Читать онлайн Петербургский душитель бесплатно

Глава 1. Туман над каналом

Городовой Михеев мёрз.

Он мёрз всегда, даже в июльский полдень, а уж в начале октября, когда сырость проедала до костей, а форменная шинель казалась сшитой из промокательной бумаги, – и подавно. Сейчас он переминался с ноги на ногу у чугунной ограды набережной, то и дело поднося ко рту озябшие пальцы, чтобы отогреть их дыханием.

Туман стелился над каналом густой, молочный, почти осязаемый. Он поднимался от воды тяжёлыми клубами, смешивался с дымом из печных труб и заползал в горло, заставляя Михеева кашлять в кулак. Огни газовых фонарей по ту сторону моста горели тускло, размыто, будто светили сквозь матовое стекло.

– Чёртова сырость, – пробормотал городовой, пряча подбородок в воротник. – Хоть бы уж зима скорей, что ли…

Он повернулся, чтобы сделать очередной круг по своему участку, и замер.

Сначала ему показалось, что это куча тряпья, которую какой-то пьяница бросил прямо на гранитные ступени, ведущие к воде. Потом он разглядел тёмное пальто. Потом – руку, неестественно вывернутую и бледную, как те камни, на которых она лежала.

Михеев сглотнул. Сердце забилось где-то в горле.

– Эй! – окликнул он, хотя сам не знал зачем. – Эй, любезный! Не положено!

Тело не шелохнулось.

Городовой подошёл ближе, и туман словно расступился, нехотя открывая картину. На нижней ступени, почти у самой воды, лежал мужчина. Лет сорока, в приличном сюртуке, но без шляпы. Волосы его намокли и прилипли ко лбу. Глаза были широко открыты и смотрели прямо на Михеева, но не видели ничего. Абсолютно ничего.

Михеев перекрестился дрожащей рукой. Он нёс службу десять лет, видал всякого: пьяные драки, кражи, даже самоубийц из воды доставали. Но тут было что-то другое.

Шея мужчины… на ней, на бледной коже под кадыком, явственно проступали тёмные, багровые пятна. Следы пальцев. Чьих-то сильных пальцев, сдавивших горло так, что, казалось, и сейчас ещё можно разглядеть форму ногтей.

– Господи Иисусе… – выдохнул Михеев и, забыв про холод и сырость, бросился бежать к будке, где висел полицейский телефон.

Алексей Громов не любил утро.

Не то чтобы он был сова или страдал бессонницей – просто каждое новое утро напоминало ему, что он снова один. Что чайник нужно греть для себя, что на столе только вчерашний калач, и что никто не спросит, который час и когда он вернётся.

Зеркало в прихожей отразило высокого мужчину лет тридцати пяти с усталыми серыми глазами и тёмными кругами под ними. Громов провёл ладонью по небритой щеке, поморщился, но бриться не стал. Успеется.

Телефонный звонок грянул, когда он застёгивал сюртук.

– Слушаю.

– Ваше благородие, это из участка, – голос в трубке был взволнованным, сбивчивым. – Городовой Михеев тело нашёл. На набережной, у канала. Докладывает – странное. Душегубство, похоже.

Громов вздохнул. Душегубство. Обычно это значило пьяная драка в трактире или разбой где-нибудь на окраинах.

– Еду.

Карета, которую он нанял за свой счёт (казённые экипажи вечно были заняты), долго петляла по мокрым мостовым. Извозчик поминутно чертыхался – лошадь скользила по булыжнику, покрытому тонкой коркой льда.

Туман к утру немного рассеялся, но всё ещё висел клочьями над каналами, делая Петербург похожим на декорацию к дурному сну. Громов смотрел в окно и думал о вчерашнем разносе у градоначальника. Тот был недоволен ростом числа краж и требовал «решительных мер». Решительных мер… Смешно. Легко требовать, сидя в тёплом кабинете с видом на Неву.

У набережной уже толпился народ. Дворники, пара зевак, городовые, оттесняющие любопытных. Громов расплатился с извозчиком и пошёл к ступеням.

– Господин надзиратель! – Михеев вытянулся во фрунт, хотя зубы его выбивали дробь. – Я тут… сам увидел. Лежит, значится…

– Вижу, – оборвал его Громов.

Он спустился на две ступени вниз, стараясь не поскользнуться на влажном камне, и присел на корточки рядом с телом. От мужчины пахло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, неуловимым. Одежда была мокрой только снизу, там, где касалась воды, – похоже, он пролежал здесь не больше нескольких часов.

Громов осторожно приподнял голову убитого, стараясь не менять её положения.

Пальцы. Следы пальцев на шее. Чёткие, ясные, будто отпечатанные на воске. Душили голыми руками. Сзади. С большой силой.

– Кто-нибудь трогал? – спросил он, не оборачиваясь.

– Никак нет, – отозвался Михеев. – Я только глянул и сразу за вами.

– Документы?

– В кармане нашли. Бумажник при нём, часы золотые. Даже кольцо на пальце.

Громов нахмурился. Грабежом не пахло. Тогда что? Ссора? Месть? Но здесь, в этом тихом месте, где даже днём мало кто ходит?

Он взял бумажник, раскрыл заскорузлыми от холода пальцами. Визитная карточка, отпечатанная хорошим шрифтом: Сергей Ильич Рябинин, присяжный поверенный, Знаменская улица, дом 14.

Присяжный поверенный. Адвокат. Человек с положением, деньгами, связями. Задушен, как собака, на ступенях у воды.

Громов поднялся, чувствуя, как затекла спина. Посмотрел на набережную, на редких прохожих, на туман, который снова начинал сгущаться.

– Оцепите район, – сказал он устало. – Опрос всех, кто тут ходил с вечера. Дворников, сторожей, извозчиков. Кого найдёте.

– Слушаюсь, – козырнул Михеев, но в голосе его не было уверенности. Кого опрашивать в этом тумане? Кто вообще что-то видел в такую ночь?

Громов ещё раз взглянул на мёртвого адвоката. Тот смотрел в небо широко открытыми глазами, и на лице его застыло выражение не ужаса даже, а какого-то последнего, запредельного удивления.

