Читать онлайн Царь нигилистов - 4 бесплатно

Глава 1

Надпись в нижней части конверта гласила: «От академика Ленца Э.Х.»

Саша был уверен, что его корреспондента давно нет в живых, а где-нибудь в коридорах Санкт-Петербургского универа стоит его бронзовый бюст.

Ну, что ты ещё будешь думать об ученом, физические законы которого ты проходил в школе сорок лет назад, и авторе учебника, который вышел при Николае Первом и выдержал N изданий.

Письмо было на немецком.

Саша понял обращение «Eure Kaiserliche Hoheit». И то из-за освоенных за год местоимений, ключевого слова «Kaiser» и похожести на английское «Your Highness». В остальном тексте – только формулы и отдельные слова, которые отказывались складываться во что-то осмысленное. Нужна была помощь зала.

Никсу Саша нашел в его кабинете с золотистыми обоями, синей мебелью и овальной картиной с плывущими по морю лошадьми и собакой.

Рихтер был тут же, что Саша счел хорошим стечением обстоятельств: Оттон Борисович лучше знал немецкий.

Присутствующие были веселы и что-то горячо обсуждали.

– Знаешь новость? – спросил Никса.

Саша посмотрел вопросительно.

– Ведень взяли, – сказал брат.

– Ведено? – переспросил Саша.

– Да-а, – протянул Рихтер. – Так говорят на Кавказе.

– В который раз его берут? – поинтересовался Саша.

– Ведень – в первый, – ответил Рихтер.

– Но не в последний, – заметил Саша.

– Брали другой аул Дарго, откуда Шамиль отошел в Ведень, – объяснил Рихтер, – он назвал её «Новое Дарго», но это другое селение далеко в горах.

– У тебя не так уж хорошо с пророчествами, – упрекнул Никса брата.

– А что?

– Папа́ сказал, что ты предсказывал пленение Шамиля. Ты ошибся: Шамиль ушёл.

– В этот раз ушел, – уточнил Саша.

Он выложил на синюю скатерть письмо с именем отправителя на конверте.

– Я конечно лучше помню немецкий, чем прошлым летом, но не настолько, – сказал он. – Так что спасайте.

Никса взял конверт и вынул письмо.

– Честно говоря, думал, что Ленца уже нет в живых, – сказал Саша.

И сел рядом с братом.

– Эмилий Христианович сейчас возглавляет физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, – просветил Рихтер.

– Как это ему удаётся без знания русского языка? – поинтересовался Саша.

– Все знают немецкий, – сказал Оттон Борисович.

– «Ваше Императорское Высочество!» – начал переводить Никса.

– Это я понял, – прокомментировал Саша.

Никса тонко улыбнулся и продолжил:

– «Мне передали ваш вывод уравнения, связывающего давление и средний квадрат скорости частиц, который вы озаглавили «Никакого теплорода не существует». Это довольно остроумно, однако ничего не доказывает, к тому же вы ссылаетесь на несуществующий закон никому не известного Авогадро».

– Понятно, он тоже не слышал про Авогадро, – вздохнул Саша.

– А кто это? – спросил Никса.

– Итальянский физик. Странно, что никто о нём не знает.

– «Ваше изложение темы «Свободное падение» мне также передали, – продолжил Никса. – Ваш интерес к физике и высшей математике может только радовать, однако для переписывания моего учебника у вас маловато научных заслуг».

– Он просто дерзок, – заметил Рихтер.

– Да ладно! – сказал Саша. – Честно говоря, никаких заслуг нет. Я даже мечтать не мог, что мне напишет академик.

– Академик тебе регулярно ставит тройки, – заметил Никса. – Яков Карлович Грот его зовут.

– Ладно, – кивнул Саша. – Давай дальше.

– «То, что изложение на основе интегрального исчисления кажется вам более простым, чем моё объяснение, – продолжил Никса, – достойно уважения, однако вряд ли найдётся много гимназистов такого же уровня».

– Льстит, – сказал Саша. – Найдутся.

– «Предложенная вами размерность – метры в квадратные секунды, которую вы выводите из формулы – непонятна и не отражает реальности. Что такое квадратные секунды? Гимназисту легче понять, что скорость каждую секунду увеличивается на 32 фута, и это гораздо полезнее, чем бездумно подставлять цифры в формулы».

– Ну, наверное, он лучше знает, что легче понять гимназисту, – хмыкнул Саша.

Хотя, честно говоря, в последнем пассаже академика была некоторая сермяжная правда.

– Ответ писать будешь? – поинтересовался Никса.

– Чуть позже. Его надо обдумать.

У Саши были определенные мысли о том, кто ему поможет с написанием ответа. На Никсе и Рихтере свет клином не сошелся в конце концов. Есть и другие люди, знающие немецкий.

– И что там с Ведено? – спросил Саша. – Есть подробности?

– Пока была только телеграмма для папа́, – сказал Никса. – Подробности через несколько дней.

– На Кавказе есть телеграф? – удивился Саша. – Где? В Грозном?

– В Грозной, – поправил Рихтер. – Нет. Ближайший в Симферополе.

– Оттон Борисович, а что мы вообще туда полезли? – поинтересовался Саша. – Защищать кого-нибудь? Грузию?

– Не только. Тридцать лет назад в 1829-м закончилась война с Турцией и был заключен мирный договор: Адрианопольский трактат. Порта отказалась от всего восточного берега Черного моря и уступила черкесские земли. Но кавказские племена, которые султан считал своими подданными, ему не подчинялись. Признавали духовным главой и падишахом всех мусульман, но не платили податей и не ставили рекрутов. Эти земли можно было взять только силой.

– То есть султан дедушку нае… то есть обвел вокруг пальца? – поинтересовался Саша.

– Ну, не совсем, – попытался выкрутиться Рихтер. – Султан от них отказался, хотя на бумаге они принадлежали османам.

– А на самом деле?

– Турки занимали несколько крепостей на побережье, горцы терпели их, как единоверцев, но не давали вмешиваться в свои дела и били без пощады при любой попытке вмешательства.

– Ага! И повелитель правоверных сбагрил их русскому царю… – резюмировал Саша. – И мир заключил, и сделал вид, что что-то подарил, и от проблемы избавился – и всё одним махом. Королева в восхищении! Блестящая восточная дипломатия во всей красе. Нам ещё учиться и учиться.

Никса усмехнулся.

Рихтер вздохнул.

– Местные племена не поняли этой уступки, – сказал он. – Они считали себя независимыми. Говорили: «Султан никогда не владел нами и поэтому не мог нас уступить». Десять лет спустя после победы над Турцией генерал Раевский, который командовал черноморской береговой линией сказал шапсугским старшинам, приехавшим спросить его, почему идет он на них войной: «Султан отдал вас в пеш-кеш, – подарил вас русскому царю». «А! Теперь понимаю, – отвечал шапсуг и показал ему птичку, сидевшую на ближнем дереве. – Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!»

– Да, жаль конечно от подарка отказываться, – хмыкнул Саша. – Нашим же записан.

– И оплачен русской кровью, – буркнул Рихтер.

– Это очень известное заблуждение, Оттон Борисович: не бросать то, за что дорого заплачено. Кажется, еще чуть-чуть – и все будет наше. Это как игрок, который проигрался в рулетку, ставит еще и ещё в надежде выиграть, и отдает последние штаны.

– Кавказская война уже почти выиграна, – возразил Рихтер. – Пять лет назад по военно-грузинской дороге было невозможно проехать из-за нападений горцев. Тогда Шамиль смог захватить в плен внучек грузинского царя, фрейлин императрицы, жену князя Чавчавадзе с детьми и вдову князя Орбильяни с годовалым ребенком, так что их пришлось обменять на его сына Джамалуддина.

– Сына Шамиля? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Рихтер.

– А как его сын оказался у нас? Тоже был взят в плен?

– Не совсем, – заметил Никса. – Он был выдан дедушке в качестве аманата, заложника, в знак верности императору.

– Мда… – сказал Саша. – Россия – всё-таки не совсем Европа.

– Мы имеем дело с совсем не Европой, – возразил Никса. – Дедушка стал опекуном Джамалуддина, тот окончил кадетский корпус, выучил русский, немецкий и французский языки и увлекся науками, особенно математикой. И хотя Шамиль нарушил слово, Джамалуддина никто не тронул. Его даже не заставили креститься, дедушка решил, что, став совершеннолетним, Джамалуддин сам решит вопрос веры. Когда его согласились вернуть отцу, он уже был поручиком русской армии.

– Он долго думал, – продолжил Рихтер. – Поскольку не очень хотел возвращаться. Покойный государь не стал его ни к чему принуждать и предоставил выбор.

– Вернулся? – спросил Саша.

– Да, – ответил Никса.

– Значит теперь у Шамиля есть европейски образованный и умный военачальник, – предположил Саша.

– Нет, – сказал Рихтер. – Джамалуддин умер летом прошлого года.

– По-моему, он должен был быть еще молод, – заметил Саша.

– От чахотки, – уточнил Оттон Борисович. – Не дожив до тридцати.

– Как-то это смотрится… – проговорил Саша.

– Чеченцы конечно говорили, что его отравили русские, – усмехнулся Рихтер. – Но нам это было совсем не выгодно. Джамалуддин изучал, как живет его народ, осматривал аулы, оружие и укрепления. И все ему не нравилось, он хвалил русскую армию и убеждал отца примириться с Россией, потому что силы не равны. Боевые действия почти прекратились. Но в 1857-м наместником на Кавказе стал князь Барятинский – сторонник решительных мер против Шамиля, и туда были переброшены дополнительные войска. Тогда от Джамалуддина отвернулись и братья, и отец, и наибы Шамиля, и соплеменники. Среди русских офицеров ходил слух, что Шамиль сажал сына в яму, чтобы очистить его от русского духа. И что Джамалуддин постарел, похудел и раскаивается в своем решении вернуться к отцу.

– Отчаявшись вылечить сына, – продолжил Рихтер, – Шамиль послал за русским врачом, отдав за него в заложники пятерых мюридов. Но русский полковой врач смог только диагностировать чахотку и убедиться, что болезнь неизлечима.

– Жаль, – заметил Саша. – Может быть, стал бы хорошим математиком или инженером.

– О грабежах, заложниках и прочих бесчинствах чеченцев сейчас даже подумать смешно, – сказал Рихтер. – Аргунское ущелье взято, местные племена вытеснены далеко в горы и вот теперь завоевана Ведень.

– Вы ведь участвовали там в боях, Оттон Борисович? – спросил Саша.

– Не в Дарго. В Аргунском ущелье, в Шали, в Герменчуге. Последний аул, кстати, действительно уже брали, за четверть века до этого. Это было в августе 1832 года. Герменчуг – самый большой чеченский аул с тремя мечетями, лучшая из которых была построена на деньги, пожалованные генералом Ермоловым.

– Это мало соответствует тому, что я слышал о Ермолове, – заметил Саша. – Говорят, чеченские женщины его именем пугали детей.

– Это правда, – согласился Рихтер. – Непокорные аулы стирали с лица земли, и чеченцев все дальше оттесняли в горы. Но Герменчуг не был непокорным аулом. Алексей Петрович Ермолов рассчитывал, что вокруг красивой мечети соберется много жителей, и не ошибся. Население аула увеличивалось с каждым годом и не принимало участия в грабежах и разбоях. Но в 1831-м и они были вовлечены в общее восстание. Укрепили селение и ждали прихода русских. Имамом тогда был еще не Шамиль, а Кази-Мегмет, именно он убедил чеченцев испытать силу оружия и лично привел им на помощь восемьсот конных лезгин. Самих чеченцев было около трех тысяч.

В августе следующего года русский отряд переправился через Аргун, провел ночь в Шали и к полудню занял позиции в виду горцев. На левом фланге речка, на правом – густой лес. Там – конница лезгин и чеченская пехота. Село с трех сторон окружали окопы, а позади – тоже лес.

Командовал штурмом генерал Вельяминов, и он медлил, не начиная атаку. Войска наши, сварив похлебку с удвоенной мясной порцией, спокойно наполняли себе желудок. На правом фланге батареи в двадцать два орудия, на расстоянии пушечного выстрела от неприятельских окопов, для Вельяминова накрыли стол и расставили вокруг барабаны. А позади него, расположившись на коврах, закусывал корпусный командир со своими офицерами.

Между тем, неприятельский бруствер и плоские крыши домов были буквально унизаны чеченцами, ожидавшими атаки. Несколько зрительных труб были направлены прямо на генеральский обеденный стол. В час пополудни корпусный командир прислал Вельяминову своего адъютанта спросить, не пора ли начинать. «Нельзя, – ответил генерал, – солнце слишком жарко печёт, к тому же люди не кончили еды».

Через полчаса прибыл новый посланец к Вельяминову: «Не пора ли начинать штурм?». «Нет, не выпили ещё порцию, которую приказано раздать», – отвечал генерал.

Корпусный командир Владимир Дмитриевич Вольховский не обладал столь железными нервами и послал к Вельяминову подпоручика Федора Торнау. «Ступай, дражайший, назад, – приказал Вельяминов Торнау, – и скажи пославшему тебя, что, по моему мнению, надо еще подождать; впрочем, как угодно, только в таком случае не беру на себя ответа. Надо же время докончить обед и убрать стол».

Наконец, Вельяминов сел на коня и приказал артиллерии открыть огонь. Бутырские и егерские батальоны пошли в атаку. Чеченцы первыми дали залп из окопов, но не успели перезарядить винтовки, и русские передовые колонны ворвались в село.

Казаки попали под огонь чеченцев, но повернули к окопу, под завал. Там спрыгнули с коней и оказались вне зоны огня. Чеченцы стали ждать их появления, но снова не выдержали и дали залп. Казаки и грузины в тот же момент бросились в атаку и захватили укрепление. Рукопашный бой в селе продолжался, но чаша весов склонялась в нашу пользу, чеченцы отступали, пока не обратились в полное бегство.

И только около сотни горцев, отрезанные от леса, засели в три смежных дома посреди сада и не хотели сдаваться. Их оцепили тройной цепью застрельщиков, лежавших на земле, за плетнями и за деревьями. Но никто не смел показаться на виду у неприятеля, чтобы не быть тут же сраженным пулей.

Подвезли легкое орудие. Ядро пронизало три сакли во всю длину, но на противоположной стороне ядра били наших людей, поэтому пришлось прекратить пальбу, и решили поджечь дома. Это было не так-то просто сделать под дулами метких винтовок горцев.

