Читать онлайн Чайная «Лунный серп» бесплатно

Stacy Sivinsky

The Crescent Moon Tearoom

© 2024 by Stacy Sivinski

© Atria Books, an Imprint of Simon & Schuster, LLC

© Судавная Д., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Пролог

Метла

Предвещает грядущие перемены

Когда на кончике языка Энн появился привкус корицы, она поняла, что кто-то только что произнес ее имя. Ощутив пряную сладость, Энн тут же открыла глаза и, словно лозоходец[1], осмотрела комнату в поисках источника этого ощущения.

Но здесь были лишь ее сестры, Беатрикс и Вайолет, мирно спящие там, где они в состоянии блаженного изнеможения легли несколькими часами ранее. Три маленькие ведьмочки обнаружили в сундуках своей матери зачарованную мантию и весь вечер напролет по очереди набрасывали ее друг другу на плечи, превращаясь то в пиратов, то в принцесс. Они остановились, лишь когда Вайолет, настоявшая на исполнении роли придворного шута, плюхнулась на груду старых лоскутных одеял, сваленных в углу чердака, и «всего на секундочку» закрыла глаза.

Взглянув в сторону горы ситца и клетчатой ткани, Энн заметила, что на Вайолет по-прежнему потрепанная мантия, которая теперь, когда сестра вновь стала маленькой девочкой, выглядела на ней комично огромной.

От потолочных балок эхом отразилось мягкое посапывание, и Энн, обернувшись, увидела Беатрикс, свернувшуюся калачиком на стеганой подушке рядом с книжным шкафом. Ее пальцы легонько сжимали уголки сборника сказок, который их мать сунула в самую глубь полки – она не хотела, чтобы ее дочери думали, будто на их носах вырастут бородавки, как у тех ведьм, что взирали на них с ярких иллюстраций.

Позевывая, Энн уже было устроилась на ветхих шторах, служивших ей импровизированной постелью, но тут вкус корицы вернулся, да на этот раз с такой силой, что она едва не чихнула.

Что-то не так.

Как можно тише она выпуталась из своего бархатного кокона и, на цыпочках выйдя из комнаты, направилась к винтовой лестнице. Судя по всему, Вайолет и Беатрикс ничего не почувствовали, но это не удивительно. Из всей троицы именно Энн слышала легкий хлопок в ушах, когда друг выдавал чужой секрет, которым не должен был делиться, и именно у нее первой по спине пробегали мурашки прямо перед тем, как кто-то ронял фарфоровую чашку. Обычно Вайолет и Беатрикс не сильно отставали, но, поскольку во всем остальном сестры шли нога в ногу, это крошечное расхождение вызывало у бедняжки Энн немалое беспокойство. Ей удалось немного забыть о своих страхах, только когда мать отвела ее в сторонку и ободряюще сжала ее маленькие ручки.

– У каждой из вас есть свои особые таланты, – прошептала мама с улыбкой, позволив Энн облизать ложку, которой она перемешивала тесто для торта «Черный лес».

Теперь всякий раз, когда Вайолет чуть дольше обычного разглядывала новый символ во время их уроков гадания по чайным листьям или Беатрикс перешагивала через божью коровку, которая приносила удачу, если остановиться и пожелать ей хорошего дня, Энн вспоминала насыщенный вкус шоколада и нежные слова матери.

Подавив очередной зевок, Энн опустила свою короткую коренастую ножку во тьму, ожидая, что та упрется в пол. Но сейчас она спускалась на другой лестничный пролет, тот, что вел со второго этажа на первый, и совсем забыла, что последняя ступенька была чуть круче остальных.

Дом, не сводивший заботливого взгляда с девочки с той минуты, как она начала спускаться с чердака, подхватил ее, когда она оступилась. Пол немедленно приподнялся ей навстречу, не дав Энн упасть и удариться коленкой о деревянные доски. Выпрямившись, она почувствовала, что перила придвинулись ближе к ее ладони, и теперь дом напоминал нянечку, которой удалось предотвратить катастрофу в самый последний момент, но которая все еще пребывает в шоке от осознания, что могло произойти.

Похлопав маленькой ладошкой по стене, Энн постаралась убедить дом, что она не пострадала. Он был таким заботливым, что Энн ощутила укол вины за то, что так резко выдернула его из глубокого сна, ведь они с сестрами, без сомнения, своими играми наверху весь вечер не давали ему уснуть.

Лодыжки Энн коснулось что-то мягкое и пушистое, и, посмотрев вниз, она встретилась взглядом с парой ярких зеленых глаз, уставившихся прямо на нее. Энн наклонилась, чтобы погладить кошку, но, прежде чем она успела запустить пальцы в чернильно-черную шерстку Табиты, та бросилась к полоске света, пробивавшегося из-под кухонной двери.

Энн едва не ринулась вслед за кошкой, но внезапное покалывание вдоль позвоночника приказало ей остановиться до того, как звук ее шагов разнесется эхом по коридору.

– Клара, ты не знаешь, о чем просишь, – сказал голос.

Слова из-за закрытой двери прозвучали напряженно и несколько глухо, но Энн тут же поняла, кто их произнес.

Что мисс МакКаллох делает здесь так поздно ночью? Обычно она навещала их мать сразу после обеда, и тогда они вдвоем могли провести несколько часов за разговорами, чашечкой чая и булочками со взбитыми сливками и малиновым джемом. Другие ведьмы тоже иногда заходили в гости, но только во время визитов мисс МакКаллох мать Энн не сводила лопатки так, будто готовилась к внезапному нападению.

Но поскольку жила мисс МакКаллох в противоположной части города, она всегда уходила задолго до наступления темноты. Она никогда не задерживалась так поздно, даже в те дни, когда они с матерью были настолько увлечены разговором, что уже не обращали внимания на бой напольных часов.

– Нет, знаю, Кэтрин, – твердо ответила мама. – Мне нужно узнать больше о том, как это работает.

– Ты же в курсе, что я не могу делиться подробностями, – настаивала явно сбитая с толку мисс МакКаллох. – Это безответственно. Такая магия может быть опасна в руках человека, не знающего, как с ней обращаться.

– Я понимаю, – сказала мать Энн, признавая свое поражение.

– Клара, поделись со мной, что тебя беспокоит? – взмолилась мисс МакКаллох. – Ты странно себя ведешь вот уже несколько недель.

– Боюсь, я и так уже много сказала, – ответила Клара. – Знаки, которые я пыталась разгадать, так сложны, что малейшая ошибка может направить толкование по ложному пути. Я должна быть осторожна, – вздохнула она. – Ради них.

Энн в замешательстве сдвинула брови. Она никогда прежде не слышала, чтобы ее мать так серьезно говорила о предзнаменовании. Что такого было на дне чайной чашки, отчего она так отреагировала?

