Читать онлайн Осколки фальшивого Рая бесплатно

Пролог

Дамир

Дом встречает меня тишиной, в которой есть траур. Закрыв за собой дверь, несколько секунд стою не двигаясь. Не потому, что устал, усталость я умею носить. Просто любое движение кажется лишним и неуместным.

Я давно живу в Петербурге. Привык к холодному воздуху, который въедается в легкие в любое время года, но сегодня дом словно стал чужим.

К вечеру он опустел, шаги стихли, а голоса исчезли один за другим. Запах еды, специй и горячего чая выветрился, будто его и не было. Осталась тишина.

Сегодня был день, когда Заиру предали земле.

У меня не осталось ни одного момента, за который можно было бы зацепиться. Все прошло слишком быстро. Неприлично быстро для того, что должно было сломать жизнь. Утром – люди, машины, слова. Днем – земля. К вечеру – пустота.

В прихожей почти ничего не изменилось. Шуба Заиры аккуратно висит на своем месте. Глядя на нее, внутри поднимается привычное, почти автоматическое ожидание, что сейчас за спиной раздадутся ее шаги.

Но тишина не нарушается.

Я продолжаю стоять, словно даю ей время выйти. И только спустя несколько секунд понимаю, что ждать больше некого.

В груди что-то медленно оседает и становится тяжелым. Боль не резкая, а глухая, давящая, как камень, положенный на грудь. С таким не кричат. С таким просто учатся дышать.

Днем все прошло слишком стремительно. Люди подходили, говорили правильные слова, хлопали меня по плечу. Я отвечал кивком. Смотрел прямо. Делал все, что от меня ждали. Говорил мало. Молчание было удобнее, в нем не нужно было объяснять, что внутри пусто.

Врачи сказали, что это разрыв аневризмы. Смерть была мгновенной, тихой и пугающе аккуратной – Заира просто не успела сделать следующий вдох. Она сидела в кресле с планшетом в руках, и со стороны казалось, что она просто задумалась или задремала. Даже выражение ее лица не изменилось. Ей было всего двадцать пять лет… В этом возрасте жизнь только начинается, а для нее она оборвалась на полуслове. В тот вечер я почувствовал, как мой мир, в котором она была центром вселенной, рассыпается в прах.

Мне тридцать пять. Десять лет разницы, которые раньше казались лишь цифрой, теперь превратились в пропасть. Я должен был быть опорой для Заиры. Тем, кто мудрее и сильнее. Но какая разница, сколько тебе лет, если ты стоишь перед закрытой дверью, в которую больше никто не войдет?

Кто-то сегодня сказал, что я сильный. Кто-то – что Заире повезло с мужем. Я запомнил эти слова, потому что не понял, где именно во мне эта сила. И кому она теперь нужна.

Пройдя в гостиную, снимаю часы и кладу их на тумбочку. Звук кажется каким-то громким. В этом доме любой звук теперь звучит как вторжение.

Заира любила, когда я решаю. Когда говорю, и больше ничего не нужно объяснять. Она слушала внимательно, чуть наклоняя голову, как будто ловила каждое слово. Кивала. Иногда улыбалась. Часто говорила: «Как скажешь».

Я вспоминаю, как легко рядом с ней было молчать. Как не нужно было защищаться, спорить, доказывать. Я скучаю по этой тишине. По ее спокойствию. По ощущению, что меня ждут именно таким, какой я есть.

Поднявшись на второй этаж, замираю в коридоре. Прислушиваюсь к дому, словно к живому существу. Как будто он тоже скорбит и не знает, как теперь быть. Как будто ждет, что кто-то объяснит ему новые правила.

Руфина спит. Сегодня было много людей, голосов, чужих рук, шума. Она устала. Но я все равно медленно иду к детской. Обычно на это уходило полтора-два часа – плач, упрямое бодрствование, тело, которое никак не хотело сдаваться сну. Иногда она просто лежала с открытыми глазами, будто боялась закрыть их.

Сейчас дверь приоткрыта. Из комнаты выходит Айшат, домработница, и внимательно смотрит на меня. Так смотрят женщины, которые видели слишком много и знают, что спрашивать не нужно.

– Уснула, – говорит она шепотом. – Сразу.

– День был длинный, – объясняю то ли ей, то ли себе. – Устала.

Айшат кивает и уходит по коридору, не задавая вопросов. Заглянув в детскую, поджимаю губы. Дочка лежит на боку, прижав к себе край одеяла. Соска во рту. Она медленно, сонно посасывает ее, почти не двигаясь. Дыхание ровное, глубокое. Ресницы отбрасывают тень на щеки. Она выглядит слишком маленькой для всего этого.

Тихо прикрыв дверь, спускаюсь на первый этаж и прохожу на кухню. На столе стоит бутылка вина – подарок от клиента. Дорогая, тяжелая. Взяв ее в руки, кручу, читаю этикетку, будто ищу что-то. Мне нельзя пить. Я знаю это. Да и не собираюсь.

Открыв бутылку, делаю глубокий вдох и морщусь. Запах резкий, насыщенный. Наливаю в бокал и смотрю, как бордовая жидкость касается стекла. Покручивая его в руке, ловлю себя на том, что делаю это машинально, без интереса. Стекло холодит ладонь, вино медленно стекает по стенкам, оставляя густые дорожки.

Подношу бокал ближе, но не пью. Просто смотрю, как темная поверхность дрожит от малейшего движения руки. Запах давит, лезет в голову, обещает притупить края мыслей, и именно поэтому я останавливаюсь. Делаю несколько шагов и, вылив вино в раковину, долго смотрю, как оно исчезает в сливе.

Мне не становится легче. И не становится хуже.

Поднявшись в спальню, оглядываю аккуратно заправленную кровать. Я стою у порога и понимаю, что не хочу ложиться. Теперь она слишком большая для меня одного.

Сев на край, смотрю на вторую подушку. Вижу Заиру: как она лежит, повернувшись ко мне, слушает, кивает, не перебивая.

Поднимаю глаза выше. Над кроватью висит наш свадебный портрет. Я почти не замечаю себя, все внимание уходит к Заире. К ее черным глазам, спокойным и глубоким, в которых нет ни тени сомнения. Она смотрит так, как смотрела всегда: уверенно, мягко, будто заранее соглашаясь со всем, что я решу, будто ее место рядом, и этого достаточно.

Я смотрю на нас и впервые чувствую не просто потерю, а пустоту. Глубокую, тянущую, такую, в которой не за что зацепиться. Мне не хватает Заиры не за разговоры и не за слова. Мне не хватает того, что рядом был человек, при котором моя сила не ставилась под сомнение. Мне не нужно было ее доказывать, она просто принималась как данность.

Ущипнув себя за переносицу, заставляю подняться. Переодевшись, я выключаю свет, и спальня тонет в темноте. Ложусь на кровать, закрываю глаза и понимаю: впереди не «новый день». Впереди жизнь, в которой больше нет Заиры. И с этим мне придется научиться существовать.

Глава 1

Прошло семь месяцев

Инесса

Крестовский остров встречает меня без приветствия. Здесь все какое-то слишком правильное: ровные дорожки, аккуратные дома, закрытые заборы. Кажется, что даже воздух вычищен от лишнего.

Выйдя из такси, на секунду задерживаюсь, оглядываясь, будто проверяю, туда ли я приехала. Но адрес верный. Внутри поднимается легкое, почти детское желание развернуться и уехать.

Это место знают все, кто хоть раз слышал фамилию Дамира – Самиров.

Его семья не та, о которой пишут в газетах. О таких не говорят вслух, о них знают. Деньги, влияние, связи. Они не мелькают в новостях, а просто существуют, и город подстраивается под них, сам того не осознавая.

О смерти Заиры я узнала не от знакомых и не из доверительных разговоров. Это были слухи в разных источниках. Умерла жена. Молодая. Осталась девочка.

Говорили еще и другое – няни в этом доме не задерживались. Одни уходят сами. Других попросили. Причины называли разные, но итог всегда был один: долго там никто не выдерживал. Слишком тяжелый дом и тишина после хозяйки.

Именно тогда я и решила попробовать. Не из любопытства и не из желания проверить себя на прочность. Все было проще: меня сократили, потому что детский сад закрывался.

Ворота закрываются за мной с глухим звуком и металлическим эхом. Я иду по дорожке и чувствую, как напряжение поднимается под ребрами прямиком к горлу.

Навстречу выходит невысокая женщина в темном платке, повязанном строго и просто. На вид ей около шестидесяти. Лицо смуглое, морщины глубокие. Карие глаза смотрят внимательно и цепко.

– Инесса? – спрашивает она, хотя по интонации ясно: это не вопрос.

– Да, – улыбаюсь.

Она кивает, но взгляд не теплеет. Медленно осматривает меня снизу вверх: сапоги, пуховик, руки, осанку. Она не оценивает внешность, а проверяет соответствие.

