Читать онлайн Комната кошмаров бесплатно

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез.

Дизайн обложки В. Воронина.

© Перевод. В. Воронин, наследники, 2025

© Перевод. Н. Дехтерева, наследники, 2025

© Перевод. Ю. Жукова, наследники, 2025

© Перевод. Е. Токарев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Жизнь всякой выдумки странней[1]

Оглядываясь на прожитые годы в поисках чего-то особенно странного, наиболее ясно представляешь это странное отнюдь не в материальных проявлениях. Мне посчастливилось прожить наполненную приключениями жизнь и посетить необычные уголки мира при весьма интересных обстоятельствах. Я стал свидетелем двух войн. У меня была самая удивительная профессия. Я объехал мир от севера Гренландии и Шпицбергена до Западной Африки и могу припомнить множество бурь и опасностей, китов и медведей, акул и змей – всего того, что интересовало меня в школьные годы. Однако все, что я мог бы сказать об этих явлениях, уже сказано другими с куда большим опытом и авторитетностью. Когда вы внимательно приглядываетесь к тонкой работе своего ума и духа, к необычным представлениям, к странным происшествиям и тем необъяснимым вещам, что внезапно оказываются на поверхности и тут же исчезают, к невероятным совпадениям, к жизненным ситуациям, которые должны были бы завершиться определенным образом, но оканчиваются иначе или не оканчиваются вовсе, уходя в забвение в обрывках таинственности вместо аккуратного узелка, завязанного искушенным романистом, – все это, говорю я вам, может показаться куда более странным, чем любой вымысел.

Самые замечательные переживания человека – те, которые он прочувствовал наиболее ярко и глубоко и о которых менее всего расположен распространяться. По-настоящему серьезные происшествия моей жизни, глубоко врезавшиеся в память и оставившие там неизгладимый след, – это те, о которых я бы никогда не решился рассказать. И все же именно в этих сугубо личных и глубоких переживаниях ощущаешь воздействие неуловимых и непонятных сил, побуждающих и направляющих, которые и являются глубинными проявлениями бытия. Лично я всегда осознавал скрытые возможности человеческого духа и прямое вмешательство в жизнь человека внешних сил, влияющих на наши поступки и управляющих ими. Обычно они слишком незаметны, чтобы дать им определение, но иногда проявляются столь ярко, что не заметить их нельзя.

Приведу в высшей степени наглядный пример, о котором я говорил ранее, хоть он и может показаться неким пересказом, поскольку наиболее ярко иллюстрирует вышеизложенное. В тысяча восемьсот девяносто втором году я путешествовал по Швейцарии, и мне довелось проезжать через перевал Гемми. На самой вершине располагалась одинокая гостиница, которая смотрела вниз на густонаселенные долины по обеим сторонам горы, но сама в зимний период была отрезана от них. Я предположил, что там никто не живет, но после расспросов узнал, что это не так. Обитавшая в ней семья запасалась продуктами на несколько месяцев и оставалась в полной изоляции от внешнего мира. Своеобразие этой ситуации привлекло мое внимание, и в голове у меня сразу же стал складываться рассказ, в котором я описывал отчаянное положение людей, враждебных и агрессивных по отношению друг к другу, которым некуда было деться, и они неминуемо приближались к ужасной трагедии, в то время как внизу, в долине, золотыми огнями переливалась счастливая человеческая жизнь. Эти мысли по-прежнему роились у меня в мозгу, постепенно складываясь в странную форму полубессознательного остова сюжета, когда я на обратную дорогу во Францию купил книгу Мопассана. Раньше я ее точно не читал. Первый рассказ назывался «Гостиница» и представлял собой мой замысел, уже доведенный до совершенства рукою мастера! В нем фигурировали та же гостиница, перевал Гемми, зима, группа людей – весь набор. Присутствовал еще огромный пес, до которого я не додумался. Остальное было в точности по моему замыслу, который бы я, несомненно, перенес на бумагу и опубликовал как свое собственное творение, если бы не счастливое стечение обстоятельств. Но была ли это случайность? То, что Мопассан мог проезжать той же дорогой и одинокая гостиница породила в его живом воображении те же события, – вполне могло быть. Но что я в те несколько дней между зарождением сюжета и его реализацией купил именно эту книгу, которая спасла меня от попадания в дурацкое положение, – могло ли это быть совпадением или же это был результат благого влияния извне, спасшего меня от подобной ошибки?

Будь то совпадение или руководство – это явилось проявлением того, что страннее всякого вымысла.

Однако же я хочу признать, что и без всякого внешнего воздействия, если только это не зловредные проделки некоего шаловливого эльфа, в жизни и вправду случаются самые невероятные совпадения, которые и придумать-то не посмеешь. Вот вам случай в доказательство.

Поскольку я в разное время писал детективные рассказы, некоторые простодушные люди были склонны отождествлять меня с моим героем и призывать на помощь, когда оказывались в бедственном положении. Однажды мне даже вручили незаполненный чек, в который я мог вписать любую сумму, если бы взялся за дело. Так и оставшийся чистым бланк, вероятно, передавал всю ценность того, что я мог предложить взамен. Однако не без самодовольства могу заявить, что в полдюжине дел, за которые я брался из сострадания или любопытства, я всегда находил решение. В одном известном деле я, однако, стал жертвой необычайного совпадения, о котором упоминал. В связи с преступлением я заподозрил некое семейство – назовем его Уайлдер, – пусть не обязательно в прямом в нем участии, но в том, что оно многое о нем знало. Насколько мне стало известно, один из членов этого семейства за несколько лет до этого уехал в Калифорнию. Его звали Джон, по профессии он был архитектором. Вскоре из калифорнийского городка, который я назову Сент-Анна, я начал получать письма, связанные с моим расследованием, поля которых были покрыты отборными ругательствами и проклятиями. В одном из таких посланий содержался обратный адрес. Я тотчас же написал начальнику полиции этого городка, указал адрес и попросил сообщить мне, проживает ли там некий архитектор Джон Уайлдер, недавно приехавший из Англии. Он ответил, что таковой имеется. Сейчас вы наверняка подумаете, что тут и делу конец: чисто дедуктивным методом я узнал имя и род занятий человека, живущего от меня за шесть тысяч миль. Я был убежден в правильности своих выкладок и уведомил о результатах британскую полицию. Возможно ли поверить, что несколько недель спустя из полиции пришел ответ, гласивший, что они расследовали это дело: имело место совпадение и означенный Джон Уайлдер совсем не тот, кого я разыскивал?

