Читать онлайн Снегурочка бесплатно
ГЛАВА 1
Яна подошла к невзрачному серебристому хэтчбэку, припаркованному в конце улицы, у самого съезда на поля. Вокруг валялись пустые банки и обрывки полиэтилена – следы майских шашлыков. Тёплый воздух пах прелой травой. Дверца оказалась незапертой.
Она скользнула на пассажирское сиденье. Салон встретил её коктейлем из табачного дыма, мужского парфюма и едкого запаха освежителя «Хвоя».
Максим повернулся. На нём была «выходная» голубая рубашка, чуть помятая, а на шее тонким бликом поблескивала золотая цепочка. Лицо – усталое, интеллигентное, с густыми бровями, безупречно выбритое. Он взял её за подбородок, поцеловал в губы легко, сухо. Его пальцы нащупали прядь её льняных волос, чуть намотали на палец.
– Снегурочка моя, – сказал он, вглядываясь в её лицо. – Глаза-льдинки, синие-синие… Смотрю на тебя и всё боюсь – потечёшь вся, растаешь…
Яна дёрнула головой, освобождая волосы.
– Не растаю, – ответила она, отворачиваясь к окну.
– Ты писала, что к тебе нельзя. Что случилось?
– Соседка с третьего этажа слишком много вопросов задаёт, – Яна сглотнула. – Про то, когда я прихожу, с кем. Будто что-то знает.
Максим помолчал, завёл машину. Двигатель чихнул.
– Д-а-а… – протянул он. – Дилемма. Сейчас уж поздно варианты искать. Если только…
Он тронул с места, плавно выезжая на пустую трассу.
– Куда мы? – спросила Яна, чувствуя, как в груди неприятно защемило.
– На пленэр, куколка моя. Что ж делать-то.
– В смысле?
– В прямом, – Максим бросил на неё быстрый взгляд, улыбка была натянутой. – Природа, свежий воздух… Никаких посторонних глаз. Романтика.
Яна поняла: лес, машина или поляна какая-нибудь. Ей стало дурно по-настоящему, в глазах потемнело.
– Я не хочу так, – прошептала она едва слышно.
Максим не ответил, лишь прибавил газу, нервно постукивая пальцами по рулю. Свидание не должно было сорваться – он настроился.
Свернули на грунтовку, машину подбрасывало на ухабах. Проехали ещё метров двести вглубь леса, остановились на небольшой поляне возле просеки. Гулкую тишину вокруг нарушал только щебет птиц в листве да шум трассы вдали. Пахло прелой листвой, хвоей и влажной землёй.
Максим заглушил двигатель, повернулся к ней, дыша чуть тяжелее обычного. Ему было необычно и, она чувствовала, возбуждающе.
Он наклонился, стал целовать её в шею, влажно и жадно. Одной рукой поймал её ладонь и прижал к паху. Там было уже твёрдо и горячо.
– Давай, – прошептал он ей в ухо, запуская другую руку под блузку к застёжке бюстгальтера. – Давай, не капризничай. Я соскучился.
Яна смотрела поверх его плеча на потолок машины, на трещину в обшивке. Её затошнило от запаха одеколона, от тяжёлого дыхания, от собственного покорного тела, которое уже почти не сопротивлялось. И всё же Яна оттолкнула его. Не сильно, просто упёрлась ладонями в грудь и отстранилась.
Он отпрянул, удивлённый, в глазах мелькнула досада.
– В чём дело?
Яна молча смотрела на него – на этого красивого, уставшего мужчину с морщинками у умных глаз, которого она, как ей казалось, любила. А сейчас видела лишь чужое, озабоченное лицо человека, которому неловко и надо срочно кончить.
Максим глубоко вздохнул, откинулся на спинку, провёл рукой по лицу.
– Ладно, – сказал он безразлично. – Как знаешь.
Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.
Яна отвернулась к окну и уставилась на сосну за стеклом.
Максим затянулся, выпуская дым в приоткрытое окно, провёл рукой по волосам.
– Ты меня не любишь? – спросил он тихо, с какой-то детской обидой.
Яна всё так же молча поправила блузку, тряхнула головой, будто смахивая что-то с волос. Она сама не понимала, что с ней происходит.
Максим сделал ещё одну попытку. Голос стал мягче, убедительнее – таким, от которого она всегда была без ума.
– Ян, разве не романтично? Ты, я – и никого вокруг. Никаких соседок, никаких вопросов. Ты же знаешь, сейчас не лучшее время… Я же говорил, нужно немного подождать.
Он говорил об уходе из семьи – лапша, которая давно высохла и осыпалась.
– Я знаю, – ответила Яна глухо. – Отвези меня, пожалуйста.
