Читать онлайн Последний выстрел на Невском бесплатно
Пролог. Выстрел в сердце столицы
Описание дерзкого убийства на Невском проспекте. Дым, паника, сотни глаз, которые ничего не видели.
Невский проспект в тот час походил на дорогую игрушку, заведённую искусным мастером. Сияли зеркальные стёкла кондитерской Вольфа и Беранже, цокали копыта по торцам мостовой, шуршали кринолинами дамы, и важные господа в цилиндрах неспешно обсуждали последние биржевые новости. Петербург наслаждался собой.
Первый звук, что расколол этот благопристойный шум, был не похож на выстрел.
Он был скорее хлопком, каким-то нездешним, сухим треском, словно кто-то сломал увесистую книгу в добротном сафьяновом переплёте. Но тотчас же вслед за хлопком пришёл крик. Крик был страшнее всякого выстрела – тонкий, бабий, полный не верящего в реальность ужаса.
– А-а-а! Уби-и-ли!
И всё смешалось.
Господин во фраке, только что покупавший апельсины у разносчика, дёрнулся и осел на подножку экипажа, оставляя на лакированном дереве тёмный, влажный след. Крупный мужчина в шинели, стоявший рядом, взмахнул руками, словно пытаясь поймать улетающую шляпу, и рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув.
На миг наступила мёртвая, звенящая тишина. Даже лошади, словно понимая случившееся, замерли, кося бешеными глазами.
А потом тишина взорвалась адовым грохотом.
– Держи! Держи его!
– Вон туда побежал! В подворотню!
– Полиция! Полиция!!
Толпа, ещё секунду назад чинная и благообразная, превратилась в бурлящий водоворот. Дамы визжали и прятали лица в кружевные платочки. Господа, побросав трости, кинулись врассыпную, давя друг друга. Какой-то юнкер, побледневший как полотно, пытался вытащить саблю из ножен, но руки его тряслись так, что он лишь царапал металлом по металлу.
Человек в сером пальто с поднятым воротником, тот самый, кто стоял у витрины книжной лавки, вдруг сорвался с места и побежал. Он не кричал, не размахивал руками, он просто нырнул в людское месиво, как щука в тину, и через мгновение его уже нельзя было отличить от прочих бегущих.
Городовые, свистя в свистки и расталкивая публику, бросились к телу. Один из них склонился над упавшим господином в шинели, перевернул его и тут же отдёрнул руки. Лицо убитого было спокойно, почти удивлённо, но под головой уже расползалась по булыжникам мостовой густая, неестественно чёрная лужа.
– Господи Иисусе… – выдохнул городовой, крестясь. – Кто стрелял-то? Кто видел?
И тут началось самое странное. Вокруг стояли сотни людей. Кто-то смотрел из окон карет, кто-то – с тротуара, кто-то – из дверей магазина. Каждый что-то видел. Каждый был свидетелем.
– Да вон же он! В сером! В подворотню шмыгнул! – крикнул приказчик из мясной лавки, размахивая окровавленным передником.
– Нет, батюшка, не в сером! – перебила его дородная купчиха, прижимая к груди болонку. – Двое их было! Один в картузе, другой в шинели, как этот… убиенный!
– Врут они всё! – подал голос господин в цилиндре, который всё ещё не мог отдышаться после бега. – Из кареты стреляли! Из той, что уехала! Я своими глазами видел дуло!
Городовой, молодой ещё парень с рыжими усами, заметался между показаниями, хватаясь то за свисток, то за голову. Десятки голосов, десятки версий, и ни одной, за которую можно было бы уцепиться. Словно невидимый дирижёр взмахнул палочкой, и каждый запел свою партию, заглушая соседа.
В морозном воздухе ещё пахло порохом, смешанным с запахом свежих калачей и дорогих духов. На мостовой, среди соломы и лошадиного навоза, алела лужица крови, быстро темнея и замерзая на глазах.
Невский проспект, ещё минуту назад бывший парадным фасадом империи, вмиг обнажил своё нутро – тёмное, испуганное и крикливое. И только мёртвый человек на мостовой хранил молчание. Он знал теперь то, чего не знали эти сотни кричащих, тычущих пальцами в разные стороны людей: он знал имя своего убийцы. Но унёс его с собой туда, откуда не возвращаются.