Будто он знал того, кто его убил.

– Чёрт, – тихо сказал Громов, доставая портсигар.

Пальцы его тоже мёрзли. Но он закурил, глядя, как дым смешивается с туманом над каналом. Он ещё не знал, что этот рядовой, в общем-то, вызов станет началом долгой, страшной охоты. Что имя «Петербургский душитель» уже завтра появится в газетах. И что этот мёртвый адвокат – только первый.

Первый в длинном списке, который ещё предстоит написать кровью.

Где-то далеко, в тумане, прогудел пароход. Город просыпался, не зная, что уже никогда не будет прежним.

Глава 2. Невидимка

Следователь по особо важным делам приехал только к полудню, когда туман почти рассеялся и солнце, бледное и холодное, как глаза утопленника, равнодушно осветило место преступления.

Громов стоял в стороне, прислонившись к чугунной ограде, и курил уже третью папиросу подряд. Городовые оцепили набережную, но зевак всё равно набралось – человек двадцать. Торговки с корзинами, мальчишки-газетчики, праздный господин в котелке, который делал вид, что смотрит на воду, а сам косился на ступени.

Господин в котелке Громову не понравился сразу. Что-то было в его позе, в том, как он стоял слишком прямо, как будто позировал для фотографии. Но когда Громов шагнул в его сторону, тот смешался с толпой и исчез за углом. Мало ли. Всякий глазеет на убийство, это не преступление.

– Алексей Николаевич! – позвали с лестницы.

Громов бросил окурок под ноги, придавил каблуком и спустился обратно к воде.

Судебный медик, старый доктор Рейнгардт с седыми баками, кряхтя разгибал спину над телом. Рядом суетился фотограф из сыскной полиции, устанавливая свой громоздкий аппарат на треноге. Вспышка магния полыхнула раз, другой, третий, выхватывая из серого дня мёртвое лицо и неестественно вывернутую руку.

– Ну что, Карл Карлович? – спросил Громов, подходя ближе.

Рейнгардт снял очки, протёр их платком и надел обратно. Глаза у него были усталые, насмотревшиеся.

– Смерть от асфиксии, – сказал он с лёгким немецким акцентом. – Задушен голыми руками. Сзади. Нападавший сильнее жертвы, гораздо сильнее. Видите? – он пальцем, не касаясь кожи, обвёл багровые отметины. – Пальцы левой руки здесь, большой палец справа. Душил левой, значит, либо левша, либо держал правой за плечо.

Громов присмотрелся. Следы и впрямь были чёткими, почти анатомическими.

– Мог сопротивляться?

– Нет. И не пытался. Понимаете? – Рейнгардт наклонил голову убитого, показывая затылок. – Ссадин нет. Он не падал, его не били. Просто взяли за горло и сжали. Как будто… как будто он стоял и ждал. Или не боялся того, кто подошёл сзади.

Громов нахмурился. Присяжный поверенный, идущий ночью по набережной. Один. Без охраны, без извозчика. Кому он так доверял, что позволил подойти вплотную со спины?

– Время?

– Часов восемь-девять назад. Где-то между двумя и четырьмя утра. Будет точнее, когда вскрою.

– Вскрывайте сегодня же, – приказал Громов. – Мне нужно знать всё. Что ел, что пил, чем болел, не принимал ли лекарств. Всё.

Рейнгардт кивнул и отошёл, давая место понятым.

Их было двое: дворник с того дома, что напротив, низенький мужичок в фартуке, и какой-то мещанин, проходивший мимо и угодивший под руку городового. Мещанин трясся мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от страха, и старался не смотреть на труп. Дворник, напротив, смотрел пристально, с каким-то мрачным любопытством.

– Звали как? – спросил Громов, достав блокнот.

– Дворник я, при доме купца Елисеева, – ответил тот, не сводя глаз с мёртвого адвоката. – Матвеем кличут. Тридцать лет тут служу, всякого видел. А такого… – Он покачал головой и перекрестился.

– Что именно видели?

– Да ничего я не видел, ваше благородие. С вечера подмёл, в будку ушёл, спал. Утром городовой закричал – я и вышел. А только…

– Что только?

Дворник помялся, но всё же сказал:

– Странный он. Гляньте, как лежит. Будто не падал вовсе.

Громов обернулся к телу. Мещанин тем временем вдруг заговорил, голос его срывался на фальцет:

– Господин следователь, отпустите Христа ради! Жена ждёт, дети малые! Я ничего не знаю, не видел, не слышал! Шёл по своим делам, а тут вон оно…

Громов поморщился.

– Молчите, когда не спрашивают. Подпишете протокол и пойдёте.

Но дворник Матвей был прав. Что-то в позе убитого не давало покоя. Громов обошёл тело кругом, присел, посмотрел со стороны.

Рябинин лежал на левом боку, слегка согнув ноги в коленях. Одна рука была под туловищем, вторая – вытянута вдоль тела, пальцы расслаблены. Голова чуть повёрнута. Не было той судороги, той агонии, которая всегда остаётся, когда человек борется за жизнь.

– Он умер сразу, – сказал подошедший Рейнгардт, словно прочитав мысли. – Сознание отключилось через несколько секунд. Сердце билось дольше, но тело не двигалось. Его просто положили.

– Положили? – переспросил Громов. – Как ребёнка в кроватку?

– Как куклу, – тихо сказал доктор. – Аккуратно. Видите, сюртук расправлен? Полы не подвернуты, пуговицы застёгнуты. Убийца поправил одежду. Зачем?

Громов присмотрелся. Действительно. При падении сюртук обязательно задрался бы, запачкался. А тут – чисто, опрятно. Человек просто лёг отдохнуть и умер. Если бы не синие пятна на шее.

– Это не драка, – сказал Громов вслух. – Не разбой. Это…

Он не договорил. Слово «ритуал» вертелось на языке, но он не хотел его произносить. Ритуалы – это для попов, для сектантов, для сумасшедших. А тут убит присяжный поверенный, человек из хорошего общества. Не может быть.

Может.