Максим посмотрел на неё. Взгляд был странным: не умным, не родным, а возбуждённым, тёмным каким-то. Сейчас он был не интеллигентным Максимом – коллегой, другом, возлюбленным, а… чужим. Опасным.
Кроме того, Яна на секунду испугалась, что он оставит её здесь в отместку и уедет. Глушь. Лес. Вечер.
Он положил ей руку на колено. Ладонь была горячей и влажной.
– Ну чего ты, чего… – забормотал он, снова настойчиво потянувшись к ней.
Яна рванулась, оттолкнула его и схватилась за ручку двери, готовая выскочить и пойти пешком, куда глаза глядят.
В этот момент послышался звук: негромкий рокот двигателя, шелест шин по грунтовке. Из-за поворота медленно выкатилась белая машина с синей полосой и надписью «ДПС» на боку.
У Яны перехватило дыхание. Она замерла, пальцы вцепились в ручку.
Машина становилась в пяти метрах от них, чуть под углом, перекрывая выезд. Двери открылись, вышли двое в форме. Старший – плотный, с уставшим лицом. Второй – моложе, высокий.
Максим быстро швырнул сигарету в пепельницу, провёл руками по лицу, словно придавая ему нужное выражение. Сделал вид, что роется в бардачке, доставая документы.
Старший подошёл к водительской двери, постучал костяшками по крыше. Взгляд у него был равнодушный, но цепкий. Он поздоровался, представился. Потом произнёс:
– Документы. Проверка.
Яна замерла, едва дыша, взгляд прикован к точке перед собой. В боковом зеркале мелькнул приближающийся силуэт – второго, помоложе. Шаги по хвое были почти неслышны. Он остановился чуть позади, с её стороны, не заглядывая в салон, лишь осматривая поляну.
Старший же, наклонившись к открытому окну, заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по Яне: по небрежно сползшей с плеча блузке, по растрёпанным волосам – и остановился на Максиме.
– Отдыхаете? – спросил он без какой-либо интонации.
– Да вот, природой любуемся, – Максим выдавил улыбку, протягивая права. – С племянницей. Из города приехала, захотела свежего воздуха.
Яну покоробило. Старший взял документы, медленно их изучал. Затем снова перевёл взгляд на неё. Не на лицо – ниже. На расстёгнутую блузку.
– Понятно, – сказал он устало, словно уже десяток таких «племянниц» за день повидал. – Места тут не самые подходящие для отдыха.
Он кивнул младшему, тот шагнул вперёд, к её двери, и, наклонившись, заглянул в салон, осматривая. Взгляд прошёлся по Максиму и остановился на Яне.
– Всё в порядке? – спросил он, прищурившись.
Яна застыла. Его лицо оказалось совсем близко, и она увидела глаза – разные. Левый – карий, тёплый, а правый – голубой, холодный, как лёд на реке ранней весной. Он смотрел прямо ей в лицо и, казалось, видел всё: её унижение, панику, стыд. Видел Максима, уже суетливо перебирающего купюры в кошельке.
«Нет! Ничего не в порядке», – крикнула она мысленно, но в ответ лишь кивнула.
Он продолжал вглядываться, переводя взгляд с неё, на Максима и обратно.
«Не надо, – взмолилась Яна. – Не смотри так».
Но он смотрел, конечно. И прекрасно понимал: никакая она не «племянница», а девка, которую можно в машине, в лесу, потому что негде больше.
Максим что-то говорил старшему, шутил про «строгий контроль». Его голос звучал неестественно громко, виновато-заискивающе. Старший посмотрел на деньги, потом на него, и в его глазах мелькнула скука. Он махнул рукой.
– Ладно, проезжайте.
Он отдал документы и повернулся к своей машине. Младший – тот, с разными глазами – ещё секунду задержал взгляд на Яне. Затем медленно развернулся и пошёл вслед за напарником. Его спина в форме была почти неестественно прямой.
Максим выдохнул, завёл двигатель.
– Пронесло, – прошептал он с облегчением, тут же сунув ей в руку хрустящую купюру: – На, купи что-нибудь от стресса. Платье какое-нибудь.
А вторую купюру, уже вынутую, убрал обратно в кошелёк. Яна посмотрела на деньги, на Максима, потом в окно. Старший что-то сказал своему напарнику, оба усмехнувшись сели в служебную машину. Спустя пару минут она развернулась и медленно отъехала, освобождая выезд.
«Они видели, как он деньги суёт», – подумала Яна с содроганием. Максим тронул с места, и его хэтчбэк закидало на кочках.
– Ну что, Снегурочка, испугалась? Ничего, живы будем – не помрём, – голос его дрожал от схлынувшего напряжения.