– Ты говоришь загадками, Клара, – простонала мисс МакКаллох.

Энн услышала скрип стула и представила, как пожилая женщина, изумленная и разочарованная, откидывается на спинку.

– Я не смогу успокоиться, пока не узнаю, что они снова будут вместе, – продолжила мать Энн. – Что у них будет выбор.

– Что, по-твоему, может их разлучить? – спросила мисс МакКаллох. – Разве ты не можешь мне сказать?

– Скажу только, что… – начала было Клара, но, прежде чем она продолжила, кошка жалобно мяукнула и толкнула лапкой кухонную дверь, распахнув ее и залив Энн ярким светом. – Кажется, у нас гостья, – ласково произнесла мама, и суровое выражение ее лица тут же смягчилось при виде дочери, похожей на парящий в тени призрак в белой ночной сорочке.

– Да, – отозвалась мисс МакКаллох, потерев ладонью висок, будто у нее заболела голова. – Похоже на то.

– Подойди, милая. – Мама широко раскинула руки.

Энн сделала два неуверенных шага вперед, а потом побежала, вскочила к матери на колени и уткнулась личиком ей в шею. Землистый запах бархатцев, всегда исходивший от кожи Клары, защекотал нос, и от знакомого аромата Энн расплылась в улыбке.

– Почему не спишь? – спросила мать, проводя рукой по непослушным рыжеватым кудрям. – Ваш отец сказал, что вы втроем уснули на чердаке.

– Я почувствовала корицу, – просто ответила Энн.

– О, – кивнула Клара. – Тогда все ясно.

– Ее магия растет очень быстро, – прокомментировала мисс МакКаллох, и когда Энн слегка повернула голову влево, то увидела, что подруга матери взирает на нее с неприкрытым любопытством.

– Да, – согласилась Клара. – Я знаю.

Энн хотела спросить, почему мама выглядит такой напуганной, но не знала, как правильно сформулировать свой вопрос, и опасалась услышать ответ.

– Кэтрин, будь добра, принеси мне ту коробку с печеньем.

Энн почувствовала, как ее мама жестом указала на полку над плитой, где вне пределов досягаемости нетерпеливых ручек сестер стояли разноцветные жестяные коробочки и бутылки из-под молока, наполненные засушенными цветами.

– Эту? – услышала Энн вопрос мисс МакКаллох.

– Нет-нет, мне нужна белая, с оранжевыми лилиями по бокам.

Мисс МакКаллох что-то понимающе пробормотала, и вскоре Энн услышала, как с металлическим щелчком открылась крышка, и до ее крошечного носика донесся едва уловимый цветочный аромат.

– Что это? – Энн обернулась, чтобы посмотреть, какое сладкое угощение приготовила мама.

– Печенье, – ответила мать, потянулась к коробке и достала оттуда песочное печенье с цветком. – Но оно особенное.

– А что оно делает? – полюбопытствовала Энн, не сводя глаз с лакомства.

– Помогает забыть, – честно пояснила мать. Она всегда говорила дочерям только правду, особенно когда речь заходила о чарах.

– Все? – спросила Энн.

– Нет, – покачала головой мама. – Всего лишь кусочек времени. На самом деле лишь несколько минут.

– А какое оно на вкус? – спросила Энн.

– Как сахар и сладкие грезы, – ответила мать. – Все еще хочешь попробовать?

Энн, будучи крайне осторожным ребенком, не торопилась принимать решение. Она не была похожа ни на Вайолет, которая часто отвечала, не давая себе секунды на размышления, ни на Беатрикс, которая так медлила с выбором, что удачная возможность нередко от нее ускользала. Нет, Энн каким-то образом всегда знала, сколько ждать, прежде чем действовать.

И она решила, что не хочет помнить то, что услышала, стоя по ту сторону кухонной двери. Ее мать, всегда уверенная и спокойная, была напугана, и от этого Энн стало настолько не по себе, что кусочек печенья показался ей благословением.

Приняв решение, Энн кивнула и с готовностью сунула печенье в рот. Оно раскрошилось у нее на зубах, и она ощутила вкус долгого и безмятежного сна.

– Она действительно забудет? – донесся до Энн вопрос мисс МакКаллох, когда ее глаза начали слипаться.

– Она вспомнит, – сказала Клара, прижимая Энн к груди и целуя в макушку. – Когда придет время.

Глава первая

Линии

Обещают скорое путешествие; прямые линии сулят прямую дорогу к счастью, тогда как волнистые предвещают трудности

Ведьмы Куигли вызывали жалость по тем же причинам, по которым сами же верили в свою исключительность. Обычные люди, жившие по соседству с их магазином, считали, что женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь своим трудом, – жалкие создания, которые заслуживают если не уважения, то обсуждения. А вот для других живущих в городе ведьм Куигли были диковинкой, и это уж точно о чем-то да говорило, учитывая, что большинство из них верхом культурной утонченности считали пляски нагишом вокруг костра при свете полной луны.

Мать сестер, талантливая ведьма из чикагского ковена, не только решила выйти замуж за человека – заурядного портного, величайшей гордостью которого было умение идеально завязывать двойной виндзорский узел, – но и совершила непростительное, обустроив свой быт за пределами магического района, в комнатах над магазином мужа, находившегося всего в нескольких шагах от улицы Стейт. Таким образом, сестрам Куигли самой судьбой было предначертано заиметь репутацию чудачек среди ведьмовских сородичей еще до того, как родители запланировали их появление на свет.

Еще страннее – и для обычных людей, и для ведьм – был тот факт, что после трагической смерти своих родителей сестры решили остаться в комнатах над портняжной мастерской отца и использовать лавку на первом этаже в своих целях, хотя у каждой стороны, разумеется, были свои причины для недоумения.

Люди так и не могли понять, почему три девушки, невероятно хорошенькие и достигшие брачного возраста, тут же не продали магазин и не кинулись в объятия к первым же мужчинам, обратившим на них внимание.

Ведь сестры Куигли поступили с точностью до наоборот и превратили некогда спартанский по своей обстановке магазин в чайную, где обслуживались дамы, которые к тому времени уже наводнили быстро растущие в центре города универмаги. То, что когда-то было тихим традиционным районом, населенным трудолюбивыми чикагскими предпринимателями, преображалось, и новая порода женщин, возвращаясь домой после целого дня, проведенного за покупками в Schlesinger & Mayer или Marshall Field’s, забегала в чайную «Лунный серп». Их цветастые юбки и широкие рукава отвоевывали себе все больше места на тротуарах и в трамваях.

