Читать онлайн Призрак Обводного канала бесплатно
Пролог. Тот, кто не вернулся
Обводный канал, Санкт-Петербург
11 ноября 1913 года
Ноябрьское утро выползло из-за труб фабрик липкое и белёсое, как больной глаз.
Пахло гнилой водой, мазутом и пресным дыханием близкого снегопада. Рыбаки – трое отчаянных оборванцев с удочками, которым давно было уже всё равно на запреты и на то, что рыба в Обводном не водится – сидели на корточках у самой воды, грея руки о жестяные банки с мутным чаем.
Сети они поставили с вечера. На удачу. Надеялись хоть на какую-то живность, потому что дети дома вторые сутки сидели на пустой каше.
– Тяни, чего застыл? – буркнул старший, Михей, мужик с лицом, продутым всеми питерскими ветрами.
Младший, Сенька, лет семнадцати, ухватился за мокрую верёвку и потянул. Сеть шла тяжело, цеплялась за дно, будто за якорь.
– Коряга, – выдохнул он, упираясь ногами в скользкий гранит набережной.
Но это была не коряга.
Сеть вынесла на поверхность тело.
Оно всплыло лицом вниз, медленно переворачиваясь в маслянистой воде, словно нехотя показывая миру то, что было скрыто. Сенька отшатнулся, выронил верёвку и перекрестился. Михей только сплюнул в сторону:
– Опять работёнка городовым. Тьфу ты, нечисть.
Тело было одето в добротный сюртук. Не бомж, не спившийся мастеровой. Сапоги – хромовые, щегольские, без единой заплатки. Пальцы рук, синие и распухшие, украшало два золотых перстня.
Рыбаки уже хотели бежать в будку к будочнику, когда Михей, самый старый и битый жизнью, вдруг всмотрелся в лицо утопленника.
И замер.
Вода стекала по мёртвым щекам, смывая тину, и черты проступали чётко, будто кто-то протирал запотевшее стекло.
– Господи Иисусе… – выдохнул Михей, пятясь. – Сенька, беги за надзирателем. Быстро!
– Ты чего, Михей? Знаешь его, что ли?
– Беги, кому сказано!
Он не знал этого человека. Вернее, он не должен был его знать.
Потому что этого человека он собственными руками вытаскивал из воды десять лет назад.
Околоточный надзиратель Фёдор Кузьмич Панафидин, выслуживший свой срок ещё при Александре Третьем, нёс службу на Обводном без малого четверть века. Он видел всё: пьяных мастеровых, утопленниц в кружевах, контрабанду и однажды даже мёртвую лошадь, которую кто-то спустил под лёд.
Но сегодня утром, когда его окликнул трясущийся Михей, он понял: покой не наступит.
Панафидин спустился к воде, кряхтя и опираясь на трость с медным набалдашником. Глянул на тело.
И сердце его пропустило удар.
Сначала он подумал: показалось. Мало ли в Питере похожих лиц? Годы, водка, бессонница – всё смешалось в голове.
Он присел на корточки, достал из кармана шинели платок, вытер липкую грязь со лба утопленника.
Родинка над левой бровью. Шрам на подбородке – давний, ещё с тех пор, как тот мальчишкой упал с лошади. И перстни. Тот самый перстень с агатом, на котором была выцарапана дворянская корона.
Панафидин медленно выпрямился, чувствуя, как подгибаются колени.
– Михей, – голос его сел. – Ты помнишь десятый год? Осень?
– Как не помнить, Фёдор Кузьмич. Тогда ещё купца выловили. Сухотина.
– Вот, – кивнул Панафидин на труп. – Это он.
Михей мелко перекрестился.
– Не может того быть, ваше благородие. Мы ж его тогда… я сам его на жёлтых руках в покойницкую нёс. Он же похоронен. Я на отпевании был. Гроб своими глазами видел.
Панафидин молчал. Смотрел на воду.
Обводный канал лежал перед ним тёмный, тяжёлый, будто налитый свинцом. Говорили, что у него нет дна. Говорили, что в нём тонут не только люди, но и грехи.
– Зови понятых, – сказал он наконец. – И посыльного в сыскную. Пусть Громова зовут. Это теперь по его части.
Когда Михей ушёл, Панафидин остался один на один с мёртвым купцом. Тот лежал на граните, раскинув руки, и смотрел в низкое небо мутными, выеденными рыбами глазами.
– Ты как же это, Пётр Ильич? – тихо спросил старый городовой. – Тебя ж матушка-земля десять лет держала. Кто ж тебя назад отдал?
Тишина была ему ответом.