Безумные письма мне слал хорошо известный в городке религиозный маньяк, проживавший в том же пансионе. Он был американцем и, разумеется, не имел к преступлению ни малейшего отношения, но я и теперь не понимаю, каким образом он заинтересовался этим делом, если только рядом с ним не было англичанина, который мог бы посвятить его в детали. Мне, разумеется, остается лишь признать правоту полиции и согласиться с тем, что я стал жертвой совпадения, которое, конечно же, не использую в своих сочинениях.

Самые странные происшествия случаются в сумеречной стране, где встречаются дух и материя. Иногда они почти ничтожны и бессмысленны, однако указывают на значительные последствия. Помню, однажды в Риме мы с женой шли по Пинчо [2]. Раньше она никогда не бывала в Вечном городе и ничего о нем не читала. Был первый день нашей поездки. Вдруг она как-то рассеянно проговорила:

– Здесь есть статуя Данте.

Через несколько мгновений мы подошли к скрытой за кустарником статуе, и я спросил:

– Откуда ты узнала?

– Понятия не имею. Просто знала, – ответила она.

Это был ничего не значащий, тривиальный случай, однако может ли наука дать ему объяснение?

Я тридцать лет изучал оккультные науки, и мне кажутся странными уверенные заявления, по большей части негативные, сделанные по этому предмету людьми, которые всерьез никогда над ним и не задумывались. Здесь не время и не место высказывать свое мнение, которое все же является точкой зрения скорее ученика, нежели догматика. Однако у меня есть опыт наблюдения одного-двух событий, которые несколько выходят за рамки обычного или очевидного, а также того, что можно считать правдоподобным в беллетристике. В одном из таких случаев я, похоже, очень близко соприкоснулся с чем-то поразительным, если только это не было совместным влиянием обмана и совпадения.

Я тогда жил в деревне и свел знакомство с тамошним доктором. Он был мал ростом, и практика у него тоже была невелика, так что он едва сводил концы с концами. Доктор этот изучал оккультные науки, и мое любопытство обострилось от того, что в его доме была комната, куда не входил никто, кроме него, поскольку она служила для мистики и философских размышлений. Узнав, что меня интересуют те же предметы, доктор Браун – назову его так – однажды предложил, чтобы я вступил в тайное общество изучающих оккультизм. Приглашение предварялось огромным количеством подготовительных расспросов. Разговор у нас получился примерно такой:

– Что мне это может дать?

– Со временем вы обретете силу.

– Какую?

– Силу, которую люди называют сверхъестественной. Она совершенно естественна, но дается лишь тем, кто познал глубокие тайны Природы.

– Если эта сила добрая, то почему ею не обладают все?

– В дурных руках она может быть употреблена во зло.

– А как можно предотвратить ее попадание в дурные руки?

– Тщательно экзаменуя вновь посвященных.

– Меня тоже нужно будет экзаменовать?

– Разумеется.

– И кто это сделает?

– Эти люди живут в Лондоне.

– Мне нужно будет поехать к ним?

– Нет, нет, они сделают все так, что вы и не узнаете.

– А потом?

– А потом вам нужно будет учиться.

– Учиться чему?

– Вам придется выучить наизусть большое количество материала. Это для начала.

– Если этот материал печатный, почему не сделать его общедоступным?

– Он не печатный. Он в рукописи. Каждая рукопись тщательно пронумерована и дается под честное слово каждому выдержавшему экзамен. Не было случая, чтобы кто-то отступился.

– Хорошо, – сказал я, – все это очень интересно, можете продолжать, что бы это ни значило.

Некоторое время спустя – возможно, через неделю – я проснулся очень рано от странного ощущения. Это был не кошмар и не причудливый сон. Совсем наоборот, поскольку ощущение не уходило и после того, как я окончательно пробудился. Могу описать его лишь как то, что меня всего как бы покалывало. Больно не было, но я ощущал какой-то странный дискомфорт, словно после легкого удара током. Я сразу же подумал о докторе.

Через несколько дней он навестил меня.

– Вас проэкзаменовали, и вы выдержали испытание, – сказал он с улыбкой. – Теперь вы должны сказать определенно, продолжите ли вы обучение. Нельзя просто начать, а потом бросить. Это дело серьезное, и необходимо или оставить попытки, или отдаться обучению всей душой.

До меня начало доходить, что дело и вправду серьезное, настолько серьезное, что ему вряд ли найдется место в моей донельзя насыщенной делами и заботами жизни. Я так и сказал, и доктор воспринял это очень спокойно.

– Очень хорошо, – сказал он, – не будем больше об этом говорить, пока вы сами не передумаете.

У этой истории было продолжение. Пару месяцев спустя во время проливного дождя ко мне заехал доктор со своим коллегой, чье имя было мне знакомо в связи с изучением тропических стран. Они сели у камина в моем кабинете, у нас завязался разговор. Нельзя было не заметить, что такой известный путешественник весьма почтительно вел себя с обычным сельским врачом, да еще и младшим по возрасту.

– Это один из моих посвященных, – сообщил мне доктор. – Знаете, – продолжил он, обращаясь к своему спутнику, – Дойл в свое время почти было присоединился к нам.

Путешественник с большим интересом посмотрел на меня и тотчас завел со своим учителем разговор о виденных им и, насколько я понял, им же и сотворенных, чудесах. Я, пораженный, слушал. Разговор напоминал диалог двух сумасшедших. Одна фраза особенно врезалась мне в память.

– Когда вы впервые взяли меня с собой, – сказал он, – и мы парили над городом в Центральной Африке, где я когда-то жил, я впервые смог увидеть острова на озере. Я всегда знал, что они там есть, но они были слишком далеко, чтобы увидеть их с берега. Разве не удивительно, что я впервые увидел их, живя в Англии?

Звучали и другие, не менее замечательные фразы. «Заговор с целью произвести впечатление на простачка», – скажет скептик. Оставим это как есть, если того желает скептик, но у меня создалось впечатление, что я столкнулся с чем-то необычайным. Это один из тех рассказов с оборванным, скомканным концом, которых терпеть не могут редакторы.

