарет? Горгоновский медик – тогда им была талантливая Вивьен Сормен (“Горгоне”, вообще-то, всегда до безумия везло на толковых медиков, вытягивающих своих нерадивых собратьев по оружию практически с того света) – ответила отрицательно. Она сказала, что Беннет держался последние мгновения на чистом адреналине, упрямости и злости. Тело отказывало. Дух упорствовал. И потому умер Дэниел даже для самого себя удивительно внезапно. Я помню, как он активировал пульт детонатора, отшвырнул его небрежно в сторону, пока в паре кварталов от нас прокатилась череда взрывов, и буро-черные шапки дыма и огня взметнулись над крышами. Обернулся, приказал Баллеру и Нилу пойти на перехват, махнул горгоновскому снайперу сменить позицию. Хлопнул, смеясь, Азалину по плечу, пытающуюся убедить его ехать в медпункт. Повернулся ко мне, подзывая, сделал шаг навстречу: “Роб, ты не видел мою сигару?”.

И рухнул замертво. Упал вперед.

“Дэн!”. Вскрик Азалины. Несколько горгоновцев, мгновенно подлетевших к телу Беннета. Замешкавшие остальные. Давящий пульс в моих ушах. “Мертв. Пророк мертв.” И поднятые на меня глаза. Такие же перепуганные, как и, уверен, мои собственные.

Прокручивал в голове первые отданные мной приказы. Не знаю, как голос не дрожал. Не знаю, как вообще тогда сориентировался. Я просто попытался думать так, как думал бы Дэниел. Пытался понять, что говорил бы он.

“Накройте его тело. Нил, Баллер, на перехват, бегом! Мэрибель, отправь в штаб сообщение о смене командования, пусть доложат Главнокомандующему. Хавьер, мне нужны данные камер видеонаблюдения на пересечении третьей и четвертой улиц. Карлос, посылай дронов, пора вывести из строя БТРки. Азалина… Прикрой меня”.

Садилось солнце. Я слишком долго просидел на той амбразуре, боясь идти к “Горгоне” и смотреть в их глаза. Но поднялся, потому что знал – они лишились Беннета, и в моих теперь обязанностях было не дать им рухнуть в болото горя. В моих. Самому с трудом в этом болоте не захлебывающемуся. Скорбь накатывала волнами, а я был должен держать ее в клетке, не позволяя расплескиваться.

Дэниел не многому успел меня обучить, но за те шестнадцать дней одно я усвоил точно: у горгоновцев нет времени оплакивать павших. С ними прощаются позже, когда битвы окончены.

Потому что мертвые слепы к нашим слезам, и тоска никого не возвращает к жизни. Потому что думать нужно о живых. Потому что самому нельзя оступиться из-за горя.

К горгоновцам я пришел, когда смог контролировать дрожь голоса, чтобы для других она не была заметна. Моей растерянности и страха им не следовало видеть.

Беннет слишком много поставил на меня. Я не имел права его подвести.

Я никогда не любил лгать. И потому мне пришлось самому верить в то, что делаю.

290 год ЭТМ

Жизнь менялась слишком стремительно. Наверное, даже хорошо, что меня захватило в этот водоворот срочных дел, и я не оставался наедине с собой, менял людей и города, не успевая цепляться за ускользающее прошлое. Что Запад – любимый Запад – тоже остался в стороне, ибо в противном случае всё равно окружил бы воспоминаниями и перебрасывал назад.

Мне сложно было свыкнуться с тем, что жизнь началась сначала. Мне было сложно принять то, что отныне я горгоновец.

Что отныне я командир группы, ответственный за чужие жизни.

Я долго не мог привыкнуть к Мукро, но самым тяжелым периодом знакомства со столицей стал, конечно, переезд.

Хорошо помню свои чувства, когда впервые увидел столицу Государства. Да, дыхание от видов обрывалось и впрямь: эпохальный город, величественный и большой. Мукро. Я прибыл туда вместе с горгоновцами ночью, и даже в полночь столица была светла: миллионы огней на многих сотнях небоскребов. Шпили, мосты, набережные… И отражения в реках лишь множили свет. Забыться бы, потеряться в совершенстве линий и перспективах дорог. А я не мог. Даже в работе забыться не мог, рухнувшей мне на плечи новыми обязанностями и необходимостью в краткие сроки стать тем, кем мне надлежало быть.