Глава 1. Слишком удобная смерть
К моменту прибытия Громова Невский уже очистили от праздной публики, словно хирург смахнул с операционного стола всё лишнее. Толпу оттеснили за оцепление, экипажи пустили в объезд, и только труп под белой простынёй лежал на булыжной мостовой, как укор городской чистоте.
Громов вышел из пролётки, не дожидаясь, пока кучер осадит лошадей. Прыгнул в грязь, запахнул шинель, коротким кивком ответил на приветствие городового. Лицо его, обветренное петербургскими ветрами, казалось высеченным из того самого камня, которым мостили набережные. Глаза смотрели устало и цепко.
– Кто? – коротко спросил он, подходя к телу.
Околоточный, молодой, но уже с пробивающейся лысиной, вытянулся во фрунт и зачастил, заглядывая в записную книжку, хотя всё и так помнил наизусть:
– Ваш-благородие, убиенный – статский советник Пётр Игнатьевич Верещагин. Чиновник особых поручений при министерстве финансов. Пуля в затылок, навылет. Смерть наступила мгновенно. Дерзость какая, средь бела дня…
Громов присел на корточки, откинул край простыни. Лицо у Верещагина было холёное, благообразное, с холёной же бородкой, теперь залитой кровью. Глаза закрыты – или их закрыли сердобольные прохожие. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжаты в кулаки.
– Министерство финансов, – повторил Громов задумчиво. – Чиновник особых поручений. Идёт по Невскому среди дня без охраны, без сопровождающих. Один. Почему?
– Так, может, по своим делам, ваш-благородие? – предположил околоточный. – Или к даме…
– К даме, – усмехнулся Громов, разглядывая безукоризненно чистый воротник сюртука и свежие перчатки. – К даме поутру, в такой мороз? Да он из дому вышел час назад, не больше. И прямиком сюда, на пулю.
Он поднялся, отряхнул колени.
– Кто стрелял? Свидетели?
Околоточный замялся, переступил с ноги на ногу.
– Свидетелей, ваш-благородие… много. Очень много. Уже человек сорок опросили, ещё столько же ждут. Только толку…
– Что, никто ничего не видел? – Громов вскинул бровь.
– Видели, ваше благородие. Даже очень много видели. Только… – околоточный развёл руками. – Один говорит: из толпы стреляли, высокий такой, в сером пальто. Другой божится: с крыши стреляли, из окна. Третий про экипаж говорит, что удирал во весь опор. Четвёртый – что двое было, в сговоре. Барыня одна, из богатых, так та прямо в истерике: стреляли, говорит, сразу из двух пистолетов!
Громов слушал молча, и чем дольше слушал, тем мрачнее становилось его лицо. Когда околоточный закончил, сыщик невесело усмехнулся.
– Стало быть, сорок человек видели сорок разных убийц. Красиво.
– Что ж тут красивого, ваше…
– А то, что так не бывает. – Громов обвёл рукой место преступления. – Когда стреляют средь бела дня, всегда найдутся двое-трое, кто видел одно и то же. Кто запомнил лицо, рост, особую примету. А здесь – каша. Словно…
Он не договорил. Словно кто-то заранее позаботился о том, чтобы свидетели говорили кто во что горазд. Словно в эту толпу запустили не пулю, а слух, и слух этот разлетелся осколками по сорока разным зеркалам.
– Что с пулей? – спросил он резко.
– Извлекли, ваш-благородие. «Вот», – околоточный протянул завёрнутый в платок небольшой предмет.
Громов развернул. Пуля была странная – не круглая, как обычно, а продолговатая, с какими-то насечками, и отлита из светлого металла, почти серебристого. Таких он не видел.
– Из какого оружия? – спросил он.
– Непонятно пока, ваше благородие. Доктор говорит, рана странная. Не от обычного пистолета. Может, из винтовки какой охотничьей…
– Среди бела дня на Невском из охотничьей винтовки? – перебил Громов. – Чушь.