Наконец, нашлись два сапера, которые двигая пред собой дубовую дверь вместо щита и неся пуки соломы и хворосту, подползли к крайнему дому, с неимоверным трудом сбили глину у фундамента и подожгли плетень. Чеченцы продолжали стрелять, пока жар не отогнал их от горящей стены.

– Оттон Борисович, – медленно проговорил Саша. – Я откуда-то помню эту историю.

Никса посмотрел вопросительно.

– Мне продолжать? – спросил Рихтер. – Или вы знаете финал?

– Возможно, знаю, – сказал Саша. – Но, может быть, это другая история. Конечно, продолжайте.

– Мало-помалу огонь охватил и две другие сакли, так что неприятелю оставалось только сдаться или гореть. Генерал Вольховский пожалел храбрых людей и приказал переводчику, предложить им положить оружие, обещая жизнь и право размена на русских пленных.

Переводчик выступил вперед и по-чеченски крикнул, что хочет говорить.

Чеченцы выслушали, посоветовались несколько минут, потом вышел полуобнаженный, почерневший от дыма чеченец. «Пощады не хотим, – сказал он, – одной милости просим у русских, пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти».

Тогда было приказано зажигать дома со всех концов.

Солнце зашло, и только пламя пожара освещало поле боя.

Чеченцы запели предсмертную песнь, сперва громко, потом все тише и тише, один за другим умирая от огня и дыма.

– В моем сне была не сакля, а башня, – сказал Саша, – и защитников было трое, и конфликт был в другом, и не Чечня, а Азербайджан, по-моему, но все остальное один к одному. Я помню даже предсмертную песню.

«Таких совпадений не бывает», – подумал Саша. Один из любимых фильмов детства, пересмотренный десять раз: «Не бойся: я с тобой». Главные герои: певец Теймур, его девушка и цирковой наездник Рустам прячутся на вершине башни, а разбойник Джафар приказывает своим бандитам сложить хворост у основания и поджечь. Да! Да! Русская армия в роли разбойника Джафара!

Автор сценария наверняка знал историю осады Герменчука. Предсмертную песню еще можно счесть распространенной кавказской традицией, но не поджог и смерть в дыму.

– Ты помнишь слова предсмертной песни из твоего сна? – спросил Никса.

– Частично, – кивнул Саша. – И процитировал:

Как жили мы борясь

И смерти не боясь,

Так и отныне жить Тебе и мне!

В небесной вышине

И в горной тишине,

В морской волне

И в яростном огне!

– Жаль, что не полностью, – сказал Никса.

– Совсем не похоже на чеченские протяжные песни, – заметил Рихтер.

– Она так и начиналась протяжно и, видимо, на азербайджанском, но потом – вот это. Они все сгорели, да?

Глава 2

– Не все, – сказал Оттон Борисович. – Гибнуть в огне мучительно и не каждый в силах перенести эту пытку. Поэтому иногда растворялись ворота догоравшего дома. На пороге появлялся человек, начинал стрелять и бросался прямо на цепи застрельщиков, сверкая лезвием шашки. Казак подпускал чеченца на десять шагов, наводил ружье и всаживал пулю прямо в обнаженную грудь. И так повторялось несколько раз, пока очередного бешеного горца не расстреливали или не закалывали штыком.

Наконец, горящие сакли стали разваливаться, осыпая искрами истоптанные сады. Ни один чеченец не дался живьем: семьдесят два человека кончили жизнь в огне.

– За что я вас люблю, Оттон Борисович, так это за то, что не врете, – заметил Саша. – И за то, что умеете уважать врагов. Только я не могу быть с теми, кто сжигает живьем, пытаясь подчинить своей воле. Не хватает патриотизма! Я с теми, кого сжигают.

– Я никогда войны не любил, – заметил Рихтер, – и считаю ее глубоким злом, но это зло неотвратимо, пока человечество не избавится от гнета невежества, враждебного правде и справедливости.

– И от чего же просвещенные русские освободили диких чеченцев? – поинтересовался Саша. – От садов, которые вырубили, от стад, которые угнали, от домов, которые сожгли? Где-то я читал про «мусульманский рай», который русские вытоптали на Кавказе.

– Чеченцев надо было переселить на равнину, где они на виду, – возразил Рихтер, – а на их место водворить казаков, верных русской власти. На Кавказе иначе нельзя, Александр Александрович. Там милосердие воспринимают, как слабость. Дай им волю – и все вернется назад: грабежи, разбои и захваты заложников. Они испокон веку этим живут. И ничего другого не умеют.

– Не умеют? А сады тогда зачем? А стада? Я не верю в изначально дурные народы. Если их сады вырубили, стада угнали, а дома сожгли, чем им жить, кроме грабежа?

– Им дали земли на равнине, но они восстали снова. Они горячи, порывисты, наивны и готовы пойти за любым бездушным честолюбцем, пообещавшим им покровительство и победу. Дикие народы одна сила способна приводить в рассудок и хранить между ними порядок. А отдал я себя на службу этой силе не ради удовольствия смотреть на убийства, а, чтобы, упорствовать против существующего зла и для защиты родного края, чтобы пожертвовать на это и мою лепту пота и крови.

– Любим мы защищать свою родину на чужой земле, – заметил Саша.

– Иногда иначе нельзя, – сказал Рихтер.

– Это стандартное оправдание, – поморщился Саша. – Очень больно ощущать, что твоя родина не права, хочется как-то обмануть совесть. Я вас не упрекаю, Оттон Борисович, вас не в чем упрекнуть. Просто расхлебывать подарочек султана – нам с Никсой и нашим потомкам.

Комнаты фрейлин располагались на третьем этаже Зубовского флигеля. Саша поднялся туда после уроков и аккуратно постучал.

Открыла горничная. Серое платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой, юбкой до пят и широким белым передником. Русская коса, но вполне европейская кружевная наколка на волосах. Лицо приятное, но простое.

Служанка примерно в возрасте госпожи.

Низко поклонилась, только что не упала на колени.

– Глаша, кто там? – послышался из комнаты голосок Жуковской.

– Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович! – неожиданно низким голосом отрапортовала служанка.

Последовала короткая пауза. «Не одета она что ли?» – предположил Саша.

Но Александра Васильевна вышла ему навстречу и сделала глубокий реверанс.

На Жуковской было не придворное одеяние фрейлины, а более простой наряд: так называемое барежевое платье. Прозрачная ткань, вроде тюля, розовая в мелкий цветочек, поверх шелкового нижнего платья. Широкие рукава, мелкие круглые пуговки впереди, застегнутые по самый маленький воротничок. Юбка с многочисленными оборками, почти до пят.

С одной стороны, без шитого золотом бархата Жуковская казалась более доступной, с другой: ну, зачем же так наглухо зашнуровываться?

– Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовалась Жуковская.

– Не чем, а кем, Ваше Эльфийство, – сказал Саша. – Спасительницей, Ваше Фейство! От немецкого языка.

Жуковская улыбнулась.

– Конечно, Александр Александрович, проходите.

И входная дверь закрылась за ним.

Небольшая комната была обставлена, как комиссионный магазин. Мебель явно дворцовая, но старая и набранная из разных гарнитуров. Так что сиреневый диван с волнообразной спинкой и кривыми ножками соседствовал с классическими креслами, прочно стоящими на полу, и обитыми зеленым шелком. Картину дополнял древний тяжелый секретер, который Саша не вполне уверенно отнес к стилю барокко, и шкаф с книгами стиля ампир. В комнате также имелась не доходящая до потолка занавеска, за которой видимо располагалась кровать, зато на окнах занавески отсутствовали.

Последний факт его скорее обрадовал, он всегда считал шторы лишней деталью: ну, зачем закрывать вид из окна? Там был весенний царскосельский парк с тонкими ветвями на фоне закатного неба.

– Комнату обставляли не вы, – предположил Саша.

– Да, её обставили до меня, – кивнула хозяйка. – А почему вы так решили?

– Дедуктивный метод. Только логика и наблюдательность. Ни эльфы, ни феи так комнаты не обставляют. Я точно знаю. Я видел во сне.

– Мне приказать подавать чай?

– Да. Если конечно вы готовы терпеть меня больше часа.

– Вас хоть до… гораздо дольше.

Они сели за круглый столик, покрытый тяжелой гобеленовой скатертью. Служанка принесла самовар и разлила чай.

Он протянул Жуковской письмо Ленца.

– Вот, прочитайте!

Она взяла, пробежала глазами.

– Вам перевести?

– Уже. Мне написать ответ. Я тут набросал русский текст.

И он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке.

– Вот.

Читала она быстро.

– Это ваше чудесное изобретение? – спросила она.

– Никакого чуда здесь нет, простая механика. Но я, признаться, был удивлен, что получилось. Более простые вещи не получаются. Как вам письмо? Если я где-то взял неверный тон или погрешил против этикета, вы говорите.

– «Глубокоуважаемый Эмиль Христианович!» – начала читать Жуковская. – «Я был безмерно счастлив получить ваше письмо, поскольку и мечтать не мог, что мне когда-нибудь напишет ученый вашего уровня».

Она задумалась.

– А не слишком? – спросила она. – Вы великий князь, а он простой профессор.

– Он академик, – заметил Саша. – И более того, он Ленц. Он автор правила Ленца и соавтор Закона Джоуля-Ленца. Так что, может быть, и не равен Ньютону, но где-то рядом. И думаю, он прекрасно знает свое место в научной иерархии, так что воспримет как должное.

– Хорошо, – кивнула Александра Васильевна, – пусть будет так. Но все-таки лучше «любезнейший», чем «глубокоуважаемый».

– Ладно. Папа́ я пишу «любезнейший», так что, наверное, и Ленцу можно.

– «Для меня удивительно, что никто никогда не слышал об итальянском ученом Авогадро», – продолжила Жуковская. – «Приват-доцент Дмитрий Иванович Менделеев любезно согласился проверить его закон, надеюсь, что все сойдется. И мне кажется разумным написать в итальянские университеты и узнать, не работал ли у них человек с такой фамилией и не сохранились ли его труды. Я бы мог сделать это сам, но мне кажется, что профессора больше прислушаются к ученому с мировым именем».

– Нормально? – спросил Саша.

– Вполне, – кивнула Жуковская. – Только мне кажется, что к русскому принцу они тоже прислушаются.

– Может быть, – согласился Саша. – А на каком языке писать? Немецкий у нас язык науки? Знают ли итальянские профессора сие варварское наречие?

– Можно на двух языках написать: немецком и французском, – предложила хозяйка.

– Можно. С вашей помощью. На французском я уже могу худо-бедно общаться с друзьями, но не с профессорами университетов Италии.

– Хорошо, – кивнула Жуковская. – Напишу.

– Интересно, сколько в Италии университетов? Ведь наверняка в каждом городишке на вершине каждой уважающей себя горы.

– Не знаю, – улыбнулась Жуковская.

– Мне кажется, он из Турина. Но я совсем в этом не уверен.

– Значит, прежде всего пишем в Турин. В письме к Ленцу оставляем про письма в итальянские университеты?

– Конечно. Надо же польстить мэтру.

– «У меня нет никаких научных заслуг», – продолжила Жуковская, – «так что, конечно, не мне переписывать ваш учебник, любезнейший Эмиль Христианович, однако мы с моей тетей Еленой Павловной собираемся открыть физико-математическую школу имени Магницкого для тех гимназистов, которые в состоянии освоить интегральное исчисление. Думаю, таких найдется немало. Я надеюсь, что это поднимет престиж физико-математического образования, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененного. И для школы Магницкого нам нужен новый учебник. Если вы позволите, я могу высказать свои соображения на эту тему, и буду счастлив, если вы согласитесь стать его редактором. Академик Остроградский уже согласился помочь нам с составлением задач для вступительных испытаний по математике».

– Нормально? – спросил Саша.

– Вас не зря сравнивают с Петром Великим, – заметила Жуковская.

– Пока у меня заслуг для этого примерно столько же, сколько для переписывания учебника Ленца. А эффективность, наверное, будет не лучше. Я где-то читал, что большая часть проектов Петра Алексеевича умерла вместе с ним. Что в общем естественно для авторитарной модернизации. Модернизация быстро растворяется в воздухе, и остается один авторитаризм.

– Вы не правы, Ваше Высочество! – заметила Александра Васильевна. – От него многое осталось. Посмотрите вокруг! Это не допетровская Русь.

– Ампир, классика, барокко… что там ещё? Да, окно в Европу пока функционирует, и по балтическим волнам за лес и сало к нам еще что-то возят. Но не сомневаюсь, что со временем найдется человек, который заколотит его обратно. Ибо наносное.

– Почему вы так думаете?

– Потому что Европа – это не мебель с кривыми ножками, не кринолины под юбками и даже не сортиры со спуском. Это государственные институты, гражданские свободы и доверие друг к другу.

– Я читала вашу конституцию, – тихо сказала Жуковская.

– Рукописный вариант?

– Да.

– Интересно, сколько их… и как?

– Очень радикально.

– Это сейчас так кажется. Лет через десять лежания в пыли будет смотреться махровым монархизмом.

– Мой отец всегда был сторонником самодержавия, – заметила Жуковская, – но не самовластья.

– И в чем тонкая разница?

– Самодержец может принимать любые законы, но обязан сам им следовать.

– Слишком велик соблазн в каждом неудобном случае принимать новый закон. Впрочем, для этого необязательно самодержавие, и ручные парламенты бывают. Но самодержавие значительно ускоряет процесс.

– Не всегда. Честный человек не будет этого делать.

– Честным людям вообще не нужны законы. Как говорится, церковь для грешников.

– Вы часом не анархист? – усмехнулась Жуковская.

– В анархизме есть рациональное зерно, в том, что касается самоорганизации общества. Но воры и обманщики не позволят нам обойтись без власти. Я недостаточно верю в человечество, чтобы быть анархистом.

Небо за окном из лимонного и бирюзового стало синем, и хозяйка зажгла свечи, белые и коптящие. В комнате запахло горелым жиром. Саша поморщился.

– Я много читаю, – извиняющимся тоном сказала Жуковская, – и мне не хватает восковых свечей. Вы не думайте, нам их выдают. Четыре белых, одну желтую и три сальных на день.

– Потерплю, – сказал Саша. – А что же в крестьянских домах жгут? Лучины?