Скомкав купюру, Яна бросила её на пол. Всю дорогу она смотрела в окно на мелькающие сосны, но перед глазами стоял лишь пронизывающий взгляд тех странных, разноцветных глаз.
Минут десять они ехали в тишине. Максим пытался разрядить обстановку, болтая о погоде, о работе, но её односложные ответы быстро заставили его замолчать. Он потянулся, чтобы коснуться её колена, но Яна отдёрнула ногу. «Если бы я знала тогда, почти год назад, во что это всё превратится… – горько подумала она, глядя в окно. – Ничего бы этого не было. Ничего».
Память, не спрашивая разрешения, подсунула воспоминание. Тот вечер… Конец сентября. Учительская после собрания опустела. Она – молодая учительница начальных классов, только что окончившая магистратуру, сидела за столом и листала конспект. Готовилась к завтрашнему открытому уроку – придут родители. Внутри всё сжималось от волнения.
В дверях появился он, Максим Юрьевич, завуч. Остановился.
– Чего это вы так поздно, Яна Романовна? Все уже разошлись.
– К открытому уроку готовлюсь, – не поднимая головы, ответила она. – Завтра родители и комиссия.
– А, ну да, – он шагнул в учительскую. – Волнуетесь?
Она кивнула.
– Не робейте, Яна Романовна, – его голос был тёплым, без снисхождения. – Вы блестяще справляетесь. У вас дар. С детьми, и главное – с родителями находите общий язык, что гораздо сложнее.
Он принёс два бумажных стаканчика с кофе из автомата, поставил один перед ней и сел напротив. Спросил, какая методика ей ближе. Слушал внимательно. Говорил с ней не как с девочкой, а как с коллегой. Глядел в глаза, спрашивал её мнение. Она, привыкшая, что мужчины смотрят на губы, грудь, распрямила плечи. Казалось, ему было интересно не то, что под одеждой, а то, что за этой оболочкой. Её внешность впервые перестала быть главным – он словно видел сквозь неё. И там, внутри, ему что-то нравилось.
А потом как-то в ноябре педсовет перед проверкой затянулся допоздна. Яна, одетая не по погоде, вышла из школы в мороз.
– Садитесь, подвезу, – предложил Максим, не слушая отговорки. Завёл мотор, включил печку.
В машине пахло кожей и каким-то явно дорогим, древесным одеколоном.
– Планы на каникулы? – спросил он, выезжая со двора школы.
Она упомянула про поездку к маме в Пореченск.
– А читать что любите? – переспросил он, и это было так странно: он действительно слушал её ответ и кивал.
Затем замолчал, глядя на дорогу, освещённую жёлтым светом фонарей.
– Вы какая-то… нездешняя, – тихо произнёс Максим. – Такая… чистая. Для нашей этой суеты.
И коснулся её руки. Большая тёплая ладонь легла поверх её. Яна не убрала. Сердце забилось громко и нелепо.
Ей было двадцать три. Единственным мужчиной в её жизни до этого был Арсений, соседский парнишка, младше её на два года, который смотрел на неё щенячьими глазами ещё со школы и которому она, сжалившись или от скуки, просто позволила это сделать тем летом, приехав домой на каникулы. Он был робким, восторженным, неловким. Обожал её, что было приятно, но… просто.
Максим был другим: взрослым, мудрым. От него исходила сила и глубокое знание жизни. Он искал не тело, а нечто сокровенное – душу, как ей тогда казалось.
В декабре она оказалась в просторной квартире Максима, пропитанной запахами чужой жизни: чужих духов, чужих цветов в вазе. Жена была в командировке. Яна знала о его браке, знала, что ей здесь не место. Но к тому времени она уже не могла ничего с собой поделать, чувства захватили её целиком.
Максим налил вино в тяжёлые бокалы. Развалившись в кресле, он говорил об одиночестве, о том, что всё вокруг – лишь пустая оболочка, иллюзия благополучия. О том, как никто его не понимает.
– Да и что это уже за семья, – махнул он рукой, пригубив вино. – Одна видимость. Каждый живёт своей жизнью. Два одиноких человека под общей крышей.
Яна слушала, и её переполняло чувство собственной значимости. Она ощущала себя избранной, той единственной, которая способна понять, спасительницей. Взрослой женщиной, а не наивной девочкой, которой просто делают комплименты.
Когда он, поставив бокал, впервые поцеловал её – не мимолётно, как до этого в машине, а глубоко, влажно, у неё перехватило дыхание. Не от страсти, а от благоговения. Он будто снизошёл с пьедестала, приблизившись к ней.