Был еще один курьезный случай, о котором стоит упомянуть. Как-то раз я вызвался переночевать в доме с привидениями в Дорсетшире. Со мной отправились еще два «испытателя». Мы составили депутацию от Общества психиатров, в котором, кстати сказать, я состою чуть ли не со дня его основания. Нам пришлось долго ехать поездом из Лондона, чтобы услышать беспорядочные докучливые звуки, сделавшие невыносимой жизнь обитателей дома, которые были связаны договором аренды и не могли переехать в другое жилье. Мы просидели там, бодрствуя, две ночи. В первую ночь ничего не произошло. На вторую один наш товарищ уехал, и мы остались вдвоем с ныне покойным доктором Подмором, известным исследователем подобных явлений. Конечно же мы приняли все меры для предотвращения обмана, натянули шерстяные нити через лестницы и тому подобное.

Посреди ночи раздался жуткий грохот, словно кто-то колотил дубиной по столу. Это никоим образом не было случайным поскрипыванием половиц или мебели, это был оглушительный шум. Мы распахнули все двери и тотчас бросились в кухню, откуда явно раздавался грохот. Там все было в порядке: двери заперты, на окнах решетки, нити не тронуты. Подмор унес свечу, создав видимость, что мы оба вернулись в гостиную, в то время как я остался ждать в темноте, не повторится ли происшествие. Ровным счетом ничего не произошло. Чем был вызван шум, мы так и не узнали. Он был той же природы, что и другие происшествия, о которых мы читали, но менее продолжительным. На этом история не закончилась. Через несколько лет дом сгорел дотла, что, вероятно, имело отношение к живущему в нем призраку, а может, и не имело. Куда более убедительным был раскопанный в саду скелет ребенка лет десяти. О нем мне рассказал родственник пострадавшего семейства.

Полагали, что там был умерщвлен ребенок и случившиеся после этого происшествия, с одним из которых мы столкнулись, стали следствием трагедии. Существует теория, что внезапно и насильственно оборванная молодая жизнь может оставить после себя запас неизрасходованной энергии, которая способна проявляться самым причудливым образом. Но тут мы снова попадаем в область фактов, более странных, чем вымысел. Неизведанное и чудесное обступает нас со всех сторон. Оно витает над нами и вокруг нас смутными и неясными образами, порой темными, порой мерцающими, но всегда напоминающими об ограниченности того, что мы называем материей, и о потребности в духовном, если мы хотим сохранить связь с истинными, глубинными явлениями жизни.

Роковой выстрел[3]

Внимание! Настоящим предостерегаем общественность от субъекта, именующего себя Октавием Гастером. Его можно узнать по высокому росту, белокурым волосам, глубокому шраму на левой щеке, идущему от глаза к уголку рта. Имеет пристрастие к ярким цветам – зеленым галстукам и т. п., – что поможет его опознать. В его речи слышен легкий иностранный акцент. Этот человек неуязвим для закона, однако он опаснее бешеной собаки. Остерегайтесь его, как остерегаются прокаженного, разгуливающего средь бела дня. Любые сообщения о его местопребывании будут с благодарностью приняты г-ном А.К.У., Линкольнс-Инн, Лондон.

Это копия объявления, которое, возможно, было замечено многими читателями в лондонских утренних газетах в начале текущего года. Полагаю, что в определенных кругах оно вызвало значительное любопытство, и было высказано множество догадок касательно личности Октавия Гастера и существа выдвинутых против него обвинений. Когда я заявляю, что предостережение было опубликовано по моей просьбе моим братом, адвокатом Артуром Купером Ундервудом, следует помнить, что я более других имею право дать авторитетные разъяснения.

До настоящего времени мои ужасные и смутные подозрения в сочетании с горем от утраты любимого человека накануне нашей свадьбы не позволяли мне изложить события минувшего августа никому, кроме моего брата. Однако теперь, оглядываясь назад, я могу свести воедино множество неприметных фактов, складывающихся в цепочку доказательств, пусть недостаточных для суда, но все же способных оказать некое влияние на общественное мнение.

Поэтому я изложу без преувеличений и пристрастий все произошедшее с того дня, как этот человек, Октавий Гастер, появился в Тойнби-Холле, и до большого состязания по стрельбе из винтовки. Мне известно, что многие высмеивают сверхъестественное или то, что наши скудные умы к нему относят. Я также знаю, что моя принадлежность к женскому полу будет воспринята как фактор, принижающий ценность моих свидетельств. Могу лишь заявить, что никогда не была слабоумной или слишком впечатлительной и что многие люди придерживаются об Октавии Гастере такого же мнения, что и я.

Теперь перейдем к фактам. Все началось в доме полковника Пиллара в Роборо, в очаровательном графстве Девон, где мы проводили начало осени. Я уже несколько месяцев была обручена с его старшим сыном Чарли, и все надеялись, что наша свадьба состоится до окончания каникул.

Чарли уверенно шел к получению ученой степени и, в любом случае, имел достаточно средств, чтобы быть практически независимым, я тоже не сидела без гроша.

Старый полковник был в восторге от этого союза, моя мать тоже. Так что, с какой стороны ни посмотреть, наше будущее представлялось безоблачным.

Поэтому неудивительно, что тот август казался очень счастливым. Даже самые жестокосердные представители рода человеческого смягчились бы, наблюдая полную гармонию в Тойнби-Холле.

Там гостил лейтенант Дэзби, или Джек, как его все называли, только что прибывший из Японии на борту военного корабля «Шарк» и состоявший в тех же отношениях, что и мы с Чарли, с сестрой моего жениха Фанни, так что мы могли оказывать друг дружке определенную моральную поддержку.

Кроме того, там были младший брат Чарли, Гарри, и его закадычный друг по Кембриджу, Тревор.

И, наконец, моя мать, милейшая пожилая дама, сияющими глазами смотревшая на нас сквозь очки в золотой оправе и с готовностью устранявшая малейшие трудности, которые только могли возникнуть перед двумя молодыми парами. Она неустанно рассказывала нам о своих сомнениях, опасениях и страхах, когда молодой, блестящий Николас Ундервуд отправился вслед за нею в провинцию и отрекся от «Крокфордса» [4] и «Таттерсоллса» [5] ради дочери деревенского священника.

Не могу не упомянуть также доблестного старого воина – хозяина дома, с его бородатыми шутками, подагрой и напускной суровостью.

– Не знаю, что такое нашло на нашего старика, – говаривал Чарли. – С того дня, как ты здесь, Лотти, он ни разу не обругал либеральное правительство. Сдается мне, что, если он не выпустит пар, этот ирландский вопрос его доконает.