– Айшат, – представляется она коротко. – Сначала повесьте верхнюю одежду на вешалку у входа.

Сняв пуховик, вешаю и сжимаю ремешок сумки.

– Идемте.

Дом внутри еще строже, чем снаружи. Просторный, светлый, в бежевых и песочных тонах, будто кто-то намеренно убрал из него все резкие цвета. Мебель массивная, без декоративных излишеств. Здесь нет мелочей, которые хочется рассматривать. Все выглядит утвержденным раз и навсегда – как решение, которое не обсуждают.

Я иду следом и ловлю себя на том, что автоматически снижаю шаг. Как будто громкость моих движений здесь тоже должна быть другой.

На стенах замечаю портреты. Сначала один – женщина с черными волосами и спокойным взглядом черных глаз. Потом второй – она же, моложе. Третий – снова она, с едва заметной улыбкой.

Мне не нужно, чтобы кто-то называл имя. Я знаю, что это Заира. Видела ее раньше на фотографиях, которые всплывали в интернете. Говорили, что она была идеальной женой. Спокойной. Правильной. Такой, какой здесь и должна была быть.

Айшат чуть замедляет шаг, словно дает мне время все это увидеть. Я держу лицо ровным, но внутри ощущаю странное напряжение – будто я вошла на чужую и недоброжелательную территорию.

В конце коридора появляется мужчина. Он выходит из комнаты и останавливается, увидев нас. Высокий, широкоплечий, с черными волосами и темными, тяжелыми глазами. Он не улыбается, не делает ни одного лишнего движения. Просто пристально наблюдает, как мы приближаемся. Так смотрят люди, которые привыкли, что пространство под них подстраивается.

Значит, это и есть Дамир.

От него чувствуется сила, не требующая демонстрации. Такая, рядом с которой хочется держаться ровнее. Я выпрямляю спину еще сильнее и понимаю это уже после, когда тело успевает отреагировать раньше мыслей.

– Это Инесса, – говорит Айшат.

Он кивает.

– Проходите, – указывает рукой в кабинет, пропуская меня.

Кабинет строгий, выдержанный в тех же бежево-коричневых тонах. Большой массивный стол, стеллажи с папками, кожаное кресло. Из окна видно ухоженный участок. Замечаю, что дверь остается открытой. Похоже, здесь не прячутся за закрытыми дверями.

Дамир садится за стол и берет мое резюме. Начинает его листать медленно и вдумчиво. Поведя бровью, несколько раз качаюсь с пятки на носок. Мне не предлагают присесть – ни жестом, ни словом. Растерявшись, так и остаюсь стоять напротив стола, будто это тоже часть проверки.

В это время позволяю себе рассмотреть Дамира внимательнее: сильные руки, напряженные плечи, лицо, словно высечено из камня. Властный. Кавказский. Привыкший, что ему не возражают.

– Шулова Инесса Львовна. Воспитатель детского сада, – читает Дамир. – Семь лет. Почему ушли?

– Сокращение, – поясняю. – Учреждение закрыли.

Он кивает, не поднимая взгляда.

– Тридцать лет. Не замужем. Детей нет.

Его голос звучит ровно, но от чего-то создается давящее чувство в районе груди.

– Да, – говорю спокойно. – Детей нет. Это не мешает мне работать с ними профессионально.

Дамир поднимает глаза. Кажется, что взгляд становится тяжелее и внимательнее. Он оглядывает меня снизу вверх несколько раз и поджимает губы.

– Вы понимаете, что это не детский сад? – задает он вопрос. – Это дом. И ребенок, который потерял мать.

– Понимаю, – киваю. – Именно поэтому я здесь.

Пауза затягивается. Он изучает меня так, словно ищет слабое место: страх, желание оправдаться, неуверенность. Я стою ровно и не отвожу взгляд, хотя внутри все сжимается.

– Почему вы решили прийти именно сюда?

Делаю короткий вдох и сглатываю.

– Потому что вы ищете няню не на месяц.

Он смотрит долго. Потом откидывается на спинку кресла и тяжело вздыхает.

– Хорошо. Вы приняты.

В этот момент из глубины дома раздается стук. Я вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь. Дамир тоже поворачивает голову. Лицо остается спокойным, но в глазах появляется напряжение.

– Это Руфина, – медленно произносит он.

Глава 2

Дамир

Руфина скинула планшет со стола, потому что у того села зарядка. Даже в тихом доме дочь напоминает, что жизнь не останавливается.

Я остаюсь в кабинете дольше, чем собирался. Проходит почти час с тех пор, как Инесса появилась в доме, а я все еще сижу за столом, глядя в монитор и делая вид, что работаю. Дом вокруг снова замирает, как будто возвращается в привычное состояние: тихое и сдержанное. Такое, каким он был при Заире. И каким остается уже семь месяцев после ее смерти.

На экране ноутбука проект загородного дома. Ломаная линия фасада, сложная геометрия, стекло и бетон. Я машинально вношу правки, двигаю элементы, проверяю расчеты. Проектирование – это то, что я умею лучше всего. Как архитектор, я привык доверять только чертежам и цифрам. В моей работе нет места сюрпризам: если сделать правильно – здание будет стоять десятилетиями. Если ошибиться в расчетах – все рухнет.

Но все мысли заняты другим. Точнее, другой: Инессой.

Ее образ появляется в голове слишком ясно: светлые волосы, собранные в косу; спокойное лицо; серые глаза. Она не суетилась, не пыталась понравиться, не говорила лишнего. Отвечала четко и по делу. Такое встречается редко, особенно после тех, кто был до нее.

– Слишком красивая, – вдруг произношу вслух и тут же сжимаю челюсть.

Мне становится неприятно от самого себя. Отведя взгляд от экрана, провожу рукой по лицу, будто могу стереть эту мысль физически.

Я недавно похоронил жену. Повторяю это про себя, как напоминание и запрет.

Перед глазами встает лицо Заиры – таким, каким я привык его помнить: спокойным, с мягкой улыбкой. Она не спорила, не перечила, не требовала. Заира всегда говорила, что мне виднее. Всегда соглашалась. Всегда была рядом.

Она справлялась с Руфиной так, будто для этого не требовалось усилий. А те, кто пришел после нее – нет. Нянь было много. Кто-то уходил сам, не выдержав. Кого-то увольнял я. Быстро и без объяснений.

Вернувшись к работе, заставляю себя сосредоточиться. Проект требует внимания. Клиент ждет. Жизнь не остановилась только потому, что у меня внутри пусто.

Когда за окном окончательно темнеет, я закрываю ноутбук. Откинувшись на спинку, прикрываю глаза. В мыслях всплывает образ Заиры. Я вижу ее так четко, будто она просто стоит рядом: опущенные ресницы, привычная мягкость в движениях, молчаливое согласие во всем. От этого внутри тянет и ноет.

Но образ вдруг меняется слишком резко. На его месте появляется Инесса. Тут же открыв глаза, чувствую, как на меня обрушивается раздражение.

Я злюсь на себя за эту подмену, за сам факт, что она вообще произошла. Это неправильно. Видимо, усталость и голод дают о себе знать. Пора ужинать. Поднимаюсь с кресла, резко отодвигая его, и выхожу из кабинета.

Запах еды встречает меня еще на лестнице. На кухне горит мягкий и теплый свет. Картина почти домашняя, если не знать, сколько в ней напряжения.

Инесса сидит напротив Руфины. Дочка в высоком стуле, раздраженная, с покрасневшими глазами. Ей год и десять месяцев, но она уже умеет устраивать сцены так, будто знает, что мир обязан под нее подстраиваться.

Инесса держит ложку с супом и что-то говорит ей спокойным, ровным голосом. Не уговаривает, а объясняет. Руфина мотает головой. Потом начинает резко и с надрывом плакать. Ноги брыкаются, а ложка едва не падает.

Меня накрывает резкое раздражение.

Заира бы так не делала.

У нее все выходило иначе. Легче. Без этого давления, без слез. Она знала, как успокоить. Как сделать так, чтобы ребенок ел. Иногда просто включала планшет и все.

Подхожу ближе, стискивая челюсть.

– Не мучайте ребенка, – говорю жестко, но сдержанно. – Дочке нравится есть из бутылки с соской.

Инесса поднимает голову и прямо смотрит на меня. В ее взгляде нет вызова, но и нет подчинения.

– Дамир, Руфине год и десять месяцев. Ей давно пора есть обычную еду.

Поджимаю губы, сдерживая себя.

– Заира ее не заставляла.

Имя звучит в воздухе тяжело, словно окончательный аргумент.

– Она ест, – цежу сквозь зубы. – Из бутылки. И перекусывает нормально. Фрукты. Печенье.

Инесса шумно выдыхает и не спорит. Сначала я думаю, что она подчинится, но ошибаюсь.

– Это не еда, – произносит она спокойно. – Это дополнение.

– Ее это устраивало.