Городовой Михеев, всё ещё бледный, поднёс на ладони какие-то предметы.

– Ваше благородие, вот что в карманах нашли. Бумажник, двадцать три рубля сорок копеек, часы «Павел Буре» с цепочкой, портсигар серебряный, платок носовой, ключи, записная книжка.

Громов взял книжку. Небольшая, в кожаном переплёте, с золотым обрезом. Пролистал. Записи о встречах, имена, адреса, цифры. Ничего явно подозрительного. Но почерк был нервный, с нажимом, буквы прыгали. Будто человек, писавший это, постоянно куда-то спешил или чего-то боялся.

– Бумажник даже не открывали, – заметил Михеев. – Деньги на месте. Золото на месте. Не грабёж, выходит.

– Выходит, – согласился Громов.

Он поднялся, чувствуя, как затекла спина. Колено, старое ещё, с того дела в порту, заныло от сырости. Он отошёл в сторону, достал новую папиросу, но закурить не успел.

Из-за оцепления донёсся шум, женский крик, потом сдавленные рыдания. Громов обернулся.

К набережной, расталкивая городовых, пробивалась женщина в тёмном платье, с накинутым на голову платком. Лицо её было белым как мел. Она рвалась вперёд, к ступеням, к телу, и кричала одно и то же:

– Серёжа! Серёженька! Пустите! Это муж мой! Это муж!

Громов кивнул Михееву, и городовые расступились, пропуская женщину. Она спустилась, поскользнулась на ступени, упала на колени прямо в холодную воду, но не почувствовала. Руки её затряслись над лицом убитого, коснулись щеки, отпрянули, коснулись снова.

– Серёжа… – шептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что даже городовые отвернулись.

Громов стоял и смотрел. Он видел, много горя: матери над убитыми сыновьями, жёны над пьяницами-мужьями, дети над нищими родителями. Но это было другое. Эта женщина смотрела на мёртвого мужа не с ужасом даже, а с тем самым тихим, безысходным ужасом, который бывает только у тех, кто остался один.

И в глазах её, когда она на миг подняла их на Громова, было не требование правосудия, не мольба о помощи. Был вопрос. Тот же самый, который мучил сейчас и самого сыщика.

Кто? Зачем? Почему?

Громов стиснул зубы, раздавил недокуренную папиросу пальцами и пошёл прочь, к карете. В голове его уже выстраивался план: допрос вдовы, опрос сослуживцев, проверка всех, кто значился в записной книжке. Работы было – на неделю вперёд.

Он не знал тогда, что через два дня найдут второе тело. И что к тому моменту, как он начнёт распутывать этот клубок, у него не будет ни одной улики, кроме этих страшных следов на шее и странной, почти любовной аккуратности, с которой убийца укладывал свои жертвы.

Невидимка улыбался где-то в туманной мгле и ждал следующего хода.

Глава 3. Газетная утка

На третье утро после смерти Рябинина Петербург проснулся знаменитым.

Громов узнал об этом ещё до того, как открыл глаза. В парадное кто-то колотил так, что дрожали стёкла в окнах его холостяцкой квартиры на пятом этаже. Он накинул халат, сунул ноги в стоптанные туфли и пошёл открывать, мысленно перебирая, кто бы это мог быть с такой настойчивостью в восьмом часу утра.

На пороге стоял рассыльный из сыскной полиции, мальчишка лет четырнадцати в форменной фуражке, и протягивал свёрнутый лист газеты.

– Ваше благородие, господин начальник велели срочно доставить и сказать, чтобы вы сейчас же к ним ехали. Скандал, говорит, большой скандал!

Громов взял газету. «Петербургский листок», свежий номер, ещё пахнущий типографской краской. На первой полосе, прямо под шапкой, жирным шрифтом было набрано:

ТАИНСТВЕННЫЙ ДУШИТЕЛЬ В СТОЛИЦЕ!

ЗАДУШЕН ИЗВЕСТНЫЙ АДВОКАТ!

ПОЛИЦИЯ В РАСТЕРЯННОСТИ!

Он пробежал глазами текст. Корреспондент, скрывшийся за псевдонимом «Наблюдатель», живописал место преступления с такими подробностями, будто сам стоял за спиной Громова, когда тот осматривал тело. Следы пальцев на шее. Отсутствие следов борьбы. Аккуратно расправленная одежда. Нетронутые деньги и драгоценности.

«Убийца не простой грабитель, – вещал „Наблюдатель“. – Это изощрённый ум, хладнокровный и расчётливый. Он выбирает жертв среди лучших людей столицы и казнит их с особой жестокостью, не оставляя полиции ни единой зацепки. Город в панике, а наши доблестные сыщики, судя по всему, даже не знают, с какой стороны подступиться к этому делу. Кто следующий? Не будет ли завтра на вашей шее чьих-то ледяных пальцев?»

И в самом конце, как приговор:

«За неимением имени мы вынуждены назвать убийцу сами. По месту его кровавых деяний мы будем именовать его ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДУШИТЕЛЬ».

Громов выругался так, что рассыльный попятился к лестнице.

– Передай начальнику, буду через полчаса.

Он брился дрожащими руками и порезался дважды. Газета лежала на столе, и заголовок жёг глаза. Петербургский душитель. Красиво. Звонко. Прямо как в европейских бульварных романах. Только теперь это имя приклеится к делу намертво, и каждое новое убийство будут мерить этой меркой.

В управлении было шумно, как на базаре. Писарь бегал с бумагами, городовые толпились в коридоре, из кабинета начальника доносились возбуждённые голоса. Громова встретил Бахтин, его помощник, молодой человек с вечно взлохмаченными волосами и горящими глазами.

– Алексей Николаевич, беда! – зашептал он, хватая Громова за рукав. – Там этот… из «Листка» сам явился! Редактор! Требует объяснений, почему мы скрываем правду от общества!

– Кого скрываем? – Громов высвободил руку. – Мы сами ничего не знаем, а уже скрываем.

– Им виднее, – трагически шепнул Бахтин. – У них, говорят, свои источники.

Громов толкнул дверь.