Он ещё раз оглядел место преступления. Витрина кондитерской, у которой упал Верещагин, была чиста – ни одной пробоины. Значит, стреляли не с той стороны. Крыши домов напротив – далеко, с такого расстояния из пистолета не попадёшь. Значит, либо стрелок был рядом, в толпе, либо…
– А это что? – Громов наклонился и поднял с мостовой, у самого края тротуара, маленький, почти незаметный предмет. Пуговица. Обычная, форменная, но с каким-то странным гербом. Он повертел её в пальцах, понюхал. Порохом не пахло. Просто пуговица. Но лежала она слишком близко к телу, чтобы быть случайной.
– Городовой! – окликнул он. – Кто первым подбежал к убитому?
– Так я, ваш-благородие! – вытянулся рыжий унтер, стоявший в оцеплении.
– Обыскивал убитого? Вещи проверял?
– Никак нет, ваше благородие! Доктор велел не трогать до вашего приезда. Только простынёй накрыли, чтоб народ не глазел.
– Умно, – Громов кивнул. – Значит, пуговица эта не с его сюртука? И не с вашей шинели?
Унтер подошёл, глянул, покачал головой:
– Никак нет. У нас форма без таких гербов. Может, с пальто убийцы? Когда падал, оторвал…
– Может, и так. – Громов спрятал пуговицу в карман. – А может, и не так.
Он ещё раз посмотрел на труп. Чиновник особых поручений. Министерство финансов. Мёртв от пули в затылок. Свидетели, которых слишком много, чтобы сказать правду. Пуговица с чужим гербом. И странное ощущение, которое не оставляло Громова с той минуты, как он ступил на это место.
Ощущение, что всё это – не просто убийство.
Это спектакль.
И убитый здесь – не главное действующее лицо.
– Так что будем делать, ваш-благородие? – робко спросил околоточный. – Какие распоряжения? Свидетелей ещё опрашивать?
Громов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Опрашивайте. Всех. До единого. Пусть каждый напишет, что видел, своей рукой. А потом принесёте мне. Я сам сравню.
– Слушаюсь!
– И вот ещё что. – Громов понизил голос. – Узнайте всё про этого Верещагина. Где служил, с кем дружил, кому деньги должен был и кто ему. Быстро.
Околоточный кивнул и убежал. А Громов остался стоять над телом, глядя, как дворники посыпают мостовую песком поверх тёмного пятна, словно торопятся стереть само воспоминание о смерти.
– Слишком удобно всё, господин статский советник, – прошептал он одними губами, глядя на закрытые глаза убитого. – Слишком удобно вы умерли. Для кого-то очень удобно.
Ветер с Невы донёс запах пороха, смешанный с дымом тысячи труб, и Громов вдруг понял, что это расследование будет особенным.
Потому что первый раз в жизни он стоял на месте преступления и не знал, с какого конца за него браться. Слишком много нитей сразу тянулись в разные стороны. И все они, как назло, были тонкими, как паутина.
А паутина, как известно, всегда держится на одном пауке.
Оставалось лишь найти того, кто её сплёл.
Глава 2. Сотня свидетелей и ноль правды
Кабинет Громова на Литейном проспекте больше походил на склад макулатуры, чем на присутственное место. Стопки протоколов громоздились на столе, на подоконнике и даже на полу, прижатые для тяжести медным подсвечником. Второй день сыщик читал показания свидетелей, и с каждым новым листом голова его тяжелела, словно в неё насыпали дроби.
Стук в дверь был робким, но настойчивым.
– Ваш-благородие, тут это… – поручик Савельев, молодой, но уже растерявший весь юношеский пыл, возник на пороге с новой кипой бумаг. – Ещё два десятка принесли. Извозчики, шарманщик один, мальчишки-газетчики. Всех, кого смогли найти.
Громов поднял голову. Глаза его покраснели от бессонницы, щетина пробилась на подбородке, но взгляд оставался острым.
– Клади, – кивнул он на единственный свободный угол стола. – Сам садись. Читать поможешь.
Савельев сел, взял верхний лист, пробежал глазами и присвистнул.
– Тут извозчик Иван Хромов (однофамилец, надо же!) пишет: «Стоял я на углу Садовой, лошадей кормил. Как пальнули, я и не слыхал сразу. А как народ побежал, гляжу – мужик какой-то бежит, вроде как в картузе синем. Но не уверен, потому что спиной видел». И подпись – крестиком.