– Ее не спрашивали, – продолжает Инесса. – Руфина не умеет держать ложку и вилку. Совсем. Она не знает, что с ними делать, потому что у нее не было необходимости учиться.

Мне не нравится, как это звучит.

– Заира иногда кормила ее сама, – сажусь за стол, сцепляя пальцы в замок. – И проблем не было.

– Руфине почти два года. Она давно должна каждый день есть нормальную еду, а не время от времени, заменяя ее жидкой кашей из бутылки. Ей нужно учиться есть супы, второе, чувствовать текстуру, температуру. Это не каприз, это навык.

– Она плачет, – обрываю я.

– Потому что ей непривычно, – дергает она плечом. – Не потому, что ей больно или плохо.

Мне не нравится, что она говорит слишком уверенно и профессионально. Как будто имеет право знать лучше. Она не просто дает советы, она ставит под сомнение то, как Руфину воспитывала Заира.

Айшат сосредоточенно накрывает на стол, расставляя тарелки с горячим ужином. Привычный стук приборов о столешницу кажется мне сейчас чересчур громким. Я чувствую на себе ее внимательный взгляд, пока Инесса продолжает стоять на своем, не пасуя перед моим тяжелым молчанием. Кухня внезапно кажется полем боя, где сталкиваются два разных мира.

Оглядев стол, замечаю отсутствие планшета.

– Где он? – интересуюсь.

– Я убрала, – произносит Инесса, понимая, о чем я. – Она слишком от него зависит.

Раздражение вспыхивает еще сильнее.

– И что в этом плохого? – резко спрашиваю я. – Она с ним спокойнее.

– Она с ним занята, – уточняет она. – Это разные вещи. Планшет заменяет ей все: внимание, еду, ощущения. А потом мы удивляемся, почему ребенок не может есть без соски.

Я смотрю на нее и понимаю: она не отступит. Не из упрямства, а из убежденности.

Это ужасно бесит.

Заира бы не стала говорить так. Она бы кивнула. Сказала, что я прав. А если бы и сделала по-своему, то так, чтобы я не заметил. Без конфликта и этого напряжения.

Руфина всхлипывает, Инесса берет ее на руки, прижимает к себе. Я чувствую странное, неприятное ощущение в груди. Не злость и не ревность. Скорее тревогу.

– Мы еще обсудим это, – говорю холодно.

– Конечно, – кивает Инесса.

Она не оправдывается и не извиняется. Просто продолжает держать дочку, как будто это самое естественное место для нее.

Я беру в руку вилку, но есть не могу. Смотрю, как Руфина постепенно успокаивается, как ее тело становится мягче. Это не похоже на то, как было с Заирой. Не лучше и не хуже.

Это и пугает.

Потому что я чувствую, как в доме снова что-то меняется. И я пока не знаю, смогу ли это контролировать.

Постучав указательным пальцем по столу, ловлю себя на простой и неприятной мысли: Инесса задержится здесь ненадолго.

Не потому, что она плохая. Именно наоборот. Она слишком уверена. Спокойна. Много знает и не боится говорить об этом вслух. Она не подстраивается, не ищет одобрения, не делает вид, что мне виднее во всем.

Предыдущие няни были другими. Проще и удобнее. Они либо сдавались сами, либо начинали соглашаться со мной во всем.

Инесса не похожа ни на тех, ни на других. Я смотрю на нее исподлобья, на то, как она держит Руфину, как не спешит вернуть ее за стол и понимаю, что это раздражение не уйдет. Оно будет накапливаться.

Я уже думаю о том, сколько времени ей потребуется, чтобы перейти грань. День. Неделя. Месяц. И в какой момент мне придется сказать, что она не справилась.

Глава 3

Инесса

Медленно укладываю Руфину, как будто от темпа моих движений зависит, удастся ли нам обеим расслабиться. В детской полумрак, небольшой ночник горит теплым светом. Воздух пахнет детским кремом и чем-то сладким, молочным.

Руфина лежит у меня на руках, теплая, тяжелая для своего возраста, и я снова замечаю то, на что не могу не обращать внимание: соска. Она во рту постоянно. Не просто перед сном – всегда. Как будто это не предмет, а продолжение ее самой. Руфина не выпускает ее даже сейчас, когда глаза уже слипаются, ресницы дрожат, а дыхание становится глубже.

Я осторожно укладываю девочку в кроватку. Она тут же переворачивается на бок, поджимает колени и находит пальцами угол своего одеяла. Начинает теребить его быстро, нервно, неосознанно. Ткань уже зажевана и скручена от бесконечного перебирания маленькими пальцами. Это не игра – это ее тихий способ справляться со страхом.

Выпрямившись, закусываю нижнюю губу и наблюдаю за Руфиной.

Соска. Одеяло. Планшет. Три костыля вместо спокойствия.

Руфина не умеет засыпать сама. Не умеет просто закрыть глаза и отпустить день. Ей все время нужно что-то во рту, что-то в руках, что-то перед глазами. В голове возникает неприятная и преждевременная мысль: придется убирать не только планшет. Придется убирать и соску.

Не сейчас. Не резко. Но скоро.

Выйдя из детской, прикрываю дверь. В коридоре тихо. Дом ночью кажется слишком большим для одного ребенка. И слишком пустым для такого количества взрослых.

На цыпочках дохожу до своей комнаты и, не включая основной свет, скрываюсь за дверью. Быстрый душ не приносит желанного расслабления. Забравшись под одеяло, пытаюсь провалиться в сон, но тело отказывается подчиняться. Несмотря на то, что день был бесконечным и выматывающим, сон не идет.

Я ворочаюсь с боку на бок, взбиваю подушку, но перед глазами настойчиво всплывает лицо Дамира во время разговора на кухне. Его колючий непроницаемый взгляд и то, как он был напряжен, когда я заговорила о Заире.

В нем столько силы, которая сейчас работает против него самого. Он защищает память о жене как крепость, не понимая, что в этой крепости задыхается его собственная дочь. Странно, но его гнев не пугает меня так, как его одиночество – такое же огромное, как этот дом. Он кажется человеком, который привык нести весь мир на своих плечах, но совершенно не знает, что делать, когда этот мир начинает трещать по швам.

Утро начинается с водных процедур. Умывание дается Руфине тяжело – она хмурится, отталкивает мои руки, недовольно мычит. Ни слов, ни попытки что-то сказать. Только звук, короткий и раздраженный. Я ловлю себя на том, что жду от нее хотя бы «а», хотя бы «ма».

Ничего.

На кухне прошу Айшат приготовить кашу. Обычную. Не жидкую, не из бутылки. Она смотрит на меня с сомнением, но кивает. Айшат вообще кивает чаще, чем говорит.

Руфина сидит в стуле напряженная, соска, конечно, при ней. Ее пальцы сжимают край столика, плечи приподняты. Кажется, она готова сопротивляться. Я убираю соску в сторону, прежде чем поставить перед ней тарелку. Она тут же тянется, хмурится и ищет.

– Потом, – говорю мягко.

Взяв ложку, зачерпываю кашу. Она теплая и пахнет молоком. Первая попытка – провал. Руфина выплевывает все. Каша стекает по подбородку, она морщится, почти плачет. Вторая ложка – снова мимо. Третью она все-таки проглатывает.

Я считаю это победой.

– Молодец, Руфина, – говорю тихо, но искренне, хваля каждую ложку. – Вот так, все правильно.

Она морщится, но ее взгляд сияет, а на губах расцветает едва заметная улыбка. Именно этот крошечный триумф над ее молчанием и нежеланием есть превращает все утренние трудности в нечто стоящее. Одна такая улыбка – и я готова начинать этот бой сначала.

В этот момент из коридора доносятся шаги. Подняв голову, вижу девушку, которая входит на кухню так, будто всегда здесь жила. Высокая, ухоженная, с прямой спиной и быстрым взглядом. Она не смотрит по сторонам – сразу оценивает. Меня. Ребенка. Обстановку. Ее холодный и пренебрежительный взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно.

Я вдруг понимаю, кого она мне напоминает, и это понимание неприятно царапает изнутри. Те же волосы, угольного цвета. Те же черные глаза. Те же черты. Та же линия скул. А еще… тяжелый запах духов.

– Это что? – спрашивает она, кивнув на тарелку, как на что-то сомнительное.

– Каша, – поясняю.

Девушка фыркает и прищуривается.

– Заира никогда не кормила ее этим.

В ее голосе нет уточнения – только констатация. Как будто слово «никогда» должно автоматически поставить меня на место.

Руфина выплевывает последнюю ложку, размазывая кашу по столу.

– Видите? – произносит она лениво, не повышая голоса. – Ребенок сам показывает, что вы делаете неправильно.

Я не отвечаю. Вытираю подбородок Руфины и думаю, что ребенок сейчас показывает совсем другое – что его впервые о чем-то спрашивают, а не просто затыкают бутылкой.

Не дождавшись моего ответа, девушка цокает языком, закатывая глаза.

– Где Дамир? – спрашивает она.