Хорошо помню свои чувства, когда впервые вошел в темную пустую квартиру в центре, выделенную мне в качестве подарка от корон в честь назначения. Вошел в нее с одной сумкой, тактическим рюкзаком и огромным коробом бумаг, которые мне следовало изучить в течение недели. За большими окнами жил город, а в моем новом жилье, как и на душе, царил мрак.

Просторные комнаты. Высокие потолки. Свежий ремонт. Стерильная идеальность. В иные времена я даже мечтать не мог о таком современном жилье, но тогда, признаться откровенно, не чувствовал и толики счастья. Я вошел в эту квартиру один и знал, что однажды, когда придет время покинуть её навсегда, я тоже буду один.

Бросил вещи в угол, поставил коробок на стол. Даже свет не включал. Впрочем, я даже не знал, работал ли он. Просто прошел к окнам, на долгие минуты замирая перед панорамным видом. Достал новую пачку сигарет, но так и не распаковал. Откинул на подоконник и, глядя на ночные огни Мукро, принялся намурлыкивать себе под нос песни Матери. Попытка успокоиться – не столько в тот момент из веры, сколько из привычки. Сам не заметил, как начал перебирать между пальцами черные холодные бусины четок – последнее, что осталось от меня прошлого. От них просто не мог избавиться – это был подарок моей Лиоры. Последний подарок.

При мыслях о ней сжалось в груди до боли. Я сжал подоконник ладонями. Закрывая глаза и стискивая зубы. Буквально вопя внутри черепной коробки, чтобы воспоминания не замелькали перед глазами… Да видит Матерь, я так их боялся! Всех: хороших, плохих, ужасных. Они все рвали мне сердце.

Если бы я мог всё изменить. Если бы я мог повернуть время вспять.

Но Судьба сама ведет нас по уготованному пути.

Мне казалось, что не смогу найти новый смысл жить. Всё, конечно, потом сложилось. Несколько иначе, но… Сложилось ведь? Однако в тот вечер я особенно злился на Беннета, искренне злился, ведь он буквально поставил меня в условия, когда иного выбора, кроме как продолжать жить и бороться у меня не оставалось. А еще понял, что чертовски, смертельно устал. Месяц в пекле передовой давал о себе знать.

Сел на кровать, продолжая напевать стихи себе под нос, понимая, что с каждой секундой они приобретали всё более тоскливый тон.

Не знаю, почему сохранил в себе веру в Матерь. Я так отчаянно молился ей, с таким безумством от горя и страха, и остался неуслышанным. Остался один среди всех вознесенных молитв… Да, мою семью должна была спасать не Богиня. Это я был должен уберечь своих девочек. Но в момент ошибки, оставшись один на один с чудовищами Государства и воззвав о помощи, я не получил ответа.

Так почему в моменты слабости я всё равно поднимал глаза к небу? Почему продолжал надеяться, что Златоволосая наблюдает за своими нерадивыми детьми? Наверное, оттого, что хотел сохранить веру в то, что смерть накрывает не тьмой, беспамятством, забытьем. Что после того, как мое сердце перестанет биться, я вновь увижу дочку. Увижу любимую женщину. Вновь обниму их…

Тогда я не знал о том, что каждого горгоновца буду провожать, как собственного ребенка. Что снова стану отцом – все таким же паршивым, все так же хоронящим детей.

Бросил взгляд в сторону коробки. Из кармана достал огрызок карандаша и маленький исписанный блокнот. В потемках нашел более-менее свободную от заметок страницу и набросал план на грядущий день. Сходить в магазин, проверить электрику, выучить регламент посещения Резиденции, изучить список документов, которые следовало готовить на горгоновцев перед боевым выездом; зайти на полигон, выделить часа три времени на тренировку, записаться на курсы пилотирования… Глядя на список, почти застонал. Это и не десятая доля, а по ощущениям, я уже не вписывался в рамки дня. Бессильно опустил лицо в ладони, а затем услышал стук в дверь.

Легкое волнение накатило внезапной паникой. Почему-то в ту секунду мне подумалось о жнецах, о том, что сейчас двери моей новой квартиры выломают, мне скрутят руки, затолкают в автозак и увезут туда, откуда никто не возвращается. Я был даже к этому готов.