Затем наступила неловкость. Максим раздевал её с торжественной медлительностью, и Яна замерла, боясь пошевелиться, ощущая пульс в висках. Он был первым по-настоящему взрослым мужчиной в её жизни. После робкого, восторженного, но совершенно неумелого Арсения это было что-то иное: сильное, уверенное, знающее, чего хочет.
Она отдалась ему на широком кожаном диване в гостиной, в полумраке, под безразличным взглядом большого телевизора на стене. Поначалу было больно – не так, как в первый раз в жизни, а от его напора, от размеров. Яна ахнула. Он, придержав её за бёдра, прошептал: «Тише, тише, расслабься». И боль ушла, сменившись непривычным, глубоким ощущением наполнения. Приятна была сама близость, его тяжёлое дыхание в волосах, осознание его силы над ней. Максим двигался не как мальчик – торопливо и жадно, – а с расчётливой, почти ленивой мощью. И в этой неторопливости ей чудилось уважение, даже снисходительная нежность. Яна думала, ловя его ритм и закрывая глаза: вот оно, настоящее. Взрослая жизнь. Не та детская возня с Арсением, о которой теперь даже стыдно вспоминать. Её зажатость, пассивность, казалось, не раздражали Максима, а забавляли. Он направлял её движения, водил её рукой по своему телу и шептал что-то ободряющее, хрипло смеясь над робостью. Ему явно нравилось быть учителем, тем, кто показывает ей, каким должен быть мужчина.
Счастье длилось недолго. Уже в феврале это была не его квартира, а кабинет в школе. Поздно вечером, при тусклом свете настольной лампы, Максим прислушивался к шагам уборщицы в коридоре, рукой прикрывая Яне рот. Всё было быстро, нервно, почти грубо.
Он перестал спрашивать, как дела. Прекратил смотреть в глаза так, как раньше – будто читая её мысли. Теперь он смотрел сквозь неё, куда-то в точку на стене, торопясь закончить.
Яна, застёгивая юбку дрожащими пальцами, повторяла себе: «Он устал. У него стресс из-за очередной проверки. Надо беречь и понимать».
Иногда это были квартиры его знакомых – пустые, запылённые, с посторонними запахами. Она молча терпела, думая, что это цена за их тайну, за его «высокое» чувство.
Потом наступил март. Она сжала зубы и, глядя на женскую обувь в прихожей, сказала:
– Я больше не буду приходить к тебе домой. Это неправильно. И мне… неприятно видеть её вещи.
Он удивился, будто не понимая, о чём речь. Потом пожал плечами:
– Как знаешь.
Стали встречаться у неё, в съёмной однушке на первом этаже, рядом со школой. Яна жила в вечной тревоге: вдруг коллега заглянет в окно, ученик встретится на лестнице, родитель заметит. Но выбирала этот страх, лишь бы не чувствовать себя гостьей в его жизни, ожидающей возвращения хозяйки. Ей хотелось, чтобы её расчёска на полке, её кружка в раковине хоть ненадолго создавали иллюзию: это её территория, её дом, её мужчина.
В апреле всё стало по графику – раз в неделю, по средам. Иногда Максим отменял в последний момент коротким сообщением: «Не смогу. Дела». Яна сидела в купленном специально нарядном белье и плакала от унижения. Потом злилась на себя за эти глупые, девичьи слёзы.
Любовь превратилась в долг, страсть – в услугу, которую нужно было оказать качественно и вовремя. Особенно когда он ждал от неё финала, разрядки, которой никогда не было. В её теле что-то замирало на самом интересном месте, и дальше – лишь пустота. Приятно было, тепло, но никогда – до конца. До той грани, про которую он говорил и которую, видимо, все знали, кроме неё. И Максим… он менялся. Становился другим человеком – требовательным: «Расслабься, что ты как деревянная»; нетерпеливым: «Давай быстрее, у меня мало времени». Иногда грубым. Мог выругаться сквозь зубы, когда она зажималась: «Ну вот, опять. Ледышка ты моя». Потом, конечно, просил прощения, гладил по волосам, говорил сдавленно: «Прости. Просто для мужчины это… важно. Чувствовать, что ты тоже хочешь».
Она прощала. Находила оправдания, повторяя их про себя, как заклинание: «Он так устал. На него столько всего давит». И главное – винила себя: это она неправильная, холодная, сломанная. Из-за неё он и стал таким: раздражённым, вечно ждущим чего-то, чего она дать не может.
И вот теперь – май, лес, машина, «племянница», пятитысячная купюра в руке. Взгляд мента с разными глазами, который увидел то, в чём она сама боялась признаться: от той девушки, которой Максим когда-то восхищался, не осталось ничего. Осталась удобная, покорная любовница, которую можно привезти в лес, как бродячую собаку, когда больше некуда.