Ведьмы оказались в той же степени недовольны решением сестер открыть свою лавку. Не потому, что они считали, будто женщины не могут вести свое дело. Нет, проблема сестер заключалась в том, что они не открыли «Лунный серп» в более подходящем месте. Теперь ведьмам приходилось тащиться аж в самый Луп[2] и вести себя «нормально», ожидая обслуживания, только если речь, разумеется, не шла о последнем четверге месяца, когда вечером магазин открывал двери лишь для тех, кто был склонен к магии.

Но ведьмы все равно приходили, даже если ради этого им приходилось прятать свои магические инструменты под огромными шляпами и корсетами. Ведь «Лунный серп» не был обычной чайной, а сестры могли предложить посетителям куда больше, чем чашечку ароматного «Эрл Грея» и тарелочку безупречно нарезанных огуречных сэндвичей – они помогали заглянуть в будущее.

– Вы сказали – летняя свадьба, моя дорогая? – спросила у Вайолет пожилая женщина, перегнувшись через стол, чтобы заглянуть в чашку, которую только что сама перевернула на блюдце и повернула по кругу три раза. Она склонилась так низко, что еще немного, и ее сползавшие с носа очки соскользнули бы окончательно и упали бы прямиком в чашку.

– Как вам отлично известно, миссис Хильдегранд, ничего подобного я не говорила, – отозвалась Вайолет с улыбкой, стараясь уберечь чайные листья от нетерпеливых рук своей клиентки.

– Ах, Мэри, а ты ведь так хотела, чтобы Альберт женился в пору пышного цветения роз в саду, – простонала одна из компаньонок миссис Хильдегранд. На этот раз она привела с собой двух спутниц, хорошо одетых, с широко распахнутыми глазами и нетерпением на лицах, которое намекало на то, что вскоре и они станут постоянными клиентками Вайолет.

Компаньонки выбрали правильный день, чтобы как следует познакомиться с «Лунным серпом». Дом больше всего любил весну, и в честь лютиков, наконец раскрывших желтые лепестки, он натер полы свежим пчелиным воском и распахнул настежь окна, впустив свежий ветерок, колыхавший кружевные занавески, что поглаживали вазы, полные пионов самого нежного розового оттенка. Сейчас главная гостиная пахла солнечным светом и новыми начинаниями, побуждая посетительниц перед уходом попросить забронировать за ними дату следующего визита.

– Вот что я вижу: ваш сын влюбится этой зимой, – продолжила Вайолет, наклоняя чашку так, чтобы под другим углом взглянуть на листья, осевшие на самом дне. Ей очень хотелось начать расхаживать вокруг стола, расшифровывая послания, сокрытые в спитом чае миссис Хильдегранд. Усидеть на одном месте всегда было непростой задачей для девушки, чьи мысли, казалось, собирались в кучу лишь тогда, когда она двигалась. Но клиенткам сестер едва ли нравилось вытягивать шеи вслед за Вайолет, кружащей вокруг них, так что уже не в первый раз она заставила себя остаться на месте. Вместо этого она постукивала ногой, пытаясь сосредоточиться на листьях, а не на голосе своей посетительницы, который с каждой секундой становился все назойливее.

– И если он встретит девушку, то летом наверняка состоится свадьба! Не вижу никакого смысла в длительной помолвке. Ему почти тридцать, бога ради! – воскликнула миссис Хильдегранд; затем, встретившись глазами с Вайолет, вдруг вспомнила, что женщина, предсказывающая судьбу, и сама не была юной дебютанткой. – Но вам-то, мисс Куигли, совершенно не о чем беспокоиться. Вам и на день больше двадцати не дашь, а только это, в конце концов, и имеет значение, верно? У вас все еще есть время отхватить мужа – если поторопитесь, разумеется.

Вайолет хотела сказать миссис Хильдегранд, что не намерена хвататься за возможность выйти замуж, какой бы удачной та ни была. Точно не сейчас, когда ей нужно заботиться о том, чтобы магазин работал как хорошо смазанный механизм.

Эта мысль внезапно напомнила Вайолет, что она оставила на кухонном столе миску с тестом для торта. Она добавила туда щепотку корицы, пару щедрых ложек янтарного меда и шепнула несколько заклятий, призванных развеять любые тревоги, которые посетительницы «Лунного серпа» приносили с собой. Но Вайолет так увлеклась делами в гостиной, что забыла в последний раз перемешать тесто и вылить его в форму, ожидавшую своей очереди у духовки. А судя по скудным крошкам, усеявшим тарелку миссис Хильдегранд, дамы вскоре начнут просить еще одну порцию.

Вдруг ее сердце бешено забилось; Вайолет подняла глаза и с удивлением заметила свою сестру Беатрикс, неистово машущую ей из кухни. Одна из компаньонок миссис Хильдегранд тоже ее заметила, и по ее заостренному лицу тут же пробежала волна изумления.

– Вам не о чем беспокоиться, миссис Титтлер, – вздохнула Вайолет, поднимаясь со стула и откидывая упавшую на глаза прядь волос. – Мы с сестрами тройняшки.

– Ах, слава богу, – с облегчением ответила миссис Титтлер. – На секунду мне взбрело в голову, что вы можете быть в нескольких местах одновременно.

– Нет, мой дар заключается не в этом, – покачала головой Вайолет, а затем повернулась к миссис Хильдегранд. – Альберт непременно встретит девушку этой зимой, но только если вы дадите ему возможность расправить крылья. Эта девушка будет не из вашего круга…

Миссис Хильдегранд выглядела так, будто вот-вот подавится куском только что надкусанной лимонной булочки.

– Но скажу вам начистоту, если вы попытаетесь их разлучить, ваш сын так ни на ком и не женится. Он влюбится без памяти и не сможет ни полюбить другую… ни продолжить семейное дело.

От последней фразы глаза старушки округлились до немыслимых размеров, а две ее компаньонки, крепко сжимая в руках флакончики с нюхательной солью, наклонились к ней, готовые пустить их в дело, если потребуется.

– Лучше послушай ее, Мэри, – мрачно прошептала одна из ее подруг.

– Прошу меня простить, дамы, – произнесла Вайолет, отошла от стола и бросилась на кухню, оставив трех женщин придумывать план действий.

* * *

За секунду до того, как Вайолет влетела на кухню, Энн пыталась решить, на что больше похож символ на дне чашки ее клиентки – на летучую мышь или воробья, но внезапно почувствовала, будто кто-то забарабанил кончиками пальцев по ее спине, что служило предупреждением: сейчас случится что-то необычное. Не успела она осмыслить это ощущение, как из кухни раздался грохот – на деревянный пол упал чугун.

– Прошу меня извинить, миссис Брукс, – кивнула Энн, осторожно ставя фарфоровую чашку на блюдце и поднимаясь со стула. – Я вернусь через минуту.