Поднялся тяжело. Ноги точно свинцом налились, и путь до двери я преодолел с невероятным усилием. Даже в глазок не посмотрел. Лишь набрал в грудь воздуха, распахивая дверь, и в тот же миг, нахмурившись, отшатнулся.

На пороге, улыбаясь и наперебой меня поздравляя, стояли трое из горгоновцев: Нил “Носитель” Коин, Азалина “Бестия” Макензи и Баллер “Люкс” Дэсемон. Я не успел опомниться, как они завалили ко мне в квартиру.

– Роб, ну я понимаю аскетизм, но, клянусь, я сама куплю тебе люстры, если ты не исправишь это безобразие! – Азалина, включая бедром свет, по-хозяйски прошла на кухню, везде кивая в висящие с потолка лампочки. – Если бы знала, что тут такое увижу, вместо чайного сервиза подарила бы тебе на новоселье светильники! Ну или парочку торшеров…

– Бестия, помилуй, он только сегодня заехал! – гоготал Нил. – Какие люстры? Посмотри, он еще вещи не разбирал…

– И не переодевался, – поддакнул Коину Баллер, по-дружески поддевая меня плечом. В руках Дэсемон держал ящик светлого пива. – Ты уж прости за такое вторжение, ваше превосходительство, но леди настояла, что стоит поздравить себя с новосельем сегодня, – и чуть тише добавил. – Одним Небесам ведомо, как нам с Нилом удалось отговорить её обзванивать всех горгоновцев.

Я не сдержал короткого, но искреннего грудного смеха.

– Проходите, – сказал я. – Рад, что вы здесь. Но могли бы и предупредить, – слова адресовались преимущественно Азалине, открывшей пустой холодильник и сокрушенно цокнувшей, – я бы подготовился и хотя бы заказал доставку еды…

Но не успел я договорить, как Нил поставил на стол два больших бумажных пакета, которые, откровенно говоря, я поначалу из-за легкой озадаченности и не заметил. В пакетах загромыхало, зашуршало…

– Мы подготовились, – просто проговорил Нил, опираясь о столешницу. – Мы ведь прекрасно понимаем, что ты из огня в полымя прыгаешь, и ближайшие месяцы ритм твоей жизни будет оглушителен. Так что глупо было думать, что ты что-то успеешь купить, – добавил он сразу, деликатно опуская и факт того, что до первой выплаты моего жалования оставалось еще дней десять. Я вновь не успел заговорить, потому что Коин, выпрямившись, ответил за всех троих. – Мы приехали не только тебя с новосельем поздравить, но и помочь. Может, что-то в мелочах по дому, может… В чем-то помочь разобраться в регламенте, – и осторожнее добавил, – пару дней тебя точно по Резиденции затаскают, еще и к жнецам наведаться в любом случае придется…

– Если нужно, я могу завтра утром провести тебе экспресс-экскурсию по Мукро. Научу быстро ориентироваться, – предложил Баллер, поставив пиво в холодильник. – Не поверишь, но этот белый аттракцион роскоши и надменного величия – мой родной город. Я здесь родился и вырос.

– “Сложно в это не поверить”? Бал, ты свое лицо видел? – хохотнул Нил, подавая Азалине продукты, которые та старательно расфасовывала по моему холодильнику. Я оперся о дверной косяк, скрестив руки на груди, и тоскливо улыбался. По ощущению, сцены, подобные этой, происходили со мной уже тысячу раз. – У тебя ведь в глазах написано: у меня не было золотой ложки, у меня был золотой сервиз.

Дэсемон зыркнул на Коина, и темные, почти черные его глаза блеснули бесноватым лукавым огоньком:

– Ну я зато горгоновцем стал точно не из-за размера жалования.

– Это на что это ты намекаешь, зараза?

– А ты сразу на свой счет принял? – и театрально всплеснул руками. – Матерь, даже это сразу пытаешься к рукам прибрать!

Под аккомпанемент взаимных беззлобных уколов Нила и Баллера мы переглянулись с Азалиной.

За недели знакомства с горгоновцами я уже точно знал, что нет более щедрого и идейного человека, чем Коин, и более душевного и компанейского, чем Дэсемон. К их перекидкам даже привыкать не приходилось, до того как-то по-родному они звучали… Макензи тем временем открыла пару пачек орешков и достала четыре бутылки пива.