– Он на работе, – отвечает Айшат.

– Я подожду, – говорит она и уходит, не оглядываясь.

Повернув голову, выгибаю бровь, вопросительно глядя на Айшат.

– Это Зарина, – тихо говорит она. – Сестра Заиры.

Я киваю. Теперь все встает на место.

Днем я пытаюсь заниматься с Руфиной. Слово «заниматься» звучит слишком громко для того, что происходит на самом деле. Я ставлю перед ней горшок. Она трогает его, стучит по нему ладонями, заглядывает внутрь, улыбается. Но садиться отказывается. Я не настаиваю и просто убираю в сторону.

– Заира справлялась без всех этих… методик, – говорит Зарина с легкой усмешкой. – Но, конечно, у вас сейчас модно все усложнять.

Я думаю о том, что модно – это удобная отговорка для тех, кто не хочет признавать, что раньше было проще просто не замечать.

– Вы слишком много от нее хотите, – говорит Зарина, скрестив руки. – Это не детский сад. Это дом.

Чувствую, как слово дом она произносит с ударением. Словно это не место, а территория.

Чтобы избежать общения с Зариной, беру Руфину на руки и выхожу из детской. Идя по коридору, показываю ей фотографии. Заира – молодая, красивая, улыбающаяся. Заира с ней на руках. Снова снимок Заиры, где она одна. Портреты в рамках, расставленные по дому, будто напоминание, которое никто не решается убрать.

– Это мама, – останавливаюсь напротив портрета, который, кажется, написан маслом.

Руфина смотрит сквозь него. Не улыбается, не тянется, не реагирует. Как будто перед ней просто картинка.

Мне становится не по себе.

– Она еще маленькая, – говорит Зарина, стоя сзади меня. – Не надо травмировать ребенка.

Травмировать – странное слово. Будто травма – это изображение матери, а не пустой взгляд ребенка.

– Вы здесь временно, – бросает она между делом. – Не забывайтесь.

Я снова не отвечаю и делаю вид, что не слышу. Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что я здесь не для нее.

Зарина проходит мимо меня, и я уже готова выдохнуть от облегчения, но она останавливается. Повернув голову, она смотрит через плечо.

– Если что-то пойдет не так, – говорит она тихо, почти ласково, – я скажу Дамиру.

Она улыбается, но от этой улыбки хочется передернуть плечами. Я понимаю: она не просто наблюдает. Она ждет ошибки.

К концу дня картинка складывается слишком ясно. Руфиной не занимались. Ее не учили. Не развивали. Ее просто удерживали в спокойствии – экраном, соской, тишиной. Она просит планшет жестами, мычанием, взглядом. Она не говорит. Ни «мама», ни «папа». Ничего.

Это не задержка. Это пустота.

Когда вечером открывается дверь и в дом входит Дамир, Зарина оказывается рядом первой. Она буквально подбегает к нему, обнимает, вешается на шею, что-то быстро говорит, смеется.

Я смотрю на Руфину.

Она сидит на полу. Соска во рту. Планшета нет, и она раздражена. Но на отца она не реагирует никак. Ни шагом. Ни взглядом. Ни звуком.

Как будто он просто еще один взрослый в этом доме.

Глава 4

Дамир

Пытаюсь пройти вглубь дома, но мне мешает Зарина. Она обнимает, цепляется за шею, прижимаясь всем телом. Я не отталкиваю ее. Но и не отвечаю на объятия. Она сестра Заиры, и ее присутствие в этом доме давно стало привычным фоном. Стою неподвижно, ожидая, когда она закончит этот ритуал.

– Ты поздно, – говорит она с мягкой претензией, не спеша отстраняться. – Я уже начала думать, что ты задержишься.

– У меня ненормированный график, Зарина. Я был на работе, – отвечаю, глядя поверх ее головы.

Она отступает, наконец давая мне пройти. Сведя брови у переносицы, останавливаюсь на пороге гостиной. Игрушки разбросаны по ковру. Плюшевый мишка у дивана, мягкая книга вверх ногами, кубики под столом. Это раздражает. Этот дом не должен выглядеть так. Порядок – единственное, что удерживало меня на плаву все это время.

На полу сидит Инесса, на одном уровне с Руфиной. Она не нависает, не командует, не торопит. Что-то говорит тихо, почти шепотом, проводит игрушкой по ковру. Руфина смеется. Не истерично, не громко, а спокойно. Так, как я не слышал раньше.

Мне это не нравится. И нравится одновременно.

– Почему вы здесь? – задаю вопрос.

Подняв голову, Инесса смотрит на меня.

– Руфина не хочет возвращаться в детскую, – отвечает она. – Плачет, если ее уводить. Здесь ей спокойнее.

– У нее есть своя комната, – говорю жестко. – И там все необходимое.

– Да, – соглашается Инесса. – Но сейчас ей важнее не обстановка, а чувство, что ее не оставят.

– Это просто привычка, – тут же вмешивается Зарина, подходя ближе к моему плечу. – Дети быстро понимают, где можно манипулировать.

Я молчу, разглядывая хаос на ковре.

– Заира не позволяла такого, – продолжает Зарина, и ее голос звучит как эхо из прошлого. – Она всегда держала границы.

Имя покойной жены ложится тяжелым грузом. Я чувствую, как внутри что-то сжимается от боли.

– Я говорю не о границах, – произносит Инесса, глядя на меня, а не на Зарину. – Я говорю о реакции ребенка.

– Вы слишком быстро решили, что знаете лучше, – бросаю я Инессе.

– Я не решаю. Я наблюдаю.

Раздражение колючим комом встает в горле, и мне жизненно необходимо прервать этот спор, пока я не наговорил лишнего.

– Айшат! – кричу, сдерживая нарастающую ярость. – Накрывай ужин через пятнадцать минут.

Не дожидаясь ответа и не глядя больше на Инессу, разворачиваюсь и иду к лестнице. Тяжелые папки с документами, которые я принес из офиса, кажутся неподъемными, но сейчас они мой единственный легальный способ сбежать.

Я быстро иду по коридору в сторону кабинета. Каждой клеточкой спины ожидаю, что Зарина двинется следом, чтобы продолжить свой монолог о «правильном воспитании» и «границах», которые так бережно хранила ее сестра. Уже готов услышать стук ее каблуков по паркету, но, переступив порог своего святилища и плотно закрыв дверь, с облегчением понимаю, что за мной никто не пошел.

В кабинете царит тишина. Я кладу документы на стол и собираюсь вернуться обратно, но на несколько секунд просто закрываю глаза, прислонившись лбом к прохладному дереву дверного косяка.

За ужином почти не ем, а наблюдаю. Инесса кормит Руфину фрикадельками с овощами. Медленно. Терпеливо. Руфина морщится, часть еды выплевывает, но все же ест. Не идеально, но ест. Инесса не торопит, не уговаривает, не отвлекает планшетом.

– Она раньше такого не ела, – замечаю, постукивая пальцем по столу.

– Потому что ей не предлагали, – пожимает плечами Инесса.

– Ей хватало бутылочки, – резко вставляет Зарина. – И она была спокойна. Не устраивала сцен. Заира считала, что не нужно давить на ребенка.

– Спокойствие – не всегда показатель нормы, – говорит Инесса ровным голосом.

– Вы сейчас намекаете, что моя сестра делала что-то не так? – холодно спрашивает Зарина.

– Я намекаю на то, что вижу сейчас, – отрезает Инесса.

– Хватит, – резко обрываю, рявкнув на всю кухню.

Они обе смотрят на меня.

– Не лезь в это, Зарина, – предупреждаю, даже не глядя в ее сторону. – Я сам разберусь с няней.

На кухне воцаряется звенящая неуютная тишина. Зарина поджимает губы, этот жест у нее получается один в один как у Заиры.

Ужин кажется безвкусным, словно я жую картон, но я заставляю себя работать ножом и вилкой, лишь бы не вступать в новый диалог. Однако, несмотря на желание дистанцироваться, мой взгляд раз за разом возвращается к противоположному краю стола.

Там Инесса продолжает кормить Руфину. Я наблюдаю за ними украдкой. Заира всегда ела идеально. Она требовала такой же чистоты и от Руфины, превращая каждый прием пищи в строгий ритуал. А здесь… здесь овощи размазаны по щеке дочери, на столе кусочки фрикаделек, но Руфина смотрит на Инессу с такой непривычной, жадной надеждой, словно боится, что та исчезнет, стоит ей отвести взгляд.

Это злит меня и завораживает одновременно. Инесса ставит под удар все, во что я верил. Но прямо сейчас, глядя, как моя дочь послушно открывает рот, я не могу отрицать очевидное: в этом беспорядке больше жизни, чем было во всей нашей стерильной «гармонии».

Допивая остывший чай, чувствую, как внутри ворочается тяжелое предчувствие. Мой мир не просто дает трещину – он начинает рушиться под взглядом женщины, которую я сам привел в этот дом.