– Не только в крестьянских.

Жуковская села за секретер и взяла примерно такой же письменный прибор, который Саше на гауптвахту передала Мама́. Написала немецкий вариант письма Ленцу и отдала Саше.

Он пробежал глазами, понял процентов десять, но решил довериться переводчице.

– Да, есть в этом мире вещи совершенно для меня недоступные, – заметил он.

– Почему недоступные? – спросила она. – Я не сомневаюсь, что вы выучите немецкий.

– Немецкий выучу. Но почерк! Уважаемый учитель Лагузен, конечно, несколько поправил дело, но все равно кощунство подписывать этот каллиграфический шедевр моими недостойными каракулями.

– Не такой уж хороший у меня почерк, – скромно улыбнулась Жуковская.

– Все познается в сравнении, – вздохнул Саша.

И подписал: «Всегда ваш, с неизменным почтением Вел. кн. Александр Александрович».

Она взглянула, подавила смешок, но глаза засмеялись.

– Во-от, – сказал он.

– Важно не как подписывают, а кто подписывает, – серьезно возразила она.

Перешли к письму к профессорам Туринского университета. Жуковская написала оба варианта: на французском и на немецком, а Саша коряво подписал.

– Мне кажется, вы чем-то расстроены, – заметила она. – Это из-за сальных свечей?

– Бросьте! Как может расстроить такая мелочь? Если я вас не очень обременяю, давайте еще чаю попьем.

И они вернулись за чайный столик.

– Александра Васильевна, что делать, если твоя страна не права? – спросил он.

– Что вы имеете в виду?

И он рассказал ей историю штурма Герменчука.

– Я вас не шокировал?

– Я кажется слышала о ней. Но это ведь дела давно минувших дней.

– Прошло чуть больше четверти века. Еще живы свидетели и участники. Еще ходят по земле те, кто поджигал и, кто отдавал приказы, еще живы те, чьи родственники погибли в огне.

– Я уверена, что больше такого не было, – сказала она, – и не будет.

– Может быть и не было, – согласился Саша. – А вот насчет не будет…

Он задумался.

В свое время он вполне обывательски воспринимал Чеченскую войну. Да, конечно, ничего хорошего в этом нет, и его старые друзья, выходящие с плакатиками «Нет войне», имеют на это право. Но чеченцы же взорвали дома!

Саша конечно читал расследование «Московского комсомольца» про то, что дома взорвал Лужков, но это казалось полным абсурдом. Потом появилось еще одно тут же запрещенное расследование на ту же тему, но у Саши все руки не доходили его прочитать, но он его, конечно, скачал и на ноут сохранил. Потом автор сего был убит весьма оригинальным способом, что придало веса расследованию.

Но времени прочитать так и не нашлось. Да и не хотелось тратить время на явную конспирологию.

А потом стали просачиваться другие факты. Удар ракетой «Точка У» центру Грозного осенью 1999-го. С погибшими на центральном рынке, у почты, в мечети, на автостоянке и в роддоме. Удар в январе 2000-го по городу Шали, где чеченцы собрались на митинг, тоже «Точкой У».

Гибель сотен людей. Не 72-х комбатантов. Сотен. В том числе мирных жителей.

Почему он тогда не знал об этом? Почему узнал много позже и случайно? Ведь всегда новости читал. Неужели просто не хотел впускать в свой информационный пузырь то, что никак не соответствовало его представлениям не о морали даже, просто о норме.

Неужели принял на веру фразы про то, что там были боевики и сочувствующие? Про то, что на рынке был тайный склад боеприпасов? Неужели эмоционально отреагировал на словосочетание «антироссийский митинг» и вытеснил в подсознание.

Ну, конечно антироссийский. Какой же еще, если война?

Или все затмила победа? Через несколько дней город Шали перешел под контроль федеральных войск. И сейчас поискать ещё эту инфу. Словно не было.

Но тот, кто может сжечь чужих, и своих сожжет, не поморщившись.

– Это, наверное, один из вечных русских вопросов, – предположил Саша. – «Кто виноват?», «Что делать?» и более конкретно: «Что делать, если твоя страна не права?». Частный случай предпоследнего. На митинг выйти, точно зная, что тебя посадят на многие годы? Отказаться выполнять приказ? Закрыть собой? Красноречиво замолчать? Громко уехать?

Глава 3

– Не стоит, – сказала Жуковская.

– Конечно не стоит. Потому что саморазрушение все это. Или как минимум самоустранение. Так что? Молчать и ждать?

– Что-то делать, – сказала хозяйка. – Без саморазрушения.

– Ну, да. Теория малых дел. Открывать физмат школы. Пока не закроют.

– Вы читали Торквато Тассо? – спросила она.

– Нет, хотя много слышал. «Освобожденный Иерусалим»?

– Да.

– И что там натворили «освободители»?

– Ворвались в город и перебили всех жителей без различия народностей и вер: мусульман, евреев, православных. Есть средневековая миниатюра с кровавой рекой, которая вытекает из ворот Иерусалима. Крестоносец вешал на дверь дома щит, что означало: внутри – только его добыча. И никто больше не смел туда войти. Завоеватели врывались в дома, закалывали хозяев, с женщинами и детьми, или сбрасывали их с крепостных стен. На улицах лежали груды тел: мертвые вместе с живыми. Улицы и площади были усеяны обезображенными трупами с отрубленными головами. Одну синагогу сожгли со всеми, кто в ней был.

– И автор, который полностью на стороне крестоносцев. Как он выкручивается? Замалчивает?

– Нет. Совсем нет:

Все кровью истекает, все полно

Резнёю беспощадной; всюду груды

Остывших тел в смешении с телами,

Хранящими еще остаток жизни.

Жуковская процитировала это по-французски.

– Мне перевести? – спросила она.

– Нет, я понял, – сказал Саша. – По крайней мере, основной смысл. С французским у меня все-таки несколько лучше, чем с немецким. Я всегда мечтал о девушке, которая бы знала, кто такой Торквато Тассо, могла пересказывать его, не бледнея, и цитировать по-французски.

– Здесь все знают, кто такой Торквато Тассо, – заметила она, слегка покраснев.

– Этого совершенно не может быть, – возразил он. – В Байрона я еще поверю, в Шекспира – тоже. Я поверю даже в Данте и Петрарку. Но не в Торквато Тассо! Так как он оправдывается?

– Это Божья кара за вероотступничество, а крестоносцы – только орудия в руках Господа:

О суд Небес! Чем долее ты терпишь,

Тем тягостней возмездие твое:

Ты гнев в сердцах воспламеняешь кротких,

Ты направляешь меч твоих сынов.

– На Бога вину переложить – это, конечно, остроумно, – заметил Саша. – Господь все стерпит. Ну, да! Ну, да! Иуда – тоже только орудие в руках Божьих, ведь без него не было бы ни крестной жертвы, ни спасения человечества. Непонятно только, почему он проклят, а не прославлен как святой.

– Вы очень странно все трактуете, – заметила Жуковская. – Я никогда такого не слышала.

– Просто довожу эту логику до конца.

– Да, – кивнула она. – Божий промысел не снимает вины.

Послышался стук в дверь. И в комнате возникла Глаша.

– Барышня, мне открывать?

Жуковская, кажется, растерялась и вопросительно взглянула на Сашу.

– Мы ничего предосудительным не занимаемся, – заметил он, – так что не вижу оснований прятать меня в шкафу.

– Посмотри, кто там! – бросила она служанке.

Глаша ретировалась к двери и открыла.

– Ваше превосходительство! – послышалось из прихожей.

– Это генерал Гогель, – доложила служанка.

Саша встал и вышел навстречу Григорию Федоровичу.

– Вас обыскались, – пожаловался гувернер. – Что вы здесь делаете?

– Ну, что могут делать вместе мальчик и девочка гимназического возраста? – поинтересовался Саша. – Обсуждаем Торквато Тассо естественно. Поэму «Освобожденный Иерусалим».

Гогель посмотрел внимательно, видимо, чтобы убедиться, что возраст действительно гимназический.

– А! – сказал он. – И всё?

– Вы проходите, Григорий Федорович, – пригласил Саша. – Чайку?

Жуковская привстала и протянула Гогелю ручку для поцелуя. Он галантно коснулся её губами.

– Какой чай, Александр Александрович! – возмутился гувернер. – Половина двенадцатого.

– Я тоже думаю, что время совершенно детское, – согласился Саша. – Да, это не всё. Еще мы говорили о грехе.

– О грехе? – испугался Гогель.

– Крестоносцы, взяв Иерусалим устроили там резню и грабеж. Вот мы и обсуждали, является ли это грехом, если во славу божию, и была ли на то Господня воля.

– Ещё Его Высочество попросил у меня помощи с немецким, – перевела Жуковская разговор на менее скользкую тему. – А я не посмела ему отказать.

– Да, – согласился Саша. – Сначала я попросил Александру Васильевну быть моей спасительницей от немецкого языка, поскольку получил письмо от академика Ленца.

– С немецким и я бы мог помочь, – сказал Гогель.

– Конечно, – сказал Саша, – но я решил, что это не для солдата. Только дама может найти верный тон в переписке с университетским профессором и европейской знаменитостью.

– Написали ответ? – спросил Гогель.

– Да, конечно, – кивнул Саша.

И забрал письма с секретера.

– Вам надо возвращаться, – сказал гувернер. – Прощайтесь.

Саша вздохнул.

– До свидания, Александра Васильевна, – сказал он. – Мне бесконечно горько покидать вас столь неожиданно. Надеюсь, что у нас ещё найдется, что обсудить из истории мировой литературы.

И слегка поклонился.

А она присела в церемонном реверансе.

– Я надеюсь на вашу скромность, – сказал Саша Гогелю, когда они спускались в детскую на второй этаж. – Говорить ту не о чем, но Токвато Тассо – это сложно. Как бы чего попроще не выдумали.

– Николай Васильевич тоже знает, что вы пропали, – заметил Гогель.

– Зиновьев тоже человек чести.

– Но мы обязаны…

– Папа́ я беру на себя. Думаю, он меня поймет.

В последнем Саша совсем не был уверен.

– И что написал Ленц, Александр Александрович?

– Что, если уж я переписываю его учебник, неплохо бы назначить его ответственным редактором, поскольку я недостаточно опытен, чтобы делать это без его супервайзинга.

– Без чего? – растерялся Гогель.

– Бесценных консультаций. И я с этим совершенно согласен. Его же учебник.

– Вы переписываете учебник академика Ленца? – поразился Гогель.

– А Соболевский не говорил? Он мне немного помогает.

– Нет, пока.

– Учебник, к сожалению, слегка устарел.

17 апреля в день рождения государя был большой выход. Так что вернулась в Зимний.

Члены царской семьи и придворные собрались в Малахитовой гостиной.

Было утро, но солнце давно взошло и заливало город ослепительным светом. По синей Неве плыли редкие бело-голубые льдины, невероятной толщины и чистоты. Говорят, такие приносит с Ладоги.

Присутствовала Тютчева. И выглядела совершенно счастливой.

– Вы слышали новость, Ваше Императорское Высочество? – спросила она. – Герцоги Тосканский и Пармский бежали, в их столицах возникли временные правительства, а Сардинский король Виктор-Эммануил объявлен диктатором Италии.

– Любопытно, – сказал Саша.

– Дай Бог успеха моим дорогим итальянцам, – продолжила Анна Фёдоровна, – и да поможет он возлюбленным славянам.

– В деле объединения? – спросил Саша.

– Конечно, – кивнула Тютчева.

– Это вроде объединения кошки с собакой.

– Зря вы так! Ну, почему вы так думаете?

– По опыту знаменитых «домашних» споров, уж «взвешенных судьбою», – процитировал Саша. – Кажется, итальянцы не резали друг друга с таким увлечением.

– Вы ошибаетесь, Ваше Императорское Высочество, – заметила Тютчева, – в Итальянских войнах шестнадцатого века Флорентийская республика поддерживала Францию, Венеция и Папская область были на стороне Англии и Священной Римской империи, а герцогство Миланское переходило с одной стороны на другую.

– Шестнадцатый век, – сказал Саша. – А у славян это постоянно.

– Не больше, чем у итальянцев!

Саше не хотелось продолжать спор. Во-первых, этот период истории он знал весьма посредственно, а, во-вторых, Жуковская тоже была здесь. В придворном платье: верхнем – из пурпурного бархата с золотым шитьем, нижнем – расшитым тем же узором белым атласе. Рукава с разрезом, как у Василисы Премудрой из сказки. И на голове что-то золотое, похожее на небольшой кокошник, и с него падает почти до пола тончайшая белая вуаль. И на плече голубой бант с шифром императрицы.

Так что Саша пожал плечами и слегка поклонился Жуковской, не решившись подойти ближе. Учитывая обстоятельства, чтобы не усугублять.

Отреагировать она не успела, потому что в зале появился Папа́ в окружении военных и пришлось приседать в реверансе.

Царь сиял не хуже позолоты потолка, люстр и капителей.

– Дама и господа! – сказал он. – Ведень взят. Только что поручик граф Ферзен привез подробности.

И Папа́ ласково взглянул на стоящего рядом молодого офицера.

Присутствующие ответили радостным «ура».

– Генералу Евдокимову, который командовал осадой, – прибавил император, – пожалованы орден Святого Георгия третьей степени и графское достоинство.

Придворные окружили поручика Ферзена.

Молодой граф был обаятелен, почти красив.

Фамилия Ферзен была Саше смутно знакома. Кажется, именно с родителями гонца с Кавказа была связана романтическая история, довольно далеко от оригинала пересказанная Нашим Всем (Пушкиным А.С.) в повести «Метель». Собственно, матушкой нашего героя была урожденная девица Строганова, дочь графа Павла Строганова. А сильные и богатые Строгановы вовсе не горели желанием выдавать ненаглядную доченьку за какого-то мелкого эстляндского графа Ферзена, в которого доченьку угораздило влюбиться.

Однако эстляндский граф, вполне отвечавший девице взаимностью, не смирился с отказом родителей невесты и устроил целый заговор одновременно в духе Шекспира и кавказских горцев. Невеста была похищена при полном согласии жертвы и с помощью нескольких друзей-офицеров. И влюбленные обвенчались в деревенской церкви в пять часов утра, дав взятку священнику, который говорят содрал пять тысяч рублей плюс тысячу рублей ежегодно.