– Ну всё, всё, хватит, потом закончите, – проворчала она в тоне сослуживцев. – Давайте выпьем за переезд Сборта и займемся уже делом. Мы вправду сюда приехали на помощь… – девушка протянула мне бутылку. – Давайте, ваше превосходительство, первый тост за вас, но ваше слово первое.

Я помедлил всего мгновение.

– Горгоновец однажды – горгоновец до конца! – возвестил, вскидывая пиво.

– До конца! – раздалось в унисон под звук ударяющегося стекла.

Моя паника сгорела в огне устремленных в мою сторону глаз.

290 год ЭТМ

Прощание с Дэниелом Беннетом прошло в штабе группы спустя десять дней после моего переезда в столицу. Наверное, стоило провести церемонию позже – раны наши еще были слишком свежими, – но бойцов вынуждали вновь готовиться к перелету, перебрасывая "Горгону" в Перешеечную область на период выборов местного таможенного барона. В действительности, и я прекрасно это понимал, Главнокомандующий просто готовился убить двух птиц одним выстрелом.

Во-первых, ему требовалось “посмотреть” меня: Беннет не раскрыл ничего о моем прошлом, и я пришел в группу тенью, а теперь мне следовало показать всем, что безумная уверенность Дэниеля была оправдана. За мной будут следить пристально, оценивая каждый шаг и каждое слово, и никогда еще, пожалуй, мир под ногами не казался таким шатким. Мне не то что не хватало опыта, у меня его практически не было. Оставалось лишь притворяться. И настолько твердо и решительно, чтобы самому уверовать.

Во-вторых, но главное: Главнокомандующий стремился показать (себе в первую очередь), что после смены "горгоновской головы" змейки все равно остаются (сравнительно) послушны.

Наверное, именно поэтому Райан Вессель вызвал "Горгону" в Резиденцию на пустяковую планерку сразу после церемонии прощания. Выказать неуважение.

Мы могли отказаться, сослаться на церемонию, но… Но группа никогда не показывала своих ни ран, ни боли, ни тоски, ни отчаяния… Слабый боец – мертвый боец.

Нас продержали в Резиденции недолго. Признаться честно, я даже не различил её убранства: упрямо делал вид, что окружившие стены знакомы, и потому неинтересны. Лица держали и остальные горгоновцы. Одной только Азалине пребывание в Резиденции далось непросто; смерть Дэниеля сильно пошатнула состояние Макензи, и девушка с трудом держала себя в руках. Однако Резиденция Трех на нее действовала совсем гнетуще, а Райан – буквально давил своим присутствием. Чутье подсказывало, что дело не только в гибели Беннета.

И достаточно скоро я понял, что не обманулся.

Райан распустил горгоновцев, попросив меня задержаться, и еще минут пятнадцать я односложно отвечал на витиеватые вопросы монарха, пытающегося прощупать, что я из себя представляю. Мне даже не пришлось стараться, чтобы не выдать лишнего – все еще находящийся в прострации и немало взволнованный происходящим, я просто отстраненно смотрел за спину Райана, пытаясь сконцентрироваться на расплывающихся огнях Мукро, вместо пронизывающего взгляда Главнокомандующего. Иначе бы ощутил, как по моей спине от загривка катился холодный пот. Райан держал такую дистанцию, словно накинул мне на шею острый ошейник и водил по кругу на железной балке – ни назад не отступить, ни шаг вперед сделать.

Наверное, мой финальный выверенный поклон Вессель даже счел издевкой, которой он не являлся. Старательность случилась не из пренебрежения, которое я тогда еще не мог себе позволить, но из стремления не забыть движения и положения рук. Я смог спокойно выдохнуть не когда двери за моей спиной в кабинет монарха закрылись, а когда позади осталась и парадная лестница, и длинный коридор, на стенах которого были вывешены парадные портреты предыдущих правителей. Только тогда я заметил и то, что сжимал кулаки до такой степени, что на ладонях выступили легкие следы сукровицы от впившихся в кожу коротко стриженых ногтей.

На парковке меня ждала Азалина. Ждала, несмотря на то, что и я планировал добираться домой пешком – свежий воздух, пустая набережная у застраивающегося квартала, попытки распутать тугой моток мыслей, – о чем ее предупреждал, и она прибыла в Резиденцию самостоятельно на мотоцикле. Рядом с ним же, черным и блестящим, она сидела на бордюре, крутя на среднем пальце перстень с розовым овальным камнем.