Возможно, в уединении своих апартаментов ветеран вознаграждал себя за воздержание в течение дня.

Ко мне он, похоже, питал особенно теплые чувства, которые проявлялись во множестве знаков внимания.

– Вы славная девочка, – как-то вечером прошептал он, обдав меня ароматом портвейна. – Чарли с вами несказанно повезло! Он оказался куда разборчивее, чем я думал. Попомните мои слова, мисс Ундервуд, вы убедитесь в том, что наш молодой джентльмен не так глуп, как кажется!

Отпустив этот двусмысленный комплимент, полковник важно накрыл лицо платком и отправился в объятия Морфея.

Как же хорошо я помню день, когда начались все наши несчастья!

Ужин закончился, мы перешли в гостиную, окна которой были открыты, чтобы впустить напоенный нежными ароматами южный ветерок.

Моя мать сидела в углу, занятая вышивкой и время от времени изрекала какую-нибудь азбучную истину, которую добрая старушка считала своим личным открытием, основанным на жизненном опыте.

Фанни и молодой лейтенант уютно устроились на диване, а Чарли беспокойно вышагивал по комнате.

Я сидела у окна, мечтательно глядя на бескрайнюю пустыню Дартмура, которая простиралась далеко за горизонт, сверкая и переливаясь багряными отсветами в лучах заходящего солнца, кроме тех мест, где высились массивные холмы.

– Послушайте, – заметил Чарли, подойдя к окну, – просто преступление терять такой вечер.

– Да к черту вечер! – возразил Джек Дэзби. – Ты слишком зависишь от погоды. Мы с Фан никуда не двинемся с этого дивана, верно, Фан?

Юная леди подтвердила свое намерение оставаться на диване, поудобнее устраиваясь на подушках и дерзко глядя на брата.

– Объятия лишают воли, верно, Лотти? – со смехом произнес Чарли, обращаясь ко мне.

– Да уж, совершенно, – ответила я.

– А я вот помню, когда Дэзби был первым затейником в Девоне. Теперь же поглядите на него! Фанни, Фанни, тебе за многое придется ответить!

– Не обращай на него внимания, дорогая, – произнесла из угла моя мать. – И все же мой опыт всегда подсказывал мне, что для молодых людей лучше всего умеренность. Бедный Николас тоже так думал. Он никогда не ложился спать, не перепрыгнув каминный коврик. Я часто говорила ему, что это опасно, но он продолжал это делать, пока однажды вечером не упал на каминную решетку и не порвал мышцу на ноге, из-за чего хромал до самой смерти, потому что доктор Пирсон принял разрыв за перелом и наложил ему шины, отчего у него стало сводить колено. Говорили, что тогда доктор был не в себе из-за того, что его младшая дочь проглотила полупенсовик. Это и послужило причиной его ошибки.

У матери была странная манера уклоняться от темы разговора и время от времени делать отступления, отчего было довольно трудно припомнить, о чем же изначально шла речь. Однако на этот раз Чарли решил запомнить все, чтобы извлечь пользу из ее слов.

– Как же метко вы все изложили, миссис Ундервуд, – сказал он. – Мы ведь весь день не выходили из дома. Послушай, Лотти, до заката еще целый час. Может, спустимся к реке и постараемся поймать форель, если твоя матушка не возражает?

– Повяжи что-нибудь на шею, дорогая, – проговорила моя мать, чувствуя, что ее перехитрили.

– Хорошо, дорогая, – откликнулась я. – Сбегаю наверх и возьму шляпку.

– А на обратном пути полюбуемся закатом, – сказал Чарли, когда я направилась к двери.

Спустившись вниз, я увидела, что мой возлюбленный нетерпеливо ждет меня с рыболовными снастями в руках.

Мы прошли по лужайке и миновали открытые окна гостиной, откуда на нас смотрели три лукаво улыбавшихся лица.

– Обниматься – это совершенно аморально, – заметил Джек, задумчиво глядя на облака.

– Просто ужас, – согласилась Фан, и все трое расхохотались так, что разбудили спавшего полковника. Мы слышали, как они наперебой пустились объяснять шутку озадаченному ветерану, который явно отказывался оценить ее по достоинству.

Мы прошли по извилистой тропке, вышли за калитку, откуда начиналась дорога на Тависток. Чарли на мгновение замешкался, похоже, не зная, куда повернуть.

– Может, спустимся к реке дорогая? – предложил он. – Или же поищем ручей на вересковой пустоши?

– Как хочешь, мне все равно, – ответила я.

– Что ж, я выбираю ручей. Возвращаться оттуда будет дольше, – добавил он, с любовью глядя на стоявшую рядом фигурку в белой шали.

Найденный нами ручей протекал по наиболее безлюдному участку местности. По тропке до него от Тойнби-Холла несколько миль, но мы были молодыми и сильными и двинулись к нему, не обращая внимания на камни и заросли дрока.

Во время прогулки мы не встретили ни одной живой души, кроме нескольких тощих девонширских овец, которые задумчиво на нас посмотрели и пару минут шли следом, словно гадая, что же заставило нас вторгнуться в их владения.

Уже почти стемнело, когда мы добрались до ручья, который журчал в небольшом ущелье и, извиваясь, устремлялся вдаль, в сторону Плимута.

Над нами высились два огромных каменистых утеса, между ними сочилась вода, образуя внизу маленькую заводь. Это было любимое место Чарли, и днем там было довольно мило, но теперь, когда в блестевшей воде отражалась луна, а на утесах играли тени, оно казалось чем угодно, только не уютным гнездышком.

– Дорогая, я, пожалуй, не стану сегодня рыбачить, – сказал Чарли, когда мы уселись на поросшем мхом берегу. – Мрачное местечко, не правда ли?

– Очень, – согласилась я, вздрогнув.

– Просто передохнем, а потом вернемся домой по тропинке. Ты вся дрожишь. Не замерзла?

– Нет, – ответила я, стараясь сохранять присутствие духа. – Не замерзла, но мне немного страшно, хотя это глупо, конечно.

– Черт возьми! – воскликнул мой жених. – Неудивительно, мне ведь тоже не по себе. Журчание воды напоминает хрипы умирающего.

– Перестань, Чарли, ты меня пугаешь!

– Ладно, дорогая, не стоит падать духом, – со смехом сказал он, стараясь ободрить меня. – Давай-ка поскорее сбежим из этого склепа и… Гляди-ка! Видишь? Господи! Что это?