В кабинете начальника сыскной полиции, полковника Верещагина, было накурено так, что хоть топор вешай. Сам полковник сидел за столом красный, как рак, и теребил усы. Напротив него в кресле развалился господин в дорогом сюртуке с атласным галстуком. В руках он держал трость с серебряным набалдашником, а на лице его было написано выражение скучающего превосходства.

– А, Громов! – рявкнул Верещагин. – Явился! Читал?

– Читал, господин полковник.

– И что скажешь? Откуда у них подробности? Кто слил?

Господин в кресле усмехнулся и поправил галстук.

– Позвольте представиться, – сказал он, не вставая. – Владислав Аркадьевич Сухотин, редактор «Петербургского листка». А точнее, я тот самый «Наблюдатель», который написал эту, как вы изволили выразиться, «газетную утку».

Громов посмотрел на него. Лет тридцать пять, холёный, самоуверенный, с острым взглядом и тонкими губами. Такие умеют высасывать сенсации из пальца, а если палец кровоточит – тем лучше.

– Откуда подробности? – спросил Громов тихо.

Сухотин развёл руками:

– Профессиональная тайна, господин надзиратель. Но если серьёзно… – он подался вперёд, – неужели вы думаете, что в таком городе, как Петербург, можно что-то скрыть? Мои люди были на набережной раньше ваших. Мои люди говорили с дворниками, с извозчиками, с понятыми. Народ не доверяет полиции, господа. Народ доверяет прессе.

– Народ доверяет сплетням, – поправил Громов.

– Как вам угодно. – Сухотин откинулся обратно в кресло. – Но факт остаётся фактом: за два дня вы не продвинулись ни на шаг, а город уже гудит. Мне звонят из градоначальства, меня спрашивают в Английском клубе, мои наборщики боятся идти домой по ночам. Общество требует ответов, господа. И если полиция не может их дать…

– То вы их выдумаете? – закончил Громов.

Верещагин крякнул и закашлялся в кулак. Сухотин посмотрел на Громова с интересом.

– Вы резки, господин надзиратель. Но я вас понимаю. Неприятно, когда твою работу обсуждают на первых полосах. Однако… – он поднял палец, – я здесь не враждовать пришёл. Я здесь предлагать.

– Что предлагать? – не понял Верещагин.

– Сотрудничество, господин полковник. – Сухотин встал, прошёлся по кабинету, постукивая тростью. – Ситуация такова: убийца, судя по всему, человек неглупый. Он наверняка читает газеты. Ему интересно, что о нём пишут, как его называют. Это его самолюбие, его слабость. Мы можем использовать это.

Громов насторожился.

– Что именно вы предлагаете?

– Я предлагаю давать нам информацию. Дозированно, разумеется. То, что можно опубликовать. А взамен мы печатаем то, что вы скажете. Обращения к убийце, призывы, может быть, даже ложные следы. Мы сделаем из него героя бульварного романа, а герои всегда совершают ошибки.

Верещагин задумался, переглянулся с Громовым.

– А если он не читает газет? – спросил Громов.

Сухотин усмехнулся:

– В Петербурге все читают газеты. Даже убийцы.

После ухода редактора Верещагин долго молчал, крутил в пальцах сигару, потом резко спросил:

– Что думаешь?

– Думаю, что он прав, – нехотя признал Громов. – Хотя тошно от этого.

– Тошно не тошно, а работать надо. – Верещагин вздохнул. – Ты знаешь, что у меня сейчас было до тебя? Звонок от градоначальника. Он эту газету уже видел. И он сказал: «Если через неделю душитель не будет пойман, я найду другого начальника сыскной полиции». А я, Громов, на твоей стороне. Значит, если уберут меня, уберут и тебя.

– Я понимаю, – кивнул Громов.

– Вот и хорошо. – Полковник погасил сигару. – Иди работай. И запомни: теперь за тобой следит не только убийца, но и каждая газетная крыса в этом городе. Ошибёшься – и завтра же твоя физиономия будет на первой полосе с подписью «Неудачник».

Громов вышел из кабинета, прошёл через канцелярию, где писари смотрели на него с любопытством, спустился во двор.

Там его уже ждали. Не полицейские, не помощники. Человек пять-шесть, с блокнотами и карандашами, с нахальными лицами и цепкими глазами. Газетчики.

– Господин надзиратель! Правда ли, что у вас нет подозреваемых?

– Господин Громов! Есть ли версия о ритуальном характере убийств?

– Скажите хоть слово! Общество имеет право знать!

Громов остановился, посмотрел на них. Те замерли в ожидании, карандаши замерли над бумагой.

– Слово, – сказал Громов. – Расследование идёт. Подробности сообщим дополнительно. А вам, господа, совет: не мешайте работать. А то, не дай бог, душитель и до вас доберётся. Вы же у нас теперь тоже общественные деятели.

И он пошёл к воротам, оставив журналистов переваривать эту угрозу.

Вечером, возвращаясь домой, он купил свежий выпуск «Петербургского листка». На первой полосе уже было напечатано обращение к убийце, составленное в лучших традициях бульварной литературы:

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДУШИТЕЛЬ! Если ты читаешь эти строки, знай: город боится тебя, но город восхищается твоей дерзостью. Ты бросаешь вызов сыскной полиции, и пока ты выигрываешь. Что дальше? Кто станет следующей жертвой? Пиши нам, душитель! „Петербургский листок“ ждёт твоего письма!»

Громов смял газету и выбросил в канаву.

Ночью ему не спалось. Он сидел у окна, смотрел на туман, плывущий над крышами, и думал о том, что где-то там, в этом молоке, ходит человек, который теперь знает своё имя. Который прочитал про себя в газете и, может быть, гордится этим. Который чувствует себя героем, а не убийцей.

И который, возможно, уже выбрал следующую жертву.

Глава 4. В кабинете градоначальника

Мариинский дворец встречал посетителей мрамором и холодом.

Громов бывал здесь и раньше, но каждый раз чувствовал себя неловко в этих бесконечных коридорах, где эхо шагов терялось под высокими лестницами, а лакеи в ливреях смотрели сквозь человека, будто он пустое место. Сегодня к этому добавилось ещё и ощущение, что ведут его не на доклад, а на эшафот.