Но раньше, чем я, к ней направился выскочивший со стороны черного входа мужчина.

С ним мое знакомство уже случилось. Когда Главнокомандующий узнал о смерти Беннета, он послал своего представителя к горгоновцам – удостовериться, в каком состоянии находится группа. Представителем был глава Столичной жандармерии и бывший жнец-дознаватель Уильям Билл Лэйтер. О нем мне уже рассказывал Дэниел, прося остерегаться “этого ублюдочного беспринципного гондона, прокладывающего свой путь по крови”. Первую встречу с Уильямом, конечно, затерло мое состояние. Я не оправдывал ни тогда, ни после свою слабость в те минуты внезапной ответственностью и ролью, к которой я не был готов, но хотя бы мог перед собой объясниться за мое молчание перед жнецом, откровенно упивающимся смертью Беннета.

Объясниться, но не простить себе того первого взаимодействия.

Я больше никогда и никому не позволял уколов в сторону “Горгоны” и горгоновцев. Никогда и никому.

Вторая встреча с Уильямом случилась прямо перед дверьми в кабинет Райана. Лэйтер вновь попытался съязвить, но мне уже достало сил деликатно его заткнуть. Он не ожидал. Я, хотя не показал того внешне, был поражен своей быстрой реакции не меньше. Хотя внутри остро ощутил довольство и умиротворение.

А теперь Лэйтер, как хищная тварь, крался темной тенью к уронившей лицо в ладони Азалине. Мое сердце зашлось до болезненного жара, этот же жар ударил в нос и голову; я заторопился вперед, и липкое ощущение холодной тревоги после беседы с Главнокомандующим сгорело.

Не знаю, что Уильям пытался сказать Азалине. Я не слышал начала их диалога и не расслышал всех фраз, сказанных жнецом, из-за которых девушка подскочила на ноги. Лишь обрывок: “…ты ведь давно уже должна привыкнуть хоронить, леди Макензи, – обращение, из-за которого Азалина побледнела, Уильям произнес нарочито акцентно. – И уж тем более не должна лить слез из-за очередного горгоновского мертвеца”.

Клянусь, она бы ударила его. Ножом. В грудную клетку. Но я вылетел между ними, закрывая Азалину собой и, глядя в лицо жнецу, вскидывая подбородок:

– Доброй ночи, Уильям. Я могу вам чем-то помочь?

– Достопочтенный горго…

– “Ваше превосходительство”, – грубо оборвала его, поправляя, Азалина. Лэйтер, продолжая усмехаться, бросил на нее взгляд через мое плечо.

– Отойдите, Роберт, – жнец вновь вернул взгляд к моему лицу. – Я беседую со старой приятельницей. Нас объединяет долгая история, в которой вас, представьте себе, не было, – я сжал зубы, пропуская слова Лэйтера мимо, но делая вслед за ним шаг влево, не подпуская его ни на шаг ближе к положившей мне ладонь на плечо Макензи. Я чувствовал, как она дрожит. – Ваше превосходительство, оставьте ребячество.

– Она потеряла не только сослуживца, но и друга, – процедил, продолжая стоять перед Уильямом и держать руки сцепленными за спиной. Сжимал запястье с такой силой, что пальцы немели. – Проявите уважение к ее утрате и горю.

– Ты молод, Роберт Сборт, и еще не опытен. Я прощу тебе, что ты пока не освоился в столице и не осознаешь детали субординации.

– Я их осознаю. Вы не можете мне указывать и отдавать приказы. А всё, что касается группы "Горгона" и её бойцов, решается лично мной или через меня, – и хоть говорил твердо и спокойно, но внутри буквально тряслось. – И если я сказал вам, что вы не смеете подойти к моему бойцу, значит, вы не подойдете.

– Не показывай мне клыки, змеюка, – буквально прошипел Лэйтер, делая шаг на меня.

Я не дернулся, лишь приподнял подбородок:

– Знайте свое место, Уильям.

Тот обмер. Взгляд его метался по моему лицу. А затем Уильям попытался обогнуть меня, шагнув к Азалине, но я с силой перехватил его за плечо, буквально отталкивая прочь.

– Что ты себе позволяешь?! – рявкнул Лэйтер.