Громов отложил один протокол, взял другой.
– А здесь купец второй гильдии Елисеев: «Изволите ли видеть, стоял я у витрины Гостиного двора, выбирал подарок супруге. Слышу – хлоп. Думал, петарда. А потом бабы завизжали. Бежал от места преступления человек в пальто с бобровым воротником, высокий, плечистый. Лица не упомню, но шляпа на нём была цилиндр». И подпись размашистая, с завитушками.
Савельев хмыкнул.
– Так картуз или цилиндр? У нас вчера один господин показывал, что убийца был в котелке.
– Был, – подтвердил Громов. – Вчера в четырёх показаниях фигурировал котелок. Сегодня уже ни одного. Сегодня у нас мода на картузы и цилиндры.
– А цвет? – Савельев заглянул в свой протокол. – У меня серое пальто.
– У меня – чёрное. Вон там, – Громов кивнул на стопку слева, – ещё двое видели зелёное. А мещаночка одна, Петрова, так та божится, что пальто было клетчатое, «английское», как она выразилась.
– Так не бывает, ваш-благородие, – растерянно сказал Савельев. – Не мог же убийца переодеваться на бегу?
– Не мог, – согласился Громов. – Если только он не был невидимкой. Или если…
Он не договорил, взял со стола пустую трубку, набил табаком, раскурил. Несколько минут в кабинете висела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня да шелестом бумаг.
– Савельев, – сказал он наконец, выпустив клуб дыма к потолку. – А ты заметь: у нас тут не просто разнобой. У нас тут система.
– Система? – не понял поручик.
– А ты сложи. Один говорит: убийца был высокий. Другой – низенький, приземистый. Третий – среднего роста. Один говорит: бежал в сторону Адмиралтейства. Другой – к Казанскому. Третий – прямо через проспект, в подворотню.
– Значит, врут? – Савельев нахмурился. – Так давайте их сюда, я с ними по-свойски…
– Не торопись. – Громов поднял руку. – Если бы врали все, мы бы быстро нашли одного, кто скажет правду. А тут каждый говорит правду. Понимаешь? Каждый! Извозчик Хромов правду пишет: он лошадей кормил, не слышал выстрела, увидел бегущего – и не разглядел толком. Купец Елисеев правду пишет: он стоял у Гостиного двора, видел человека в цилиндре. Мещаночка Петрова правду пишет: она видела клетчатое пальто.
Савельев замер с открытым ртом.
– Так как же… если все правду говорят… то, где же убийца?
– А нет его, – усмехнулся Громов невесело. – Убийцы в этих показаниях нет. Потому что каждый видел что-то своё. Кто-то видел просто бегущего человека – и описал его как запомнил. Кто-то видел испуганного прохожего, который тоже бежал – и принял его за убийцу. Кто-то вообще ничего не видел, но стыдно признаться – вот и придумал на ходу.
– Так мы никогда не найдём! – воскликнул Савельев. – Если все правду говорят, а правда эта – сплошное враньё выходит!
– Умный мальчик, – кивнул Громов. – Именно. Правда каждого свидетеля – это его личная правда. А нам нужна не она. Нам нужна та правда, которая сложится из всех, если их правильно сопоставить. Но…
Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.
– Но кто-то очень хочет, чтобы мы этого сопоставления не сделали.
Савельев смотрел на него во все глаза.
– Кто-то из свидетелей? Подкупленный?
– Нет, – покачал головой Громов. – Свидетели честные. Они просто говорят то, что видят. Но кто-то заранее позаботился, чтобы видели они разное.
– Как это?
– А вот так. – Громов остановился у окна, глядя на заснеженный Литейный. – Представь: стреляют. Толпа в панике мечется. Кто-то бежит от выстрела, кто-то – к месту, кто-то просто в сторону. В этой сутолоке любой бегущий – потенциальный убийца для тех, кто ищет глазами преступника. И если в толпе есть несколько человек, которые одеты по-разному и бегут в разные стороны, – каждый свидетель запомнит кого-то одного. И все будут правы. И все ошибутся.