Только вода плескалась о гранит, настойчиво, монотонно, будто просилась обратно – забрать своё, спрятать, не отдавать живым то, что уже однажды было мертвым.
Глава 1. Чёрная жатва
Сыскная полиция, отделение на Офицерской улице
11 ноября 1913 года, полдень
Алексей Громов ненавидел ноябрь.
Не за холод и не за слякоть, которая превращала мостовые в грязное месиво. А за свет. Точнее, за его отсутствие. В ноябре Петербург просыпался в сумерках, жил в сумерках и засыпал в сумерках, и Громову порой начинало казаться, что солнце уехало в Крым и не собирается возвращаться.
Он сидел в своём кабинете при сыскной полиции на Офицерской, пил остывший чай и перебирал бумаги по делу о краже со взломом в Гостином дворе. Дело было скучное, вор – пойман, улики – налицо, оставалось только оформить протокол и сдать в канцелярию. От этого дела Громова клонило в сон.
В дверь постучали.
– Ваше благородие, – в проёме показалась голова рассыльного, краснощёкого паренька с вечно испуганными глазами. – С Обводного канала донесение. Утопленник.
Громов отложил перо.
– И что? Городовые сами разобраться не могут?
– Могут, ваше благородие. Там… – паренёк замялся. – Там околоточный Панафидин просил лично вас. Говорит, дело нечистое.
Громов вздохнул. Слово «нечистое» в устах старого служаки Панафидина могло означать что угодно: от запутанного самоубийства до неосторожного убийства. Но чаще всего означало просто, что Панафидин не хочет брать на себя ответственность.
– Одеваться, – коротко бросил Громов, натягивая пальто.
Через полчаса он уже стоял на набережной Обводного канала, в том месте, где вода подходила почти вплотную к облупившимся стенам доходных домов, а воздух пах сыростью, углём и ещё чем-то тошнотворно-сладковатым.
Панафидин встретил его хмурым взглядом.
– Алексей Иванович, – козырнул он. – Спасибо, что приехали.
– Что тут у вас, Фёдор Кузьмич?
– Сами поглядите.
Тело лежало на граните, прикрытое рогожей. Рядом топтались двое городовых, сдерживая толпу зевак, которые уже начали собираться, несмотря на промозглую погоду. Питерцы были жадны до зрелищ, особенно до таких – с мертвечиной.
Громов откинул рогожу.
Мужчина лет сорока, хорошо одетый, даже богато. Сюртук тонкого сукна, сапоги с ботфортами, перстни на пальцах. Лицо распухло от воды, но черты ещё можно было разобрать. Правильные, даже красивые. Таким бы в порядочном обществе блистать, а не на дне канала лежать.
– Кто таков? – спросил Громов, присаживаясь на корточки.
– Это и есть самое главное, – Панафидин переступил с ноги на ногу. – Я его знаю, Алексей Иванович. Купец второй гильдии Сухотин, Пётр Ильич. Держал мануфактурную лавку на Садовой. Человек был известный, уважаемый.
Громов кивнул. Имя показалось смутно знакомым.
– Давно в воде?
– Часов двенадцать, не больше. Эксперт скажет точнее.
– Хорошо. Установим личность, найдём родственников. А в чём нечисто? – Громов поднялся, отряхивая колени. – Ограбили? Убили? Сам упал?
Панафидин посмотрел на него странным взглядом. Таким взглядом смотрят люди, которые собираются сказать нечто, во что сами не верят, но вынуждены сказать.
– Алексей Иванович, я этого человека десять лет назад из воды вытаскивал.
Громов замер.
– В каком смысле?
– В прямом. В октябре тысяча девятьсот третьего года. Я тогда ещё городовым на этом участке ходил. Выловили тело. Точно такого же. Сухотина Петра Ильича. Я его в покойницкую отвозил, я его в морге опознавал вместе с вдовой. Он от чахотки умер за неделю до того, как утонул. То есть сперва умер, потом утонул, – голос Панафидина дрогнул. – Вдова тогда слёз пролила – море. Похоронили его на Смоленском. Гроб заколачивали при мне.
Громов молчал. Смотрел на труп. Потом снова на Панафидина.
– Фёдор Кузьмич, вы головой не ударялись? Лет-то вам уже…
– Голова у меня на месте, ваше благородие, – обиделся старик. – Я эту родинку над бровью и шрам на подбородке ни с чем не спутаю. И перстни. Видите? Один с агатом, другой с печаткой. Точно такие же были. Я тогда ещё подумал: чего покойнику перстни не сняли? А вдова сказала: пусть, мол, в них и лежит.
Громов подошёл к телу, всмотрелся внимательнее. Родинка. Шрам. Перстни. Всё совпадало.