Чарли пошатнулся, отступил назад и поднял вверх побледневшее лицо. Я посмотрела туда же и едва сдержала крик.

Я уже говорила, что заводь, у которой мы стояли, лежала у подножия утеса. Наверху, на высоте примерно шестидесяти футов, стояла высокая темная фигура и смотрела вниз, очевидно на дно неровной впадины, где находились мы.

Луна как раз осветила лежавшие сзади вершины, и на их искрящемся серебром фоне резко читался ломаный, угловатый силуэт незнакомца.

Было что-то жуткое во внезапном и бесшумном появлении этого одинокого странника, особенно в сочетании с мрачным окружающим нас пейзажем.

В немом ужасе я прижалась к жениху и со страхом глядела на возвышавшуюся над нами фигуру.

– Эй, сэр! – крикнул Чарли, переходя от страха к гневу, как это обычно бывает у англичан. – Кто вы и какого черта тут делаете?

– О, я так и думал, так и думал! – отозвался смотревший на нас сверху мужчина и исчез из виду.

Мы слышали, как из-под его ног посыпались камни, и через мгновение он появился на берегу ручья и повернулся к нам.

Сколь ни странной показалась его внешность при первом появлении, при более близком знакомстве это впечатление скорее усилилось, нежели исчезло. Луна полностью осветила его, и мы увидели длинное худое лицо, покрытое мертвенной бледностью, которая казалась еще более зловещей, контрастируя с его ярко-зеленым галстуком.

Кое-как заживший шрам образовывал у уголка рта неприятную складку из кожи, которая придавала всему его лицу донельзя искаженное выражение, особенно когда он улыбался.

Рюкзак за спиной и крепкий посох в руке выдавали в нем путешественника, а непринужденность и изящество, с которыми он приподнял шляпу, приветствуя даму, свидетельствовали о том, что он человек светский.

В его угловатой фигуре и бескровном лице в сочетании с болтавшимся на плечах черным плащом было что-то, неотразимо напоминавшее летучую мышь-кровососа, которую Дэзби привез из своей первой поездки в Японию и которая стала сущим кошмаром для домашней прислуги.

– Прошу извинить за вторжение, – начал незнакомец с легким иностранным акцентом. – Если бы мне не посчастливилось встретить вас, то пришлось бы ночевать под открытым небом.

– Черт бы вас побрал, любезный! – воскликнул Чарли. – Почему же вы не крикнули или как-то иначе не дали о себе знать? Своим появлением на утесе вы насмерть перепугали мисс Ундервуд.

Незнакомец снова приподнял шляпу и извинился за свою оплошность.

– Я шведский дворянин, – продолжал он с какой-то особой интонацией, – и путешествую по вашей прекрасной стране. Позвольте представиться: доктор Октавий Гастер. Быть может, вы подскажете, где бы я мог переночевать и как мне выбраться из этой огромной пустоши.

– Вам очень повезло, что вы наткнулись на нас, – ответил Чарли. – Выбраться отсюда не так-то легко.

– Охотно верю, – согласился наш новый знакомый.

– Здесь и раньше находили неизвестных мертвецов, – продолжал Чарли. – Заблудившись, они ходили кругами, пока не падали от усталости.

– Ха-ха, – рассмеялся швед, – уж мне-то, проплывшему в лодке от мыса Бланко до Канарских островов, не придется умереть с голоду на английской земле. Но как же мне найти гостиницу?

– Послушайте, – произнес Чарли, которого заинтересовали слова иностранца и который был чрезвычайно открытым человеком, – тут на много миль вокруг нет ни одной гостиницы. К тому же позволю себе заметить, что вы и так уже вдоволь находились за день. Идемте с нами. Мой отец, полковник, будет рад вас видеть и оказать вам гостеприимство.

– Как мне благодарить вас за вашу доброту? – воскликнул путешественник. – Честное слово, когда я вернусь в Швецию, то стану везде рассказывать об англичанах и их гостеприимстве!

– Чепуха! – ответил Чарли. – Идемте, нужно отправляться немедленно, ведь мисс Ундервуд замерзла. Лотти, закутайся в шаль поплотнее. Очень скоро мы будем дома.

Мы шагали молча, стараясь держаться каменистой тропинки, иногда теряя ее, когда луна скрывалась за тучами, а потом снова на нее возвращаясь.

Незнакомец, казалось, был погружен в свои мысли, но пару раз мне почудилось, что он пристально смотрит на меня в темноте.

– Итак, – наконец прервал молчание Чарли, – вы совершили путешествие в лодке, верно?

– Да-да, – ответил незнакомец. – Я видел много странного и пережил немало опасностей, но хуже того ничего не испытывал. Однако этот предмет слишком печален для ушей молодой леди. Она и так уже успела сегодня испугаться.

– О, сейчас вам не стоит бояться меня напугать, – сказала я, опираясь на руку Чарли.

– Право же, рассказывать почти нечего, и все же это очень печально. Мы с моим другом, Карлом Осгудом из Упсалы, затеяли одно торговое предприятие. Не многие белые заплывали к маврам на мыс Бланко, но мы все-таки отправились туда, и несколько месяцев все шло хорошо, мы торговали всякой всячиной и скупали слоновую кость и золото. Это странное место, там нет ни леса, ни камня, так что тамошние обитатели строят жилища из морских водорослей.

Наконец, когда мы уже сочли, что наторговали достаточно, мавры задумали нас убить и явились к нам под покровом ночи. Времени у нас было в обрез, но мы все-таки добрались до берега, спустили на воду каноэ и поплыли в открытое море, оставив все свое добро. Мавры бросились в погоню, но потеряли нас в темноте, а когда взошло солнце, земля скрылась из виду.

Ближайшим местом, где можно было раздобыть пищу, оказались Канарские острова, к ним мы и направились. Я добрался до них живым, хоть и ослаб и находился на грани безумия, но бедняга Карл умер за день до того, как показалась суша.

Я его предупреждал! Мне не в чем себя винить. Я сказал ему: «Карл, сила, которую ты получишь, съев их, будет гораздо меньше той, которой ты лишишься с потерей крови!»

Он посмеялся над моими словами, выхватил у меня из-за пояса нож, отрезал их, съел и вскоре умер.

– Что съел? – спросил Чарли.

– Свои уши! – ответил незнакомец.