– Но… – Савельев наморщил лоб, силясь понять. – Это же надо было подстроить! Заранее! Чтобы в толпе были нужные люди в нужной одежде…
– Вот именно, – кивнул Громов. – Подстроить. Заранее. И очень умно.
Он вернулся к столу, выдвинул ящик, достал оттуда пуговицу, найденную на месте преступления.
– Помнишь это?
– Герб какой-то, – Савельев прищурился. – Не наш, не министерский. Может, ливрейный? У какого-нибудь богатого дома такие бывают.
– Может, и ливрейный, – согласился Громов. – А может, и нет. Я тут в справочнике рылся. Ни одного такого герба не нашёл. Будто его специально сделали, чтобы нельзя было опознать.
– Так что же это, ваш-благородие? – Савельев совсем растерялся. – Ложный след?
– А вот это – самый интересный вопрос, – Громов повертел пуговицу в пальцах. – След ли? Или нам её нарочно подбросили, чтобы мы за неё уцепились и потратили время?
В дверь постучали. Вошёл курьер, молоденький паренёк в форме, протянул пакет.
– Ваш-благородие, из министерства. Срочно.
Громов распечатал, пробежал глазами. Лицо его стало ещё мрачнее.
– Что там? – не выдержал Савельев.
– Верещагин. – Громов протянул бумагу поручику. – Наш статский советник. Две недели назад подал прошение об отставке. И за день до смерти получил расчёт и единовременное пособие – пять тысяч рублей.
Савельев присвистнул.
– Пять тысяч! Так он уходить собрался? Зачем?
– А вот это мы и должны узнать. – Громов снова заходил по кабинету. – Чиновник особых поручений при министерстве финансов подаёт в отставку. Получает кучу денег. И на следующий же день его убивают на Невском. Слишком удобно, да?
– Может, из-за денег? – предположил Савельев. – Узнал кто, что при деньгах, вот и…
– А кто знал? – перебил Громов. – В министерстве такие дела тихо делаются. Никто лишнего не скажет. И потом: если бы хотели ограбить, зачем стрелять прилюдно? Подкараулили бы в подворотне, сняли бы часы, бумажник – и всё.
– Так, может, не грабёж?
– Не грабёж, – согласился Громов. – Тут другое. Тут кому-то нужно было, чтобы Верещагин умер именно так. Громко. Прилюдно. Чтобы весь Петербург говорил.
Он остановился, посмотрел на поручика.
– Савельев, а ты помнишь, кто первым закричал «Убили!»?
Тот задумался, наморщил лоб.
– Так… в протоколах есть. Какая-то женщина. Мещанка или купчиха. Сейчас найду.
Он порылся в стопках, вытащил нужный лист.
– Вот! Анна Матвеевна Серебрякова, жена купца третьей гильдии. Показания давала первой. Пишет: «Шла я по проспекту, вдруг слышу – хлоп. Оглянулась – а господин падает. Я и закричала».
– Хорошо. – Громов кивнул. – А кто стоял рядом с ней в этот момент?
– Не записано, ваш-благородие. Она одна была, говорит.
– Одна, – повторил Громов. – Одна среди сотен людей. И первая закричала. Интересно.
Он подошёл к вешалке, снял шинель.
– Едем, Савельев. К этой Серебряковой. Хочу посмотреть в глаза женщине, которая первой увидела убийство, но не видела убийцу.
– Думаете, врёт?
– Думаю, она единственная, кто могла сказать правду. – Громов застегнул пуговицы. – Потому что, если бы она действительно видела, кто стрелял, она бы или молчала, или назвала бы имя. А она просто закричала. Слишком правильно для случайного свидетеля.
Они вышли в коридор, и Савельев, догоняя начальника, спросил:
– А если не врёт? Если действительно ничего не видела?
– Тогда мы спросим, почему она вообще там оказалась. В той точке Невского, откуда лучше всего видно место убийства, – бросил Громов, спускаясь по лестнице. – Потому что случайностей, Савельев, не бывает. Бывает только чья-то злая воля, которую мы пока не разглядели.