Стараясь не запутаться в цветастых подолах юбок, раскинувшихся подле кресел клиенток и в проходах между столиками, Энн пробралась через зал, остановившись лишь один раз, чтобы взглянуть на изящные золотые часы, которые носила на груди с утра и до вечера. Ее сестры частенько жаловались, что из-за них она похожа на школьную учительницу, но в таком оживленном месте, как «Лунный серп», было легко потерять счет времени, так что Энн считала – лучше всего держать часы поближе к груди, где щелканье шестеренок сливалось с биением ее сердца.

Она вошла в уютную кухню, где царил контролируемый хаос. Пегги и Фрэнни – девушки, которых сестры наняли обслуживать клиентов и помогать готовить чай и прохладительные напитки, – вынимали последние на сегодня лакомства из духовки и кипятили воду для финальной волны посетительниц.

Доверху заставленная сушеными травами и чайничками всех возможных форм, размеров и расцветок кухня представляла собой калейдоскоп красок и ароматов. Когда Клара Куигли въехала сюда в первый теплый день весны тысяча восемьсот семьдесят третьего года, дом почувствовал ее магию и начал просыпаться. Каждое здание имеет свой характер, и этот дом стремился угождать во всем, хотя и проявлял железную волю, если дело касалось его убранства. Сделанный из кирпича, он был одной из немногих построек, переживших Великий пожар, и, несмотря на то что память о трагедии была так же свежа, как новые слои краски, дом был преисполнен решимости вновь стать красивым.

После того как сестры решили открыть собственную чайную – а было это почти два года назад, – Энн стоило немалых усилий убедить дом, отличавшийся любовью к высоким потолкам и огромным открытым окнам, сохранить свои первоначальные размеры. Но убедить его оставить нетронутой кухню не удалось, и в результате она вышла чуточку больше, чем следовало бы, хотя при этом была достаточно уютной и хранила восхитительные ароматы, рождавшиеся в духовке и на плите.

Прежде чем повернуться к сестрам, Энн вдохнула запах медового торта и свежеиспеченного хлеба с изюмом.

Вайолет, которая вечно что-то проверяла, снуя между гостиной и кухней, сейчас мерила шагами пятачок у камина, слишком встревоженная, чтобы усидеть на одном из множества стульев. В одной руке она сжимала большую деревянную ложку, которой по привычке в моменты беспокойства постукивала по ладони. Примерно на каждом третьем шаге она выпячивала нижнюю губу и с силой выдыхала, пытаясь сдуть длинные пряди неровной челки. Вайолет сожгла локоны, обрамлявшие ее лицо, несколько недель назад, когда неосторожно поворошила угли в печи. Она радовалась, что волосы отрастают, но те достигли той длины, при которой ей постоянно приходилось убирать их от глаз, что было досадно, учитывая, что ее руки бо́льшую часть времени были в тесте для печенья.

Беатрикс, третья из их неразлучной троицы, неподвижно сидела за дубовым столом, пристально вглядываясь в клочок бумаги сквозь круглые очки в проволочной оправе. Годы чтения наградили ее близорукостью, и хотя она редко носила очки, работая в гостиной, они почти всегда висели на цепочке на шее.

Энн в который раз задумалась о том, что они с сестрами были зеркальным отражением друг друга – пламя рыжих волос оттеняло их невероятно светлую кожу и подчеркивало выразительные черты лица. Единственное, как их можно было отличить, – это глаза совершенно разных цветов. У Энн были светло-голубые, у Беатрикс – темно-карие, а у Вайолет – поразительного фиалкового оттенка, благодаря которому она и получила свое имя. Их характеры тоже едва ли можно было назвать одинаковыми, и это – в совокупности с их глазами – позволяло наемным работницам и преданным гостьям лавочки различать, кто есть кто.

– Вы в порядке? – спросила Энн, опуская взгляд на часы, чтобы засечь время. – У нас еще остались несколько столиков, ожидающих, когда им предскажут судьбу. Что вы делаете на кухне?

– Мы здесь, потому что магазин вот-вот погрузится в полный хаос! – воскликнула Вайолет, так отчаянно размахивая руками, что остатки теста, налипшие на деревянную ложку, полетели через всю кухню и шлепнулись на рукав накрахмаленной белой блузы Энн.

Фрэнни и Пегги обменялись многозначительными взглядами и быстренько выскользнули из кухни в гостиную. Им доводилось видеть разные магические явления, часто происходившие в магазине, но, как и большинство – людей и нелюдей – они не желали ввязываться в семейные разборки, особенно между тремя ведьмами.

– Боже мой, неужели у нас снова закончилась мука? Я думала, после того случая ты заказываешь дополнительный мешок каждую неделю, Би, – вздохнула Энн, зная, что Вайолет буквально с ума сходила, когда дело касалось их кладовой.

– Если бы дело было в этом, – прошептала Беатрикс, прижимая к столу листок бумаги, который читала. Ее голос был таким тихим, что Энн пришлось наклониться, чтобы ее расслышать.

Уловив тревогу в голосе сестры, Энн выпрямилась. Беатрикс была болезненно застенчива, и она часто не знала, что сказать, когда читала судьбу клиенткам, критиковавшим вкус чая или ее трактовку чайного узора. Не раз Энн или Вайолет ласково просили Беатрикс позаботиться кое о чем в подсобке, а сами принимались расшифровывать знаки на дне чашки особо придирчивой гостьи. Но ее привычка говорить слишком тихо, так, что другие едва могли ее расслышать, редко напоминала о себе, когда она оставалась с сестрами наедине или когда они гадали на чаинках втроем.

– Что случилось? – спросила Энн, подойдя к Беатрикс и ободряюще сжав ее плечи.

– Прошлым вечером Вайолет переставила несколько банок, – пустилась в объяснения Беатрикс, нервно мусоля края бумажного клочка. – И я этого не поняла, пока не стало слишком поздно.

Энн не стала утруждать себя и спрашивать Вайолет, почему та занялась перестановкой на их кухне, когда должна была давно быть в постели. С самого детства Вайолет либо спала как убитая, либо еще долго бодрствовала после того, как луна высоко поднималась в ночном небе. И часто она выпускала избыток энергии, переставляя предметы в кладовой или перекладывая вещи в бельевых шкафах, что по меньшей мере на неделю повергало домашних в замешательство, потому что разобраться в ее системе организации было ничуть не проще, чем найти нужную безделушку в сундуке, который трясли все время трансатлантического плавания.

– На этот раз я позаботилась и оставила записку, – вмешалась Вайолет, указав ложкой на клочок бумаги в руке Беатрикс. От ее резкого движения еще одна капля теста пролетела через кухню, на этот раз едва не приземлившись на очки Беатрикс.

– Она, должно быть, упала на пол, – молвила Беатрикс. – Мне так жаль.