Мы оба в ужасе уставились на него. На его неприятном лице не было и намека на улыбку или шутку.

– Он был из тех, кого вы называете твердоголовыми, – продолжал швед. – Однако ему следовало знать, что лучше бы такого не делать. Если бы он только проявил волю, то выжил был, как я.

– А вы думаете, что силой воли можно подавить голод? – спросил Чарли.

– А что ею нельзя сделать? – откликнулся Октавий Гастер и погрузился в молчание, длившееся до самого нашего прибытия в Тойнби-Холл.

Наше долгое отсутствие вызвало немалую тревогу, и Джек Дэзби уже собирался идти искать нас вместе с другом Чарли, Тревором. Поэтому они обрадовались нашему появлению и были немало удивлены при виде нашего спутника.

– Черт подери, где ты подобрал этого мертвеца? – спросил Джек, уводя Чарли в курительную комнату.

– Заткнись, приятель, он может тебя услышать, – проворчал Чарли. – Он шведский доктор, сейчас путешествует, и вообще чертовски приятный парень. Он проплыл в лодке от какого-то мыса до какого-то другого места. Я предложил ему у нас переночевать.

– Ну что могу сказать, – заметил Джек. – Такое лицо не принесет ему удачи.

– Ха-ха! Прекрасно, прекрасно сказано! – рассмеялся объект этого замечания, к полнейшему замешательству моряка входя в комнату. – Да, оно никогда, как вы сказали, не принесет мне удачи в этой стране. – Он ухмыльнулся, и жуткий шрам через все лицо сделал его похожим на отражение в кривом зеркале.

– Идемте наверх, вы умоетесь, а я одолжу вам пару шлепанцев, – сказал Чарли и быстро вывел шведа из комнаты, положив конец образовавшейся неловкости.

Полковник Пиллар был воплощением гостеприимства и приветствовал гостя так сердечно, как если бы тот был старым другом семьи.

– Ей-богу, сэр, – говорил он, – будьте как дома и оставайтесь, сколько пожелаете, мы будем только рады. Мы тут живем уединенно, и каждый гость для нас настоящий подарок.

Моя мать была намного сдержаннее.

– Это очень воспитанный молодой человек, Лотти, – заметила она мне. – Вот только жаль, что моргает он редко. Не люблю людей, которые смотрят, не мигая. Да, дорогая моя, жизнь преподала мне один важный урок: внешность человека – ничто по сравнению с его поступками. – Сделав это свежее и оригинальное замечание, она поцеловала меня и оставила наедине с моими мыслями.

Несмотря на свою наружность, доктор Октавий Гастер, безусловно, пользовался успехом в обществе. На следующий день он настолько прочно обосновался в доме, что полковник и слышать не желал о его отъезде.

Он поразил всех глубиной и разносторонностью своих познаний. Он рассказал ветерану о Крыме, пожалуй, больше, чем тот знал сам, подробно описал моряку береговую линию Японии и даже принялся за моего жениха, любителя спорта, поведав ему о тонкостях гребли, рассуждая о рычагах, фиксаторах и упорах, так что несчастный Чарли вынужден был уклониться от продолжения разговора.

Однако все это он проделывал так скромно и даже почтительно, что никто не чувствовал себя уязвленным в своей области знания. Во всех его действиях сквозила какая-то скрытая сила, которая производила огромное впечатление.

Помню один случай, поразивший всю нашу компанию. У Тревора был огромный бульдог, на редкость свирепый, который очень любил своего хозяина, однако не допускал никаких вольностей со стороны остальных. Можно представить, что пса не очень-то жаловали, но, поскольку студент им очень гордился, было решено не изгонять его полностью, а запереть в конюшне, поставив там просторную конуру.

Казалось, животное с самого начала всем сердцем невзлюбило нашего гостя и угрожающе скалилось всякий раз, когда он к нему приближался.

На второй день его пребывания у нас мы всей компанией шли мимо конюшни, когда рычание пса привлекло внимание доктора Гастера.

– Ага! – сказал он. – Это ваша собака, мистер Тревор, верно?

– Да, это Тоузер, – ответил Тревор.

– Бульдог, я полагаю? На континенте их называют национальным животным Англии.

– Чистокровный, – с гордостью добавил студент.

– Безобразные животные, совершенно безобразные! Можете зайти в конюшню и спустить его с цепи, чтобы я мог рассмотреть его получше? Жаль держать в неволе такого мощного, полного жизни пса.

– Но он может укусить, – сказал Тревор с лукавым огоньком в глазах. – Впрочем, вы, полагаю, не боитесь собак?

– Боюсь? Нет, с чего мне их бояться?

Озорная улыбка на лице Тревора становилась все шире, когда он отпирал дверь конюшни. Я слышала, как Чарли шепнул ему что-то вроде «хватит шутить», но его ответ потонул в раздавшемся изнутри громком рычании.

Все мы отошли на значительное расстояние, а Октавий Гастер стоял у открытой двери с выражением легкого любопытства на бледном лице.

– А вот эти красные огоньки в темноте – это его глаза?

– Они самые, – ответил студент, нагибаясь, чтобы развязать ремень.

– Ко мне! – скомандовал Октавий Гастер.

Рычание пса вдруг сменилось негромким поскуливанием, и вместо того, чтобы яростно броситься вперед, как все мы ожидали, собака зашуршала соломой, словно пытаясь спрятаться в углу.

– Черт подери, что с ним такое?! – озадаченно воскликнул хозяин.

– Ко мне! – повторил Гастер резким металлическим голосом с мощными повелительными нотками. – Ко мне!

К нашему изумлению, собака выбежала и встала рядом с ним, совсем непохожая на привычного нам Тоузера. Уши вяло опустились, хвост поник – бульдог стал воплощением собачьего унижения.

– Чудесный пес, вот только странно тихий, – заметил швед, поглаживая бульдога.

– Так, сэр, а теперь на место!

Пес развернулся и заковылял в угол. Мы услышали звон застегиваемой цепи, и в следующее мгновение из конюшни вышел Тревор, из пальца у него текла кровь.

– Вот ведь чертова зверюга! – вскричал он. – Не знаю, что на него нашло. Он у меня три года и за все время ни разу не укусил.

Мне показалось – хотя с уверенностью я сказать не могу, – что шрам на лице нашего гостя непроизвольно дернулся, и это означало, что он вот-вот рассмеется.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно с того момента я начала испытывать странный, необъяснимый страх и неприязнь к этому человеку.