– Мало ли похожих людей? – неуверенно сказал он. – Брат-близнец?
– Не было у него брата, – отрезал Панафидин. – Один как перст рос. Я всех Сухотиных знал.
Громов выпрямился. Холодный ветер с канала забрался под пальто, но Громову вдруг стало жарко.
– Родственники где сейчас?
– Вдова, Софья Андреевна, на той же квартире живёт, на Садовой. Дом двадцать три. Сын у неё, гимназист. Дочь замужем, в Москве.
– Езжайте к вдове, – приказал Громов. – Осторожно. Скажите, что нашли тело, просим приехать опознать. Ни слова про десять лет.
– А если она спросит? – Панафидин понял намёк.
– Если спросит – скажете правду. Но сперва пусть сама посмотрит.
Панафидин козырнул и ушёл, шлёпая по грязи калошами. Громов остался стоять над телом. Зеваки уже потеряли интерес и расходились. Остался только какой-то мальчишка в рваном картузе, таращившийся на покойника.
– Чего смотришь? – спросил Громов. – Иди отсюда.
Мальчишка не убежал. Только переступил с ноги на ногу и вдруг сказал тихо:
– Дяденька надзиратель, а это правда, что Обводный мёртвых возвращает?
Громов обернулся.
– Кто тебе такое сказал?
– Бабка наша. Говорит, у канала дна нет, а есть ворота. Туда мёртвые уходят, а назад только те, за кем некому молиться. Или за кем грех большой.
– Бабке своей скажи, чтобы сказками не занималась, а внуков делу учила, – отрезал Громов.
Мальчишка обиженно шмыгнул носом и исчез за углом.
Громов посмотрел на канал.
Вода была тёмная, тяжёлая, маслянистая. В ней отражались серые стены домов, серое небо, серый дым из фабричных труб. Ни проблеска света. Ни намёка на дно.
– Ворота, – пробормотал Громов. – Чёрт бы вас всех побрал.
Он достал портсигар, закурил. Папироса дрожала в пальцах – то ли от холода, то ли от того, что старый дурак Панафидин сумел-таки заронить сомнение.
Громов не верил в призраков. За шесть лет службы в сыскной он видел столько человеческой жестокости, подлости и лжи, что на мистику просто не оставалось места. Люди сами были страшнее любых призраков.
Но сейчас, глядя на мёртвое лицо человека, который уже десять лет как лежал в могиле, Громов впервые подумал: а что, если есть вещи, которые его наука объяснить не может?
И тут же отогнал эту мысль.
Всему есть объяснение. Надо только его найти.
Он щелчком отправил окурок в воду. Тот упал, зашипел и пошёл ко дну, унося с собой маленький огонёк в чёрную бездну.
Громов развернулся и пошёл к пролётке. Надо было ехать в морг, потом в архив, потом к вдове.
Времени мало. И если покойники начали возвращаться, значит, кто-то очень сильно ошибся.
Или очень сильно согрешил.
Морг при Обуховской больнице
Тот же день, вечер
Доктор Вейсман, судебный медик с двадцатилетним стажем, привыкший к самому страшному, что может сотворить человеческое тело с собой или с другими, стоял над столом и недоумённо хмурил лысый череп.
– Громов, вы уверены, что это тот самый человек?
– Я ничего не уверен. Говорите, что нашли.
Вейсман пожал плечами.
– Смерть от утопления. Вода в лёгких, характерные признаки. Вода из Обводного, кстати – грязная, с примесями мазута и прочей дряни. Время смерти – примерно десять-двенадцать часов назад. То есть утонул он в ночь на одиннадцатое ноября.
– А если бы он утонул десять лет назад? – спросил Громов в лоб.
Вейсман посмотрел на него как на сумасшедшего.
– Десять лет? Да он бы за десять лет в воде превратился в скелет, а потом в ил. Ткани, органы – всё бы разложилось. А тут… – он похлопал труп по руке. – Совершенно свежий. Даже трупные пятна не полностью исчезли. Я вам точно говорю: этот человек умер вчера.
Громов молча кивнул.
Выходило, что Панафидин ошибся. Или нарочно мутит воду. Или…
– Ещё кое-что, – Вейсман покопался в записях. – На руках странные следы. Вот здесь, на запястьях. И на щиколотках. Похоже на верёвки. Следы не старые, несколько дней. Его связывали незадолго до смерти.
Громов подошёл ближе. Точно. Тонкие полосы ссадин, почти незаметные на распухшей коже.
– Связали, а потом утопили? – спросил он.
– Или связали, а утопление было уже потом. Могли держать где-то связанным, а потом избавиться.
– Убийство, – подытожил Громов.