– Что случилось? – снова спросила Энн. Ее руки чуть заметно подрагивали на плечах сестры. Ее тревожило ощутимое напряжение, но она понимала: что бы ни сделала Беатрикс, она, несомненно, мысленно уже сама себя наказывает.

– Она подала кузинам Мюррей чай правды, – вздохнула Вайолет. – В любой момент они примутся драть друг другу волосы.

Энн подавила желание застонать, прекрасно осознавая, что это не поможет. Куигли использовали чай правды, когда их посетительнице необходимо было найти верный путь, но она не была до конца честной с собой. Однако, поданный не на тот стол, он мог привести к тому, что давно назревающая вражда и скрытое пренебрежение выплескивались наружу.

И хотя Роуз и Лиза Мюррей неизменно встречались здесь первого числа каждого месяца за тарелкой сдобных булочек, их решение регулярно видеться было связано не с чувством дружеской привязанности, а с желанием выяснить, кому из них достанется бо́льшая доля по завещанию дяди.

Надо ли говорить, что этой парочке не стоило пить чай правды?

– Они уже начали его пить? – тут же встрепенулась Энн, и в ее голове закрутились шестеренки.

– Нет, – ответила Беатрикс. – Пегги поставила заварочный чайник на стол, и я почувствовала, что что-то не так, когда Роуз подняла крышку и бросила туда пару кубиков сахара, хотя я и объясняла ей, что стоит повременить с этим, пока она не нальет чай себе в чашку. Чай еще настаивается, поэтому я пришла сюда, чтобы понять, что может произойти.

– Полагаю, мы не можем просто сказать им, что перепутали заказы, и вынести новый чайник? – предположила Вайолет.

– Нет, – покачала головой Энн. – Ты же знаешь, как работает чай правды. Стоит вдохнуть его аромат, и он начинает действовать. Все их потаенные мысли сейчас пробиваются на поверхность.

– Хотя не сказала бы, что этот путь такой уж долгий, – вставила Вайолет.

– Им нужно быть честными друг с другом, или желание говорить правду не пройдет, – заключила Энн. – А потом они уйдут из лавки в таком состоянии… Это несправедливо по отношению к ним.

– Ни к ним, ни к окружающим, – добавила Вайолет.

– Что же нам делать? – спросила Беатрикс. – Они будут ждать, что я разолью им чай, когда вернусь к их столику.

Энн убрала руки с плеч Беатрикс и подошла к металлическим коробочкам и банкам, стоявшим на полке над плитой. С годами их коллекция сушеных трав, чайных листьев, печенья и специй только разрасталась, как и полки – благодаря стараниям дома.

– О чем ты думаешь? – поинтересовалась Вайолет, замерев за спиной Энн и пытаясь угадать, на чем остановится протянутая рука сестры.

– Если мы дадим им что-то похожее, но не столь резкое, этого может хватить, чтобы утолить их желание говорить правду без вреда, – пробормотала Энн, взяв банку с мелкими семенами.

– Чай с фенхелем, – прошептала Беатрикс с ноткой понимания в голосе.

– Верно, – кивнула Энн. – Сделав пару-тройку глотков, они будут засыпать друг друга комплиментами, но те будут искренними.

– Понятно, – сказала Вайолет. – Они скажут правду, но с фенхелем она будет куда слаще.

– На то и расчет, – кивнула Энн. Она выбрала на стойке чистый заварочный чайник с тем же узором, что она видела на чайнике на столе кузин Мюррей, и залила горячей водой несколько ложек семян фенхеля. – Итак, нам осталось решить, как лучше всего совершить подмену.

– Нужно их отвлечь, – предложила Беатрикс, переведя взгляд на Вайолет.

Куигли знали, что среди них троих именно Вайолет могла устроить представление.

– Предоставьте это мне, – кивнула Вайолет, и широкую ухмылку на ее щеках увенчали две дьявольские ямочки.

– Идеально, – заключила Энн, поднимая чайник и, вдохнув тонкий запах лакрицы, бросила несколько кубиков сахара. Кузины Мюррей любили такой сладкий чай, что едва заметили бы разницу в аромате.

– Я займу обеих разговором, пока Вайолет не сделает свой ход. – Беатрикс поднялась со стула. Ее плечи слегка расправились теперь, когда она знала, что сестры помогут ей разобраться с этим бардаком.

Сжимая в руках теплый чайник, Энн последовала за Беатрикс и Вайолет к двери и остановилась, дожидаясь подходящего момента.

Стоя на пороге, Энн внимательно вслушивалась, и ровно в тот момент, когда оживленная болтовня посетительниц внезапно стихла, она проскользнула в гостиную.

Быстро оглядевшись, она поняла, что взгляды присутствующих устремлены к стоявшему неподалеку от небольшого камина столику в углу, вокруг которого сгрудились женщины средних лет, обступив Вайолет, держащую чашку словно какую-то бесценную реликвию. Они так плотно окружили ее, что это зрелище напомнило Энн стайку кур у мешка с кормом.

– Дом, говорите?! – воскликнула одна из дам с таким энтузиазмом, будто только что нашла золотое кольцо на дороге. – Он означает новые возможности в делах!

Энн узнала женщину и тут же поняла, из-за чего поднялся шум. Когда в «Лунном серпе» дело доходило до гаданий, миссис Ричардс интересовали только те предсказания, которые можно было передать ее биржевому брокеру. И, конечно, она была далеко не единственной, кто в тот день пришел в лавку в надежде узнать о предстоящих переменах на рынке.

– Утром муж сказал мне, что сегодня могут упасть акции на зерно, – прозвенел с противоположного конца гостиной голос другой гостьи.

Ее комментарий искрой запалил пороховую бочку возбуждения, и в считаные секунды все дамы в чайной уже рассуждали о том, стоит ли прямо сейчас хватать свой плащ и бежать избавляться от акций или остаться и насладиться последними глотками своего «Эрл Грея».

Роуз и Лиза Мюррей поддались всеобщему волнению, и как только Энн заметила, что они повернулись в сторону Вайолет и ее собеседниц, она скользнула через комнату, схватила чайник с чаем правды одной рукой, а другой – поставила свежезаваренный чай с фенхелем.

Беатрикс благодарно улыбнулась сестре за мгновение до того, как кузины повернулись к столу и поинтересовались, можно ли уже разливать чай.

К тому времени, как Энн вернулась на кухню, «Лунный серп» вошел в привычный ровный ритм, как она и ожидала.

Впрочем, если бы Энн на секунду дольше вдыхала аромат воска и ромашки или прислушалась бы к непрерывной болтовне, заполонившей комнату, она заметила бы, что необычное ощущение – чувство, будто по ее спине стучат пальчики, – никуда не пропало и предупреждало ее: на пороге ее собственной судьбы затаилось нечто, ждущее своего часа.