Неделя шла за неделей, день нашей свадьбы приближался.

Октавий Гастер все еще гостил в Тойнби-Холле и успел до такой степени очаровать хозяина дома, что любой намек на его отъезд этот достойный солдат встречал презрительным смехом.

– Раз уж приехали, то здесь и останетесь, останетесь, черт подери!

При этих словах Октавий улыбался, пожимал плечами и что-то бормотал о красотах Девона, чем обеспечивал полковнику отличное настроение на весь следующий день.

Мы с Чарли были слишком поглощены друг другом, чтобы обращать внимание на занятия путешественника. Иногда он встречался нам во время прогулок в лесу, сидящим за чтением в самых отдаленных уголках чащи.

При нашем появлении он всегда прятал книгу в карман. Однако я помню, что как-то раз, когда мы наткнулись на него слишком внезапно, томик остался лежать у него на коленях.

– А, Гастер, – сказал Чарли, – как обычно, занимаетесь! Вы прямо-таки старый книжный червь. Что читаете? На иностранном языке? Полагаю, на шведском?

– Нет, не на шведском, – ответил Гастер. – На арабском.

– Вы хотите сказать, что знаете арабский?

– О, очень хорошо – действительно очень хорошо!

– А о чем книга? – спросила я, переворачивая пахнущие плесенью страницы старого фолианта.

– Ни о чем, что могло бы вызвать интерес у такой молодой и прелестной особы, как вы, мисс Ундервуд, – ответил он, посмотрев на меня странным взглядом, который в последнее время сделался для него обычным. – Она о тех днях, когда разум был сильнее того, что вы называете материей, когда великие духи были способны существовать вне наших бренных тел и подчинять все вокруг своей могущественной воле.

– А, понимаю, о привидениях, – сказал Чарли. – Что ж, до свидания, не будем отвлекать вас от занятий.

Мы оставили его сидеть в небольшой лощинке, погруженным в свой мистический трактат. Наверное, это воображение сыграло со мной странную шутку, когда я через полчаса внезапно обернулась и мне показалась, что я вижу знакомую фигуру, быстро скользнувшую за дерево.

Я рассказала об этом Чарли, но он лишь посмеялся надо мной.

Хотела бы коснуться особой манеры этого Гастера смотреть на меня. В эти мгновения, его глаза лишались своего всегдашнего стального блеска, их выражение смягчалось, и его можно было бы даже назвать ласковым. Они как-то странно на меня влияли, поскольку я всегда, даже не видя его лица, могла определить, что их взгляд устремлен на меня.

Иногда мне казалось, что это ощущение возникает из-за расстройства нервной системы или по причине болезненного воображения, но мать развеяла мое заблуждение.

– Знаешь, Лотти, – заявила она как-то вечером, войдя ко мне в спальню и аккуратно закрыв за собой дверь, – если бы это не казалось столь абсурдным, я бы сказала, что доктор Гастер безумно в тебя влюблен.

– Чепуха, мама! – воскликнула я, чуть не уронив свечу от ужаса при одной этой мысли.

– Я действительно так думаю, – продолжала мать. – Он смотрит на тебя так, как твой бедный отец, Николас, смотрел на меня перед свадьбой. Вот так. – И пожилая леди бросила полный отчаяния взгляд на столбик кровати.

– Иди-ка спать, – сказала я, – и не забивай себе голову подобной чепухой. Ведь бедный доктор Гастер знает, что я обручена, так же хорошо, как и ты.

– Время покажет, – изрекла она, выходя из комнаты.

Я же легла спать, но ее слова все еще звучали у меня в ушах.

Конечно же странно, что в ту самую ночь я проснулась от дрожи, потом сделавшейся мне столь знакомой.

Я тихонько подкралась к окну и посмотрела наружу сквозь щели в жалюзи. На посыпанной гравием дорожке виднелась костлявая, похожая на вампира фигура нашего шведского гостя, который явно смотрел на мое окно. Возможно, он заметил движение створок жалюзи, поскольку закурил сигарету и зашагал по дорожке.

На следующее утро за завтраком я заметила, что он изо всех сил пытался оправдаться, говоря, что ему не спалось и он пытался успокоить нервы сигаретой и короткой прогулкой.

Спокойно поразмыслив над всем этим, я в конце концов пришла к выводу, что моя неприязнь и недоверие к нему основываются на очень зыбких мотивах. У человека может быть странное лицо, он может читать необычные книги и даже с удовольствием поглядывать на обрученную молодую леди – все это тем не менее не делает его опасным для общества.

Я говорю это, чтобы показать, что даже теперь я совершенно беспристрастна и мое мнение об Октавии Гастере лишено предвзятости.

– Послушайте, – как-то утром предложил Дэзби, – что вы скажете, если мы сегодня устроим пикник?

– Великолепно! – откликнулись все.

– Знаете, поговаривают, что старина «Шарк» вскоре снова отправится в плавание, а Тревору опять придется впрягаться в занятия. Надо постараться получить от вылазки как можно больше удовольствия.

– А что вы называете пикником? – спросил доктор Гастер.

– Это еще одно из британских изобретений, – ответил Чарли. – Это наш вариант праздника на лоне природы.

– А, понимаю! Будет очень весело, – согласился швед.

– Есть с полдюжины мест, куда можно отправиться, – продолжал лейтенант. – «Прыжок влюбленного», «Черная гора» или «Аббатство Бир-Феррис».

– Там будет лучше всего, – сказал Чарли. – Для пикника руины – самое подходящее место.

– Хорошо, пусть будет аббатство. А далеко оно?

– В шести милях.

– В семи, если по дороге, – с военной точностью заметил полковник. – Миссис Ундервуд и я останемся дома, а остальные поместятся в экипаже. Лошадьми будете править по очереди.

Едва ли следует говорить, что это предложение было принято единогласно.

– Так, – сказал Чарли, – я распоряжусь, чтобы экипаж подали через полчаса, так что нам лучше поторопиться. Нам понадобится лососина, салат, яйца вкрутую, напитки и много чего еще. Я беру на себя напитки, а ты, Лотти?

– Я займусь посудой, – ответила я.

– А я – рыбой, – добавил Дэзби.

– Я – овощами, – предложила Фан.

– А вы чем, Гастер? – спросил Чарли.

– Честно говоря, – ответил швед с со своим странным мелодичным акцентом, – выбор у меня невелик. Однако я могу позаботиться о дамах, а также приготовить то, что вы называете салатом.