– Убийство, – согласился Вейсман.
Громов посмотрел на мёртвое лицо. И вдруг заметил то, чего раньше не видел. Глаза утопленника были открыты – Вейсман ещё не успел их закрыть. И в них, в этих мутных, выцветших глазах, застыло выражение.
Не ужас. Не боль.
Удивление.
Будто человек, уходя под воду, увидел что-то, чего никак не ожидал увидеть.
Будто он встретил там, в чёрной глубине, кого-то знакомого.
Громов поёжился и отвернулся.
Чушь. Мёртвые глаза всегда так выглядят. Просто игра света и тени.
Он вышел из морга в ноябрьскую темень, сел в пролётку и велел ехать на Садовую.
Вдова Сухотина ждала его. И Громов чувствовал: этот разговор не сулит ничего хорошего.
Глава 2. Десять лет тишины
Квартира вдовы Сухотиной, Садовая улица, дом 23
11 ноября 1913 года, вечер
Софья Андреевна Сухотина оказалась женщиной лет сорока, ещё не старой, но уже уставшей от жизни до донышка. Она встретила Громова в гостиной, обставленной тяжёлой, дорогой мебелью, которая, казалось, давила на стены, не оставляя места ни воздуху, ни свету. Горели только две свечи в серебряных подсвечниках – электричество в доме почему-то не зажигали.
– Садитесь, господин надзиратель, – голос у неё был тихий, ровный, как у человека, который давно уже не ждёт от жизни ничего хорошего. – Городовой сказал мне… сказал, что вы нашли тело. Моего мужа.
Громов сел в кресло напротив. Внимательно всмотрелся в лицо вдовы. Оно было бледным, но спокойным. Ни слез, ни истерики. Только усталость.
– Софья Андреевна, простите за беспокойство. Мне нужно, чтобы вы взглянули на покойного. Опознали.
– Я уже опознала, – она кивнула на дверь в соседнюю комнату. – Городовой показал мне фотографию, которую сделал ваш человек в морге. Это Пётр. Я не ошибаюсь.
Громов нахмурился. Панафидин, конечно, молодец, что не повёз вдову в морг смотреть на разбухшее тело, но фотография – это не опознание.
– Вы уверены? Прошло много лет…
– Я десять лет вдовствую, господин надзиратель, – перебила она. – И каждый день смотрю на его портрет. Я не могла бы ошибиться, даже если б захотела.
Она указала на стену. Там, в тяжёлой золочёной раме, висел портрет мужчины. Те же правильные черты, тот же разрез глаз, та же родинка над бровью. С портрета смотрел живой человек – с хитринкой, с достоинством, с тем особенным выражением, которое бывает только у купцов, умеющих считать деньги и держать слово.
Громов перевёл взгляд на фотографию, которую принёс с собой. Снимок из морга, сделанный на скорую руку, с искажёнными водой чертами. Но сходство было несомненным.
– Софья Андреевна, – осторожно начал Громов, – ваш муж… как он умер?
– От чахотки, – ответила она ровно. – Осенью девятьсот третьего. Врачи говорили, что надо в Крым, но Пётр не любил тратить деньги на пустое. Кашлял полгода, худел на глазах, а в октябре слёг и через неделю отошёл. Я при нём была до последнего вздоха.
– И похоронили его…
– На Смоленском кладбище. Участок купеческий, недалеко от церкви. Памятник поставили – гранит, ангел с крестом. Я каждую субботу езжу, свечи ставлю.
Громов помолчал. Потом спросил то, что мучило его больше всего:
– Софья Андреевна, вы не замечали ничего странного после смерти мужа? Может быть, кто-то приходил, спрашивал? Может, видели его где-то?
Она впервые подняла на него глаза – тёмные, глубокие, смотревшие прямо в душу.
– Вы думаете, я сошла с ума? Или что мой муж не умирал?
– Я думаю, что мы нашли тело человека, похожего на вашего мужа. И мне нужно исключить все возможности. Простите, служба такая.
– Я понимаю, – кивнула она. – Но нет. Ничего странного не было. Пётр умер, я его похоронила, получила страховку, выплатила долги, подняла детей. Жизнь продолжалась. А теперь… – её голос дрогнул впервые за весь разговор. – Теперь вы говорите, что его нашли в канале. И я не понимаю, как это возможно.
Громов поднялся.
– Я съезжу на кладбище. Проверю.
Она тоже встала. Подошла к секретеру, достала ключ.
– Возьмите. От ограды. Вдруг пригодится.
Громов взял ключ, поклонился и вышел.
В прихожей он столкнулся с мальчиком лет двенадцати – гимназистом в форме, с бледным, испуганным лицом. Мальчик смотрел на него во все глаза, но ничего не спрашивал.