Глава вторая

Якорь

Символизирует покой, стабильность и безопасную гавань

Как и всегда, убедить дам покинуть чайную к моменту закрытия оказалось почти невозможно. Многие из них только-только устроились поудобнее, дав отдых уставшим ногам, а долгоиграющий вкус медового торта Вайолет был настолько хорош, что они спрашивали сначала вторую, а потом и третью порцию. Не помогало и то, что на улицах Чикаго по-прежнему царила весенняя прохлада, которая и не думала проходить до самого лета. В «Лунном серпе» было тепло от множества клиенток, устроившихся там после ужина, и сама мысль о том, чтобы открыть входную дверь, кутаясь в шаль и воротник пальто, была практически невыносима.

Но уйти им было необходимо, и Энн твердо решила, что гостьи сделают это вовремя, чтобы сестры могли закрыть магазин и приготовиться к следующему дню.

Когда с вешалок у двери исчезла пестрая кипа пальто, дом тяжело вздохнул и потянулся, умудрившись удлинить каштановые деревянные панели и стены цвета шалфея, не сбросив при этом ни единой из великого множества картин.

Энн и самой захотелось поддаться искушению и расслабиться в парадной гостиной, где огонь лизал каминную решетку, а воздух наполнился запахом ванили и лаванды – такие же ароматы исходили из только что открытой банки с чаем. Дом, который жадно впитывал все: и довольное щебетание, и счастливую болтовню, – эхом отражавшееся от его стен на протяжении дня, мурлыкал от удовольствия, радуясь хорошо выполненной работе. Энн чувствовала, как половицы вибрируют под подошвами ее ботинок от того, как дом заливает комнату собственной магией, той, что манит отбросить все заботы, ожидающие по ту сторону его дверей, и задержаться в святилище шелка и шафрана.

Задумавшись, каково было бы опуститься в одно из потертых бархатных кресел, полукругом расставленных у камина, и действительно задержаться там, Энн уже было сделала шаг в сторону манящего огня, но мерное тиканье ее часов напомнило о том, что лучшим из мечтаний требуется толика практичности, чтобы воплотиться в жизнь. Так что она улыбнулась и вернулась к заботам, оставшимся после плодотворного дня.

Хотя Куигли поначалу беспокоились о том, как люди отреагируют, когда, завернув за угол Стейт-стрит, обнаружат магазин, где предсказывают судьбу, к их огромному удивлению, чикагские дамы толпами стекались в «Лунный серп». Им лишь потребовалось, чтобы кучка клиенток из высшего общества заглянула к ним в день открытия, и с тех пор главная гостиная была набита битком.

Дело дошло до того, что сестрам пришлось бронировать столики за недели вперед, чтобы посетительницам не нужно было дожидаться своей очереди на улице.

Энн, разумеется, была более чем довольна невероятной удачей, но горы пустых чашек и испачканные льняные салфетки в конце дня служили зримым напоминанием о том, сколько труда стоило поддерживать семейное дело. К тому моменту, как сестры запирали лавку на ночь, их голоса становились хриплыми от бесконечного толкования знаков, скрытых в чайных листьях, а ноги ныли от боли, будто они прошли за один раз всю Мичиган-авеню.

Когда прозвенел колокольчик на входной двери, возвестив об уходе последней посетительницы, Беатрикс упорхнула в заднюю комнату, где с головой погрузилась в письма и счета, благодаря которым «Лунный серп» продолжал существовать. Потом ушла и Вайолет, которая заперлась на кухне, чтобы проверить тесто, которому предстояло отдыхать до следующего утра, а затем скрутиться и свиться в булочки и десерты. А это значило, что Энн придется убрать со столов и загрузить посуду на подносы, которые она отвезет на кухню и предоставит дому ее помыть. Открыв магазин, сестры пытались мыть все самостоятельно, но после этого, по мнению дома, оставалось слишком много отбитых ручек и сколотых краев, и с тех пор он отказывал им даже в праве налить мыльной воды в раковину.

Пока Энн собирала с белых скатертей блюдца и чайные ложки, она обнаружила, что вновь вглядывается в чашки и читает оставшиеся на дне знаки. Было в этом нечто утешительное – находить якорь или клевер там, где другие видели лишь хаос. И когда Энн не торопясь сплетала воедино надежды и страхи своих клиенток, она чувствовала, как ее учащенное дыхание замедляется, а напряжение, которое обычно сжимало грудь, отпускает.

Эта вечерняя традиция напоминала ей о тех временах, когда она помогала отцу собирать обрывки шерсти и твида, слетевшие на пол, пока он закладывал складки на пиджаках своих клиентов и подшивал им брюки. А нежный звон, с которым фарфоровые чашки бились друг о дружку, когда она толкала деревянную тележку на кухню, вызывал воспоминания об уроках чтения по чайной гуще, которые их мать давала им за кухонным столом каждый вечер, когда после ужина была вымыта вся посуда.

Эти маленькие радости возвращали Энн в те дни, когда дом оглашался смехом еще двух людей, и она наслаждалась ими так долго, как только могла, пока дрожь в половицах не заставляла ее ускорить шаг.

– Вайолет? – позвала Энн, подкатывая деревянную тележку к кухонным дверям. Иногда ее сестра так глубоко погружалась в собственные мысли, что, когда Энн привозила посуду на кухню и начинала говорить без предупреждения, Вайолет роняла все, что держала в руках.

Не получив ответа, девушка заглянула в кухню и обнаружила там Вайолет, стоящую на пороге задней двери, ведущей в уютный сад, – его по логике не должно было там быть. Чтобы задобрить дом, только заехав сюда, их мать позволила ему вырастить настоящий оазис с цветами, лозами и травами, игнорируя тот факт, что небольшой задний дворик четырехкратно увеличился в размерах и всегда был, несмотря на сезон, переполнен черноглазыми сюзаннами, розами, лавандой и всем, что только приходилось дому по душе. В данный момент пионы, заполонившие все вазы в гостиной, множились с такой скоростью, что соседи начинали интересоваться, откуда исходит сладкий цветочный аромат, пропитавший воздух во всем квартале. Благоухание просачивалось в кухню и смешивалось с запахом мыла и булочек с корицей, оставленных подниматься при свете свечей, погружая помещение в особую атмосферу, искушавшую Энн расслабить зажатые плечи и насладиться чашечкой ромашкового чая.

– Готова подниматься? – спросила Энн сестру.

Хотя говорила она чуть громче шепота, Вайолет все равно вздрогнула, повернув к ней голову так быстро, что Энн забеспокоилась – еще чуть-чуть, и она ударилась бы виском о дверной косяк. Вайолет часто бывала такой – затерявшейся в собственных грезах, – и не желала возвращаться к реальности.

– Конечно, – подала голос Вайолет, сдувая подпаленную челку и закрывая дверь в сад. – Я припасла нам немного медового торта и заварила чай.