Когда Инесса уводит Руфину спать, Зарина тут же оказывается рядом и кладет руку мне на плечо. Ее присутствие кажется мне излишним и навязчивым, как шум старого радио.

– Ты слишком мягок с ней, – говорит она. – Она всего лишь наемная работница. Не позволяй ей разрушать то, что строила Заира.

– Убери руку, – спокойно прошу.

Она подчиняется, но ее взгляд все еще ищет моего одобрения.

– Ты устал. Тебе нужно отдохнуть. Я могу остаться сегодня, присмотреть за порядком, – предлагает она.

Я смотрю на нее и не чувствую абсолютно ничего. В ней нет того, что могло бы зацепить мой взгляд или мысли. Она – память о Заире, и только.

– Иди к себе, Зарина. Я хочу тишины.

Вытерев рот салфеткой, встаю из-за стола.

– Айшат, передай Инессе, чтобы зашла ко мне в кабинет, – прошу ее и направляюсь в кабинет.

Мне нужно остыть и вернуться в состояние равновесия, которое эти женщины разрушили всего за один вечер. Сидя за столом, бессмысленно смотрю в открытую папку, но чертежи расплываются перед глазами.

Короткий четкий стук в дверь заставляет меня выпрямиться.

– Войдите, – буркаю.

Инесса входит уверенно. Слишком спокойно для человека, которого только что отчитывали при всех.

– Мне не нравится, что вы устанавливаете здесь свои порядки, – начинаю сразу. – Это мой дом.

– А моя ответственность – ваша дочь, – она останавливается напротив стола. – И ей сейчас плохо в тех рамках, которые вы создали.

– Заира делала иначе. И я не позволю сомневаться в ее методах.

Поднимаюсь на ноги, подходя ближе к ней.

– Возможно, она просто не знала, что и как нужно ребенку, которому не хватает тепла.

Это злит. Сильно. Сделав шаг, сокращаю дистанцию до опасного минимума.

– Вы переходите границы, Инесса.

– А вы в них никогда не входили, – выдает она, не отводя взгляда.

Резко прижимаю ее к стене, нависая сверху. Я хочу запугать ее и заставить подчиниться. Вижу, как дыхание Инессы учащается. Зрачки расширяются. Она медленно облизывает губы и продолжает смотреть прямо мне в глаза. Между нами натягивается что-то опасное, высоковольтное.

Я сжимаю кулак рядом с ее головой.

– Ты слишком смело говоришь со мной, – рычу. – И слишком прямо смотришь. В моем доме за это наказывают.

Провожу пальцем по ее щеке, убирая выбившуюся прядь. Волосы очень мягкие, почти шелковистые. Тепло, исходящее от нее, бьет в грудь, выбивая привычный холод.

– Если ты еще раз посмеешь бросить мне вызов, – хриплю, – я найду способ заставить тебя замолчать. И поверь, тебе этот способ совсем не понравится.

Наклонившись, почти касаюсь пухлых губ, чувствуя ее рваный выдох на своей коже…

Дверь распахивается.

– Дамир! – голос Зарины заставляет меня мгновенно отстраниться.

Я смотрю на Инессу и понимаю: дело уже не в воспитании дочери. И не в границах моего дома. А в том, что эта женщина единственная, кто заставил мое сердце биться вопреки моей воле.

Глава 5

Инесса

Стоя у двери, пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и выровнять дыхание. Воздух в легких кажется слишком густым, пропитанным парфюмом Дамира – чем-то терпким, древесным, с нотками холодного металла. А в голове набатом бьет одна и та же мысль: я зашла слишком далеко. Или он позволил мне зайти.

Острый и холодный взгляд Зарины медленно переходит с моего раскрасневшегося лица на Дамира, задерживаясь на его сжатых кулаках. В комнате повисает тяжелая тишина. Кажется, что само пространство между нами все еще вибрирует от недавней вспышки, и Зарина улавливает его, пытаясь найти ему логическое объяснение.

Понимаю, что мне нужно уйти, и как можно скорее, пока не произошел новый скандал. Но, сделав шаг к двери, я заставляю себя обернуться, вспоминая об одной просьбе.

– Дамир, – прочищаю горло, потому что голос звучит неестественно. – Я хотела попросить… отлучиться завтра утром часа на два. Если это возможно.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом, от которого хочется выпрямить спину и одновременно сделать шаг назад.

– Во сколько? – спрашивает он.

– С девяти до одиннадцати.

Короткая пауза. Ловлю себя на том, что жду отказа – не потому, что боюсь, а потому что он почему-то кажется логичным продолжением всего, что между нами только что произошло. Будто он должен был наказать меня за дерзость, за то, что я посмела переступить невидимую черту.

– Можете, – разрешает Дамир. – Предупредите Айшат.

– Спасибо, – киваю, вдруг чувствуя облегчение.

Пожелав всем спокойной ночи, подхожу к двери. В этот момент Зарина делает шаг в сторону, будто случайно, и задевает меня локтем. Не сильно, но достаточно, чтобы это было осознанно.

– Осторожнее, – произносит она с едва заметной усмешкой. – В этом доме легко оступиться, если не смотреть под ноги. Особенно тем, кто здесь временно.

Я не отвечаю. Просто выхожу из кабинета, направляясь в комнату. Хотя внутри все сжимается, как от холодного прикосновения. Шагая по коридору, ощущаю, как напряжение наконец отпускает плечи.

Зайдя в спальню, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится так, будто я бежала. Ладони влажные. Я медленно выдыхаю, раздув щеки, и только сейчас понимаю: мне страшно.

Не от ситуации.

От него.

Дамир пугает меня не как работодатель. Не как мужчина с властью. А как мужчина вообще.

Это неправильно. У него полгода назад умерла жена. Я пришла сюда работать, а не терять голову.

Переодевшись, выключаю свет и ложусь в кровать, но сон не приходит. Перед глазами снова всплывает кабинет. Его шаг вперед. Стена за моей спиной. Темный и глубокий взгляд, будто в нем было что-то больше, чем злость.

Я помню жар его тела и то, как воздух между нами вмиг стал густым. Злюсь на себя за эту внезапную слабость в коленях: за то, что в момент его близости я не почувствовала желания сбежать, а замерла, безоружная перед этой опасной стихией.

Но мысли о нем невольно сменяются образом той, ради кого я вообще здесь нахожусь. Сегодня я ловила каждое движение Руфины с какой-то щемящей, почти физической нежностью. Я начинаю привязываться к этой маленькой девочке, к ее тихим шагам, к тому, как она доверчиво берет меня за руку, ища защиты в мире, который ее не слышит.

И я ненавижу себя за это. Нельзя. Не имею права. Я пришла сюда как функция, как нанятый персонал, обязанный соблюдать дистанцию. Любовь к ребенку сделает меня уязвимой, свяжет мне руки там, где нужно сохранять холодный рассудок. А в этом доме, полном теней и сравнений с покойной матерью, уязвимость – это смертный приговор.

Дура. Это просто работа. Завтра ты купишь ей игрушки, сделаешь все по протоколу и вернешь себе холодную голову. Никаких чувств. Ни к отцу, ни к дочери.

Утро встречает меня серым небом и мелкой, липкой изморосью – самой неприятной стороной питерской зимы. Погода в городе меняется так же внезапно, как настроение Дамира. Когда я выхожу на улицу, холодный ветер тут же пробирается под пуховик, заставляя поежиться.

Быстро шагаю по пустынным аллеям Крестовского острова, где голые деревья в инее кажутся застывшими декорациями к моей новой жизни. Дорога до ближайшего детского центра на Большом проспекте занимает совсем немного времени, но из-за влажного воздуха этот путь кажется бесконечным. Миновав элитные жилые комплексы, вызываю такси, чтобы поскорее добраться до магазина.

Уже через десять минут водитель привозит меня к яркой витрине детского центра. Зайдя внутрь, некоторое время хожу между стеллажами, ища специальные наклейки для горшка – те, что проявляются от воды. Беру две упаковки, на всякий случай, и направляюсь на кассу, когда в дальнем ряду полок замечаю ее.

Кукла ручной работы, вязаная из мягкой козьей шерсти. У нее темные волосы из ниток и большие карие глаза-пуговки. Замерев, не отрываю от нее глаз. Она не похожа на пластиковых бездушных пупсов. Она какая-то домашняя, чем-то похожа на Руфину.

Взяв куклу, поворачиваю бирку и приподнимаю брови, глядя на ценник. От суммы у меня на секунду перехватывает дыхание. Впрочем, что я хотела? Это же ручная работа. Поджав губы, крепче сжимаю игрушку и иду к кассе.

Обратно возвращаюсь на такси. В доме пахнет свежей выпечкой и крепким кофе. Сняв верхнюю одежду, прохожу в гостиную. Руфина сидит на ковре, наклонив голову набок и с интересом наблюдает за мной. Я присаживаюсь рядом и протягиваю куклу.

– Это тебе, – улыбаюсь.