– Это мой сын, Николай, – сказала вдова из-за спины. – Коля, иди к себе.
Мальчик исчез за дверью. Громов вышел на лестницу и только там, в темноте, выдохнул.
Вдова не врала. Он видел много лжецов и умел отличать их от честных людей. Она говорила правду – ту правду, в которую верила сама.
Но правда эта никак не объясняла труп в морге.
Смоленское кладбище
12 ноября 1913 года, утро
Утро выдалось серым, сырым, с мелким дождём, который моросил не переставая, пробирая до костей. Громов оставил пролётку у ворот и пошёл пешком по главной аллее, мимо старых, покосившихся крестов и тяжёлых гранитных плит, поросших мхом.
Сторож, седой старик с клюкой, плёлся рядом, шлёпая по лужам резиновыми калошами.
– Сухотины? Как же, знаю. Купеческое место, хорошее место. У самой церкви. Только вы, барин, зря беспокоитесь. Кто ж могилы тревожит в такую погоду?
– Не тревожу, – буркнул Громов. – Проверить надо.
Они дошли до участка. Громов остановился.
Памятник был именно такой, как описывала вдова: гранитный обелиск, наверху – ангел с крестом, внизу – надпись золотом: «Сухотин Пётр Ильич, купец 2-й гильдии. 1863–1903. Мир праху твоему».
Вокруг – аккуратная ограда, чугунная, с завитушками. Никаких следов разорения или взлома. Всё чинно, благородно, по-христиански.
Громов достал ключ, отпер калитку, вошёл внутрь. Подошёл к могиле.
Холмик земли под гранитной плитой был ровным, утрамбованным, поросшим чахлой кладбищенской травой. Никаких признаков того, что могилу недавно вскрывали.
– Лопатку дайте, – сказал Громов сторожу.
– Чего? – старик выпучил глаза. – Барин, вы чего удумали? Не положено!
– Я из сыскной полиции, – Громов показал жетон. – По делу об убийстве. Лопатку дайте, не доводите до греха.
Сторож перекрестился, но лопату принёс – старую, зазубренную, с обломанным черенком.
Громов взял лопату и воткнул в землю.
Копать пришлось долго. Земля намокла от дождя, тяжело налипала на лопату, чавкала и не хотела отпускать то, что хранила. Громов скинул пальто, остался в одном мундире и работал, не обращая внимания на холод и дождь, стекавший за воротник.
Сторож стоял в стороне, крестился и бормотал молитвы.
На штык.
На два.
На три.
Лопата ударилась о дерево.
Громов остановился, отбросил лишнюю землю, расчистил крышку гроба. Дубовый гроб, добротный, с медными ручками. Крышка не тронута – целая, плотная, без щелей.
Он взял ломик, который прихватил на всякий случай, и поддел крышку.
Дуб заскрипел, нехотя поддаваясь. Гвозди вылезали с противным визгом.
– Господи Иисусе, спаси и сохрани, – зашептал сторож. – Не гневите покойников, барин! Не к добру это!
Громов не слушал. Он откинул крышку.
И замер.
Гроб был пуст.
Ни костей, ни истлевшей одежды, ни праха. Только тонкий слой пыли на дне, пара дохлых пауков и темнота, густая, как та вода в Обводном канале.
– Чтоб я сдох, – выдохнул сторож, заглядывая через плечо. Он перестал креститься. Просто смотрел в пустоту и тряс головой, будто не верил своим глазам. – Как же так? Я ж эту могилу каждый год обихаживал. Вдова приходила, свечки ставила. А тут… пусто?
Громов молчал.
Он смотрел в пустой гроб, и в голове у него крутилась одна-единственная мысль: если Сухотин умер в 1903 году и был похоронен здесь, то, где его тело? И если он не был похоронен, то кого хоронили десять лет назад под именем Петра Ильича?
И самое главное: если тот, кого нашли в канале, – это настоящий Сухотин, то, где он был все эти десять лет?
Громов присел на край могилы, достал папиросу, закурил. Дождь заливал огонь, но ему было всё равно.
– Сторож, – сказал он наконец. – Ты кого-нибудь чужого здесь видел в последнее время? Может, кто-то к могиле подходил, копал?
– Никого, барин. Я ж говорю, всё чинно было. Вдова раз в неделю приходила, свечи ставила. А больше никто.
– Вдова, – повторил Громов. – Она свечи ставила. На пустую могилу.
Он поднялся, отряхнул колени.
– Гроб заколоти обратно. И молчи пока. Если кому скажешь – за соучастие привлеку.