Полковник Верещагин шагал рядом, тяжело дыша и поминутно вытирая платком лысину, хотя в дворцовых покоях было прохладно.

– Ты, главное, молчи, – наставлял он Громова вполголоса. – Градоначальник любит, когда с ним соглашаются. Если спросят – отвечай кратко. Если не спросят – не открывай рта. Понял?

– Понял, – кивнул Громов, хотя про себя думал, что именно так и проигрываются дела – молчанием и соглашательством.

Приёмная градоначальника поражала воображение. Зеркала в золочёных рамах, тяжёлые портьеры из малинового бархата, стол секретаря красного дерева, а на столе – стопки газет. «Петербургский листок» лежал сверху, и заголовок про душителя был виден даже с порога.

Секретарь, сухой человек с бакенбардами, окинул их взглядом, полным превосходства, и процедил сквозь зубы:

– Их высокопревосходительство ожидают. Прошу.

Дверь открылась, и они вошли.

Генерал-губернатор, он же градоначальник Санкт-Петербурга, восседал за огромным столом, заваленным бумагами. Это был грузный мужчина лет шестидесяти, с бакенбардами, как у императора Александра, и тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. Мундир сидел на нём туго, пуговицы блестели, но лицо было землистого цвета – не то не выспался, не то зол на весь свет.

Рядом с ним стоял ещё один человек. Жандармский подполковник, судя по мундиру. Молодой, подтянутый, с гладко выбритым лицом и холодными, как у щуки, глазами. Он смотрел на вошедших с выражением вежливого презрения, которое жандармы всегда испытывают к сыскной полиции.

– Садитесь, – буркнул градоначальник, не поднимая головы.

Он дочитывал какую-то бумагу, водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Громов с Верещагиным переглянулись и сели на стулья напротив стола. Жандарм остался стоять, демонстративно не пользуясь приглашением.

Наконец градоначальник отложил бумагу, снял очки и уставился на Верещагина.

– Читали, полковник?

Он ткнул пальцем в груду газет на краю стола.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – отчеканил Верещагин, привставая.

– Сидите. – Градоначальник поморщился. – Что за балаган вы устроили? Третьи сутки весь город только и говорит, что об этом… душителе. Извозчики, купцы, дамы в гостиных – все знают больше, чем полиция! Вчера на заседании Комитета министров меня спросили: «А безопасно ли ходить по улицам столицы?» Меня! Градоначальника! Спросили об этом министры его императорского величества!

Он повысил голос, и последние слова прозвучали почти криком.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, – начал Верещагин, но градоначальник его оборвал:

– Виноват, виноват… Я не на исповеди. Мне нужно дело. Где убийца?

Громов молчал, глядя в пол. Жандармский подполковник едва заметно усмехнулся.

– Докладывайте, – приказал градоначальник, откидываясь в кресле. – Коротко и по существу. Что знаете? Кого подозреваете? Когда возьмёте?

Верещагин бросил взгляд на Громова. Тот понял: теперь его очередь.

Он встал, одёрнул сюртук и начал говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Ваше высокопревосходительство, на данный момент имеется два трупа. Первый – присяжный поверенный Рябинин, обнаружен утром третьего дня на набережной Екатерининского канала. Второй – коллежский асессор Трубецкой, найден сегодня на рассвете в Юсуповском саду. Оба задушены голыми руками. Оба – люди с положением, без криминального прошлого. Ограбления не было. Свидетелей нет. Мотив неясен.

Градоначальник слушал, барабаня пальцами по столу.

– Это я и из газет знаю, – перебил он. – Что нового? Зацепки есть?

– Есть одна странность, – продолжил Громов. – Убийца… поправляет одежду жертв. Расправляет сюртук, укладывает руки. Как будто не просто убивает, а.… заботится.

– Заботится? – переспросил градоначальник с иронией. – Душитель, который заботится? Вы, батенька, романов, видать, начитались.

– Я докладываю то, что видел своими глазами, ваше высокопревосходительство.

Жандармский подполковник вдруг подал голос. Голос у него был скрипучий, неприятный:

– Позвольте, ваше высокопревосходительство. То, что господин надзиратель называет «заботой», может быть частью ритуала. Такое встречается у душевнобольных преступников. В Европе были случаи…

– Я не в Европе, – оборвал градоначальник. – Я в Петербурге. И мне плевать, что там было в Европе. Мне нужно, чтобы в моём городе люди не боялись выходить из дома.

Он помолчал, потом заговорил тише, но от этого ещё внушительнее:

– Я пригласил сюда подполковника фон Клейста из жандармского управления. Потому что, господа хорошие, у меня нет уверенности, что вы справитесь.

Верещагин побагровел.

– Ваше высокопревосходительство, мы делаем всё возможное…

– Возможное? – взвился градоначальник. – А мне нужно невозможное! Мне нужен результат! Сегодня утром, когда нашли этого… Трубецкого, у садовой решётки собралась толпа человек в двести. Они кричали: «Душитель! Душитель!» Женщины падали в обморок. Дети плакали. Городовые еле разогнали. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что город на грани паники!

Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Все молчали.

– Хорошо. – Градоначальник остановился у окна, спиной к ним. – Я даю вам неделю. Ровно семь дней. Если за это время убийца не будет пойман, дело передаётся в жандармское управление. – Он обернулся и посмотрел на фон Клейста. – Подполковник, вы готовы принять дело?

– Всегда готов, ваше высокопревосходительство, – щёлкнул каблуками жандарм.

– Тогда ждите. – Градоначальник снова повернулся к Верещагину и Громову. – А вы идите. И помните: неделя. Семь дней. Ни днём больше.

В коридоре Верещагин схватил Громова за локоть так, что тот поморщился.

– Слышал? Неделя, – прошипел он. – Семь дней. А у нас ничего. Ни мотива, ни подозреваемых, ни одной зацепки!

– Есть кое-что, – тихо сказал Громов.

Верещагин остановился.

– Что?

– Не здесь. Пойдёмте.