…Машину тряхнуло на колдобине, и видение рассеялось. Яна моргнула. В окне снова был просто лес, но теперь он казался грязным и пошлым, как и она сама. Максим снова положил руку ей на колено.
– Всё, успокойся уже. Заедем в город, выпьем кофе, – сказал он. В его голосе сквозь раздражение пробивалась привычная, отработанная нежность. Но теперь Яна слышала в ней только фальшь.
Она молча убрала его руку. Больше не хотела ни кофе, ни его, ни этой «любви», которая оказалась гнилой изнутри. Хотела только смыть с себя этот лес, этот взгляд и этот стыд, который теперь поселился под кожей.
ГЛАВА 2
За окном майское небо медленно наливалось розовым, сгущаясь к вечеру. На продлёнке оставались двое первоклашек: они тихо рисовали за одной партой, дожидаясь родителей. Ирина, воспитательница, уже собрала сумку, то и дело поглядывая то на часы, то на дверь, словно пытаясь поторопить запаздывающих.
Яна сидела за учительским столом, проверяла тетрадки, водя красной ручкой по строчкам, но смысл написанного ускользал. В голове засело занозой: как сказать Максиму? Написать сообщение? Позвонить? Она никогда не звонила первой – это было табу. Писать тоже можно было только в рабочее время, коротко, по делу. А видеть его, оставаться с ним наедине, Яна больше не хотела. Всё в ней сжималось от одной только этой мысли: как работать дальше, зная, что его кабинет в двух шагах?
Дверь в класс открылась. Вошла женщина лет сорока, ухоженная, в дорогом светлом костюме. Грузная, плотная, тёмные волосы собраны в пучок.
Подняв глаза, Яна автоматически улыбнулась родителю, скрывая усталость. Боковым зрением она заметила Ирину, замершую с округлившимися глазами. Та металась взглядом между Яной и посетительницей, а затем поспешно уткнулась в сумку.
– Можно вас? – властно спросила женщина и кивнула в сторону выхода.
У Яны похолодели кончики пальцев, потом мороз пробежал по спине. Родители зовут её по имени-отчеству. Догадка пронзила её, и на секунду перехватило дыхание. Она встала и на негнущихся ногах вышла из кабинета, следуя за женщиной. Та дошла до окна в конце коридора, прислонилась к подоконнику, сложив руки на груди. Ждала. Яна остановилась в двух шагах.
– Ну что, дошло? – спросила посетительница, откровенно рассматривая Яну. – Или надо пояснить, кто я?
– Нет… – слова застряли где-то ниже горла.
– Я – Елена. Жена вашего… – женщина поморщилась, прежде чем произнести это слово, – любовника.
Яну просто придавило. Оглянувшись по сторонам, она немного выдохнула: коридор был пуст.
– Что-то скажете, может? – Елена брезгливо смотрела куда-то в районе груди.
– Простите, – еле слышно прошелестела Яна. Содрогнулась, услышав свой голос: тонкий, детский, жалкий.
– Конечно, я подозревала, что здесь будет детский сад, – жена Максима чуть скривила губы, – но не настолько же.
Яна поняла, что выглядит полной дурой. Осталось только пролепетать: «Больше так не буду». Это осознание, как пинок, заставило её выпрямить спину. Собрав последние силы, она сжала кулаки в карманах платья и произнесла:
– Я действительно… – голос дрогнул, она сглотнула, – всё кончено.
– И давно?
– Вчера, – ответила Яна, совсем растерявшись.
– В общем… – Елена хмыкнула, явно не веря, – полагаю, вы хоть немного сообразительны. Впрочем, я Максима даже понимаю – мужчины падки на такое…
– Я уезжаю, – сказала Яна, и в голосе пробились остатки гордости, сухие и ломкие, как прошлогодняя трава. – Сейчас учебный год заканчивается, и уволюсь.
– Мне всё равно, уедете вы или нет, – с презрением смотрела Елена. – Но надеюсь, у вас хватит ума прекратить. Иначе вся школа и весь город узнают о ваших похождениях. Вы же этого не хотите?
– Нет, – содрогнулась Яна.
– Вот и отлично.
Женщина развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Каблуки отстукивали чёткий, неспешный ритм по паркету. Яна смотрела ей в спину, пока та не скрылась за поворотом. В голове стучало одно: «Больше никогда! Ни одного взгляда, ни одной мысли в сторону женатого. Никогда!»
Она вернулась в класс. На лице Ирины играла ехидная, всё понимающая ухмылка. Но воспитательница промолчала, лишь многозначительно вздохнув.
«Кажется, и так вся школа и весь город уже знает», – с горечью подумала Яна, упав на стул. От этого не было спасения. Завтра она напишет заявление, быстро уладит все дела и сбежит из этого кошмара, в который сама превратила свою жизнь.