– Чудесно. – Энн вздохнула с облегчением, предвкушая, как, закинув ноги на пуф, откусит теплый торт и сделает первый глоток обжигающе горячего чая. – Пойду позову Би.

Вайолет кивнула, пытаясь сконцентрироваться на текущих делах и позволив сестре вновь стать компасом, направлявшим ее беспокойные мысли в нужную сторону, как она делала всегда.

Выйдя в холл и завернув за угол к небольшому кабинету под лестницей, Энн увидела Беатрикс, сгорбившуюся над аккуратными стопками квитанций и списками дел. Даже с порога она могла разглядеть, что руки сестры покрыты чернильными пятнами, которые, казалось, никогда до конца не отмывались.

– Би!.. – окликнула ее Энн, осторожно постучавшись в дверной косяк.

Голова сестры медленно поднялась, и у нее ушло несколько секунд, чтобы оторваться от стола, будто ее тело было физически привязано к поверхности из полированного дуба.

– Мы уже поднимаемся? – спросила Беатрикс. Ее очки съехали на кончик носа. – Я потеряла счет времени.

Энн шагнула в комнату и заметила, что Беатрикс что-то писала в потрепанной тетради. Первоначально та предназначалась для ведения учета муки и сахара, которые они заказывали на рынке, но теперь вместо коротких заметок и цифр его страницы от края до края были заполнены аккуратным почерком Беатрикс.

– Все работаешь над рассказом? – нежно поинтересовалась Энн.

После того как два года назад их отца унесла изнурительная болезнь, а их мать – слишком быстро – последовала за ним, Беатрикс поймала себя на том, что беспрестанно что-то записывает на клочках бумаги.

Поначалу процесс письма служил всего лишь способом выразить то, что на первый взгляд казалось очевидным: что она скорбела по своим родителям и той жизни, которую они вместе вели в этом доме. Но каждый раз, когда она за чашечкой чая с сестрами пыталась разобраться в запутанном клубке эмоций, слова, слетавшие с ее губ, едва ли могли описать толику того, что она переживала внутри. Говоря: «Я скучаю по ним» и «Эта боль когда-нибудь исчезнет?», она чувствовала, будто надкусывает горькую шоколадную плитку, оказавшуюся полой внутри.

Почему-то ноющую тяжесть, которая наваливалась на нее в самые неожиданные моменты, становилось легче переносить, если начертать ее пером и чернилами, и она смогла пережить первый год траура, царапая незаконченные записки на полях бухгалтерских книг или на обратной стороне конвертов. Но шли месяцы, отдельные слова вырастали в предложения, предложения – в абзацы, а абзацы – в страницы. Беатрикс осознала, что начала сочинять короткие истории о персонажах, которые выражали ее желания и потаенные страхи так, как она сама не осмелилась бы. Ей каким-то образом помогало знание, что самые сокровенные мысли нельзя произнести вслух, что бы она ни говорила. А прожить – можно, когда они растягивались по бумаге, и ее рассеянные идеи складывались в неожиданный общий узор и сплетались в нечто, обретавшее смысл.

– Полагаю, я продолжу работу наверху, – поднимаясь со стула, сказала Беатрикс с легкой улыбкой.

Взяв Беатрикс под локоть, Энн утвердительно кивнула, но не спросила, позволит ли сестра прочесть сочиненную ею историю.

Беатрикс пока ни разу не предложила сестрам даже одним глазком взглянуть на ее работу. Хотя Энн бы солгала, сказав, что это ее ничуть не беспокоит. Она понимала. Ее сестра неохотно шла на риск, а поделиться миром, написанным на бумаге, с другими – процесс, требующий времени. Но Энн знала, что у них есть это время и, как и прежде, была готова подождать, пока Беатрикс осознает, что ей есть что сказать.

– Мне и самой не помешал бы кусочек торта, – заметила Энн, улыбаясь Беатрикс в ответ, и они двинулись по коридору к подножию лестницы, где их дожидалась Вайолет. От ее нетерпеливого постукивания ногой по доскам пола из носика чайника то и дело выплескивался чай.

При одной мысли о зрелище, которое встретит их наверху, сестры Куигли ощутили, как напряженные мышцы шеи и поясницы расслабляются.

Хотя первый этаж сохранял приятный баланс между уютом и порядком, состояние семейной гостиной наверху лестницы граничило с настоящим хаосом. То был взрыв, случившийся от смешения интересов сестер: она была битком набита грудами книг, к которым Беатрикс вечно добавляла новые экземпляры, корзинами, переполненными вязаными заготовками странной формы, брошенными трудолюбивой Вайолет, и мятыми бумагами с отринутыми Энн идеями специальных блюд в меню и разного рода чайными заклятиями. Энн знала, что дом уже развел в камине потрескивающий огонь и что окна будут плотно закрыты, несмотря на вечерний ветер, несущийся от озера Мичиган на запад и грозивший пробрать путника до самых косточек.

Подниматься в гостиную с подносом, полным чашек и остатков угощений, стало их ежевечерним ритуалом. С тех самых пор, как сестры открыли лавку, после долгого дня, когда они предлагали угощения посетительницам и развеивали их опасения насчет будущего, они гнездились в мягком уюте комнаты.

Сестры подавали гостьям изысканные пирожные и чайнички со сладким чаем, но новости, которые им приходилось сообщать своим клиенткам, не всегда были такими приторными. И хотя им бы очень хотелось рассказывать лишь про грядущие радости, важной частью их ремесла была необходимость делать горести более удобоваримыми. Куигли помогали своим гостьям справиться с теми эмоциями, что вырывались, когда они сталкивались с чем-то, о чем предпочли бы не знать, но дни, когда вороны и молоты на дне чашек численно превосходили сердца и подковы, часто оставляли раны в душах сестер.

Впрочем, напряжение постепенно отпускало, стоило им переступить порог гостиной, и к тому моменту, как они устраивались на своих местах – Энн в видавшем виды кресле, укрывшись лоскутным одеялом, а Вайолет и Беатрикс – на противоположных концах обитого зеленым бархатом дивана с вмятинами и бугорками, – все дневные заботы совершенно забывались. Иногда они отрывались от того, чем решали себя занять, была ли то тетрадь или рукоделие, и заговаривали о необычной посетительнице или особенно пикантном слухе, который до них дошел. Но чаще всего по привычке они расслаблялись в спокойной непринужденности и слушали звук потрескивающих в камине поленьев.

Когда в тот вечер сестры Куигли распахнули двери, ведущие в гостиную, вид нежданной гостьи, уютно устроившейся в корзине с книгами и лоскутками, остановил их на полпути, а затем вызвал всплеск восторга.

– Табита! – воскликнула Вайолет, подбегая к маленькой черной кошечке.