Она сначала смотрит настороженно. Потом берет игрушку своими маленькими пальчиками, ощупывая шершавую вязку. На ее лице появляется медленная настоящая улыбка. Прижав куклу к груди, Руфина выплевывает соску и вдруг выдает короткое и удивленное: «О-оу?».

Горло перехватывает. Это не просто звук – это реакция. Айшат, стоя в дверях, прикрывает широкую улыбку ладонью.

– Ох, милая, – шепчет она, стирая скатившуюся слезу. – Она заговорила.

Чувствую, как в груди разливается опасное тепло. Я обещала себе не чувствовать, но видеть эту искру в глазах ребенка – слишком сильное искушение.

Оставшееся время до обеда мы проводим в гостиной. Я показываю Руфине, как кукла может «ходить» по складкам пледа и «прятаться» за подушками, а она сопровождает каждое движение восторженным звуком. Обед проходит без планшета. Сегодня она даже ест охотнее, постоянно поглядывая на свою новую подружку, которую усадили на край стола. Когда приходит время дневного сна, я отношу ее в спальню. Руфина засыпает почти мгновенно, крепко прижимая к себе вязаную игрушку, а я еще какое-то время стою у кроватки, вслушиваясь в ее ровное дыхание.

Выйдя из детской, аккуратно закрываю за собой дверь. Поджимаю губы и, зацепившись взглядом за фотографию Заиры, решаю пойти обратно на кухню. Подхожу к Айшат, чтобы помочь ей с посудой, чувствуя потребность в простом деле после всех потрясений этого дня.

Некоторое время мы работаем в унисон: я принимаю из ее рук мокрые тарелки и вытираю их до блеска, а разговор проходит лениво и ни о чем – мы обсуждаем продукты, рецепт ужина и переменчивую питерскую погоду. Но когда последняя чашка занимает свое место на полке, в воздухе повисает тяжелая, звенящая пауза.

Айшат долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

– Ты делаешь для Руфины больше, чем все мы за это время, – тихо говорит она, забирая у меня полотенце. – Заира… она была другой. Красивой, статной, но совсем не знала, что делать с материнством. Она растила Руфину по принципу наименьшего сопротивления: соска в рот, лишь бы не кричала, планшет в руки, лишь бы не отвлекала. Она окружала ее вещами, но не собой. Чем бы дитя ни тешилось…

– Разве можно заменять близость гаджетами и игрушками? – фыркаю, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

– Люди разные, дочка, – вздыхает Айшат. – А Дамир… он вырос там, где мужчинам не пристало выставлять свои чувства напоказ. В их семье нежность считается слабостью, а открытая любовь к ребенку чем-то почти постыдным. Теперь он и сам не знает, как подойти к дочери, боится разрушить ледяную стену. Будь осторожна. Он видит в тебе то тепло, которого всегда был лишен. И это его очень пугает.

Я молчу, обдумывая ее слова. Теперь суровость Дамира кажется мне не просто чертой характера, а стеной, которую он возвел, чтобы защитить себя от боли и лишних чувств.

Понимая, что время сна подходит к концу, поднимаюсь наверх. Я сажусь в кресло у окна в детской, решив дождаться пробуждения Руфины в тишине, и только успеваю выдохнуть, прикрыв глаза, как она начинает ворочаться в кроватке, сонно потирая глаза и первым делом нащупывая ручонкой мягкую шерсть новой куклы.

Весь оставшийся день я пытаюсь держать дистанцию, но все идет наперекосяк. Обучение горшку продвигается мелкими шагами. Я показываю наклейки. Поливаю водой, и на них появляется рисунок. Руфина смотрит широко раскрытыми глазами, трогает пальцем, смеется. Интерес есть – и это главное. Но соску она не отдает.

Вечером я сталкиваюсь с Зариной в гостиной. Она выглядит безупречно в шелковом платье, которое подчеркивает ее статус.

– Не обольщайся, – говорит она, глядя сверху вниз. – Если Дамир вчера сказал мне не лезть, это не значит, что я отойду в сторону.

Медленно поднимаю голову, глядя на нее.

– Вы переживаете за Руфину? – интересуюсь. – Тогда почему не проводите с ней ни часа? Почему за все время моего пребывания здесь я не видела, чтобы вы хотя бы раз взяли ее на руки?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

– Я знаю подход к Дамиру, – с раздражением выпаливает она. – А ты – временная. Пыль под ногами, которую он скоро стряхнет. Заира всегда говорила, что прислуга должна знать свое место. Жаль, что она не дожила, чтобы научить тебя манерам.

Не успеваю ответить, потому что входная дверь с шумом закрывается. Зарина тут же меняется в лице, разворачивается и бежит встречать хозяина дома. Шумно выдохнув, верчу головой, возвращаясь к игре с Руфиной.

За ужином Дамир смотрит на вязаную куклу, которую она не выпускает из рук даже за столом.

– Что это? – спрашивает он.

– Подарок, – дергаю плечом. – От меня. Кукла натуральная, ручной работы. Руфине она очень понравилась.

– Дешевая, – усмехается Зарина, брезгливо косясь на нее. – Могли бы выбрать что-то приличнее. В «Детском мире» полно коллекционных фарфоровых кукол. А это просто мусор.

– Хватит, – резко говорит Дамир.

Он смотрит на Руфину, которая снова прижимает игрушку к себе и тихонько издает свое новое «О-оу», словно хвастается отцу.

Замечаю, как дергается мускул на лице Дамира. Он хочет улыбнуться, я знаю это, но подавляет этот порыв, снова превращаясь в каменную глыбу.

После того как я укладываю Руфину, и захожу в свою комнату, вижу поднос с зеленым чаем и мятой на прикроватной тумбочке. Айшат. Я улыбаюсь, сажусь на кровать и, взяв кружку, делаю глоток. Тепло разливается внутри, снимая накопившееся за день напряжение. Когда чай допит, я решаю не оставлять посуду до утра. Отношу ее на кухню, благодарю Айшат за чай и направляюсь обратно.

В коридоре замечаю, как в спальню Дамира входит Зарина. В коротком шелковом халате, который едва прикрывает бедра. Она входит уверенно, даже не постучавшись.

Мне вдруг становится холодно. В голову моментально приходит осознание, в каком хрупком и фальшивом мире я оказалась. Нахмурившись, тихо, но быстро проскальзываю в комнату и закрываю дверь.

Это не твое дело. Привязанность – это яд. А ты уже выпила слишком много.

Глава 6

Дамир

Впервые за день позволяю себе выдохнуть. Стоя посреди спальни, гляжу в панорамное окно на задний двор, но вижу лишь собственное отражение.

Медленно, почти механически, я расстегиваю манжеты рубашки. В голове, точно кадры зажеванной и выцветшей кинопленки, прокручиваются обрывки вечера. Я снова и снова вижу вызывающий взгляд Инессы, слышу ее тихий голос. И этот смех… Смех моей дочери.

Этот звук резал меня изнутри сильнее любого самого горького плача. Плач понятен и логичен. Я привык к ее молчанию и научился в нем выживать, выстраивая вокруг нас двоих неприступную крепость из траура и тишины. Но этот живой, звенящий смех возвращает меня к жизни, к которой я не готов. Он выбивает почву из-под ног, заставляя чувствовать то, что я поклялся похоронить вместе с Заирой.

Тянусь к вороту рубашки и в этот момент чувствую на плечах чужие руки. Теплые. Уверенные. Слишком знакомое женское прикосновение. На долю секунды внутри что-то болезненно сжимается, сердце совершает кувырок и замирает в горле. Глупая, невозможная надежда вспыхивает яркой кометой, которая тут же обжигает своей абсурдностью.

Заира?

Это имя проносится в сознании коротким электрическим разрядом, оставляя после себя вкус пепла.

Я тут же одергиваю себя. Лицо мгновенно каменеет. Этого не может быть. Мертвые не возвращаются, как бы сильно мы ни терзали свои души воспоминаниями. Резко обернувшись, сбрасываю чужие ладони так грубо, будто это прикосновение оскверняет меня.

Зарина.

Она стоит очень близко. В коротком шелковом халате цвета глубокого изумруда, который ни черта не скрывает, а лишь намеренно подчеркивает каждый изгиб ее тела. Волосы распущены, губы слегка приоткрыты, а в глазах та самая смесь обожания и вызова. Она выглядит как картина, которую тщательно выписывали часами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю жестко.

Голос звучит как хруст льда под сапогом. Я чувствую, как внутри закипает глухое и темное раздражение. Моя спальня всегда была моим святилищем, местом, где я мог быть один со своими призраками.

Зарина вздыхает, вздрагивая всем телом. Брови сводятся у переносицы от этой показной слабости. Она убирает руки, но не делает ни шага назад, сокращая мое личное пространство до опасного минимума. От нее пахнет чем-то приторным. Видимо, придется проветривать комнату.