– Я повторю всего один раз: знай свое место, жнец, – перебил его, уже грубее. – Попробуешь еще раз подойти к ней, и я нашпигую твое тело пулями до самой глотки.

– Кишка не тонка?

– Давай проверим, – практически сквозь стиснутые зубы, оттерев Лэйтера плечом. Я услышал краем уха, как меня окликнула Азалина, а еще через мгновение заметил боковым зрением вышедшего из дверей Райана Весселя. Тот, с интересом наблюдающий, замер на лестнице, одернув полы легкого белого пальто и заложив руки в карманы брюк. В мутном освещении парковки богато расшитые лацканы переливались сверкающим золотом.

Мы со жнецом одновременно отступили друг от друга. Райан, кажется, не моргающий, оставался неподвижен. Лэйтер торопливо склонил голову.

– Даже в таких деталях Государство сохраняет непоколебимую стабильность, – криво усмехнулся Главнокомандующий.

– Как и во всем прочем, Ваше Высокопревосходительство, – лилейно отозвался Уильям, за что, внезапно, был удостоен не самого радушного взгляда своего хозяина.

– Да. Как и во всём прочем, – хмыкнул монарх, лениво спускаясь. Движения небрежные, но в них – опасность и твердость, и хищная воля, способная перемолоть. Он не вызывал во мне страха, но вызывал настороженность.

К тому же нужно было быть круглым идиотом, чтобы не понять, что смерть Дэниела Беннета – дело рук Главнокомандующего. Не напрямую, конечно, но его волей и парой поддетых нитей.

И, самое плохое и опасное, он знал, что я это понимал.

Лэйтер тем временем еще раз посмотрел за мою спину, на Азалину, и вдруг, растянув губы в гадкой улыбке, громко сказал:

– Ваше высокопревосходительство, достопочтенная Азалина Макензи подавала в жандармерию прошение о посещении семейного склепа семьи Вессель, – Райан, уже направляющийся к своему автомобилю, где его покорно ждал водитель, вновь остановился. Не обернулся, но слегка повернул голову. – В этом ей, конечно, было отказано. За моей личной подписью. Полагаю, я не ошибся, что не стал тревожить вас уточнением ответа на данное письмо.

– Горгоновцам нечего делать среди моей погребенной семьи, – глухо ответил Вессель.

– Райан, я не была там четыре года! – внезапно воскликнула Азалина, буквально вылетая вперед меня, и в голосе её – столько обиды, обвинения, упрёка, что и я, и Лэйтер лишь вздрогнули.

Но вот побагровевший Главнокомандующий круто обернулся на каблуках, разве что огнем не брызжа:

– Как ты ко мне обратилась?..

И я вновь потянул Азалину за свою спину.

– Не сердитесь, Ваше Высокопревосходительство, но будьте участливы. Девушку накрутили. Она не помышляла вас оскорблять.

– Будешь за нее говорить, Роберт?

– Я говорю за каждого горгоновца, Ваше Высокопревосходительство. И отвечаю за каждого из них сам, – в ту секунду в моих словах еще скользили прорываемые эмоции, хотя и сдерживаемые. – И, раз уж зашла речь, я хочу сразу сказать вам: если Уильям Лэйтер еще хотя бы раз подойдет к Макензи или к любому другому моему бойцу – я убью его на месте, и меня не испугает трибунал. Я не сторонник решать проблемы кровью, но, поверьте, если потребуется её пролить, я не стану медлить.

Это не было блефом, и не было ложью. И хмыкнувший Райан, слегка склонивший голову к плечу, это хорошо считал. Он смотрел мне в глаза несколько долгих мгновений, и я стиснул зубы и поднял выше голову, забывая, кажется, даже дышать.

– Отдыхайте, достопочтенные горгоновцы, – наконец негромко сказал Главнокомандующий. – У вас были тяжелые дни, – и, удостоив Азалину взглядом и поманив за собой помрачневшего Лэйтера, вновь принял бесстрастное выражение лица и сел в машину. Шофер, державший до этого дверь распахнутой, закрыл за Весселем и торопливо вернулся за руль. Так же спешно в автомобиль сел и Уильям.

***

Прошло два дня. Ночь опустилась на Мукро неслышно. Белокаменный город стал казаться еще более белоснежным: правительство не скупилось на освещение дорог и фасадов, и с наступлением ночи центр столицы вспыхивал зеркально небу миллионом огней.