Новость о похищении графини Строгановой так прогремела в Петербурге, что затмила взятие турецкой крепости Силистрии.

Родственники дочку с новоявленным зятем быстренько простили, однако дело дошло до Николая Павловича. И государь велел наказать виновников. Впрочем, не так, чтобы очень. Ферзена сослали служить в Финляндию, под Гельсингфорс, в крепость Свеаборг на островах Волчьи Шхеры, а сообщников разжаловали из гвардии в армию.

Не прошло и двух лет, как всех вернули обратно. Ну, не конституцию же сочиняли! А девицу похитить – это поступок всем понятный и простительный.

Впрочем, в страшную ссылку в финские болота бывшая графиня Строганова (а ныне Ферзен) отправилась за мужем, как образцовая декабристка.

Симпатичный кавказский поручик, унаследовал белокурые волосы, видимо, от лихого папеньки, а обаяние – от маменьки, а, может, от обоих вместе.

– Николай Иванович Евдокимов подошел к Веденю в феврале, – рассказывал граф Ферзен, – и оказалось, что Шамиль ушел оттуда с большей частью конницы, оставив защиту селения своему сыну Казы-Магома. Сам имам скрывался в окрестных лесах. Генерал не хотел рисковать людьми и готовился к осаде. Распутица, бездорожье, пространство, изрытое банками и покрытое лесом, потребовали на подготовку несколько недель. К последней декаде февраля успели только прорубить лес и сделать половину дороги.

Но Евдокимов считал, что нет нужды торопиться. Это неприятель делает ошибку, удерживая бесполезное ему селение, вместо укрепления обороны на дальних рубежах.

– Медлительность – это стандартная русская тактика, граф? – поинтересовался Саша.

– Не иронизируйте, Ваше Императорское Высочество, – сказал Ферзен. – Она нас еще не подводила. Слышали о полководце Квинте Фабии Максиме?

– Нет, – признался Саша.

– Не удивительно. Больше известен Сципион Африканский, который завершил победу над Ганнибалом. Но подготовил ее Фабий Максим. Его называли кунктатором (то есть медлителем), и это насмешливое прозвище со временем превратилось в почетный титул. Квинт Фабий всеми способами избегал сражений с карфагенянами, его отряды преследовали Ганнибала, но всякий раз успевали уступить без боя. Зато римляне перекрывали пути снабжения и забирали обратно занятые Карфагеном города.

В конце концов, Ганнибал был вынужден уйти из Италии, так Квинт Фабий «промедлением спас государство». Фабиева стратегия нас не подводит, Ваше Высочество. Во время Отечественной войны кунктатором называли Кутузова.

– В свое оправдание могу сказать только, что ни тактики, ни стратегии у нас еще не было, – вздохнул Саша. – Но постараюсь запомнить. Спасибо!

– Только в середине марта Евдокимов счел возможным приступить к осаде, – продолжил гонец для всех, – как раз стало теплее, и прежняя непролазная грязь начала подсыхать. Селение Ведень стоит на узком гребне между рукавами реки Хулхулау, с востока и запада – обрывистые берега. Шамиль много лет укреплял его, возводя прочные ограды, валы и редуты. Самый сильный форт, называемый Андийским, был обороняем дагестанцами – смелыми и надежными бойцами, а всего защитников Веденя было до десяти тысяч. А у Евдокимова 14 батальонов.

1 апреля мы пошли на приступ. С раннего утра был открыт огонь из всех батарей, к часу дня – пробита брешь в Андийском редуте, но батареи продолжили бомбить его до шести вечера, когда наши два батальона двинулись на штурм и тут же ворвались в укрепление, а защитники его все легли среди груды развалин.

Тогда батареи обратили огонь на само селение, и там вспыхнули пожары. Полковник Чертков с одним батальоном и двумя орудиями пошел по дну оврага левого рукава реки. Боясь лишиться последнего пути к отступлению, защитники аула бросились в бегство в лесистые горы к югу.

К десяти вечера Ведень был наш. Это стоило нам убитыми двух рядовых и ранеными одного офицера (барона Корфа) и 23 нижних чинов.

– Блистательно, – сказал Никса. – Почти бескровно.

– И это результат обдуманных, осторожных, методических действий генерала Евдокимова, – заметил Ферзен.

– Боже мой! – вмешался Саша. – Я правильно понял, что Ведень был взят 1-го апреля?

– Да, Ваше Высочество, – кивнул Ферзен.

– Вы ехали 17 дней?

– Точно так, – подтвердил гонец. – Путь не быстрый.

– Кажется, у нас Фабиевы дороги, – заметил Саша.

– Да, не «Москва-Петербург», – улыбнулся Ферзен. – 7 апреля я был в Тифлисе и передал новость главнокомандующему князю Барятинскому. В честь нашей победы дали 101 пушечный выстрел с Мехетского замка, в Сионском соборе отслужили благодарственный молебен, на разводе войска провозгласили «ура» генералу Евдокидову и чеченскому отряду, а я немедленно отправился в Петербург.

– Значит от Тифлиса до Петербурга ещё десять дней! – поразился Саша.

– Да, все верно. И из них девять до Москвы, а потом уже быстро: по железной дороге.

– Мне кажется из Парижа быстрее, чем из Тифлиса, – заметил Саша.

– Конечно, быстрее, – усмехнулся Никса. – По чугункам.

Царь сделал знак рукой. Придворные выстроились строго по старшинству: придворные мужского пола впереди, за ними Папа́ с Мама́, потом Никса, Саша сразу за старшим братом, потом остальные великие князья, княгини и княжны, а потом – фрейлины, где-то в конце построения. Все напустили на себя важный вид, и процессия двинулась.

То, что царь не коснулся темы Жуковской, Саша счел добрым предзнаменованием. То ли флиртовать с фрейлиной – дело естественное, простительное и даже скрепное, не то, что конституции писать. То ли Папа́ решил не портить праздник.

В церкви они ещё успели поболтать с Никсой.

– Это ужасно! – прошептал Саша. – 17 дней! Мы вообще не понимаем, что в стране происходит. Точнее знаем, что творилось пару недель назад. Как этот колосс ещё стоит!

– До Сахалина гораздо дальше, – заметил Никса.

– Сахалин уже наш?

– По Симодскому трактату в совместном нераздельном владении с Японией.

– Это как? – удивился Саша.

– Хороший вопрос. Никто не понимает.

– Значит, ненадолго. Никса! Я поражаюсь, как это все вообще держится при такой связности! На чем?

– На верности государю.

– Угу! Особенно чеченцев. Скажи уж: на русских штыках.

– На верности государю русской армии, – уточнил Никса.

– А значит, как только центр ослабнет, все посыплется.

– Ну, допустим. И какое лекарство?

– Дороги нам надо строить, а не Чечню завоевывать.

– Уже завоевали.

– Ты так в этом уверен?

– Строим дороги, Саша. Папа́ все прекрасно понимает. Даже Евдокимов в Чечне начал со строительства дорог.

Служба подошла к концу. Процессия выстроилась в прежнем порядке и двинулась назад. В Малахитовой гостиной к Саше подошла Мама́.

– Нам надо поговорить, – тихо сказала она.

Их путь лежал в юго-западный ризалит, точнее в малиновый кабинет. До дверей их сопровождала Тютчева. Но когда лакей отворил двери, Мама́ приказала:

– Вели подать кофе для нас с сыном.

Фрейлина намек поняла и осталась за дверью.

Малиновые шторы, светло-малиновая, почти розовая, мебель черного дерева, торшеры на витых ножках с карсельскими лампами в окружении свечей, пока не зажженных. Утро. Светло, хотя солнце сейчас на востоке и не освещает комнату. На стенах картины в основном на религиозные сюжеты: Богоматерь, Мария и Елизавета, Агарь в пустыне. Многочисленные цветы в горшках и шпалеры, увитые плющом, вокруг мраморной статуи в углу между окнами.

Там, за окнами – вид на северо-западный ризалит дворца с шестигранной башенкой на крыше, в которой некогда стоял телескоп императрицы Марии Федоровны, увлекавшейся астрономией. Потом там был оптический телеграф, позже – проводной. А потом, еще при Николае Павловиче его перевели на первый этаж.

На эту башенку Саша давно глаз положил, сочтя, что на ней очень органично смотрелась бы радиоантенна, когда Якобы решит проблему передачи сигнала на приличные расстояния.

Они с Мама́ сели за столик у высокого окна. Слуга принес кофе.

Глава 4

– Саша, – начала Мама́, – что у тебя с Жуковской?

– О, Господи! Ничего. Точнее переводы с немецкого и разговоры о Торквато Тассо.

Мама́ посмотрела строго.

«Именно с Торквато Тассо все и начинается», – говорил этот взгляд.

– Саша, твой Папа́, уже говорил, что она тебе не ровня, – сказала Мама́, – но ты даже не представляешь, насколько не ровня.

– Ну, почему? Папа́, может, и не сравнится в славе с Жуковским, но много сделает. Я уверен. Если бы она была дочкой Пушкина, тогда конечно.

– Иногда ты просто ставишь в тупик, – вздохнула Мама́. – Ты знаешь, чей сын Жуковский?

– Русского народа, полагаю. В подобных случаях уже неважно, кого конкретно.

– Не русского! Он сын турецкой наложницы Сальхи, захваченной русскими войсками при штурме крепости Бендеры.

– Вот это да! Что за беда такая с русскими поэтами: один – негр, второй – турок, третий – шотландец?

– Шотландец? – удивилась Мама́.

– Предок нашего Лермонтова – знаменитый шотландский бард Томас Лермонт.

– Не совсем шотландец, – заметила Мама́.

– Зато лорд Байрон тоже числил Томаса Лермонта среди своих предков. Так что они с Лермонтовым дальние родственники.

– Где ты только все это вычитываешь! – поразилась Мама́.

– Не все вычитываю, – скромно возразил Саша. – Что-то вижу во сне. Кстати, Томас Лермонт тоже видел будущее. Есть английская баллада про то, как он встретился с королевой эльфов, она увела его на семь лет в волшебную страну, где он получил от нее пророческий дар и способность говорить только правду. И есть другая баллада, где Томас Лермонт говорит с шотландским королем, тот предлагает ему земли и рыцарское звание, но бард только смеется над ним и поет три песни, заставляя плакать и смеяться, и вспоминать о грехах, о сражениях и о первой любви. И говорит: «Я вознес тебя на небеса и низверг в ад, я трижды перевернул твою душу, а ты меня хотел сделать рыцарем?». Потому что власть земного короля ничто перед властью, полученной от королевы эльфов.

– Красивая легенда, но что-то мы далеко от Жуковской ушли.

– Почему же? Я не удивлюсь, если среди её предков найдется, например, Алишер Навои.

Мама́ задумалась. Кажется, это имя не было ей известно.

– Он, конечно, не был турком, – пришел на помощь Саша, – но писал по-тюркски… в том числе. Но и по-персидски, конечно. Поэт, визирь, друг султана Хорасана. Я где-то слышал, что султан Сулейман Великолепный очень ценил его стихи.

– Саша, какой Навои? Сальха была простой рабыней из сераля.

– Из сераля? Еще интереснее. А чей был сераль?

– Жуковский говорил, что местного паши.

– Паши? Замуж за пашу вообще-то могли и дочь султана отдать.

Императрица усмехнулась.

– Господи! О чем ты!

– Ну, откуда мы знаем? И это просто проверить. Нет такой империи, в которой бы не любили писать бумажки. И османы, думаю, не исключение. Достаточно написать султану и спросить, что известно об этой девушке, не сохранилось ли каких-то документов. И повелитель правоверных в знак вечной дружбы, мира и всего такого между нашими народами, думаю, просто обязан что-нибудь интересное найти.

– Боже мой! – воскликнула Мама́. – Ты же был всегда честен, ты правду всегда говоришь, как Томас Лермонт. И предлагаешь попросить султана подделать метрику? У вас все настолько далеко зашло?

– Мама́, я не просил ничего подделывать, я просил навести справки. Никуда ничего не зашло, и не зайдет, пока я не найду способа сделать ее принцессой. Я вообще не уверен, что собираюсь далеко заходить. Она очаровательна, но это не то чувство, ради которого можно всем пожертвовать. Но бедной русской девушке султан или хотя бы паша в качестве родственника никак помешать не может. Я могу сам написать.

– Только попробуй!

Вечером Жуковской принесли большую картонную коробку с восковыми свечами. Они были толщиной в палец и пахли медом.

Поверх лежала записка:

«Любезнейшая Александра Васильевна!

Благодарю за помощь с немецким и увлекательную беседу о Торквато Тассо. Надеюсь, что этот скромный подарок вас не обидит.

Мама́ рассказала мне историю турчанки Сальхи, достойную того, чтобы современник событий Вольтер вставил ее в свою повесть.

Эта история меня чрезвычайно заинтересовала. Я как-то видел во сне Принцевы острова. Они поднимались из вод Мрамормого моря туманным утром, похожие то ли на пирамиды Фараонов, то ли на огромных серых китов. На них ссылали сначала врагов Византийских императоров, а потом, при османах – Шах-заде – многочисленных сыновей султанов, которые могли претендовать на власть. Их было так много, что ими можно было заселить острова.

Думаю, и дочерей было не меньше.

Я где-то читал или слышал, что дочь султана могли выдать замуж за пашу. Так что история о том, что ваша бабушка Сальха была из сераля паши в Бендерах – еще интереснее.

Колода тасуется иногда исключительно причудливо. Меня до сих пор поражает тот факт, что и наш Лермонтов, и лорд Байрон были потомками одного и того же шотландского барда – Томаса Лермонта. Не был ли и тут причастен какой-нибудь турецкий поэт? В этой области я недостаточно образован и кроме Алишера Навои, увы, никого не знаю, да и от него помню одно имя.

Но мои сны иногда сбываются. Не зря же я видел Принцевы острова!

Александра Васильевна, не могли бы вы рассказать подробнее об истории вашей семьи и пленной турчанке, которая теперь, благодаря вашему отцу, навсегда вошла в историю русской литературы, как предок Пушкина – арап Петра Великого.

Всегда Ваш,

Саша».

Ответ от Жуковской Саша получил на следующий день.

Честно говоря, Принцевы острова он видел из окна туристического автобуса, подъезжая к побережью Мраморного моря. Но описал точно.