– В последнем случае вам обеспечен куда больший успех, чем в первом, – рассмеялась я.

– А? Как вы сказали? – спросил он, резко повернувшись ко мне и покраснев до корней белокурых волос. – Да! Ха-ха! Очень хорошо. – С наигранным смехом он вышел из комнаты.

– Послушай, Лотти, – возмутился мой жених. – Ты его задела.

– Уверена, что не нарочно, – ответила я. – Если хочешь, я пойду и извинюсь.

– Ой, да оставьте его в покое, – вмешался Дэзби. – Человек с такой физиономией не имеет права быть обидчивым. Он быстро успокоится.

Это правда, что у меня не было ни малейшего намерения оскорбить Гастера, однако я чувствовала угрызения совести из-за того, что причинила ему боль.

Сложив в корзину ножи и тарелки, я увидела, что другие еще не покончили со своими делами. Казалось, наступил благоприятный момент, чтобы извиниться за свои необдуманные слова, поэтому, никому ничего не сказав, я скользнула за дверь и побежала по коридору к комнате нашего гостя.

То ли я ступала так легко, то ли в Тойнби-Холле ковры такие толстые, но мистер Гастер совершенно не заметил моего приближения.

Дверь в его комнату была открыта, и, когда я подошла к ней и увидела его внутри, в его внешности было нечто настолько странное, что я буквально окаменела от изумления.

Он читал газетную вырезку, держа ее в руке, и то, что в ней было написано, казалось, доставляло ему искреннее удовольствие. В его веселости было что-то ужасное, поскольку, хоть тело его и содрогалось, словно от смеха, но губы при этом не издавали ни звука.

На его лице, повернутом ко мне в пол-оборота, было выражение, которого я раньше никогда не видела. Могу описать его лишь как безумное ликование.

Когда я достаточно овладела собой, чтобы шагнуть вперед и постучать, он внезапно в последнем припадке судорожного веселья швырнул вырезку на стол и выбежал из комнаты через другую дверь, которая вела через бильярдную в вестибюль.

Я услышала вдали его стихающие шаги и снова заглянула в комнату. Какая шутка могла так развеселить этого сурового человека? Наверное, какой-нибудь юмористический шедевр.

Найдется ли женщина, чьи жизненные принципы перевесят любопытство? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, я проскользнула в комнату и просмотрела вырезку, которую он читал.

Она была из английской газеты, и ее явно долго носили с собой и много раз перечитывали, поскольку местами буквы почти стерлись. Однако, как я заметила, в ней не было ничего такого, что могло бы вызвать смех. Насколько я помню, говорилось в ней следующее:

Внезапная смерть в доках. В среду утром у себя в каюте был найден мертвым владелец паровой барки «Ольга», приписанной к Тромсбергу. Известно, что покойный обладал буйным нравом и часто ссорился с судовым врачом. В день своей смерти он вел себя особенно агрессивно, заявляя, что судовой врач является некромантом и сатанистом. Последний убежал на палубу, чтобы не подвергнуться насилию. Вскоре после этого вошедший в кабину стюард обнаружил капитана лежащим мертвым поперек стола. Его смерть объясняется болезнью сердца, осложненной припадками ярости. Сегодня же будет произведено дознание.

И это было то самое сообщение, которое этот странный человек счел верхом юмора! Я поспешила вниз, охваченная изумлением пополам с отвращением. Значит, я была права и иногда возникавшие у меня мрачные подозрения оказались верными. Я рассматривала его как любопытную и довольно отталкивающую загадку – не более того.

Когда мы увиделись на пикнике, все воспоминания о моих неуместных словах, казалось, стерлись у него из памяти. Он был как всегда приветлив, а его салат объявили кулинарным шедевром. Он развлекал нас милыми шведским песенками и завораживал рассказами о странах и краях, где ему довелось побывать. Однако после еды разговор перешел на тему, похоже, особенно занимавшую его пытливый ум.

Уже не помню, кто первым заговорил о сверхъестественном. По-моему, Тревор, рассказавший о каком-то розыгрыше в Кембридже. Рассказ этот произвел странный эффект на Октавия Гастера, который страстно жестикулировал длинными руками, высмеивая тех, кто посмел сомневаться в существовании потусторонних сил.

– Скажите мне, – говорил он, вставая от волнения, – кто из вас хотя бы раз был свидетелем ошибки того, что вы называете инстинктом? Дикая птица обладает инстинктом, говорящим ей, где в бескрайнем море есть скала, на которой она может отложить яйца, и он ей когда-нибудь изменял? При приближении зимы ласточка улетает на юг, и инстинкт хоть раз указал ей неверный путь? И может ли быть ошибочным инстинкт, говорящий нам об окружающих нас неведомых духах, который присущ любому неразумному ребенку или представителю дикого племени? Говорю вам – никогда!

– Продолжайте, Гастер! – воскликнул Чарли.

– Или переложите штурвал и зайдите с другого борта, – сказал моряк.

– Нет, никогда! – повторил швед, не обращая внимания на нашу иронию. – Мы видим, что материя существует отдельно от разума и духа. Тогда почему бы духу не существовать отдельно от материи?

– Да полно вам, – произнес Дэзби.

– Разве у нас нет тому доказательств? – продолжал Гастер. Его серые глаза сверкали от возбуждения. – Кто из прочитавших книгу Штейнберга о духах или работу знаменитой американки мадам Крау может подвергать это сомнению? Разве Густав фон Шпее не встретил на улице Страсбурга своего брата Леопольда, между тем как брат его за три месяца до этого утонул в Тихом океане? А спирит Юм, который средь бела дня парил над крышами Парижа? Кто не слышал рядом с собой голоса мертвых? Да я сам…

– И что же вы сами? – хором спросили мы.

– А, да так, ничего, – проговорил Гастер, проводя рукой по лбу и очевидно с трудом сдерживаясь. – Право же, наш разговор слишком мрачен для такого случая.

И, несмотря на все наши усилия, нам не удалось вытянуть из Гастера ни слова о его собственном опыте общения со сверхъестественным.

День прошел превосходно. Приближавшееся расставание, похоже, придавало всем рвения добавить свою лепту в общее веселье. Было решено, что после стрелковых состязаний Джек вернется на корабль, а Тревор – в университет. Что же до нас с Чарли, то мы должны были стать достойной и респектабельной парой.