Они вышли из дворца, сели в пролётку. Извозчик тронул лошадей, и колёса застучали по булыжной мостовой. Верещагин нетерпеливо теребил усы.

– Ну? Говори!

Громов достал из кармана записную книжку Рябинина, первую жертву. Раскрыл на заложенной странице.

– Я вчера вечером ещё раз просмотрел. Обратите внимание: здесь, на последних страницах, есть повторяющиеся инициалы. «К.К.», «К.К.», и снова «К.К.» Рядом – вопросительные знаки. А вот здесь, – он перевернул страницу, – адрес. Лештуков переулок, дом 7. Без имени, только адрес.

– И что?

– Я послал Бахтина по этому адресу. Он выяснил: там живёт отставной надворный советник по фамилии Ковалевский. Камергер? Нет. Но человек с связями. И знаете, что ещё? Он был присяжным заседателем на процессе пять лет назад. Дело купца Золотова.

Верещагин наморщил лоб, вспоминая.

– Золотов? Это который… отравитель?

– Которого оправдали за отсутствием улик, – поправил Громов. – Дело было громкое. Все знали, что он виновен, но доказать не смогли. Адвокатом у него был…

– Рябинин, – закончил Верещагин. – Чёрт.

– Да. Рябинин защищал Золотова. А Трубецкой, вторая жертва, был секретарём суда на том же процессе.

Верещагин присвистнул. Пролётка тряслась по мостовой, ветер бил в лицо, но оба не замечали холода.

– Думаешь, это месть? – спросил полковник. – Родственники Золотова? Сам Золотов? Он же, кажется, умер в прошлом году.

– Умер. Но у него был сын. Совсем молодой тогда, лет семнадцать. После смерти отца уехал за границу, лечился от нервной болезни. А недавно, говорят, вернулся.

Верещагин посмотрел на Громова с уважением.

– Молодец. Сам додумался?

– Нет, не сам. – Громов помялся. – Мне вчера письмо принесли. Без подписи. Всего одно слово: «Золотов».

– Кто?

– Не знаю. Но тот, кто написал, знает больше нас. И, возможно, наблюдает за расследованием.

Пролётка въехала на мост. Внизу текла Нева, серая, холодная, неприветливая. Громов смотрел на воду и думал о том, что у них есть ниточка. Очень тонкая, почти невидимая. Но если потянуть, можно распутать весь клубок.

Или оборвать.

– Семь дней, – повторил Верещагин. – Уложимся?

Громов не ответил. Он вспомнил лицо жандармского подполковника, его холодные рыбьи глаза и едва заметную усмешку. Фон Клейст уже мысленно примерял на себя лавры победителя душителя.

– Надо уложиться, – сказал Громов наконец. – Иначе следующей жертвой станет правда.

Глава 5. Второй

Юсуповский сад встречал рассвет пустотой и тишиной.

Громов примчался через полчаса после звонка, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь туманную дымку, окрашивая верхушки деревьев в бледно-розовый цвет. Сад был оцеплен, городовые стояли у каждого входа, но любопытные всё равно собирались за решёткой, как мухи на мёд.

Бахтин ждал его у ворот, бледный, с трясущимися руками.

– Алексей Николаевич, там такое… Я первым приехал, как услышал. Думал, ошибка, может, утопленник или пьяный замёрз. А это…

– Показывай, – оборвал его Громов.

Они пошли по главной аллее. Осенние листья шуршали под ногами, где-то каркала ворона, и от этого звука становилось ещё тоскливее. Громов заметил, что садовые скамейки пусты, а на одной из них, прямо напротив пруда, лежало что-то тёмное.

Человек.

Он сидел, вернее, полулежал на скамейке, откинувшись на спинку. Одна рука покоилась на груди, вторая свешивалась вниз, почти касаясь земли. Ноги были вытянуты, носки смотрели врозь. Со стороны можно было подумать, что человек просто уснул, утомившись долгой прогулкой.

Если бы не глаза.

Глаза были открыты и смотрели прямо на приближающегося Громова. В них застыло то же выражение, что и у адвоката Рябинина: не ужас, не боль, а удивление. Последнее, запредельное удивление человека, который встретил смерть там, где совсем её не ждал.

Громов подошёл ближе, присел на корточки. Шея. Те же следы, те же багровые пятна, те же отпечатки пальцев, сдавивших горло с чудовищной силой. Только теперь, при дневном свете, они были видны ещё отчётливее.

– Кто? – спросил Громов, не оборачиваясь.

– Коллежский асессор Трубецкой, Пётр Петрович, – доложил Бахтин, заглядывая в записную книжку. – Служил в судебном ведомстве, секретарём. Шестьдесят два года. Жил неподалёку, на Садовой. Вдовец, взрослые дети, прислуга.

– Документы?

– При нём. Бумажник, часы, портсигар, сорок три рубля деньгами. Всё цело.

Громов кивнул. Та же картина. Ничего не тронуто. Не грабёж.

Он поднялся, отошёл на пару шагов, осмотрел скамейку. Чисто. Ни крови, ни следов борьбы, ни клочка одежды. Только сухие листья, которые ветер намел под ножки скамьи, и они лежали нетронутыми.

– Когда умер? – спросил он у подоспевшего доктора Рейнгардта. Старик сегодня был ещё мрачнее обычного.

– Часов шесть-семь назад. Примерно между тремя и четырьмя утра. – Рейнгардт указал на труп. – Видите? Никаких следов насилия, кроме шеи. Ни синяков, ни ссадин. Даже шляпа, – он кивнул на котелок, лежащий рядом на скамейке, – снята и положена аккуратно.

– Снята? – переспросил Громов.

– Да. Если бы она упала, когда он падал, она бы валялась под скамейкой или в стороне. А она лежит ровно, рядом с правой рукой. Как будто… как будто он сам её снял и положил. Или тот, кто его убил.

Громов представил себе эту картину: ночь, пустой сад, человек на скамейке. Кто-то подходит сзади, кладёт руку на горло, сжимает. Через минуту всё кончено. И потом этот кто-то аккуратно поправляет одежду, снимает шляпу, укладывает её рядом. И уходит.