На следующий день Яна зашла в кабинет директора с заявлением. Та, маленькая, сухая женщина с вечно поджатыми губами, взяла листок, пробежала глазами. Переспросила:
– Не передумаете?
Яна отрицательно помотала головой. Директриса посмотрела поверх очков, коротко и очень неприятно усмехнулась, не задавая больше вопросов. Уговаривать не стала. В её взгляде читалось: «И правильно. Тихо, без скандала. Умница». Это было хуже любых упрёков.
Через два часа, когда Яна уже собиралась домой, телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Ты хорошо подумала?»
Она смотрела на эти три слова, ожидая, что сердце ёкнет, заболит. Но нет.
«Да», – отправила в ответ. И всё. Больше ничего не пришло: ни «Почему?», ни «Я тебя люблю…», ни даже «Удачи». Тишина.
Именно это добило её окончательно. Значит, ему было настолько плевать, что даже выяснять причины не захотел. Или – и это было ещё ужаснее – он обрадовался, что проблема решилась сама собой, без его участия, без слёз и разборок. Она была не просто удобной любовницей, а наскучила ему, а от надоевших избавляются с облегчением.
…Белый междугородний автобус трясся по разбитой дороге. Яна уткнулась лбом в холодное стекло и смотрела, как за окном мелькают леса, поля, редкие деревеньки. Три часа пути. Три часа, чтобы понять: ты едешь из одного «никуда» в другое, старое «никуда». Только там, в Запрудном, оно было позорным и горьким. А в Пореченске – просто пустым. И, наверное, безопасным. Опустошённость заполняла всё внутри, не оставляя места даже для слёз.
Автобус тряхнуло на яме, голова стукнулась о стекло. Яна открыла глаза и увидела в тёмном окне своё лицо: бледное, с синяками под глазами, спутанные светлые волосы, выбившиеся из косы. Глаза-льдинки теперь казались тусклыми.
«Как так вышло?» – беззвучно спросила она у отражения. Ответа, конечно, не последовало. Зато было ощущение глубокого, всепроникающего унижения оттого, что её так легко выкинули из жизни. И главное, как бездарно она сама себя унизила.
Наконец, за окном замелькали знакомые крыши, пристань, церковный купол и Центральная площадь Пореченска – приехали. Автобус со свистом затормозил у старого здания автовокзала. Яна вышла, и тёплый, пахнущий тополиными почками и пылью воздух родного городка ударил в лицо. Она – дома.
На стоянке дежурили таксисты. Яна махнула рукой первому, кто выглядел сонно и неагрессивно. И прогадала.
– Куда, красавица? – голос был сиплый, неприятный.
Она назвала адрес.
– Хорошее место! – оживился водитель, лысый мужик лет сорока. – Частенько туда мотаюсь. К родне?
Яна кивнула, села на заднее сиденье. Он закинул чемоданы в багажник старой «девятки» и уселся за руль. Всю дорогу болтал: про скуку в городе, про то, что мужчине в расцвете сил так тяжко и одиноко здесь. Взгляд в зеркале был липким и влажным.
Она молчала, вцепившись в ремень, думала: «Зря села».
Но бомбила только смотрел и не затыкался. Во дворе он выскочил, достал чемоданы и подмигнул:
– Помогу до квартиры!
– Не надо! – Яна быстро протянула ему купюры.
– Да я ж не за деньги!
Взяв оплату, водитель схватил ручки чемоданов. В этот момент дверь открылась, и из подъезда показалась знакомая фигура. Арсений шёл, глядя в землю. Поднял голову, увидел Яну и замер. Не шевелясь, стоял на тротуаре.
Он, казалось, ещё вырос и стал совсем неприлично, нездешне красивым. Высокий, тонкий в кости, с лицом, словно сошедшим со старинной иконы: чёткие брови, прямой нос, большие, прозрачно-зелёные глаза, как у его старшего брата, но без той хитрой искорки. Во всём его облике была какая-то одухотворённая хрупкость. Её первый мужчина.
Таксист, увидев их перекрёстные взгляды, сник. Бросил чемоданы, плюхнулся в машину и укатил.
Арсений медленно подошёл. Обнял её нежно, прижал к груди. Повеяло свежим и лёгким парфюмом, наверное, чем-то действительно дорогим.
– Привет, – сказал он и, всмотревшись в её лицо, слегка тронул губами висок. От этого прикосновения стало на миг теплее в груди.
– Привет, Сеня.
Он отпустил её и тут же взял оба чемодана.
– Я в отпуске, – сказал, не сводя с неё глаз. – К родителям. Ты?