– Дамир… я хотела извиниться, – Зарина смотрит мне в глаза с напускной покорностью, которая кажется мне фальшивой до тошноты, – за ужин. Я была резкой и признаю это. Но пойми, я так боюсь… Я боюсь, что память о моей сестре просто сотрут из этого дома. Я же вижу, как эта женщина… Инесса… как она все меняет. Я не хотела тебя злить.

Пристально наблюдаю за ней. Я вижу ее насквозь – каждую попытку манипулировать, каждый жест, направленный на то, чтобы занять пустующее место. Во мне нет былого раздражения, нет желания, которое она так отчаянно пытается вызвать. Только пустота. Огромная, холодная пустота. Зарина – это плохая копия оригинала. Красивая, дорогая оболочка, в которой нет и грамма той искры Заиры, что когда-то держала меня в плену.

– Я не злюсь, – выдыхаю и, прикрыв глаза, разминаю шею. – Забудь. Иди спать, Зарина.

Она кивает, но остается на месте. Долго молчит, закусив губу и глядя на меня так, будто ждет приглашения остаться. Секунды растягиваются, становясь невыносимыми.

– Это все? – задаю вопрос, сдерживая раздражение.

Зарина натянуто улыбается. Она делает еще шаг ближе, так что я чувствую жар ее тела и этот удушливый аромат духов.

– Я просто… не хочу спать. Мне кажется, стены в моей комнате давят на меня. Здесь так тихо, Дамир. Слишком тихо. Может, посмотрим фильм? Как раньше. Помнишь, как мы сидели втроем на этом диване? Или просто посидим в тишине. Тебе ведь тоже этого не хватает.

«Раньше». Это слово ложится совсем не туда, куда она метила. Оно бьет под дых, напоминая о пустоте на другой половине моей кровати, о холодном шелке подушек, которые больше не хранят запаха волос Заиры. Зарина пытается использовать мою боль как связующее звено, и это вызывает у меня приступ ярости, который я с трудом подавляю.

– У меня много работы, – отчеканиваю, поворачиваясь к ней спиной. – Завтра тяжелый день.

– Тогда я могу просто посидеть у тебя на диване, пока ты работаешь, – шепчет она.

Кажется, словно ее голос срывается от плохо скрываемого отчаяния. Протянув руку, она касается моего предплечья.

– Тебе ведь сейчас невыносимо тяжело, я же вижу. Ты все несешь на своих плечах один, весь этот груз, всю эту ответственность… Тебе нужен кто-то рядом, Дамир. Кто-то, кто понимает твою боль так же, как я. Тебе не обязательно быть одному в этой темноте. Мы ведь семья.

Вот это и злит меня больше всего. Эта наглая попытка завладеть моим одиночеством. Эта попытка превратить мою скорбь в удобный повод для сближения. Она думает, что я настолько слаб, что брошусь в ее объятия только потому, что мне больно? Она совсем не знает меня.

– Зарина, – сделав несколько тяжелых шагов к двери, распахиваю ее настежь. – Иди к себе. Сейчас же.

Свежий воздух из коридора врывается в комнату, разбавляя ее духи. Она застывает на месте, лицо на мгновение искажается от обиды, а уголки губ подрагивают.

– Ты выгоняешь меня? После всего, что я делаю для твоей дочери? После того, как я бросила все, чтобы быть здесь?

– Я прошу тебя уйти, – произношу ледяным тоном. – Не заставляй меня повторять.

Зарина смотрит на меня еще несколько секунд. В ее глазах мелькает что-то похожее на ненависть, смешанную с одержимостью. Она надеется, что я сорвусь и проявлю слабость, передумаю, позову обратно. В конце концов она резко вздергивает подбородок и выходит.

Закрыв дверь, поворачиваю замок и прижимаюсь лбом к холодному дереву. Прикрываю глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мне не стыдно перед ней. Мне противно от самого себя. Противно за то, что на ничтожную долю секунды, когда ее руки коснулись меня, я действительно позволил себе надеяться на чудо. За то, что я все еще такой уязвимый.

Оттолкнувшись от двери, я на ходу сбрасываю рубашку с брюками, которые теперь кажутся пропитанным чужими удушающими духами. Быстро переодевшись, ложусь, положив на лицо руку, согнутую в локте. Сон не идет. Я долго лежу в темноте, слушая, как за окном ледяной ветер бьется в стекло, напоминая о пустоте, которую невозможно ничем заполнить.

Утро начинается с привычного ощущения свинцовой тяжести в груди, будто за ночь кто-то залил мне в легкие расплавленный металл. Проверяю почту, просматриваю бесконечные чертежи, которые сегодня кажутся лишь бессмысленными линиями. Глянув на наручные часы, понимаю, что опаздываю к завтраку. Выхожу в коридор и тут же замираю.

Снизу доносятся звуки, которые совершенно не вписываются в строгую архитектуру этого дома. Детский смех. Легкий, звенящий, почти невесомый. Этот звук не ранит физически, но он будто вскрывает старую, наспех зашитую рану, заставляя ее кровоточить заново.

Я медленно спускаюсь по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно. Инесса идет по холлу рядом с Руфиной. Дочка что-то увлеченно лепечет на своем непонятном языке, размахивая той самой вязаной куклой. Наклонившись к ней, Инесса говорит ей что-то в ответ воркующим голосом и смеется.

Это смех живого человека. Искренний. Я невольно замедляю шаг, наблюдая за ними. Картина выглядит пугающе правильной. И именно эта «правильность» вызывает во мне какой-то яростный протест. Эта женщина входит в наш мир слишком легко. Она раздвигает границы, которые я устанавливал месяцами. Она нарушает все мои неписаные законы траура, просто существуя рядом с моей дочерью.

Зарина появляется из кухни ровно в тот момент, когда я достигаю последней ступени. Ее лицо – маска безупречности. Она тут же подходит ко мне, вторгаясь в мое пространство, и обнимает резко и демонстративно. Я чувствую ее взгляд, направленный на Инессу. Кажется, словно метит территорию.

– Дамир, доброе утро, – щебечет Зарина, не отпуская меня. – Довези меня сегодня домой, пожалуйста. Моя машина все еще в сервисе, а я совершенно не в духе, чтобы ехать в такси одна. После вчерашнего мне нужно сменить обстановку.

Перевожу взгляд на Инессу. Она делает вид, что полностью поглощена Руфиной, но я замечаю, как ее пальцы на секунду крепче сжимают ладошку дочери. Она замирает, плечи напрягаются. Это мгновенное замешательство выдает ее полностью. Она чувствует это электричество в воздухе так же остро, как и я. Она далеко не глупая и прекрасно понимает, что здесь происходит.

– Хорошо, – отвечаю Зарине, высвобождаясь из ее хватки.

Я согласился не из желания угодить, а просто из банальной усталости. Мне легче довезти ее, чем выслушивать новую порцию манипуляций и намеков.

Быстро позавтракав в гнетущей тишине, встаю из-за стола. Зарина пытается поймать мой взгляд и начать разговор, но я обрываю ее сухим «я опаздываю», не давая ни единого шанса заполнить паузу.

В машине она больше не решается со мной разговаривать. Высадив ее у дома, наконец-то остаюсь в относительной тишине своего автомобиля. Дорога до офиса проходит под звуки шуршащих по обледенелому асфальту шин и тяжелых мыслей, которые не может заглушить даже радио.

В кабинете меня ждет ведущий дизайнер, разложивший на столе образцы материалов для нового жилого комплекса – холодный гранит и матовое стекло.

– Дамир Ахмедович, заказчик просит добавить живой акцент, – говорит он, выкладывая в центр лоскут насыщенного горчично-желтого цвета.

Этот оттенок бьет в глаза, бесцеремонно вторгаясь в мою безупречную монохромную палитру. На фоне серого питерского неба за окном и ледяных узоров он кажется неуместным, точно таким же ярким, живым пятном, каким Инесса стала для моего дома. Я смотрю на этот лоскут и вместо текстуры ткани кожей чувствую то самое «электричество», от которого так пытался убежать утром.

***

Вечером возвращаюсь раньше обычного. Ожидаю, что дом встретит меня привычной тишиной и строгим порядком, но стоит мне открыть тяжелую входную дверь, как я понимаю – тишины больше нет. Она разбита вдребезги.

Заливистый детский хохот доносится из гостиной. Сняв пальто, прохожу вглубь. Руфина сидит на горшке, прямо посреди ковра, окруженная беспорядком из разбросанных игрушек. Она хлопает в ладоши, ее маленькое личико буквально светится восторгом. Инесса сидит перед ней на корточках. Ее волосы выбились из косы, несколько прядей прилипли к вискам, а на губах играет такая мягкая и теплая улыбка, что у меня перехватывает дыхание.

– Смотри, получилось! – тихо говорит она, указывая на горшок. – Ты большая умница. Ты все можешь. Я же говорила тебе.