Зачем?

– Свидетели? – спросил он у Бахтина.

– Никого. Сторож сада – старик, глухой почти, спал в своей будке. Проснулся уже на рассвете, пошёл обход делать, наткнулся. Сразу побежал в полицейский участок.

– Городовые патрулировали?

– Так точно. Но ночью здесь темно, аллеи пустые. Если убийца знал, когда обход, мог подгадать.

Громов закурил, хотя доктор поморщился от дыма. Папироса дрожала в пальцах, и он никак не мог понять, от холода или от злости.

Первое тело он ещё мог списать на случайность. Месть, ссора, несчастная любовь – мало ли что бывает. Но второе…

Второе означало только одно. Серия.

Где-то в этом городе ходит человек, который убивает других людей голыми руками. Убивает хладнокровно, расчётливо, не оставляя следов. Убивает тех, у кого есть положение, деньги, связи. И уходит, как тень.

– Послушайте, Карл Карлович, – обратился он к доктору. – Вы сказали, душили сзади. Но как подойти сзади к человеку, который сидит на скамейке? Он бы обернулся, увидел.

Рейнгардт покачал головой:

– Не обязательно. Если человек знал того, кто подошёл. Или ждал его. Или просто смотрел в другую сторону. А может быть, – доктор замялся, – он был в забытьи. Или под воздействием чего-то.

– Алкоголь? Наркотики?

– Пока не знаю. Вскрытие покажет. Но внешне – нет. Одежда сухая, лицо чистое, не бледное, не синюшное. Просто… уснул и не проснулся.

Громов подошёл к телу ещё раз. Вгляделся в лицо. Трубецкой был немолод, но выглядел крепко. Седые бакенбарды, правильные черты, плотно сжатые губы. Человек, привыкший повелевать, а не подчиняться. И такой человек позволил подойти к себе со спины?

– Что у него с руками? – вдруг спросил Громов.

– А что? – не понял Бахтин.

– Посмотрите. Ногти чистые, без крови, без кожи. Никаких следов борьбы. Он даже не пытался защищаться. Вообще не пытался.

– Может, не успел? – предположил Бахтин.

– Может, – согласился Громов, но в голосе его не было уверенности.

Он отошёл к пруду, встал спиной к скамейке, закурил новую папиросу. Вода в пруду была тёмная, неподвижная, в ней отражалось серое небо. Где-то на той стороне сада уже собирались зеваки, городовые их отгоняли, но толпа росла.

Слух о втором убийстве разнесётся по городу быстрее, чем ветер. Газетчики будут в восторге. Ещё бы – серийный убийца, душитель, орудует прямо в центре столицы!

Громов представил себе завтрашние заголовки и поморщился.

– Алексей Николаевич! – окликнул его Бахтин. – Тут ещё вот что…

Громов обернулся. Помощник держал в руках небольшой предмет, завёрнутый в носовой платок.

– Что там?

– Под скамейкой нашли. Совсем маленькое, в листьях завалилось. Если бы не солнце, блеснуло бы, так и не заметили.

Громов подошёл, взял платок, развернул. На ладони лежала запонка. Серебряная, с тёмным камнем – похоже, агат. Старинная работа, явно дорогая. На обратной стороне – гравировка. Две буквы: «А.З.»

– Не Трубецкого? – спросил он.

– Нет. У Трубецкого на манжетах золотые запонки, с вензелем. И обе на месте.

Громов сжал запонку в кулаке. Улика. Первая настоящая улика.

– Сад обыскать, – приказал он. – Каждый сантиметр. Эту запонку могли обронить час назад, могли неделю. Но если она принадлежит убийце…

Он не договорил. Бахтин кивнул и побежал отдавать распоряжения.

Громов ещё раз посмотрел на скамейку, на мёртвого Трубецкого, на тёмную воду пруда. Мысли его лихорадочно работали. Рябинин – адвокат. Трубецкой – судейский чиновник. Оба связаны с правосудием. Оба убиты с интервалом в два дня. Оба – без грабежа, без борьбы, с какой-то пугающей аккуратностью.

Совпадение?

Нет. Теперь это точно серия.

Он спрятал запонку в карман и пошёл прочь от пруда, на ходу отдавая распоряжения. Надо было ехать к вдове Рябинина, к сослуживцам Трубецкого, рыться в старых судебных архивах. Работы было – непочатый край.

Выходя из сада, он столкнулся с толпой зевак. Лица у всех были одинаковые: испуганные и одновременно жадные до зрелищ. Какая-то женщина в трауре крестилась, глядя на сад, мальчишки лезли на ограду, приказчик из лавки напротив продавал пирожки и комментировал происходящее с видом знатока.

– …и говорят, у него на шее следы, прямо пальцы видать! А денег не тронули, значит, не за деньгами охотится…

Громов хотел пройти мимо, но вдруг остановился. В толпе, на самом краю, стоял человек в котелке. Тот самый, которого он видел у набережной, когда нашли Рябинина. Стоял прямо, не двигаясь, и смотрел не на сад, не на толпу, а прямо на Громова.

Их взгляды встретились на секунду. А может, Громову показалось. Человек в котелке отвернулся, смешался с толпой и исчез.

Громов рванул было за ним, но люди мешали, толкались, лезли под ноги. Когда он выбрался на свободное место, человека уже не было. Только пустая улица, мокрые тротуары и редкие прохожие, спешащие по своим делам.

– Чёрт, – выдохнул Громов, чувствуя, как колотится сердце.

Он вернулся в сад, подошёл к Бахтину.

– Слушай внимательно. Тут, возможно, ходит один тип. В котелке, в тёмном пальто, лет сорока. Я его уже дважды вижу – у первого трупа и сейчас. Если увидишь – немедленно ко мне. Но осторожно, понял?

– Понял, Алексей Николаевич. Думаете, он?

– Не знаю, что думать. Но совпадений слишком много. А я в совпадения не верю.

Он посмотрел на часы. Половина девятого утра. До визита к градоначальнику оставалось два часа, а у него ещё даже рапорт не готов.

– Работаем, – сказал он Бахтину и пошёл к выходу.