– Вернулась.
– Насовсем?
– Наверное.
Он широко, по-детски улыбнулся. Яне стало тоскливо и стыдно. За что он так её любит? Даже несмотря на то, что она откровенно его целый год игнорировала после того, как они стали близки.
Сеня донёс чемоданы до квартиры, остановился, посмотрел на неё.
– Я устала, – сказала Яна, упреждая вопрос. – С дороги.
– Позвоню? – спросил он всё с той же надеждой.
– Позвони.
Он кивнул, развернулся и стал спускаться, перепрыгивая через две ступеньки. Яна втащила пожитки в квартиру, закрыла дверь. Прислонившись спиной к холодному дереву, подумала: «Может, вот оно – счастье? Сеня – свой, нежный, тот, кто всегда влюблён». Но мысль эта была какой-то плоской, ничего не дрогнуло внутри.
Брошенные у порога сумки глухо шлёпнулись о линолеум. Яна скинула босоножки и прошла на кухню босиком, оставив следы на пыльном полу. Открыла кран, но послышался только сухой звук – вода была перекрыта. Мама же уехала.
Тогда Яна направилась в ванную. Крутанула на трубах под раковиной пыльные вентили. Раздался глухой стук, потом журчание. Полилась сначала ржавая струя, потом вода стала чистой. Яна подставила ладони – прохладно. Умылась, смывая с лица дорожную усталость и сальные взгляды таксиста. Вытерлась краем полотенца, висевшего на вешалке – оно было чистым, но пыльным.
Вернулась в прихожую, распахнула чемодан, достала оттуда мятый домашний комплект: серую футболку с выцветшим принтом и мягкие спортивные шорты. Переоделась. Ткань пахла порошком из другой жизни.
Потом первым делом открыла окна, помыла полы и прошлась влажной тряпкой по поверхностям. Так, слегка, чтобы дышать было легче. Сходила в душ. Вернулась в гостиную. С дивана сняла лёгкое вязаное покрывало: голубое, которое мама связала, когда Яна ещё училась в школе. Стряхнула пыль на балконе, затем легла и укрылась, поджав под себя ноги. Тишина зазвенела в ушах. С потолка смотрела на неё знакомая трещина в виде молнии. Нестройно поплыли образы: мамины руки, пахнущие тканью и утюгом; её смех, когда кто-то из «пап» говорил тост. Потом хлопок дверью – ушёл. Другой. Третий. А один, с рыжей бородой, как-то стал слишком задерживать взгляд на Яне, когда ей было лет пятнадцать. Мама заметила. На следующей неделе он исчез из их квартиры.
Отец – не было ни одного фото. Только мамины слова: «Он красивый, Яна, и очень умный». И позже, шёпотом: «Так и не развёлся, гад». Были подарки раз в год: дорогие, безвкусные. До восемнадцатилетия маме присылал деньги, а пока Яна училась в институте, уже лично ей на карту. Больше ничего. Она его даже не видела никогда.
Неужели и её дорога только туда – к чужим мужьям, в чужие машины, в чужую семью? Вспомнилось собственное лицо в зеркале: бледное, с синяками под глазами. И Максим, отводящий взгляд, клеймо «племянница».
Образы рассеялись, глаза закрылись. Уснула под мерное тиканье маминых любимых настенных часов, которые она так и не забрала с собой в новую, питерскую жизнь.
Проснулась Яна от тишины – не от звука, а от его отсутствия. Ходики всё так же тикали, но мысли в голове застыли. Потянулась к телефону, набрала маму. Трубку взяли не сразу.
– Алло? – голос был бодрым, чуть запыхавшимся.
– Мам, привет. Я дома. В Пореченске.
– Дома? – та удивилась. – А что в Запрудном? Уволилась?
– Да. Устала от чужого города. Буду работать здесь, в школе, уже звонила, место есть.
– Ну, дело твоё. Сама знаешь, как лучше, – довольно равнодушно ответила мать.
И сразу, без перехода, даже голос стал ярче, быстрее:
– А у нас тут, Яночка, всё замечательно. Юрочка мой, представляешь, подарил абонемент в фитнес-клуб, в который сам ходит! Я теперь, знаешь, хожу на пилатес, йогу! Надо в форме себя держать. Скоро в отпуск – на море полетим, в Турцию. Билеты уже взяли.
Яна слушала, прижимая трубку к уху. Вроде рада за маму. Должна быть рада, но чувство было каким-то фоновым, далёким, как шум из соседней комнаты. Или она совсем разучилась что-то чувствовать? Совсем ледышка?
– …денег тебе пришлю, – вдруг закончила мать свою речь.
– Да не надо, мам.