Почувствовав, как рука девушки ласкает ее сияющую шерстку, кошка приоткрыла один глаз, а затем вновь погрузилась в дрему. Ее мурлыканье было таким громким, что эхом отражалось от стен.

– Я думала, на этот раз она пропала с концами, – произнесла Беатрикс, нахмурив брови и опустившись на диван. Она сопротивлялась порыву в ту же секунду высвободить ноги из туфель, пытавших ее на протяжении всего дня, и нагнуться, чтобы растереть разболевшиеся пальцы ног.

Как и все остальное в их жизни, Табита была необычной. Во-первых, в семействе Куигли ее передавали из поколения в поколение, да так долго, что истории о ее происхождении приобрели оттенок древней легенды. Во-вторых, она умела проскальзывать сквозь ткань времени, исчезая в самый неожиданный момент и возвращаясь так же внезапно, пахнущая чем-то таким – впрочем, не обязательно неприятным, – что сестрам не удавалось определить. Несмотря на то что их кошка путешествовала через десятилетия – а то и века, хотя никто не сказал бы точно, кроме Табиты, разумеется, – сестры подозревали, что она остается на одном и том же месте, судя по ее непринужденным отношениям, сложившимся с домом. Подобно старым друзьям, кошка и дом непрестанно подшучивали друг над другом: Табита срывала занавеску, которую после месяца незначительных переделок только-только приладил дом, а тот, в свою очередь, прятал от Табиты любимые игрушки на верхние полки, до которых невозможно было добраться даже кошке.

Но сейчас эта парочка довольствовалась спокойным отдыхом, к облегчению сестер, которые, словно туго смотанные клубки Вайолет, нуждались в расслаблении.

– Ее не было почти две недели, – заметила Вайолет, зарываясь лицом в шерстку Табиты. – Пахнет крепким кофе и сосной. Интересно, где она была на этот раз.

– Полагаю, ты имеешь в виду когда, – уточнила Беатрикс. Она взяла с края стола книгу и принялась листать страницы, успокоенная шелестом скользящей между ее пальцами бумаги.

Погладив Табиту в последний раз, Вайолет переместилась на противоположный конец дивана и так резко откинулась на подушки, что Беатрикс едва не выронила книгу из рук.

Они тут же пустились в оживленные дебаты, споря о том, должна ли одна из их клиенток принять предложение руки и сердца; в их голосах звучало все больше страсти, они обменивались шутливыми замечаниями и обсуждали знаки, таившиеся в цветках жасмина и серебристых листьях зеленого чая.

Энн с легкой улыбкой покачала головой, наливая себе чашечку чая и надкусывая первый кусочек медового торта, покрытого слоями воздушного крема из коричневого сахара и масла. Пальцы на ее ногах поджались от удовольствия, а Вайолет и Беатрикс все тверже стояли на своем, и она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь вряд ли может радовать больше, чем сейчас, в этот самый момент.

– Что думаешь, Энн? – наконец спросила Беатрикс. – Кэти стоит выйти замуж за мистера Бакстера?

– Боюсь, у меня нет окончательного мнения на этот счет, – ответила Энн, откусывая еще один кусочек. – Полагаю, если листья утверждают, что они поженятся, это дело решенное.

Беатрикс и Вайолет согласно кивнули, и их спор приблизился к своему завершению.

В общем-то, им не было особого смысла спорить о будущем мисс Кэти Мэйер, учитывая, что для сестер оно было ясно как день – написано на дне ее чашки. Будучи провидицами, Куигли давным-давно смирились с тем, что подвергать сомнению увиденное в чайной гуще их клиенток так же бесполезно, как оттирать вишневое варенье с шелковой блузки.

Каждая ведьма обладает своим уникальным даром. Некоторые умеют говорить с животными, другие находят себя в приготовлении любовных зелий или общении с мертвыми. Энн, Беатрикс и Вайолет, как и все Куигли до них, обладали способностью заглядывать в будущее, и делали они это с удивительной точностью, что было не всегда типично для ведьм их породы.

Клара Куигли снискала безупречную репутацию, которая в итоге досталась сестрам по наследству. Она научилась разгадывать знаки раньше, чем ходить, и к тому времени, когда она наконец заговорила, город уже окрестил ее будущей Провидицей Совета ведьм. Судьбой ей было предначертано вместе с тремя другими ведьмами, обладающими иными талантами, обеспечивать ковену безопасность и держать его существование в секрете – немалый подвиг, учитывая, что большинство их сородичей бунтовали против секретности.

Разумеется, тому, что все ожидали, было не суждено сбыться. Клара встретила их отца, человека, и, покинув ковен, чтобы жить с ним, утратила свое место в Совете. Прежнее положение дарило престиж и силу, но она никогда не сожалела о своем выборе, хотя прекрасно знала, что ее величайшая любовь перерастет в глубочайшую трагедию.

Провидицы могут заглянуть в будущее любого человека, но не способны разобраться в собственном. Сколько бы они ни всматривались в гущу, никакие знаки не являются. Не совсем ясно, почему так происходит, но все предполагали, что это как-то связано с равновесием. Сестры Куигли не могли расшифровать даже будущее друг друга, поскольку их жизни были слишком тесно переплетены, чтобы появилась возможность что-то прочесть.

Но дни рождения служили исключением из этого правила. По этому особому случаю провидицам выпадал шанс хоть немного заглянуть за границу настоящего, направив взгляд в собственное неизведанное.

Впрочем, эти ежегодные откровения никогда не давали полную картину важных событий. Это было не похоже на то, что сестры Куигли видели на дне чашек своих гостий – четкие знаки, которые сестры могли связать в единую историю. Нет, эти откровения, приходившие раз в году, скорее, служили слабым намеком, легким привкусом грядущего, едва различимым отголоском будущего. Это могло быть ощущение ласкового прикосновения к талии или руке. Или нервное покалывание, начинающееся в пальцах ног, а затем поднимающееся к позвоночнику. Или восхитительный вкус выдержанного бурбона, обжигающего горло. В сущности, эти озарения представляли собой мимолетные ощущения от событий, которым суждено произойти в ближайшие годы или десятилетия, – и только тогда придет понимание, какое значение имели знаки.

Их мать рассказывала, как накануне своего пятнадцатилетия она одним глазком глянула на дно своей чашки с английским чаем и тут же поняла, что ей предназначено судьбой. Сердце, пересеченное крестом, могло значить только одно: любовь, что укоренится глубоко в душе, но закончится страданием и жертвами. Их отец станет для нее всем, о чем она могла только мечтать, но умрет молодым, и она последует за ним. Ведь когда ведьма встречает свою вторую половинку, она по своей природе физически чувствует внезапный или драматический разрыв этой связи, особенно если дело касается влюбленности в человека