На улице мороз крепчал, и снег скрипел под ногами так, словно жаловался на стужу. Громов поднял воротник и шагнул в пролётку, уже зная, что этот визит ничего не даст. Или даст слишком много.
Потому что в расследованиях, где все говорят правду, ложь прячется в мелочах.
А мелочей он не пропускал никогда.
Глава 3. След красного экипажа
Купеческая вдова Серебрякова проживала в доходном доме на Загородном проспекте. Громов поднимался по лестнице, покрытой следами грязных калош, и чувствовал, как с каждым этажом нарастает глухое раздражение. Визит к свидетельнице ничего не дал. Женщина была искренна, глупа и говорила только о том, как она испугалась. Нет, убийцу не видела. Да, закричала от страха. Нет, не знает, почему оказалась именно там. «Гуляла, ваше благородие, погода хорошая стояла».
Погода в день убийства была собачья – ветер, слякоть, холод. Но баба твердила своё, и Громов понял: она действительно гуляла. Потому что кто-то велел ей там гулять. Кто-то, кого она боится больше, чем полиции.
Он уже садился в пролётку, чтобы ехать обратно на Литейный, когда его окликнули.
– Громов! Стой! – Высокий мужчина в штатском, но с выправкой военного, махал рукой от подъезда соседнего дома. – Не признал, что ли?
Громов всмотрелся. Знакомое лицо, но где встречал – не вспомнить.
– Полковник Зуров, – представился мужчина, подходя ближе. – Третье отделение. Вместе дело о подкидышах вели года три назад.
– А, помню, – кивнул Громов без особой радости. Третье отделение он не жаловал, но ссориться не стоило. – Здравствуйте, полковник. По делу здесь?
– По-своему, по-своему, – Зуров оглянулся по сторонам, понизил голос. – А ты, слышал, убийство на Невском расследуешь? Верещагина?
– Есть такое.
– Дело гиблое, – Зуров покачал головой. – Я бы на твоём месте потихоньку свёртывался. Найдут кого-нибудь из мелких, повесят – и дело с концом.
Громов промолчал, только бровь приподнял вопросительно.
– Я серьёзно, – Зуров приблизился почти вплотную. – Ты думаешь, это простое убийство? Ошибаешься. Это только начало. Я такие штуки уже видел. Три месяца назад похожее было.
– Три месяца назад? – Громов насторожился. – Где?
– Да тут же, на Невском. Только тогда обошлось – напугали только. Купца первой гильдии, Свешникова, помнишь? Экипаж его обстреляли. Тоже средь бела дня, тоже при народе. Но тогда пули мимо прошли, только кучеру руку задело.
Громов напряг память. Что-то такое действительно было. Мелькнуло в сводках и пропало.
– И что с тем делом?
– А ничего, – усмехнулся Зуров невесело. – Свешников от показаний отказался. Сказал, показалось, что стреляли, а на самом деле, может, петарды мальчишки кидали. Дело и закрыли. Я тогда ещё удивился: чего купец-то темнит? А теперь, гляжу, может, и не зря темнил. Может, знал чего.
Громов слушал, и в голове его медленно складывалась картинка. Красный экипаж. Он вспомнил вдруг – в одном из свидетельских показаний, первых, ещё неразборчивых, мелькало что-то про экипаж. Про красный экипаж, который умчался сразу после выстрела.
– А какой экипаж был у Свешникова? – спросил он резко.
– Обычный, – пожал плечами Зуров. – Чёрный, кажется. Или тёмно-синий. А что?
– Да так, – Громов уже думал о своём. – Спасибо, полковник. За помощь спасибо.
– Погоди, – Зуров поймал его за рукав. – Я тебе не просто так это рассказал. У меня просьба будет. Если что узнаешь про Свешникова – дай знать. Мне этот купец интересен. Очень интересен.
Громов посмотрел на него долгим взглядом.
– Третьему отделению?
– Нет, – Зуров оглянулся. – Себе. Лично.
Больше он ничего не сказал, развернулся и быстро пошёл прочь, оставив Громова в недоумении.
На Литейном его ждал Савельев с ворохом новых бумаг, но Громов отмахнулся.
– Брось. Найди мне дело трёхмесячной давности. Покушение на купца Свешникова на Невском. Обстрел экипажа.