– Да как же молчать-то, барин? Чудо-то какое! Мёртвый из могилы вышел!
– Не вышел, – поправил Громов. – Его оттуда вынули. Живым или мёртвым – это мы ещё узнаем.
Он забрал лопату, бросил сторожу монету и пошёл прочь, не оглядываясь.
Дождь усилился, хлестал по лицу, затекал за шиворот, но Громов ничего не замечал. Перед глазами стояла пустота.
Пустота в гробу.
Пустота в глазах вдовы.
Пустота в деле, которое только начиналось и уже обещало стать самым страшным в его жизни.
Сыскная полиция, кабинет Громова
Тот же день, вечер
Громов сидел над бумагами. Перед ним лежали два документа: свидетельство о смерти Сухотина Петра Ильича от 15 октября 1903 года и протокол осмотра трупа, найденного в Обводном канале 11 ноября 1913 года.
Подписи, печати, даты – всё на месте. Всё законно. Всё правильно.
И всё – ложь от первого до последнего слова.
Потому что мёртвые не воскресают. И не тонут дважды.
Кто-то очень хотел, чтобы Сухотин исчез. Кто-то подкупил врачей, чиновников, священников. Кто-то положил в гроб пустоту и десять лет делал вид, что там лежит человек.
А теперь настоящий Сухотин всплыл. Буквально.
Громов откинулся на спинку стула, потёр переносицу.
В дверь постучали.
– Войдите.
Вошел Панафидин. Старый городовой выглядел ещё хуже, чем утром – осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами.
– Алексей Иванович, – сказал он глухо. – Там ещё один.
Громов вскинул голову.
– Где?
– Обводный. Рыбаки нашли. Женщина. Лет тридцати. Я глянул… – Панафидин сглотнул. – Я её тоже знаю. Анна Хлебникова. Сгорела в собственном доме пять лет назад. Я сам на пожаре был.
Громов медленно поднялся.
Второй.
Вторая мёртвая душа, вернувшаяся из небытия.
– Едем, – сказал он.
Ночь над Петербургом сгущалась, тяжёлая, сырая, липкая. Где-то в темноте плескалась вода Обводного канала – чёрная, бездонная, терпеливая.
Она ждала.
Глава 3. Свидетельства о небытии
Канцелярия Санкт-Петербургской городской управы
13 ноября 1913 года, утро
Архив городской управы помещался в подвале, пахнущем мышами, сыростью и тысячами пудов пыли, которая за сто лет въелась в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь состоял из перемолотых в труху документов. Громов стоял у высокого конторского стола и смотрел, как архивариус, древний старик с трясущейся головой, выкладывает перед ним дела.
– Метрические книги за тысяча девятьсот третий год, – шамкал старик, шлёпая пожелтевшими страницами. – Вот запись о смерти Сухотина Петра Ильича, купца второй гильдии. Номер записи 1447. Причина смерти – чахотка, подтверждено врачом Леонтьевым. Место погребения – Смоленское кладбище, участок 12. Священник отец Николай Смирнов отпевал.
Громов склонился над книгой. Запись была сделана аккуратным писарским почерком, чернилами, которые за десять лет выцвели до коричневого, но читались отчётливо. Подпись священника – с завитушками, с нажимом. Подпись врача – небрежная, но узнаваемая. Печать – круглая, с двуглавым орлом и надписью «Санкт-Петербургская городская управа. Врачебное отделение».
Всё подлинное. В этом Громов разбирался.
Он провёл пальцем по бумаге. Бумага была та самая, казённая, с водяными знаками, какие использовали только в официальных учреждениях. Чернила въелись в волокна – значит, поставлены не вчера и не год назад. Десять лет. Ровно десять лет.
– А теперь, – сказал Громов, – дайте мне записи о смерти за тот же день. Все подряд.
Старик зашаркал к стеллажам. Через полчаса перед Громовым лежала стопка книг.
Он проверил. В тот день, 15 октября 1903 года, в Петербурге умерло сорок три человека. Двадцать семь мужчин, шестнадцать женщин. Двое младенцев. Один самоубийца – повесился в камере. Остальные – от болезней, старости, несчастных случаев.
Громов переписал все имена в блокнот. Потом отложил книги и взялся за врачебные свидетельства.
Их хранили отдельно – тонкие листы, заполненные врачами, с подробным описанием причин смерти. Громов нашёл свидетельство Сухотина. Почерк врача Леонтьева, подпись, печать полицейского врача. Диагноз: «туберкулез лёгких в последней стадии, истощение». Всё по правилам.
– А где сейчас этот врач? – спросил Громов.
– Леонтьев? – переспросил архивариус. – Так помер он, барин. В девятом году. От сердца.