«Ваше Императорское Высочество! – писала Александра Васильевна. – Спасибо за письмо и подарок! Теперь я смогу прочитать Алишера Навои, который, кажется, уже переведен на немецкий.

При Екатерине Великой Россия вела столь успешные войны против Турции, что многие крестьяне и горожане повадились ездить на войну маркитантами. Один крестьянин моего деда из села Мишенского близ Белёва тоже собрался уйти с войском торговать. Пришедши проститься со своим господином, он спросил: «Батюшка, Афанасий Иванович, какой мне привезти тебе гостинец, если посчастливится торг мой?». «Привези мне, брат, хорошенькую турчаночку, – видишь, жена моя совсем состарилась», – говорят, отвечал дед.

Не знаю, какова в этом была роль крестьянина-маркитанта, однако двух сестер Фатьму и Сальху подарил моему деду майор Муфель, участвовавший в штурме Бендер. Младшей Фатьме было 11 лет, и через год она умерла, а старшая шестнадцатилетняя Сальха выжила и после крещения стала именоваться Елизаветой Дементьевной Турчаниновой, поскольку восприемниками были жена деда Мария Григорьевна Бунина и православный иностранец Дементий Голембевский.

Отец мне рассказывал, что сестры были не обычными горожанками, а пленницами, захваченными вместе с сералем местного паши. Но больше ничего об их турецкой жизни не известно.

Для Сальхи в имении Буниных построили отдельный домик, и она стала сначала няней младших детей деда, а потом домоправительницей и ключницей. А потом дед переехал к ней в домик.

Бабушка не ведала в том греха, поскольку была убеждена, что мужчина имеет право иметь нескольких жен, как это положено в исламе.

Сначала у них родились три дочери, но все умерли во младенчестве, а потом сын Василий. Дед не признал его своим, и отец был записан незаконнорожденным. Однако вскоре его крестил и усыновил друг деда – киевский помещик Андрей Григорьевич Жуковский, а крестной стала дочь Буниных Варвара.

У деда был старший сын Иван, который учился в Лейпцигском университете. Говорят, он был влюблён в девицу Лутовинову, на которой собирался жениться по возвращении в Россию, но дед прочил ему в жены дочь графа Григория Орлова и объявил свою волю. Но сбыться этому не было суждено. Вскоре Иван умер от простуды. Хотя ходили слухи, что руки на себя наложил.

И Мария Григорьевна воспитала сына Сальхи, как своего, хотя дед не оставил ни ему, ни его матери никакого наследства».

«Какой интернационал! – подумал Саша, дочитав письмо. – Турчанка Сальха, киевский помещик Жуковский, русский барин Бунин, его сын – немецкий студент, и сами Бунины – потомки польского рода Буникевских».

Зато есть, за что зацепиться.

Константин Николаевич еще путешествовал по Греции, однако собирался в мае возвращаться через Константинополь. Что было очень кстати.

Вроде бы турецкий султан должен знать французский… В крайнем случае, переведут.

И как правильно обращаться к Повелителю правоверных?

Не мудрствуя лукаво, Саша спросил в очередном письме у дяди Кости, который должен был изучить вопрос.

«”Ваше Величество”, полагаю, – ответил Константин Николаевич, – А что у тебя за дело к султану?»

И Саша сел сочинять письмо.

«Sir!» – начал он.

И продолжил пока по-русски. Ибо черновик.

«Я встретил удивительную девушку. Ей шестнадцать лет, и она служит фрейлиной у моей матушки. У неё белокурые волосы, лучистые серые глаза и тонкий стан. Она свободно говорит и пишет на трех языках: русском, немецком и французском. Она цитирует наизусть старинные немецкие баллады и средневековые итальянские поэмы.

Она знает, кто такой Алишер Навои!

Она дочь нашего знаменитого поэта Василия Жуковского: Александра Васильевна Жуковская.

К сожалению, в России до сих пор много значат не личные достоинства человека, а его происхождение. И поэты не равны царям.

Эта девушка – внучка пленной турчанки Сальхи, захваченной русской армией при штурме крепости Бендеры в 1770-м году.

Но я смотрю на нее и думаю, что такая девушка просто не может не быть принцессой!

Sir! Я прошу вашей помощи!

Не осталось ли в архивах Османской империи каких-либо документов о Сальхе?

Известно, что она была захвачена в плен вместе со своей сестрой Фатьмой. Сальхе было 16, а Фатьме – 11. К сожалению, Фатьма вскоре умерла, зато Сальха дала жизнь нашему знаменитому поэту и воспитателю моего отца.

Есть семейная легенда, что обе пленницы были из сераля бендерского паши.

Можно ли это проверить?

Ваш великий князь Александр Александрович».

Саша перечитал, вздохнул и сел на французский перевод. Не то, чтобы совсем не получилось. Черновик был готов, но лучше бы его кому-нибудь показать, прежде, чем отправить.

Поймать Никсу без Рихтера оказалось задачей не совсем тривиальной, но, наконец, это удалось.

Собственно, дело было во время одной велопрогулки, когда Рихтер отстал, жалея свою пугливую лошадь.

Они спешились возле одного из китайских мостов.

– Никса, слушай, можешь найти для меня пару часов наедине? Без Рихтера?

– Говори, – пожал плечами брат.

– Мне нужно помочь перевести одно письмо на французский, так что хорошо бы иметь под рукой стол, стул и письменные принадлежности.

– А Жуковская? Она не знает французский?

– О ней и речь.

– Да? Ладно.

Неизвестно куда делся Никсов друг-гувернер, однако вечером они оказались в комнатах цесаревича без лишних свидетелей.

Горели масляные карсельские светильники на столе, у зеркала на камине и в люстре под потолком, цветочный аромат разносился по комнате, плыли куда-то лошади и собака на картине в овальной раме, клубилось небо над скалами на горных пейзажах, тикали настенные часы. А за окном тонкие ветви деревьев расчертили послезакатное зеленоватое небо.

Они сели на синий кожаный диван за стол с синей лампой.

Саша достал из кармана и протянул Никсе свой черновик.

– Однако, – проговорил брат. – Действительно настолько серьезно?

– Ну, как сказать…

– Честно говоря, зная тебя, не поверил. Она что хорошо умеет брать интегралы?

Саша хмыкнул.

– Не проверял. Хотя я бы не удивился.

– Папа́ никогда не позволит тебе на ней жениться.

– Ты очень забегаешь вперед.

– Да? Так в чем дело?

– Меня просто бесит тот факт, что человека можно презирать за то, что у нее бабка – турецкая пленница. По-моему, за это надо прощения попросить.

Никса приподнял брови и слегка улыбнулся.

– Кстати, а кому письмо?

– Турецкому султану, естественно! Какой еще «Sir» может помочь с архивом Османской империи?

– Я так и подумал, но решил уточнить. Я, в общем, не сомневаюсь в твоей способности доконать турецкого султана.

– Ты лучше грамотность и стиль посмотри.

– Ну, что? Ты здорово продвинулся меньше, чем за год. Почти без ошибок.

– Почти?

Никса взял карандаш и исправил пару мест.

– Спасибо! – сказал Саша.

– Найдешь способ ему передать?

– Это вообще элементарно! Кстати, не понимаю, почему мы так себя ограничиваем. Немецкие принцессы прекрасны, конечно. Например, если на Тину Ольденбургскую посмотреть. Но есть же дочки Властителя Поднебесной, с маленькими ножками, маленькой грудью и губками, подобными лепесткам пиона, умеющие писать кисточкой на шелке тысячи замысловатых иероглифов. Есть изящные дочери Микадо в кимоно, расписанными цветами лотоса, с разноцветными нижними юбками, воспетыми Мурасаки Сикибу, под бумажными малиновыми зонтиками, с высокими прическами, где в копне черных волос, среди шпилек из золота и нефрита, можно спрятать кинжал для защиты чести.

Саша уже хотел упомянуть про чайную церемонию и икебану, в которых тоже понимают прекрасные японки, но брат перебил.

– Воспетыми кем?

– Мурасаки Сикибу. Это японская писательница, одиннадцатого, кажется, века от рождества Христова.

– Но они варвары! – возмутился Никса.

– Народ, в одиннадцатом веке давший миру писательниц, согласись, как бы не совсем варвары. У нас были писательницы в одиннадцатом веке?

Крыть брату было нечем.

– Еще немного и ты к негритянкам перейдешь. Прекрасные дочери Эфиопии и Алжира!

– Я бы перешел, да царь Соломон уже сказал все до меня. Как там о царице Савской? «Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы».

– На всех картинах царица Савская белая, – заметил Никса.

– Художники были расисты. Или не знали текст. Или Суламифь из «Песни песней» и Царица Сабы – разные женщины. Кстати, эфиопские евреи фалаша, которые считают себя потомками царя Соломона и царицы Савской – вполне себе черные.

Никса подпер подбородок кулаком и посмотрел насмешливо.

– Сейчас о еврейках речь пойдет?

– Ну, как мой грешный язык может коснуться небесной красоты Богоматери и учениц Христа?

У себя Саша переписал письмо султану на чистовик, вложил в конверт, запечатал и положил в другой конверт вместе с письмом дяде Косте.

«Письмо султану личное, – приписал он Константину Николаевичу, – но не особенно секретное, оно касается происхождения Александры Васильевны Жуковской и написано так, что никак не сможет ухудшить отношения между нашими странами, только улучшить».

В самом конце апреля приехал профессор Николай Иванович Пирогов.

Николай Иванович Пирогов

Знаменитый хирург служил попечителем Киевского учебного округа, однако медицины не оставлял и дважды в неделю принимал больных, не беря за это денег, и оплачивая лекарства из своего кармана. Так что в его приемной всегда стояла толпа бедняков с небольшой примесью публики более состоятельной, но готовой терпеть простолюдинов ради Пирогова.

Признаться, Саша побаивался этого визита. Неугомонный Пирогов всегда резал правду-матку, не любил терять времени и мог совершенно спокойно, не прощаясь, уйти со светского приема, если считал его бесполезным.

Поэтому Саша встретил гостя у дверей покоев Никсы вместе с лакеем. И подумывал, не принять ли у профессора пальто. Или это слишком?..

Пирогов избавил его от тяжелого выбора, явившись по случаю теплой погоды вообще без шинели, но не в положенном ему по чину генеральском мундире, а в поношенном рыжеватом сюртуке и видавших виды сапогах.

Профессор был невысок, обладал обширной лысиной, полностью открывавшей макушку, редкими волосами, зачесанными на виски, выпирающим бритым подбородком и усами с бакенбардами по здешней моде. Лоб пересекала пара тонких горизонтальных морщин, а из-под надбровных дуг остро и сосредоточенно пылали глаза.

– Ваше Императорское Высочество! – сказал гость.

И вполне прилично поклонился.

– Я прежде всего должен извиниться, любезнейший Николай Иванович, – сказал Саша.

Профессор посмотрел с некоторым удивлением.

– Я оторвал вас от больных и вашей службы и заставил ехать за тысячу с лишним верст ради моего брата. И я ужасно рад, что вы согласились.

И он заключил Пирогова в объятия, для чего ему пришлось несколько нагнуться: четырнадцатилетний Саша был выше почти пятидесятилетнего хирурга.

– Ну, как я мог отказаться! – с чувством сказал гость. – За кого вы меня принимаете, Ваше Высочество! Не поехать к спасителю моего ученика?

Саша усмехнулся.

– Прекрасно, что вы цените во мне именно это.

– Ну, где больной? – спросил профессор, прервав затянувшийся обмен любезностями.

Лакей распахнул двери, и они вошли в покои Никсы.

Брат сидел за столом, покрытым синей бархатной скатертью, и ответил кивком головы на поклон врача.

– Мне остаться? – спросил Саша.

– Да, Саш, – ответил Никса. – Останься.

И стал расстегивать ворот гусарской курточки.

Профессор сел напротив.

Глава 5

Пожалуй, стало хуже, язвы потемнели и увеличились в размерах. И чешуек прибавилось.

Профессор смотрел на воспаление, даже не дотрагиваясь до ран.

– По крайней мере, диагноз верен, – заключил он. – Так что должно помочь.

И выписал рецепт на клочке бумаги.

– Можно? – спросил Саша.

И потянулся за рецептом.

Пирогов усмехнулся и пожал плечами.

Рецепт был написан малопонятным медицинским почерком.

Саша поискал вызубренное со школьной скамьи слово «hydrargirum», но сдался. Зато присутствовало нечто, начинающееся на «s».

– Николай Иванович, это ведь дихлорид ртути? – спросил он.

Профессор перестал усмехаться.

– Да, дихлористая ртуть, – сказал он. – До меня дошел слух, что вы выписали из Гейдельберга химическую энциклопедию.

– Господи! – воскликнул Саша. – Я что в аквариуме живу?

– Просто мы с Дмитрием Ивановичем знакомы, – сказал хирург. – Он восторженно о вас отзывался.

– Лестно, – сказал Саша. – Но я не в лести сейчас нуждаюсь. Я, признаться, испугался. Я ведь знаю, и что такое хлор, и что такое ртуть.

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество, – улыбнулся Пирогов. – Это просто мазь, наружное. Каломель вообще внутрь дают.

– Каломель? – переспросил Саша.

– Однохлористая ртуть. Еще её называют «сладкой ртутью», потому что в таблетки добавляют сахар.

– Таблетки есть?

– Конечно, синие таблетки или синие массы.

– Николай Иванович, а известно, что это яд? – поинтересовался Саша.

– Разумеется, Ваше Высочество. Медицина широко использует яды. Знаете, в 16-м веке в Гейдельбергском университете медицинский факультет со всех врачей требовал клятву не назначать препараты ртути. Но, спустя век, это правило отменили, потому что другого ничего нет.

– Понимаю, – вздохнул Саша.

Тем временем Никса передал рецепт лакею и приказал принести кофе.

Чашечки прибыли, ложки звякнули на блюдцах, и Пирогов полез в сахарницу прямо пальцами.

Глаза Никсы выразили смесь ужаса и отвращения, он слегка побледнел, но смолчал. В общем, кролик был очень хорошо воспитан.

– А вы пробовали лекарство из плесени? – как ни в чем ни бывало, поинтересовался Саша.

– Наслышан, – сказал Пирогов. – Уж, кто мне только не писал про этот ваш грибок пеницилла! Он не работает, Александр Александрович. Вообще никакой реакции у больных золотухой.

– Не может быть!