Савельев удивился, но спорить не стал. Через час на столе Громова лежала тощая папка. Тощая настолько, что в ней было всего три листа.
– Это всё? – Громов перелистал. Рапорт городового о выстрелах, показания кучера (ранения лёгкие, рука перевязана), и собственноручное заявление купца Свешникова, что никакого покушения не было, а стреляли хулиганы из рогаток.
– А почему дело закрыли, если кучер ранен? – спросил Громов.
– Так купец настоял, ваш-благородие, – пожал плечами Савельев. – Сказал, что не хочет шума. Ему, видите ли, для торговли вредно.
– Для торговли, – повторил Громов задумчиво. – А экипаж? Какого цвета был экипаж?
Савельев заглянул в бумаги.
– Не указано. В рапорте только сказано: «экипаж господина Свешникова».
– А кучер? Где сейчас этот кучер?
– Уволен, – Савельев развёл руками. – Сразу после того случая. След простыл.
Громов откинулся на спинку стула. В голове его лихорадочно работало.
Красный экипаж в день убийства Верещагина видели трое свидетелей. В их показаниях он мелькал – то ли уезжающим, то ли стоящим неподалёку. Никто не придал этому значения – мало ли экипажей на Невском. Но если сложить…
– Савельев, – сказал он резко. – А ну давай все показания, где упоминается экипаж. Любой. И цвет чтобы был указан.
Через полчаса перед ним лежало семь листов. В трёх случаях цвет не указан вовсе – просто «экипаж». В двух – чёрный. В одном – тёмно-синий. И в одном – красный.
Красный экипаж видела та самая мещаночка Петрова, которая ещё и пальто клетчатое разглядела. Показания её Громов отложил особо.
– Петрова, – пробормотал он. – Где живёт?
– На Песках, ваш-благородие, – Савельев уже держал справку наготове. – Мещанка, белошвейка. Мужа нет, живёт одна.
– Едем.
Пески встретили их грязью и запахом дешёвых харчевен. Петрова обитала в полуподвале, где пахло кислыми щами и кошками. Сама она оказалась женщиной лет сорока, суетливой и говорливой.
– Ах, ваше благородие! – запричитала она, увидев Громова. – Я всё рассказала, всё как есть! И про пальто клетчатое, и про экипаж!
– Про экипаж давайте подробнее, – Громов присел на табурет, не обращая внимания на убожество обстановки. – Какого цвета, говорите?
– Красный, батюшка, красный! – закивала Петрова. – Яркий такой, красивый! Я ещё подумала: чей же это, должно быть, барин важный катается?
– И что этот экипаж делал?
– А стоял, – Петрова наморщила лоб, вспоминая. – Напротив кондитерской, где этого… убили-то. Стоял, и лошади такие… в яблоках, красивые. А потом как пальнули, он сразу тронулся и поехал. Не быстро, чинно так, но поехал.
– Кучер? – спросил Громов. – Лицо запомнили?
– Да какое там лицо, – отмахнулась Петрова. – В тулупе, шапка надвинута. Только и видела, что рукавицы. Кожаные, хорошие.
– А из экипажа никто не выходил?
Петрова задумалась, потом покачала головой:
– Нет, не выходил. Только кучер сидел. А шторки опущены были. Я ещё удивилась: зачем шторки, когда день на дворе?
Громов переглянулся с Савельевым.
– Спасибо, матушка. – Он поднялся, сунул женщине рубль. – Если ещё что вспомните – на Литейном спросите Громова.
Уже на улице Савельев спросил:
– Думаете, тот самый экипаж? Который у Свешникова?
– Не знаю, – честно ответил Громов. – У Свешникова, по словам Зурова, был чёрный. А здесь красный. Но если бы я хотел, чтобы меня не связали с прошлым покушением, я бы экипаж перекрасил. Самое простое дело.
Они сели в пролётку, и Громов велел ехать в присутствие. Всю дорогу он молчал, только хмурился, глядя на мелькающие за окном вывески.
Вечером, когда Савельев уже собрался домой, Громов остановил его:
– А найди-ка мне, поручик, всё, что есть на купца Свешникова. Чем торгует, с кем знается, где бывает. Всё, до последней мелочи.