Громов кивнул. Удобно.
– Священник?
– Тоже помер. В одиннадцатом. Грипп испанский многих тогда покосил.
Ещё удобнее.
Громов закрыл книги. Всё было чисто. Абсолютно, стерильно чисто. Документы настоящие, свидетели мёртвые, могила пустая.
Он вышел из архива на улицу, закурил. Моросил всё тот же дождь, серый и бесконечный, как само время. Громов стоял под козырьком подъезда и смотрел, как извозчики правят по лужам, как спешат куда-то чиновники с портфелями, как городовой лениво гоняет мальчишек от трактира.
Обычный петербургский день. Только где-то в морге лежит человек, который умер десять лет назад, и женщина, которая сгорела пять лет назад.
Громов докурил, сунул окурок в урну и пошёл в сторону Обуховской больницы. Надо было поговорить с Вейсманом ещё раз.
Морг при Обуховской больнице
Тот же день, полдень
Вейсман встретил его с мрачным лицом.
– Вы вовремя, Громов. Я как раз закончил второе вскрытие. Хлебникова Анна Семёновна, тридцати двух лет. Сгорела в собственном доме пятого сентября тысяча девятьсот восьмого года. По крайней мере, так значится в бумагах, которые вы мне прислали.
– И что?
– И то, – Вейсман откинул простыню. – Вот она. Свежий труп. В лёгких вода Обводного канала. Те же следы верёвок на запястьях и щиколотках. Смерть – от утопления. Произошла примерно в ночь на одиннадцатое ноября.
Громов подошёл к столу. Женщина была молодая, с правильными чертами лица, даже после воды видно – красавица. Тёмные волосы разметались по металлическому столу, глаза закрыты – Вейсман уже успел их зашить.
– Прошло пять лет, – сказал Громов. – Если бы она сгорела, от неё бы ничего не осталось.
– Совершенно, верно. Если бы сгорела. Но она не сгорела. Она утонула вчера. Или позавчера. Точнее скажу после гистологии.
Громов помолчал. Потом спросил:
– А что с первым? С Сухотиным?
– Лежит в холодильнике. Ждёт, когда вы решите, что с ним делать. Я провёл полное исследование. Возраст – около сорока пяти – пятидесяти лет. Телосложение – крепкое, не истощённое. Никаких следов чахотки. Лёгкие чистые, здоровые. Этот человек никогда не болел туберкулёзом.
– А раны? – Громов вспомнил про верёвки.
– Следы на запястьях и щиколотках – от грубой верёвки. Его связывали. Возможно, держали где-то. Ещё кое-что, – Вейсман порылся в бумагах. – На спине, в районе лопаток, старые шрамы. Очень старые, лет двадцать минимум. Похоже на следы от порки. Розги. Много розог.
Громов нахмурился. Купец второй гильдии, которого пороли розгами? В детстве? Но дети купцов росли в тепле и холе. Разве что в сиротском доме…
– И ещё, – Вейсман поднял палец. – На правой руке, на указательном пальце, мозоль. Специфическая. Такая бывает у людей, которые много пишут. Не купцы, не приказчики – у тех другие мозоли. А вот чиновники, писари, канцеляристы – у них именно такая.
– Сухотин был купцом, – сказал Громов. – Торговал мануфактурой. С чего бы ему писать?
– Не знаю, – пожал плечами Вейсман. – Я только говорю, что вижу. А вижу я человека, который не болел чахоткой, которого в детстве пороли как сироту и который в зрелом возрасте много работал ручкой. Ни одно из этих описаний не подходит к купцу Сухотину, каким его описывают документы.
Громов молчал, переваривая информацию.
– Значит, это не Сухотин? – спросил он наконец.
– Я этого не говорил. Я говорю, что этот человек не болел туберкулёзом. Был ли он Сухотиным – это вопрос не ко мне. Может, Сухотин выздоровел? Может, врачи ошиблись? Может, ему подменили диагноз? Я не знаю. Знаю только, что этот мужчина умер от утопления два дня назад, а десять лет назад он был жив и здоров.
Громов потёр переносицу. Голова начинала гудеть.
– А женщина? Хлебникова? У неё есть какие-то особенности?
– Есть, – Вейсман подвёл его ко второму столу. – Смотрите. Родинка на шее, вот здесь. Описана в старом протоколе осмотра трупа после пожара. Протокол я нашёл в архиве полиции. Там написано: «На шее, с левой стороны, родимое пятно размером с горошину». В точности совпадает. Зубы. В старой карте зубного врача – пломба на верхней семёрке справа. Вот она, целая. Отпечатки пальцев – если хотите, можете сверить, но я уже проверил. Они совпадают с теми, что сняли с её вещей после смерти.