– Увы!

– Может быть, это не тот вид? Это же род пеницилла…

– Да, там несколько видов, но я попробовал все.

– Может быть, что-то не то делаем? – сказал Саша. – Не так применяем?

Пирогов пожал плечами.

– А может быть ты просто ошибся? – вмешался Никса. – Как с Шамилем.

– С Шамилем? – переспросил профессор.

– Саша предсказывал, что Шамиль будет пленен, – пояснил Никса, – а он ушел из Веденя.

– Война с Шамилем не кончилась, – возразил Саша. – Вот, если убьют – тогда точно не возьмут в плен. И война с туберкулезом не кончилась. Николай Иванович, вы плесень только против золотухи пытались использовать?

– Да, – кивнул Пирогов.

– Если это настоящий пенициллин, он должен работать против нагноения ран, воспаления легких, ангин, дифтерии, скарлатины. Возможно, холеры, сибирской язвы и чумы.

– Панацея, – усмехнулся гость.

– Не панацея, – возразил Саша. – В последних трех я не уверен. Но стоит попробовать.

– Хорошо, – вздохнул Пирогов.

И во вздохе послышалось «только ради вас».

– И надо использовать двойной слепой метод, – заметил Саша.

– Ох! – сказал Николай Иванович.

И потянулся за булочкой.

– Нет, я все понимаю, – добавил он. – Важно, конечно, исключить эффект плацебо. Но это так громоздко! Основная группа пациентов, контрольная группа пациентов! И даже врач не знает, что он дает! Так можно с морскими свинками. Но не с людьми!

– Понимаю, – серьезно сказал Саша. – Люди, конечно, не такие милейшие существа, разные бывают.

Профессор усмехнулся.

– Хорошо, по мере возможности. Ваши идеи впечатляют, конечно. И иногда работают. С теми же свинками, и с золотухой. Это переворот в науке. И сделали его вы.

– Я рядом постоял, – скромно возразил Саша. – Сделал Склифосовский и моя питерская команда.

– Излишняя скромность – тоже лицемерие, – сказал Пирогов, – Николай Васильевич мне писал, что все идеи ваши.

– Идей мало, – заметил Саша. – Нужно много черной и муторной работы, чтобы из них что-то вышло.

– Да, без этого никак.

– У Саши идеи из его снов, – вмешался Никса. – Он видит сны о будущем.

– Точнее видел, – уточнил Саша.

– А хирургию будущего вы не видели во сне? – поинтересовался Пирогов.

– Видел, – кивнул Саша. – Правда, со стороны. Я не участвовал в операции.

– И? – спросил Пирогов с плохо скрываемым любопытством.

Саша полуприклыл глаза, чтобы больше походить на провидца.

– Начинается, по-моему, с того, что в операционной включают бестеневые лампы.

– Бестеневые? – переспросил профессор. – Вы присутствовали при операциях?

– Только во сне, – улыбнулся Саша.

– Николай Александрович, – обратился Пирогов к цесаревичу. – Вы с братом никогда не присутствовали при операции? Может быть, он не помнит?

– Никогда, – подтвердил Никса.

– И как устроена бестеневая лампа, Александр Александрович? – спросил Пирогов. – Она действительно тени не даёт?

– Почти, – кивнул Саша. – Да это просто сделать. Нужно много источников света, расположенных по кругу, тогда свет от одних источников освещает тени от других. Их нет ещё?

– Есть, – сказал Пирогов. – В госпиталях. А как выглядела та, которую вы видели во сне?

– Круглая, большая, где-то полметра… точнее аршин. И несколько кругов света по периметру.

– Вы точно описываете, – кивнул профессор. – Газовая?

– Электрическая. Но, видимо, можно использовать и газ. И даже свечи.

– В полевых условиях только свечи, – сказал Пирогов. – Там не до ламп. И свечи нельзя подносить близко, потому что могут вспыхнуть пары эфира. Так что иногда почти наощупь.

– Сальные свечи? – спросил Саша.

– Стеариновые, они подороже сальных, но дешевле восковых.

– И давно появился стеарин?

– Да лет тридцать уже.

Угу! Значит сальные свечи для фрейлин – следствие дворцовой бюрократии, скрепа так сказать.

– Итак, включили бестеневую лампу… – продолжил Пирогов.

– Потом хирург моет руки с мылом до локтя, и надевает резиновые перчатки.

– Резиновые перчатки? – переспросил Пирогов.

– Нет их, да? Как же вы оперируете?

– Голыми руками, естественно. И как можно оперировать в перчатках? Ничего же не почувствуешь!

– Они очень тонкие, – сказал Саша. – Но мы, наверное, не сделаем такие.

– А зачем вообще перчатки? – спросил хирург.

– Наверное, чтобы не мыть руки хлорной известью, она очень агрессивная. А перчатки уже стерильные, они запечатанными продаются.

– Стерильные? – переспросил Пирогов. – Это бесплодные?

– Освобожденные от микробов.

– Да, Склифосовский говорил, что вы последователь этой теории.

– Да, именно, – кивнул Саша.

– Вы как будто их покупали, – удивился Пирогов.

– Видел во сне, что покупал. Тогда была эпидемия, и всех заставили носить стерильные перчатки.

– А чего эпидемия?

– Гриппа. Точнее какой-то опасной его формы. Или чего-то похожего. Из симптомов сначала появлялся насморк и кашель, потом человек терял обоняние, а потом начинал задыхаться.

– Ну, по сравнению с холерой, кажется ерундой.

– Там нет холеры, – сказал Саша. – Антибиотики же. Так что и грипп – катастрофа.

– Пенициллин – это антибиотик?

– В частности, есть ещё. Чуму иногда находят где-то в степях, но быстро уничтожают. А оспу извели совсем, даже прививки перестали делать.

Профессор недоверчиво покачал головой.

– Давайте вернемся к хирургии, Ваше Высочество. А пациент где? На кушетке?

– На кушетке? – удивился Саша. – Нет, конечно! На операционном столе. Вы что на кушетках оперируете?

– По-всякому бывало. На войне и кровать-то не всегда есть. На Кавказе раненых укладывали на каменные скамьи, покрытые соломой. Тогда становишься на колени прямо на землю или на пол. И оперируешь.

– А операционных столов нет?

– Есть, в больницах. Они называются хирургическими, Ваше Высочество. А наркотизацию используют?

– Наркотизацию?

– Наркоз. Обезболивание. Анестезирование.

– Конечно.

– Эфир или хлороформ?

– Не знаю, Николай Иванович. Хотя слышал и про то, и про другое. По-моему, что-то новое. В голове вертится: барбитураты.

– Никогда не слышал.

– Может быть, путаю. Я не уверен. А сейчас как?

– Эфир и хлороформ. Но это последние годы, а раньше только водка. И крик стоял, как в аду. Я привозил на Кавказ ящики с банками эфира. По горным дорогам, в летнюю жару. А потом появился хлороформ. С ним проще: маска не нужна, достаточно смочить тряпицу.

– Мне кажется, я не видел маску. По-моему, анестетик закачивали в вены через катетер.

– Катетер? В вену?

– Катетеры не известны?

– Катетеры известны со времен Галена, но они же для выведения мочи…

– И только?

– Были попытки переливания крови от человека к человеку, но это очень рискованно.

– Не было удачных опытов? – переспросил Саша.

– Были. Около сорока лет назад британский акушер Джеймс Бланделл перелил кровь пациентке с послеродовым кровотечением. Донором был её муж. Женщина выжила. Но потом из десяти переливаний удачными оказались лишь пять. Чуть позже это повторили у нас, в Петербурге, и в первый раз тоже удачно. Но потом почти половина пациентов умерла.

– Не везло, – сказал Саша. – Я видел во сне… Просто есть четыре группы крови, нельзя переливать неподходящую. Но я не отличу одну от другой, я же не врач. Если посмотреть в микроскоп, они как-то отличаются.

Пирогов задумался, взял булочку и отхлебнул простывший кофе.

Между прочим, Саша своей чашки не касался вовсе.

– Все равно потом придется экспериментировать на людях, – заметил хирург. – Хотя, если человек умирает и нет другого метода, можно попробовать и переливание крови.

– Не стоит, – сказал Никса. – Может быть, это просто Сашины фантазии.

– Это не фантазии! – воскликнул Пирогов. – Ваш брат знает то, что не каждый врач знает!

– Про четыре группы крови? – поинтересовался Никса.

– Про это никто не знает, – сказал хирург.

И посмотрел на Сашу. Потом на Никсу.

– Ваше Высочество, откуда ваш брат знает про бестеневые лампы?

– Где-нибудь прочитал, – улыбнулся Никса. – И логика. Он умный.

– Может, и с группами крови логика? – вздохнул Пирогов. – Звучит правдоподобно.

– По крайней мере, в микроскоп стоит посмотреть, – заметил Саша. – И почему от мужа? Он же не родственник по крови. Мне кажется, лучше, чтобы донором был брат или сестра. Группы крови наследуются. Хотя я бы сначала с пенициллином разобрался.

– Посмотрим, – сказал хирург.

– А можно мне будет поприсутствовать при операции? – спросил Саша. – Может быть, я что-то замечу.

Пирогов задумался.

– Понимаю, – сказал Саша. – Недосуг ловить падающих в обморок праздношатающихся принцев, которым делать нечего.

– Мысли вы тоже читаете? – поинтересовался Пирогов.

– Только в самых очевидных случаях, – улыбнулся Саша.

– Обмороки у него бывают, – заметил Никса. – Так что приготовьте запас нашатыря.

– Я болел, – сказал Саша. – И думаю, что в операционной не накурено так, что топор можно вешать.

– Меня предупредили насчет табака, – признался профессор.

– Ого! – обрадовался Саша. – Ещё немного и папа́ перестанет курить в моем присутствии.

– А мысли вы не угадали, Ваше Высочество, – сказал Пирогов. – Я понимаю, что это совсем не праздное любопытство. Я думал о том, как это сделать в Питере, чтобы вам не ехать в Киев. Во втором военно-сухопутном госпитале при Медико-хирургической академии, думаю, можно будет договориться.

– Господи! – воскликнул папа́. – Что ты там потерял? Ты хоть понимаешь, что такое наши больницы?

Дело было во время семейного завтрака, и кроме Саши и государя присутствовали мама́ и Никса.

– Вот и посмотрю, – сказал Саша.

И посмотрел на матушку. Она Пирогова уважала, точнее возлагала на него надежды, так что вроде не возражала.

Никса тонко улыбался, но молчал.

– Тебе четырнадцать, – возразил царь. – Взрослые мужчины там теряют сознание.

– Я крепкий.

– Видел я, какой ты крепкий! – усмехнулся папа́.

– Мне сейчас гораздо лучше.

– Саша! Я впервые попал в клинику, когда мне было девятнадцать. Батюшка сам провел меня по всем палатам. Я, конечно, не просил сесть и воды, как потом болтали, но это было тяжелое испытание.

– Дедушка организовал экскурсию в больницу? – удивился Саша.

– Примерно.

– Значит, и мне не зазорно.

– Это была особая больница.

– Да? А что за клиника?

– Тебе еще рано, я потом объясню.

Саша пожал плечами.

– Между прочим, Пирогов не возражает.

– Пирогов! Мне уже доложили, что он явился к вам в сюртуке и без орденов. К цесаревичу!

– Мундир и ордена как-то помогают в лечении золотухи?

– Есть определенные правила, – объяснил папа́.

– Никса, для тебя это важно? – поинтересовался Саша. – Тебя бы больше устроил Пирогов в орденах?

– Нет, – сказал брат. – Неважно.

– Николай! – одернул царь. – Не иди у Сашки на поводу!

– Я не иду на поводу, – возразил Никса. – Он прав.

– Что ты понимаешь! Нельзя пренебрегать установленной формой, это оскорбительно.

– Когда человек – атлант и держит небо, какое нам дело до чистоты его набедренной повязки и количестве навешенных на нее орденов? – поинтересовался Саша.

– Атлант – не человек, ты путаешь, – усмехнулся царь.

– Зато некоторые люди – атланты.

– Саш, знаешь, что твой Пирогов творит в Киевском округе? – спросил папа́.

– Не знаю. Но не понимаю, зачем ставить хирурга руководить образованием.

– Он сам этого хотел. В прошлом году в Одессе вышла его статья «Вопросы жизни». О педагогике.

– Не читал, – признался Саша. – Название претенциозное.

– Почитай!

– Конечно, – кивнул Саша. – И что такого ужасного профессор Пирогов совершил в должности попечителя Киевского учебного округа?

– Например, никак не мешал распространению «Колокола» и даже предупреждал об обысках.

– Но мы же тоже «Колокол» читаем, – заметил Саша.

– Надеюсь, ты больше в него не пишешь? – спросил папа́.

– К сожалению, нет. Хотя это политическая ошибка.

– Рано тебе об этом судить!

– Я бы тоже предупредил об обысках, – признался Саша. – Потому что от обысков у читателей «Колокола» вреда для стабильности в обществе гораздо больше, чем от самого «Колокола».

– Ты ошибаешься. Вредные издания еще как все расшатывают.

– Стабильную конструкцию не расшатаешь, а если гниль прикрыть покрывалом и запретить поминать о ней, стены крепче не станут.

– У него и кроме «Колокола» были «подвиги», – заметил царь. – Ему донесли на одного учителя из Полтавы, поборника просвещения народа, что он связан с Герценом и распространяет издания так называемой «Вольной русской типографии». По крайней мере, были такие подозрения. И я уже знал об этом! И как ты думаешь, что сделал профессор Пирогов?

– Предупредил об аресте?

– Там об аресте еще речь не шла.

– Тогда давай подумаю… Собрал подписи в защиту?

– Нет. Ну, не настолько!

– Поручился за него?

– Близко. Но у тебя фантазии не хватает. Он лично поехал в Полтаву и сообщил в Петербург, что этот учитель «одна из лучших голов между педагогами округа» и представил его к ордену.

– Супер! – восхитился Саша. – Возьму на заметку. Николай Иванович даже лучше, чем я думал.

Папа́ возвел очи к потолку и воздохнул.

– Я вот, что думаю, – проговорил Саша. – А не представить ли нам Николая Ивановича к ордену Андрея Первозванного? А то, если у него не будет голубой ленты и алмазной звезды, потомки нам этого не простят.