В кармане у него лежала запонка с буквами «А.З.». И в голове вертелась одна фамилия, которую он уже слышал сегодня.

Золотов.

Свидетелей нет. Обход дворов-колодцев. Молчание жителей как худший враг сыска.

Глава 6. Свидетелей нет

Колодец был похож на каменный мешок.

Громов стоял посреди двора и медленно поворачивался вокруг своей оси, задрав голову. Пять этажей доходных домов поднимались к небу отвесными стенами, оставляя лишь небольшой квадрат серого неба наверху. Чёрные лестницы, чугунные перила, облупившаяся штукатурка, запах кошек и сырости – обычный петербургский двор, каких тысячи.

Здесь, на Садовой, в двух шагах от Юсуповского сада, прошлой ночью случилось убийство. А значит, здесь должен быть свидетель. Всегда кто-то есть. Дворник, который не спит. Кухарка, выглянувшая в окно. Извозчик, заезжавший во двор. Ночной сторож. Кто угодно.

Громов уже третий час ходил по этим дворам, и третий час ему улыбались, кланялись, крестились и говорили одно и то же:

– Ничего не видели, батюшка. Ничего не слышали. Спали.

– А вы? – Громов остановился перед дворником, угрюмым мужиком с метлой. – Вы тоже спали?

Дворник, Егор по имени, отвёл глаза.

– Так положено, ваше благородие. Ночью спят, днём работают.

– А если кто чужой во двор зайдёт?

– Так я за воротами слежу. Ворота на засове. Чужой не зайдёт.

– А ваш постоялец, господин Трубецкой, как же он ночью в сад пошёл? Через ворота?

Дворник замялся, переступил с ноги на ногу.

– Так они… господин Трубецкой свои люди. Они могли и через калитку. У них ключ был.

– Ключ? От калитки?

– Ага. Они часто по ночам гуляли. Бессонница, говорили. Выйдут, пройдутся, вернутся. Я привыкши.

Громов насторожился:

– Часто? Каждую ночь?

– Не каждую, но, бывало. Особенно последнее время. Всё ходил, думал о чём-то.

– И в эту ночь ушёл?

– Ушёл. Я видел, как он шёл к калитке. Часа в два, наверное. Я тогда кочерёжку чинил, в подворотне сидел. Он прошёл мимо, кивнул даже. Я и не думал ничего.

– А назад когда вернулся? Видели?

Дворник замялся ещё сильнее. Лицо его стало серым, как стена за спиной.

– Не видел, ваше благородие. Я в будку ушёл, уснул. А утром… утром городовые пришли.

Громов вздохнул. Классическая история. Видел – не видел, слышал – не слышал. Страх перед полицией, страх перед начальством, страх перед тем, что вдруг окажешься свидетелем и убийца про это узнает.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём, покажешь, где калитка.

Калитка выходила в узкий переулок, который вёл прямо к Юсуповскому саду. Метров сто, не больше. Трубецкой прошёл этот путь десятки раз, наверное, знал каждую выбоину. И в эту ночь пошёл, как обычно. Может, ждал кого? Может, назначил встречу?

– Кто ещё мог знать, что он гуляет по ночам? – спросил Громов у дворника.

– Да все, поди, знали. Дворовые, соседи. Он человек заметный, в мундире ходил. Да и поздно, тихо – шаги-то слышно.

– А чужих здесь в последнее время не замечали? Кто не из ваших, не с Садовой?

Дворник наморщил лоб, вспоминая. Потом вдруг оживился:

– Был один. Дня три назад. Вечером уже, сумерки. Стоял у ворот, смотрел на дом. Я спросил, кого ищет. Говорит, мол, знакомого тут у вас, фамилию забыл. Я говорю – всех знаю, скажи фамилию. А он рукой махнул и ушёл.

– Как выглядел?

– Да обычно… В пальто, в котелке. Лет так… не молодой, не старый. Лица я не разглядел, темно уже было.

Громов почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Котелок. Опять котелок.

– А ещё кого подозрительного не видели? В ночь убийства?

Дворник развёл руками:

– Ночь как ночь. Тишина. Я спал.

Громов отпустил дворника и пошёл дальше по дворам. Их здесь было три, соединённых арками, как сообщающиеся сосуды. Можно было войти с Садовой, пройти через проходные дворы и выйти к каналу, ни разу не ступив на большую улицу. Идеальный маршрут для того, кто хочет остаться незамеченным.

Он заходил в каждую парадную, поднимался по чёрным лестницам, стучал в двери дворницких и каморок прислуги. Разговаривал с кухарками, горничными, старухами, сидящими у окон. И везде получал один и тот же ответ.

– Ничего не видела, батюшка. Ничего не слышала.

Одна старуха, совсем древняя, в тёмном платке, долго смотрела на него выцветшими глазами, потом перекрестилась и сказала:

– А ты не ищи, родимый. Само найдётся, коли надо. А не надо – так и не надо.

– Что значит «не надо»? – не понял Громов.

– А то и значит. – Старуха погрозила ему скрюченным пальцем. – Кто ночью ходит, тот смерти ищет. Кто нашёл – тот молчит. А кто не нашёл – тот не суйся.

И захлопнула дверь.

Бахтин, сопровождавший Громова, только головой покачал:

– Тёмный народ, Алексей Николаевич. Боятся.

– Боятся, – согласился Громов. – Но чего? Не убийцы же. Убийца убивает господ, а не дворников. Они боятся другого.

– Чего?

– Нас. Полиции. Вдруг скажешь, что не то, а потом привяжутся, начнут таскать, допрашивать. А тут ещё жандармы, говорят, делом интересуются. С жандармами шутки плохи.

Он спустился во второй двор, самый тёмный и сырой. Здесь даже днём было сумрачно, свет сюда почти не попадал. В углу, у помойки, возились кошки. Где-то наверху играла шарманка, надрывая душу унылым вальсом.

– Смотрите, – вдруг сказал Бахтин, показывая на окна.

Громов поднял голову. В одном из окон третьего этажа колыхнулась занавеска. Кто-то смотрел на них и не хотел, чтобы это заметили.