– То есть это точно она, – медленно проговорил Громов. – Анна Хлебникова, которая сгорела пять лет назад. Но она не сгорела. Она утонула вчера. Где она была пять лет?
– Это вы у неё спросите, – буркнул Вейсман. – Если научитесь разговаривать с мёртвыми.
Громов вышел из морга на воздух. Дождь кончился, но небо оставалось низким, свинцовым, тяжёлым. Где-то за тучами пряталось солнце, но Громов уже забыл, как оно выглядит.
Он сел в пролётку и велел ехать в участок. Надо было просмотреть старые дела, найти все случаи смерти, которые вызывали хоть малейшее сомнение. И проверить, не всплыли ли эти покойники из воды.
Но по дороге его настигла мысль, от которой стало холодно даже под тёплым пальто.
А если эти двое – только начало? Если Обводный канал решил вернуть всех, кого когда-то списали в расход?
Сколько их? Десять? Сто? Тысяча?
И кто – или что – их топит сейчас?
Сыскная полиция, кабинет Громова
Тот же день, вечер
Громов сидел над старыми подшивками «Ведомостей градоначальства» и полицейских отчётов. Он выписывал в столбик все необычные смерти за последние десять лет: пожары, где не нашли тел; утопленники, которых не опознали; пропавшие без вести, которых так и не нашли.
Список получался длинный.
Особенно много было детей. Сироты, беспризорники, приютские – те, о ком некому было спрашивать. Умер от воспаления лёгких, похоронен за казённый счёт. Пропал без вести, дело закрыто за отсутствием улик. Утонул в Неве, тело не найдено.
Громов откинулся на стуле. Перед глазами стояла пустая могила Сухотина и свежее лицо Анны Хлебниковой.
Кто-то очень хотел, чтобы эти люди исчезли. И кто-то очень не хотел, чтобы их нашли.
А теперь их находят. Мёртвых. В воде.
– Алексей Иванович! – в кабинет влетел рассыльный, запыхавшийся, красный. – Там это… опять!
Громов встал.
– Говори.
– Обводный. Третий. Мужик какой-то. Городовой говорит – тоже из бывших покойников. Из тех, что в прошлом году… ну, которые на Лиговке в пожаре сгорели. Все пятеро. А этот… этот из них.
Громов схватил пальто и выбежал на улицу.
Ночь падала на Петербург быстро, как всегда, в ноябре. Зажигались фонари, но их жёлтый свет не доставал до чёрной воды Обводного канала.
Вода ждала. И отдавала.
Мёртвых.
Тех, кто когда-то уже умер.
Тех, кому не дали покоя.
Громов бежал к пролётке, и в голове у него стучало одно слово, страшнее любого проклятия:
– Система. Это система.
Глава 4. Второе пришествие
Набережная Обводного канала, район Борового моста
14 ноября 1913 года, утро
Слух о втором утопленнике разнёсся по Петербургу быстрее, чем ветер гонит по Неве ледяную шугу. Уже к полудню у Борового моста собралась толпа – человек сто, не меньше, хотя городовые пытались разогнать зевак и установить оцепление.
Громов продирался сквозь людское месиво, слушая обрывки разговоров:
– …говорят, та самая, что на Лиговке сгорела…
– …Анна Хлебникова, красавица была, помню…
– …как же она сгорела, если её из воды вытащили?..
– …призрак, говорю вам, призрак Обводного!
– …батюшки, страсти-то какие…
В толпе мелькали не только простые обыватели. Громов заметил нескольких газетчиков с блокнотами – стервятники уже чуяли жареное. Завтра во всех петербургских газетах появятся заголовки: «Мистика на Обводном», «Воскресшие мертвецы», «Проклятие канала».
Этого только не хватало.
– А ну разойдись! – рявкнул он, расталкивая локтями особо любопытных. – Городовые! Очистить набережную!
Но толпа не расходилась. Она гудела, как потревоженный улей, и смотрела не на Громова, а туда, где на граните лежало тело, прикрытое брезентом.
Громов подошёл к месту. Панафидин был уже там – старый городовой стоял бледный, с трясущимися губами, и смотрел на брезент так, будто под ним лежала сама смерть.
– Фёдор Кузьмич, – окликнул его Громов. – Докладывайте.
Панафидин вздрогнул, перевёл на него мутный взгляд.
– А? Что? Ах, Алексей Иванович… – он сглотнул. – Та же история. Рыбаки нашли, те же, что и Сухотина. Сети ставили на ночь, думали, хоть какая рыбка пойдёт… А вытащили её.