Азалина моему ночному визиту немало удивилась, но безропотно собралась минут за десять и вышла на улицу. Я попросил её обойтись без вопросов: они бы повлекли за собой вереницу слов. Но я не хотел (и не имел права) копаться в чужих тайнах, а Азалина, полагал, не горела желанием ими делиться. Мне было достаточно одной детали, а Макензи должна была просто верить мне. Возможно, моё почти что требование слепого доверия следовало счесть чрезмерным – и ей, и мне самому – однако и той ночью, и все последующие годы моей службы в качестве горгоновского командира, я по-прежнему исходил из этого доверия, а бойцы “Горгоны” неизменно его проявляли.

Макензи уехала со мной в ночь.

Не стану лукавить: те тридцать минут молчаливой поездки, когда отсветы от магистрали скользили по окнам и приборной панели, дались нам обоим непросто. Азалина достаточно скоро поняла, куда мы едем. А я старался гнать от себя мысли о последствиях, если что-то пойдет не так.

Абсолютно рискованное, глупое, почти ребяческое решение, при этом – единственно правильное.

Столичная Церковь Слез выделялась среди застройки своим голубоватым цветом и золотой витиеватой лепниной, в которой угадывались переплетения цветов.

Я припарковал машину во внутреннем закрытом дворе, под раскидистой акацией, заглушил мотор. Азалина продолжала молчать, но боковым зрением замечал, что ее глаза стали более блестящими.

– Идем, – наконец сказал я сквозь сухость в горле и, не обернувшись к девушке, вышел из машины, сразу направляясь к багажнику.

Спустя долгое мгновение хлопнула дверь, и на улице показалась Азалина. Оглянулась, замечая одинокую тень охранника у черного входа.

Я не торопил её, хотя понимал, что время сильно ограничено.

– Как это понимать, Роберт?

– Можешь не придавать значения. Мы оба знаем, что никогда не станем об этом говорить, – я сжал зубы, почувствовал, как дернулись желваки. Открыл багажник, кивая в него Азалине. – Полагаю, тебе могут понадобиться цветы, – глаз на нее не поднял. – Тебя проводят по техническому коридору до крипты и оставят одну. У тебя будет минут пятнадцать, Азалина. Сожалею, но дольше просто невозможно. Мы должны уехать до смены караула. Я буду ждать тебя в машине, – и только тогда осмелился посмотреть на нее, и тут же вздрогнул от прошедшего по позвоночнику мороза. Из глаз Азалины катились слезы. На секунду я пожалел. Всего на секунду.

– Спасибо, Роб… – прошептала горгоновец неожиданно мягко. Она подошла, забрала из багажника скрытку мелких белых цветов покори, и, оправив распущенные волосы и опустив голову, быстрым шагом направилась к ожидающему её охраннику.

Я не думал ни о чем, пока ждал Макензи. Сидел, откинув голову на спинку кожаного кресла, и смотрел на бежевую обивку потолка. Изредка поглядывал на наручные часы.

Еще несколько месяцев назад я жил совершенно другой жизнью. Но сейчас казалось, что её вовсе никогда не было – сон, подсмотренное чужое воспоминание, от которого сжималось в звериной тоске мое сердце.

Может, круговорот и хорош. Я забудусь. Я отдам всего себя тому, что для меня уготовал Беннет.

Хотя еще долгое время его решение будет казаться мне странным. Но я пойму. Однажды я его пойму.

Ровно через пятнадцать минут Азалина села в машину. Было видно, что она плакала, хотя и старательно вытерла глаза, и держала голос крепким и твердым. Я не стал акцентировать внимание. Макензи просто сказала “Спасибо”. Я просто кивнул.

Так было правильно.

Я вернул Азалину домой, но в свою квартиру возвращаться не стал. Вместо этого решил наматывать круги по городу – Баллер составил для меня список ключевых адресов и настроил персонализированную карту навигатора. В ночи Мукро казался куда более радушным. Мне нравился этот город с наступлением ночи – в нем бурлила жизнь, и забывалось о том, что все мы находились на коротком поводке у сильных мира сего.

Никогда, правда, не видел змей на поводке.

Проезжая мимо Резиденции Трех, мне подумалось, что рано или поздно жизнь каждого вынуждает показать клыки.