– Думаете, он всё-таки замешан?
– Думаю, что человек, который три месяца назад чудом избежал пули, а сегодня убит чиновник из министерства финансов, – это не совпадение, – медленно проговорил Громов. – Таких совпадений не бывает. А красный экипаж… Красный экипаж, Савельев, это ниточка. Очень тонкая, но ниточка.
Он подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки.
– Знать бы ещё, куда она ведёт.
Внизу, на Литейном, зажглись фонари. Жёлтые круги света дрожали на мокрой мостовой, и в каждом из них Громову мерещились тени. Тени людей, которых он ещё не нашёл, но которые уже знали о нём всё.
Он вдруг вспомнил пуговицу с незнакомым гербом, что лежала в ящике стола. Может быть, и она вела к этому экипажу? Может быть, обронил её кучер, когда наклонялся?
Завтра надо будет съездить в министерство. Поговорить о Верещагине. Узнать, что связывало чиновника и купца, если вообще связывало.
А пока – спать. Завтрашний день обещал быть долгим.
Но спать в эту ночь Громову не пришлось. Потому что ровно в полночь в дверь его квартиры постучали. И стук этот был таким, что сомнений не оставалось: случилось что-то ещё. Что-то, что не могло ждать до утра.
Глава 4. Мертвецы, которые не умирали
Ночной визитёр оказался мелким чиновником из канцелярии градоначальника. Заспанный, перепуганный, он протянул Громову запечатанный конверт и исчез в темноте лестницы, даже не попрощавшись. В конверте оказалась записка без подписи: «Красный экипаж стоял у дома Свешникова за час до убийства. Спросите на Охте извозчика Пантелеева».
Громов прожёг записку взглядом, сунул в пепельницу и поджёг. Бумага вспыхнула, осветив на миг его усталое лицо. Кто бы ни был этот доброжелатель, он знал, что Громов уже ищет красный экипаж. Знал и направлял.
Утром, не заезжая на Литейный, Громов отправился на Охту.
Охта встретила его запахом смолы и канатов. Извозчик Пантелеев нашёлся быстро – старик с седой бородой, сидел в трактире, пил чай из блюдца.
– Красный экипаж? – переспросил он, когда Громов, показав значок, присел напротив. – Был такой. Месяца три назад, не больше. Я, тогда как раз у Гостиного стоял, видел – прокатил мимо. Красивый, зараза. Лошади – загляденье.
– А хозяина не разглядели?
– Какого хозяина? – удивился Пантелеев. – В экипаже никого не было. Кучер только. А в окошко я не заглядывал, не положено.
– А кучер? Запомнили?
Пантелеев наморщил лоб, отхлебнул чаю.
– Молодой, лет тридцати. Рожа простая, неблагородная. В картузе, в тулупе. А примета… – он задумался. – Рукавицы у него были. Кожаные, хорошие. Я ещё позавидовал: у меня хуже.
Громов внутренне усмехнулся. Те же рукавицы, что описала Петрова.
– А ещё что? Особого ничего?
– Ну… – Пантелеев почесал затылок. – Лошади. Гнедые, в яблоках. Красивые. Я таких мало где видел. Разве что у графа Строганова, слыхал, такие есть. Но у графа выезд не красный, а синий.
– Спасибо, – Громов поднялся. – Если ещё что вспомните…
– Постой, барин. – Пантелеев вдруг схватил его за рукав. – А ты не из-за убийства ли того, на Невском? Про которое весь город говорит?
– Из-за него, – не стал скрывать Громов.
– Так я тебе вот что скажу. – Старик понизил голос. – Тот экипаж я потом ещё раз видел. Через неделю после того, как мимо меня проехал. Ночью, на Выборгской стороне. Стоял у одного дома. Я мимо ехал, вижу – стоит. И лошади те же. А из дома как раз человека вывели. Под руки. И в экипаж посадили.
– Какого человека?
– А не разобрал. Темно было. Только видел, что вроде как пьяный или больной – ноги волочил. И лицо платком закрыто. Странно так. Ну, я и не стал вглядываться. Мало ли какие дела у господ.