Руфина смеется еще громче, запрокидывая голову. Этот звук отдается где-то глубоко у меня в солнечном сплетении, вызывая странную, пугающую вибрацию. Мне неожиданно нравится этот шум. Нравится видеть дочь такой живой. Не куклой в красивом платье, а ребенком. И это осознание пугает меня до дрожи в костях. Это значит, что я меняюсь. Это значит, что я позволяю этой женщине влиять на нас.

Она просто няня.

Приказываю себе, сжимая челюсти до боли.

Просто персонал. У тебя была семья. У тебя была жена. Заира была другой. Она была идеальной. Она знала, как все должно быть в этом доме. Она никогда бы не допустила такого беспорядка.

Я повторяю эти слова как мантру, как заклинание против того тепла, которое пытается просочиться сквозь мои доспехи. Но образ Заиры в моей голове начинает бледнеть. Он кажется плоским и безжизненным рядом с этой яркой пульсирующей жизнью, которую принесла в этот дом Инесса. И я ненавижу ее за это. Ненавижу за то, что она заставляет меня сравнивать.

***

Позже, когда в доме наконец становится совсем тихо, я выхожу из кабинета. В висках стучит от бесконечных расчетов, правок в чертежах и сухих технических регламентов. Но больше всего давит эта тишина. Она внезапно стала казаться мне фальшивой, словно картонный макет, который вот-вот сложится от малейшего дуновения ветра.

Шагая по темному коридору, собираюсь спуститься на кухню за водой. Голова гудит. Внезапно дверь детской тихо приоткрывается. Инесса выходит в полумрак, аккуратно прикрывая за собой и стараясь не шуметь.

На ней пижама: футболка и штаны неожиданного нежно-розового цвета. В строгом интерьере моего дома этот наряд выглядит почти вызывающе, как тот самый яркий лоскут ткани в офисе. Она босиком, ее пшеничные волосы распущены и светлыми волнами ниспадают на плечи. В слабом свете луны, проникающем сквозь панорамное окно, ее кожа кажется фарфоровой, а волосы отливают мягким золотом.

Мы сталкиваемся почти вплотную. Инесса вздрагивает, приглушенно охнув, и инстинктивно прижимает ладонь к груди, там, где под тонкой тканью бешено бьется сердце.

– Дамир… – выдыхает она.

Этот звук, произнесенный моим именем, пронзает меня насквозь, как высоковольтный разряд. Делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, почти прижимая ее к двери.

Воздух между нами мгновенно наэлектризовывается. Я чувствую аромат Инессы – мята, чистое тело и что-то еще, едва уловимое и теплое. Этот запах манит меня, обещая покой, которого я не заслужил и который так долго себе запрещал.

– Почему ты не спишь? – голос звучит низко, с такой хрипотцой, что я сам его едва узнаю.

– Руфина ворочалась и что-то бормотала. Я проверяла, все ли в порядке.

Сглотнув, Инесса опускает взгляд. Перехватываю ее подбородок пальцами, заставляя смотреть на себя. Ее кожа под моими пальцами кажется обжигающей.

Вижу, как ее зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку, превращая глаза в два глубоких омута. Замечаю, как поднимается ее грудь от резкого вдоха. Боится? Возможно. Но Инесса не уходит. Она не отталкивает меня. Между нами вибрирует что-то первобытное, опасное, темное. То, что я так долго и успешно выжигал в себе каленым железом.

Я медленно сокращаю расстояние, пока кончик моего носа не касается виска Инессы и веду им вниз. Слышу, как рвано бьется ее сердце, словно пойманная птица. Мои пальцы на подбородке горят, а по телу прокатывается волна такого мощного, неконтролируемого желания, что на мгновение в глазах темнеет. Хочется сорвать эту пижаму, прижать ее к себе, почувствовать ее жизнь всей кожей.

– Ты хоть понимаешь, насколько опасно так на меня смотреть? – шепчу ей в самые губы, почти касаясь их своими. – Ты входишь в мой дом, ты меняешь мои правила, ты заставляешь мою дочь смеяться, когда она должна молчать. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной, Инесса?

Она судорожно выдыхает, и этот горячий выдох опаляет мою кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. Ее рука, дрожа, нерешительно поднимается и ложится мне на грудь, прямо над сердцем. Но она не пытается оттолкнуть, словно замерла в ожидании неизбежного. Наблюдаю, как она неосознанно облизывает пересохшие губы, и в этот момент внутри меня что-то окончательно рушится.

Наклоняюсь еще ближе, что между нашими губами остается несколько миллиметров. Одно движение, и я уничтожу все: память о Заире, свои принципы, ее покой, этот чертов порядок. Я уже чувствую вкус ее кожи и почти срываюсь в эту бездну…

Но в последний момент замираю. Идеальный и осуждающий образ Заиры вспыхивает в моем сознании яркой вспышкой боли. Я чувствую себя предателем. Я чувствую на себе ее мертвый взгляд.

Резко отстраняюсь, разрывая контакт так грубо, будто меня ударило током в несколько тысяч вольт. Инесса покачивается, лишившись опоры, и судорожно вдыхает. Ее взгляд затуманен, а она выглядит растерянной.

– Иди к себе, Инесса, – отрезаю ледяным тоном. – Завтра в девять утра я жду подробный отчет по режиму Руфины. Не опаздывай. И приведи в порядок гостиную.

Разворачиваюсь и ухожу в темноту коридора, не оборачиваясь. Сердце колотится о ребра, как бешеное. Кулаки сжаты до боли, кости ноют от напряжения. Чувствую себя так, будто только что проиграл самую важную битву в своей жизни. Битву с самим собой.

И самое страшное, что я знаю – я хочу вернуться. Хочу снова почувствовать запах Инессы. Хочу закончить то, что начал. И это осознание – мой личный ад.

Глава 7

Инесса

Прошло всего несколько дней, но мне кажется, будто за это время внутри этого дома сменилась целая эпоха. В этом элитном поселке даже снег ложится по-особенному – ровно, как тяжелая накрахмаленная простыня, натянутая без единой складки. Воздух прозрачный, колючий, он пахнет хвоей и чем-то металлическим.

Ткань комбинезона смешно шуршит, когда я застегиваю его на Руфине Поправляю ее крошечные варежки и наклоняюсь ниже, чтобы повязать шарф. Она стоит терпеливо, замерев, как маленький столбик. Смотрит на меня снизу вверх своими огромными карими глазами, и в этом взгляде сегодня нет ни привычного протеста, ни капризного подергивания плечом. Только безграничное и чистое внимание.

– Сейчас на улице очень холодно, – говорю негромко. – Нам нужно укутаться посильнее.

Руфина вдруг улыбается. И этой короткой улыбки хватает, чтобы внутри меня что-то мягко разошлось и подтаяло, как глубокая трещина на весеннем льду. Я обещала себе не привязываться. И повторяю это каждое утро, как молитву, но каждый раз, когда ее маленькая ладошка доверчиво ложится в мою руку, эта защита дает сбой.

Мы выходим на участок. Снег под подошвами хрустит так отчетливо, что Руфина тут же останавливается, испуганно-удивленно замирая. Она прислушивается к этому звуку, смешно наклонив голову.

Достав из-под навеса санки, которые нашла в гараже, сажаю Руфину, укутывая ее ноги теплым пледом. Айшат сказала, что они пылятся там уже второй год. Тяну за веревку, и они мягко скользят по укатанной дорожке.

Руфина сначала вцепляется в края, но уже через минуту начинает радостно вскрикивать. Мы кружим по участку, мимо заснувших под снежными шапками туй. Я бегу быстрее, снежная пыль летит из-под ног, и она заливается звонким, чистым смехом. Этот звук – самый настоящий в этом доме, полном тайн и недосказанностей.

Когда мы останавливаемся, Руфина неуклюже скатывается с санок прямо в сугроб. Она приседает, пытается зачерпнуть снег ладонью, а варежка моментально становится мокрой и темной.

– Смотри, – сажусь рядом и начинаю катать маленький снежок.

Снег сегодня рассыпчатый, капризный, он тут же разваливается в моих пальцах, превращаясь в ледяную крошку.

– Ну вот. Хотела показать тебе, как получается снежок.

Руфина внимательно следит за моими руками, а потом внезапно обнимает за шею, утыкаясь холодным носом в щеку. Сегодня она делает это особенно часто, словно проверяет границы реальности: «Ты здесь? Ты не исчезнешь? Мне можно тебя касаться?». И каждый раз я подхватываю ее и прижимаю к себе.

Именно в эти минуты в голове появляются мысли о Дамире. О том, как он стоял несколько дней назад в коридоре, почти касаясь моих губ. Тело до сих пор помнит это странное и вибрирующее напряжение. От него исходила опасность, но не та, от которой хочется бежать, а та, что парализует и заставляет ждать удара… или поцелуя. А его низкий и хриплый голос, до сих пор звучит у меня в ушах. Я злюсь на себя за эти воспоминания, потому что между мной и ним – пропасть. И дело не только в социальном статусе.