291 год ЭТМ

Спустя примерно восемь месяцев после того, как я стал горгоновцем, жизнь столкнула меня с Вальтером Кроу – незаурядным военным, тогда еще майором-подполковником, служащим комендантом в ВГ/10-19-23-16-5. Райан Вессель приказал провести в городе совместные учения для ключевых спецназовских групп, которым следовало в дальнейшем располагаться в районе Старых Рубежей. “Горгона” там скорее отсвечивала лицом – нам было нужно посидеть, понаблюдать, дать Главнокомандующему свои замечания… Потому я без зазрения совести распустил половину горгоновцев в небольшой отпуск, а со второй прибыл на место. Девять человек – более чем достаточно, чтобы написать рекомендательные письма Весселю, которые он и читать не станет.

Я же с видом деланного знатока и умудренного опытом бойца вникал в особенности работы каждой из групп, запоминая стратегические ходы, принципы построения операций и форму ведения боя, а вечерами, вместе с Баллером и Нилом, разбирал увиденное по косточкам: где какие связки работают, кто как страхует напарника, какие решения можно перенять, а на какие лишь издалека полюбоваться. Парни делали вид, что я просто сверяю свои выводы с их опытом, а не учусь с нуля: деликатно подталкивали в нужную сторону, но ни разу не ткнули носом в мою неопытность. Всё время проведения учений в ВГ/10-19-23-16-5 я ходил между площадками, словно проверяя соответствие учебных сценариев приказам Весселя, а на деле впитывал всё, что мог: схемы заходов, логику командования, типичные ошибки, реакции командиров на нестандартные ситуации. Я учился. Торопливо, цепко, восполняя пробелы в знаниях. Тратил ночи, соединяя показавшиеся мне удачными разрозненные элементы в цельные планы. Выбирал темпы под операции, гипотетически распределял роли между горгоновцами, чтобы каждый сработал на лучший результат – за столько месяцев я неплохо стал понимать не только то, как они сами себя преподносят и расценивают, но и что скрывают внутри. Просчитывал действия на несколько шагов вперед, осваивая, как лавировать не только в боевой ситуации, но и среди теневых игрищ столицы и всего Государства…

Одной из тех пятнадцати ночей, проведенных в ВГ/10-19-23-16-5, изрядно доведя мозг до состояния кипения и уже плохо соображая, я оставил кипы документов и жужжащий компьютер с топографическими сводками, вышел на улицу в легкий, влажный морозец. Второй весенний месяц на Севере, пусть и у берегов Кровавого залива, дарил по-настоящему холодные ночи. На Западе таких не было. Над городом висела плотная дымка, лужи покрылись тонкой, растрескавшейся коркой льда. Изо рта шел пар. Пальцы мерзли. Налетающий ветер пронизывал одежду и пробирал до костей, покрывая легкие инеем.

Я закурил – впервые за пару месяцев – и с неудовлетворением отметил, что не испытываю того мнимого облегчения, которое раньше возникало после первой затяжки.

– Доброй ночи, Ваше превосходительство, – раздалось позади меня, и я обернулся.

Ко мне шел плотно сбитый мужчина. Старше меня лет на десять. Короткая стрижка, темные глаза. Форма плотная, но не слишком теплая – явно привыкший местный – без опознавательных знаков.

– Доброй ночи.

– Не спится?

– Не особо.

– Угостите огоньком?

В этот момент свет в уличных фонарях погас. Гарнизон погрузился в сон.

Военный без суеты взял сигарету двумя пальцами – длинными, крепкими, – и я поджег его сигарету. Он затянулся и сразу выдохнул вбок, под ветер, чтобы не дымить мне в лицо.

Подумав, я протянул ему зажигалку. Тот вопросительно вскинул бровь.

– Забирайте, – пожал я плечом. – Решил, что это моя последняя сигарета. Не хочу, чтобы потом что-то напоминало о потраченных на курение годах.

– Мне стоит проверять её на прослушку, жучков или какие-нибудь другие поисковые датчики? – хохотнул мужчина, но зажигалку забрал, кладя ее в нагрудный карман.

– Только если вам скучно и нужно чем-то бессмысленным занять свободное время.

Про то, что мы и без того под постоянным наблюдением, я шутить не стал. То ли оттого, что осторожничал, то ли оттого, что такие полушутки смешно не делали.