– «Взял на заметку»! – буркнул папа́. – Ну, хорошо иди. И пусть твой позор, когда ты потеряешь там сознание, будет тебе наказанием за дерзость!

– Генерал Багратион говорил, что лучше провести шесть часов на поле боя, чем шесть минут на перевязочном пункте, – изрек Гогель, когда они выезжали из Царского села. – Александр Александрович! Палатка полевого хирурга – самое страшное место на фронте.

– Жаль, что Никсу не взяли, – заметил Саша. – Чтобы десять раз подумал прежде, чем начинать войну.

Честно говоря, Никса не горел желанием.

Воздух был напоем запахами весны: оттаявшей земли, нежно-золотых верб у дороги, набухших почек и первой травы.

В городе он стал менее ощутим, зато смешался с запахом навоза и талой воды с Невы.

Ярко светило утреннее солнце, и вода зеркально отражала дворцы, особняки, лазурное небо и редкие облака.

Ландо свернуло на берег Большой Невки и остановилось у Второго военно-сухопутного госпиталя.

Это было длинное в основном трехэтажное здание с тремя четырехэтажными ризалитами, украшенными плоскими колоннами.

Пирогов встретил их у подъезда. Понятно, в сюртуке.

Рядом с них находились двое в генеральских мундирах и дама средних лет, похожая на монахиню: в белом платке, с бантом под подбородком, в длинном черном платье с пелериной и с большим крестом на груди.

А за спиной профессора толпилась сашина петергофская противотуберкулезная команда в полном составе.

Саша спрыгнул из ландо и обнял Пирогова.

– Папа́ рассказывал мне о вас много хорошего. Я даже не все знал.

Остальным присутствующим пожал руки.

Генералы оказались доктором медицины Иваном Семеновичем Щегловым, возглавлявшим госпиталь, и профессором Петром Александровичем Дубовицким, президентом медико-хирургической академии, а дама – главой Крестовоздвиженской общины сестер милосердия Екатериной Михайловной Бакуниной.

Операционная была похожа на университетскую аудиторию: ряды парт полукругом, поднимающиеся почти до потолка, большое окно, даже профессорская кафедра. Только вместо доски – операционный стол, точнее обычный деревянный, покрытый серой шерстяной тканью. На столе укрытой простыней юноша, почти мальчик, невысокий и худой. Он приглушенно стонал, на лбу выступили крупные капли пота.

Над больным – та самая бестеневая лампа, круглая, с несколькими стеклянными окошками, висящая прямо над столом на тяжелых цепях, как люстры в храме. Рядом со столом табуретки с кувшином, тазиком, платочками и хирургическими инструментами.

Все места заняты, только свободна самая нижняя парта. Так что его Петергофская лаборатория вынуждена пристроиться стоя, у стеночки.

Ни одного человека в маске, и все в сапогах прямо с улицы. В воздухе слабый запах табака. И тот специфический запах больницы, который дожил до двадцать первого века, даже в приличных местах: гноя, пота и лекарств.

– Вы чем-то обескуражены, Ваше Высочество? – тихо спросил Пирогов.

– Да, – почти шепотом ответил Саша. – Но давайте потом, Николай Иванович. Не хочу вам мешать.

И поклялся себе молчать, что бы ни произошло.

Его посадили на первую скамью, между Гогелем и госпожой Бакуниной.

– У вас, наверное, с собой стратегический запас нашатыря для меня, Екатерина Михайловна? – предположил Саша.

– Есть, – без обиняков ответила медсестра.

– Значит, не пропаду, – усмехнулся Саша. – А что с больным?

– Костоеда голени, – объяснила Бакунина.

Это слово Саша неоднократно видел в проштудированном накануне произведении Николая Ивановича «Отчёт о путешествии по Кавказу».

– А что это такое, Екатерина Михайловна?

Саша достал блокнотик с карандашом и приготовился записывать.

– Гнойное воспаление кости, – пояснила медсестра.

Саша даже не слышал о таком и в очередной раз пожалел, что не врач. В его распоряжении были только смутные воспоминания из школьной анатомии, собственные больничные впечатления и общая эрудиция.

Записал. Прибавил «костный туберкулез». И поставил вопросик.

Поймал на себе удивленный взгляд Бакуниной.

– Извините, я случайно увидела, – сказала она.

– Это не государственная тайна, – улыбнулся Саша. – Наоборот, смотрите. И говорите, если я уж полный бред пишу.

– У него действительно туберкулезная костоеда, – сказала Екатерина Михайловна. – Вы угадали.

– Я просто другой не знаю.

– Бывает и обычная. Туберкулезная чаще у детей.

– Он мне кажется почти ребенком.

– Девятнадцать лет. Мастеровой. Просто истощен.

Саша перевернул страницу и написал: «Замечания».

А дальше в столбик:

Зрители;

Сапоги;

Маски;

Шерстяная простыня.

– Зрители? – удивилась Бакунина.

– Да, – кивнул Саша. – Я потом объясню.

Тем временем Пирогов снял сюртук, завернул выше локтя широкие рукава рубахи и надел коричневый кожаный фартук.

Доктор Щеглов Иван Семенович последовал его примеру, и его мундир действительного статского советника с двумя сияющими звездами на погонах занял место на вешалке рядом с потертым сюртуком тайного советника Пирогова.

Иван Семенович встал за хирургическим столом и взял больного за запястье.

А Саша продолжил свой список:

Обычная одежда;

Голые руки;

Кожаный фартук.

Пирогов кивнул Андрееву из Сашиной лаборатории, и тот не то что пошел, а просто побежал к знаменитому хирургу, на ходу снимая мундир выпускника медико-хирургической Академии.

Николай Иванович улыбнулся. Андреев засучил рукава.

Пирогов указал ему взглядом на место у больного в головах, подошел к кафедре и объявил:

– Дамы и господа, у нас сегодня ампутация голени, пораженной туберкулезной костоедой.

Переместился к столу, взял с табуретки маленькую губку, накапал на неё некоего вещества из пузырька и поднес на некотором расстоянии к лицу больного.

Больной побледнел, дыхание стало едва заметным, так что грудь почти не поднималась под простыней, зато послышались хрипы.

Пирогов свернул из платка воронку, положил в неё губку и передал Андрееву, а тот поместил её вертикально у рта больного.

Николай Иванович кивнул.

Откинул простыню с ног больного.

Щеглов поднял глаза и посмотрел обеспокоенно. Бакунина насторожилась.

– Продолжаем, – сказал Пирогов.

Взял нож с подноса на табуретке. Узкий и большой, так что язык не поворачивался назвать его «скальпелем».

Сделал надрез. Кровь брызнула и растеклась пятном по простыне.

Бросил нож на тот же поднос.

Взял пилу, довольно тонкую, с черной рукояткой и винтом. Для регулировки длины что ли?

Послышался скрип и скрежет отпиливаемой кости. И Саше вспомнился музей пыток в городе Каркассоне. Отпиленная конечность гулко упала в ящик с опилками под столом.

Вся операция заняла меньше пяти минут.

Пирогов взял иглу с нитью и зашил рану. А потом зубами откусил нить.

Андреев убрал воронку.

А Саша продолжил свой список:

Дезинфекция кожи перед надрезом;

Один поднос для чистых и использованных инструментов;

Нить.

– Вы в порядке, Ваше Высочество? – поинтересовалась Бакунина.

– Вполне, – сказал Саша.

– Очень бледны, – заметила она.

– Не потому, почему вы подумали, – возразил Саша.

Больной так и не проснулся. Зато был бледен Щеглов.

– Николай Иванович, пульс почти не ощущается, – тихо сказал он.

Глава 6

Пирогов взглянул на Андреева и коротко приказал:

– Воду!

Молодой врач взял кувшин, наклонил над больным, и поток воды обрушился ему на лоб.

Пирогов убрал верхнюю часть простыни, расстегнул рубаху на груди прооперированного и начал непрямой массаж сердца. А Щеглов смочил тряпицу явно не хлороформом и поднес к носу больного.

И Саша написал:

Рубашка

Электричество.

Наконец больной сделал вдох, застонал и открыл глаза.

А Николай Иванович заулыбался.

Саша вздохнул с облегчением и откинулся на спинку скамьи.

Перевел взгляд на Гогеля.

Старый генерал был бледнее неокровавленной части простыни, но держался.

Все разом заговорили, в аудитории поднялся гвалт, и Саша не остался в стороне.

– Екатерина Михайловна, а знаменитый теоретик русского анархизма не ваш родственник? – спросил он у сестры милосердия.

– Нет, – ответила Бакунина, – я не понимаю, о ком вы.

– О Михаиле Бакунине, – объяснил Саша.

– Так звали моего отца, но он был сенатором и губернатором Петербурга, и точно не имел отношения к анархизму, – заметила Екатерина Михайловна. – И так зовут моего двоюродного брата… Вы имеете в виду идеи Прудона?

– Возможно. Они с вашим кузеном единомышленники?

Медсестра перешла на шепот:

– Они были довольно близко знакомы, когда Миша жил в Париже.

– И Михаил… как его по батюшке?

– Александрович.

– Никогда не писал ничего политического?

– Было несколько статей, – призналась Бакунина. – Сначала о немецкой философии в «Отечественных записках», потом в Праге о всеславянской федерации.

– Вот в панславизм не верю, – сказал Саша. – Славянские народы разные, друг друга бы не сожрали. Европу легче объединить, чем славян.

– Об этом он тоже писал, – прошептала Екатерина Михайловна. – О будущей федерации европейских республик.

– Вот это да! – восхитился Саша. – Ваш кузен – пророк. Он ошибся только в одном: в Евросоюз войдут несколько конституционных монархий.

– Это из ваших снов? – очень тихо спросила Бакунина.

– Да.

– Миша ещё писал, что каждый гражданин всеславянской федерации будет иметь право на участок земли.

– Хорошая идея, – сказал Саша. – Только участки будут либо маленькими, либо далеко от столиц.

– Кузен связывал это с революцией…

– Вот без этого ужаса вполне возможно обойтись, в России полно никому не нужных земель, например, на Дальнем Востоке. А где сейчас Михаил Александрович?

Избранную публику в лице Пирогова, Саши с Гогелем, медицинских генералов, Бакуниной и Андреева пригласили в ординаторскую.

И разговор продолжился по дороге.

– В Сибири, – ответила Екатерина Михайловна, – на вечном поселении.

– Ага! – отреагировал Саша. – А что он натворил?

– Он участвовал в нескольких революциях в Европе: во Франции, в Праге, в Дрездене.

– А мы-то тут причем? – удивился Саша.

– Австрийцы приговорили его к смертной казни, – объяснила Бакунина, – а потом выдали России.

– Все равно не понимаю, – сказал Саша, – это как если бы турки выдали Байрона Британскому правительству, и королевский суд Лондона осудил его за участие в Греческом восстании и сослал на вечное поселение в Австралию.

– Мишу не сразу сослали, – заметила Бакунина, – Первые три года он провел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а потом четыре – в Шлиссельбургской тюрьме. Только два года назад государь, ваш отец, помиловал его и перевел на поселение.

– Что без суда? Или Россия подчиняется австрийским законам?

– Суд был, Ваше Высочество, – сказала Екатерина Михайловна, – ещё четверть века назад. Покойный государь Николай Павлович приказал Мише вернуться из-за границы, а кузен отказался. Правительствующий Сенат приговорил его к лишению всех прав состояния и каторжным работам, если вернется в Россию. А всё его имущество было конфисковано в казну.

– Ах, да! Мы же не имеем право свободно выезжать за границу и возвращаться. Какая мерзость! Богатой и свободной стране никого не надо возвращать насильно. Устанем отбиваться от иммигрантов!

– Я читала, – тихо сказала Бакунина.

– Что?

– Вашу конституцию. Теперь я верю, что её написали вы.

– Обалдеть! – поразился Саша. – Сколько же уже экземпляров?

– Не знаю, ходит по рукам. В списках.

– Есть сомнения в авторстве?

– Вы посмотрите на себя в зеркало.

Саша усмехнулся.

– Оно мне ещё льстит.

– Кузен очень болен… – проговорила Екатерина Михайловна.

– Это совершенно неважно, – сказал Саша. – Левый анархизм никогда не был мне близок, но у вашего брата есть блестящие мысли. Конечно, попрошу. Ничего не могу обещать, но попробую. Тем более что вины я за ним не вижу вообще никакой, по крайней мере, судя по тому, что вы мне рассказали.

Ординаторская оказалась небольшой комнатой с высоким окном, поясным портретом папа́ в овальной деревянной раме, настенными часами и накрытым на несколько персон столом, явно сервированным под лозунгом: все самое лучшее для дорогого гостя. Супница, салатница, тарелки тонкого фарфора, хрустальные бокалы, бутылки вина и пара кувшинов на темно-зеленой скатерти. После таких обедов всегда кажется, что чего-то не увидел, точнее, тебе не показали.

По левую руку от Саши снова оказалась Бакунина, по правую – Гогель, а напротив Пирогов между Щегловым и Дубовицким.

Саша поискал глазами, куда бы втиснуть альбом с заметками. Нашел, хотя пришлось отодвинуть вазу с фруктами и бокал.

Щеглов вопросительно взглянул на Гогеля и указал глазами на бутылку.

– Нет, – сказал Григорий Федорович.

– Я совершенно солидарен с моим гувернером, – согласился Саша. – Если в кувшинах квас, то это для меня. Я сюда не пьянствовать пришёл. Григорий Федорович, положите мне салатика, пожалуйста. Салатик – это прекрасно.

Гогель с готовностью исполнил просьбу и бухнул на тарелку здоровый половник заправленного сметаной салата, а квас налил лично доктор Щеглов, хотя после его участия в операции, это действие казалось Саше несколько сомнительным.

При этом слуги в комнате присутствовали. В количестве двух штук.

– Обсудим наши дела? – спросил Саша.

– Да, Ваше Высочество, – сказал Пирогов. – Что вы заметили?

– Все, что я сейчас скажу исходит из теории болезнетворных микробов, – начал Саша.

– Вы действительно запретили своим врачам произносить слово «миазмы», Ваше Высочество? – поинтересовался Щеглов.

– Да, – кивнул Саша.

– Точно! – усмехнулся Андреев.

– Это конечно противоречит принципу свободы слова, – признался Саша, – но в своё оправдание могу сказать, что в Сибирь я за это не ссылаю. Если человек является сторонником миазмической теории, он может найти себе какую-нибудь другую лабораторию. А мне нужны люди убежденные.

– Можно? – спросил Пирогов, указывая взглядом на альбом.

– Да, – кивнул Саша. – Я помню, что там написано.

– Что не так со зрителями? – поинтересовался Николай Иванович.

– Их не должно быть. В крайнем случае, за стеклом. В воздухе, который выдыхает даже здоровый человек, миллионы микробов, которые представляют опасность для открытых ран больного.

– А как же нам учить оперировать? – спросил профессор Дубовицкий.

– Я же сказал: стекло. А в операционной должно быть всё стерильно.

– То есть освобождено от микробов, – перевел Пирогов.

– Совершенно точно, – согласился Саша.

– «Сапоги», – прочитал Николай Иванович. – Я, кажется понял. Их не должно быть, да?

– Конечно, потому что с улицы можно принести целый зверинец: там и навоз, и грязь, и помои, и земля. И чего там только нет!

– Босиком? – поинтересовался Дубовицкий.

– В этом есть своя правда, – сказал Саша. – На востоке никогда не заходят в уличной обуви ни в дом, ни в храм. Но можно и просто поменять обувь или надеть на нее стерильные чехлы из резины или ткани.

– Маски? – прочитал доктор Щеглов, подсмотрев в альбом к Пирогову.

– Можно сделать из марли, чтобы закрывали нос и рот, – объяснил Саша. – Это для хирургов и их ассистентов, которых нельзя отгородить стеклом.

– Понятно, – кивнул Дубовицкий и, кажется, подавил смешок.

Зато Пирогов был совершенно серьёзен.

– Что плохого в шерстяной простыне? – спросил он.

– Все впитывает, – пояснил Саша. – Впрочем, если вы их кипятите, то ничего. А лучше выбросить. Плохо, что серая. Грязь не видна.

– Признаться, я считал достоинством то, что она все впитывает, – заметил Пирогов.

– Микробы будут размножаться, Николай Иванович. Они же живые.

– «Обычная одежда» понятно, – проговорил Пирогов. – А какая должна быть?

– Белые хлопчатобумажные халаты. По крайней мере, светлых тонов. И после каждой операции их надо кипятить. Или выбрасывать.

– Дорого нам это обойдется, – заметил Дубовицкий.

– Не так дорого, как человеческие жизни, – возразил Саша.

– Голые руки мы уже обсуждали, – сказал Пирогов. – Великий князь – последователь доктора Земмельвейса и считает, что руки нужно мыть хлорной известью. Поэтому должны быть резиновые перчатки, чтобы не испортить кожу. Только их нет.

– Буду думать, – пообещал Саша.

– Кожаный фартук тоже покрыт микробами? – спросил Дубовицкий.

– Конечно, – кивнул Саша, полностью проигнорировав иронию.

– Вымачивать в хлорной извести? – поинтересовался Щеглов.

– Возможно, это поможет, – предположил Саша, – но я больше верю в белые халаты.

– Дезинфекция кожи, – прочитал Пирогов. – Кожи больного?

– Да, – согласился Саша.

– Хлорной известью? – спросил Щеглов.

– Может быть, хватит и 95-процентного спирта, – сказал Саша. – Надо экспериментировать.

– С подносом понятно, – сказал Пирогов. – Хотя кажется излишним. Это один и тот же больной.

– Может быть, – согласился Саша. – Но есть человеческий фактор. Кто-нибудь забудет и использует инструменты по второму разу.

– А что не так с нитью? – спросил Николай Иванович.

– Во-первых, она должна быть стерильной, – сказал Саша, – во-вторых, вы откусили её зубами.

– А как? – спросил Щеглов.

– Стерильными ножницами, – пояснил Саша.

– «Рубашка», – прочитал Пирогов.

– Мне она не кажется необходимой во время операции, – сказал Саша. – К тому же это вещь больного, и она нестерильная.

– «Электричество», – озвучил Николай Иванович. – А! Я слышал об этих экспериментах.

– Значит, не я один додумался, что сердце – это мышца, а значит принципиально от лягушачьей лапки не отличается, – улыбнулся Саша.

– Вы имеете в виду опыт Гальвани? – спросил Дубовицкий.

– Конечно. Вы его водой, массажем сердца и нашатырем оживляли, а я искал глазами гальваническую батарею и удивлялся, что ее нет. Больше полувека прошло. А что за опыты?

– Еще в прошлом веке был такой случай, – начал Пирогов. – Из окна лондонского дома выпала трехлетняя девочка. Прибежавший на помощь аптекарь сказал её родителем, что ничем не может помочь, потому что её сердце остановилось: ребенок мертв. Но оказавшийся поблизости некий мистер Сквайерс предложил родителям попробовать оживить их дочь с помощью электричества. И дал несколько разрядов в области груди. Сквайерс нащупал слабый пульс у пострадавшей, хотя с момента смерти прошло не менее 20 минут. Вскоре девочка смогла дышать самостоятельно, а через несколько дней была совершенно здорова.

– Клиническая смерть, – сказал Саша. – Где-то я слышал этот термин «клиническая смерть». Двадцать минут – это вполне возможно.

– Я не слышал про «клиническую смерть», – признался Николай Иванович. – Но название подходящее. Потом были опыты датчанина Петера Абилгарда. Он сначала останавливал сердце курицы с помощью электричества, а потом запускал его вновь. Куры примерно сутки казались оглушенными и отказывались от еды, но потом возвращались к обычной жизни и даже могли нести яйца.

– Я никогда не слышал об этом, – признался Саша. – Но почему бы и нет?

– Потом было эссе лондонского доктора Чарльза Кайта, который описал много случаев оживления людей с помощью электричества в сочетании с искусственным дыханием.

– Опять англичанин, – заметил Саша.

– Да. И не он последний. Наконец, уже в нашем веке, британский доктор Джон Сноу провел ряд опытов по оживлению мертворожденных детей. Иногда успешно.

– И здесь Джон Сноу! – воскликнул Саша. – Похоже, как ученый он крайне недооценен. Я впервые услышал это имя, когда меня объявили его последователем.

– Да, он тоже верил в микробов, – кивнул Пирогов.

– Всё-таки это напоминает манию, – заметила Бакунина, – во всем видеть микробов.

– Екатерина Михайловна у нас самая смелая, – сказал Саша. – Остальным далеко до великобританских карикатуристов: усмехаются, но молчат.

– Ни в коей мере! – возразил Щеглов.

– Нет, Ваше Высочество! – воскликнул Дубовицкий.

– Микробная теория не является общепринятой, но у нее есть сторонники, – сказал Пирогов.

– Я понимаю, что не наглому четырнадцатилетнему подростку ниспровергать ложные научные теории, – сказал Саша. – Но это сделаете вы, Николай Иванович.

И взглянул на Гогеля.

– Вы взяли с собой то, что я вас просил?

Гувернер кивнул и выложил на стол небольшую книжицу страниц в триста. Из нее густо торчали закладки. «Отчёт о путешествии по Кавказу», – гласило название.

– Правда, я не всё тут понял, – признался Саша. – Буду уточнять.

– Книга несколько устарела, – самокритично заметил Пирогов.

– «Отчёт» великолепен, – сказал Саша. – Особенно меня восхитили ваши статистические таблицы, Николай Иванович. Что же вы мне говорили, что двойной слепой метод слишком громоздкий? У вас до него один шаг. Контрольные группы уже есть.

– И где же я там доказываю микробную теорию? – спросил Пирогов.

– Вы не доказываете, вы приводите факты, которые так и хочется проанализировать, обобщить и сделать выводы. Так, эпизод первый, – и Саша открыл закладку. – Страница 17. Рассказ о туземной лезгинской медицине: «В отверстие раны вносится как можно глубже толстая из тряпки сделанная турунда, смоченная едким веществом, обыкновенно мышьяком, и оставляется там на несколько дней». Я специально опускаю детали, потому что иногда они мешают увидеть главное. И замечу сразу, что мышьяк – не только едкое вещество, но и сильный яд.

– Конечно, – кивнул Пирогов. – И?

– Дальше. Страница 66: «Когда мы замечали, что рана начинала делаться вялою, мы заменяли теплую воду ароматическими наливками с прибавлением хлористой воды». Я плохо понимаю, что такое «хлористая вода», но хлор – это яд.

– Хлористая вода – это раствор хлора в воде, – объяснил Пирогов.

– Ниже, на той же странице упоминается некая гемостатическая вода Нелюбина, – продолжил Саша. – Я не совсем понял, как её делают. Николай Иванович, какой у неё рецепт?

– Это кровеостанавливающее средство: гемостатические эфирные масла, вода и 75%-ный спирт.

– Ага! – улыбнулся Саша. – Думаю, что спирт там и есть действующее вещество, по крайней мере, как противовоспалительное средство. Он убивает большую часть бактерий, хотя и не все.

– Может быть, – проговорил Пирогов. – Как кровеостанавливающее средство она не очень эффективна.

– Там же, – продолжил Саша. – «Действие красной ртутной окиси, употребленной в виде присыпки, было изумительно в гноящихся ранах». Я не очень ошибусь, если предположу, что красная ртутная окись – это яд?

– Вы совсем не ошибетесь, – кивнул Пирогов. – И весьма сильный.

– Дальше у вас упоминаются в качестве эффективных средств против нагноения: свинцовая вода, свинцовые примочки, селитрокислое серебро и шпанские мушки. Первые три точно ядовиты. Что такое «шпанские мушки» я вовсе не понимаю, но где-то читал про отравителя, которого судили за использование шпанских мушек.

– Да, – сказал Пирогов, – очень возможно.

– А, если против чего-то эффективны яды, так, может быть, оно живое? – предположил Саша.

– Это ещё ничего не доказывает, – возразил Дубовицкий. – Просто яды эффективны против воспалений.

– А как насчет бритвы Оккама? – поинтересовался Саша. – Зачем нам сущности преумножать?

– Может, именно бактерии – лишняя сущность? – предположил Щеглов.

Пирогов улыбался в усы.

– Это всё, Ваше Высочество? – спросил он.

– Нет, Николай Иванович. А теперь последний удар милосердия…

Глава 7

– Ну, давайте! – сказал Пирогов.

– История, правда, совсем не милосердная, – продолжил Саша. – Я про того пленного мюрида, которому солдаты насыпали в раны сухой конский кал, смешанный с рубленой соломой. Замечательно, конечно, характеризует добрый наш народ!

– У пленника были тяжёлые раны, – заметил Пирогов.

– Я помню, – кивнул Саша. – Итак, страница 128: «Когда мы исследовали его на другой день, то нашли его в самом жалком состоянии. Рана была почти в две ладони шириною, плечо висело с половинкою разрубленной лопатки. Целые полчаса мы должны были очищать рану от соломы и нечистоты; потом, наэфировав больного, мы наложили 13 швов и соединительную повязку. И в этом случае первую неделю провел раненый в самом удовлетворительном состоянии; но потом рана, уже соединившаяся местами, начала расходиться, нагноение приняло худое свойство, показалось вторичное кровотечение, поносы, и мюрид умер от истощения».

– Это бывает, – сказал Щеглов. – Уже кажется, что успех, больной идет на поправку, а потом разложение крови, гнойный диатез или антонов огонь.

– Что такое антонов огонь, я понял, – сказал Саша. – Гангрена ведь?

– Да, – кивнул Пирогов.

– А что такое «разложение крови» и «гнойный диатез»? – спросил Саша.

– Разложение крови – это гнилокровие, – объяснил Щеглов, – продукты гнилостного распада попадают в кровь. Поднимается температура, начинается лихорадка, воспаляются соседние ткани, и человек быстро умирает. Причем кровь становится черной, дегтеобразной, почти не сворачивается, а кровяные шарики распадаются.

– Господа, с вашего позволения я выйду покурить, – изрек Гогель.

– Григорий Федорович, когда же вы бросите? – вздохнул Саша. – Ну, идите, конечно.

И гувернер встал и покинул помещение.

Саша пожал плечами.

– И не съел почти ничего!

– Вы тоже почти не кушаете, Ваше Высочество, – заметил Дубовицкий.

– Духовная пища – гораздо питательнее, – объяснил Саша. – Хотя к этому прекрасному салату я ещё вернусь, не беспокойтесь. Итак, разложение крови – это заражение крови, то есть сепсис?

– Чтобы великий князь нас понял, достаточно на греческий перевести, – улыбнулся Дубовицкий.

– А что такое «гнойный диатез»? – спросил Саша. – Он у вас часто упоминается, Николай Иванович.

– Да, – кивнул Пирогов. – К сожалению, часто. Это гноекровие. Гной попадает в кровь, и приводит к возникновению гнойных нарывов по всему телу. И внутри организма. Например, в легких. Потом лихорадка и обычно смерть.

– Пиемия, – добавил Дубовицкий.

– Понятно, – кивнул Саша. – Последнее слово я где-то слышал. Ещё одна форма сепсиса.

– У вас ведь есть объяснение смерти мюрида с точки зрения микробной теории? – спросил Пирогов.

– Да, конечно, – кивнул Саша. – Вы тщательно промыли его раны, Николай Иванович, но я не видел указания на то, что раствором хлорной извести или ещё каким-то ядом. Вы чаще упоминаете промывание ран теплой водой.

– Да, – сказал Пирогов.

– И не факт, что кипяченой, – заметил Саша.

– Нет, не кипяченой, – признался Пирогов.

И пригубил вино.

– А значит, бактерии в ране не погибли, – продолжил Саша, – а, может быть, и были внесены новые, с теплой водой. Их сначала стало меньше, и мюрид почувствовал себя лучше, но за неделю они успели размножиться и погубили раненого.

– Звучит логично, – сказал Щеглов. – Только их никто не видел. Это только теория.

– Мы наблюдали бактерии в гное, когда у нас с Никсой был Склифосовский, – возразил Саша.

– Я повторил их опыт, – вступился Пирогов. – Они там есть.

– Но это не доказывает, что именно они вызывают болезнь, – возразил Дубовицкий. – Могут быть другие причины.

– Отлично! – сказал Саша. – Какие? Как это ещё можно объяснить?

– Есть теория о внутренних причинах болезней, – начал Дубовицкий. – Нарушается равновесие в организме.

– С чего? – поинтересовался Саша. – Был мюрид, молился Аллаху, почитал своего муршида, то бишь учителя, шёл на поправку. А тут вдруг равновесие нарушилось?