– Прекрати. Я тут шью немного, для души, но не даром. Да и Юра мне ни в чём не отказывает. Деньги есть. Пришлю.
– Хорошо, спасибо.
Попрощались, повесила трубку, положила телефон на стол. «Месяц отдохнуть, – подумала Яна. – Потом подработку найти, а в августе – в школу».
Аппарат снова завибрировал.
– Да, забыла сказать: квитанции на квартплату, как всегда, в синей папке в шкафу. Батареи в кухне до зимы надо бы заменить. И окна в гостиной – проверь, чтобы не дуло.
– Хорошо, мам.
– Ладно, целую. Береги себя.
Снова тишина. Яна села на стул у кухонного стола. Да, ледышка, но, может, это и не так плохо – ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Просто быть, как эта пустая квартира. Жить и ждать, когда начнётся что-то новое, живое. Или не начнётся.
Вечером позвонил Арсений.
– Можно я приду? – спросил он без предисловий.
– Приходи, – сказала Яна, не раздумывая.
Он пришёл через двадцать минут с двумя пакетами из магазина. Достал оттуда готовую куру-гриль, салат в контейнере, булку, сок.
– Поужинаем, – объявил, как будто это было самым естественным делом на свете.
Разогрели еду, он начал рассказывать про Москву, институт, свою работу – что-то связанное с моделями для физических экспериментов. Говорил увлечённо, с горящими глазами, будто рекламировал свою жизнь. Яна кивала, почти не слушая.
Потом Сеня замолчал. Встал из-за стола, подошёл к ней, обнял. Сначала робко, как всегда. Затем сильнее, прижал к себе. В его объятиях была знакомая, почти детская требовательность: «Я здесь, ты моя». Яна не оттолкнула – он был свой, и от него шло тепло: простое и понятное.
Он поцеловал её в шею, потом повёл в спальню, в полумрак. Раздевал бережно, с каким-то благоговением, целовал каждую открывшуюся часть кожи. Разделся сам. Его тело было другим – не грузным, как у Максима. Длинное, гибкое, на удивление сильное, но когда он прижимался, она чувствовала не тяжесть, а упругую пружинистую энергию.
Всё было тихо, почти без слов. Арсений был осторожен, двигаться начал медленно. Было приятно, не больно. Он зажмурился, его дыхание участилось. Яна лежала, смотрела в потолок, чувствуя это тепло где-то глубоко внутри, оно нарастало, как обычно, к какому-то невидимому пику, а потом – рассеивалось. Она никак не могла поймать, ухватить. Так и не случилось. Арсений, сдавленно прошептав её имя, обмяк. Лежал рядом, счастливый, уткнувшись лицом в её волосы. Через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул прямо там, на старом диване, укрывшись краем её покрывала.
Яна осторожно выбралась из-под него, надела футболку и вышла на кухню. Встала у тёмного окна, за которым горели редкие фонари Пореченска. Дымила сигаретой, хотя почти не курила. Думала.
То ли она полная дура, то ли не хозяйка себе. Почему она безропотно ложится с ними? С Максимом, который хотел, с Арсением – любящим. Как будто её тело – общественное место, куда можно зайти, если очень попросить или сильно захотеть. Она просто не говорила «нет». Или говорила, но не так, чтобы её услышали.
И зачем это всё? Максиму – чтобы кончить. Арсению – чтобы быть ближе. А ей? Что она получала, кроме этой короткой теплоты, которая потом таяла, оставляя пустоту больше, чем была до?
«Действительно, замороженная Снегурочка. Отдаёшь кусочки льда, чтобы они, растопив их своим теплом, почувствовали себя живыми. А сама остаёшься холодной».
ГЛАВА 3
На следующее утро Яна проснулась рано. Солнце било в окно сквозь неплотные шторы. Рядом, на краю дивана, спал Арсений, укрытый одним краем одеяла.
Она осторожно встала, тронула его за плечо.
– Сеня, мне нужно уйти.
Он заворочался, приоткрыл один глаз.
– Куда?
– В школу. Надо переговорить насчёт работы.
Арсений нехотя сел. Сонный, растрёпанный, с полосой на щеке от подушки – красивым он был даже так. Потянулся, обнял Яну за талию, уткнулся лицом в живот.
– Ещё рано…
– Мне надо, – мягко, но настойчиво она освободилась от его рук. – Вставай.
Сеня покорно поднялся, начал одеваться. Долго натягивал джинсы, искал футболку.
Через минут пятнадцать они вышли на лестничную площадку. Ночью прошёл дождь, в подъезде было свежо и сыро. Пахло листвой.
– Провожу? – спросил он, ещё не проснувшись окончательно.
– Нет, Сеня, не надо. Иди домой.
Она сказала это ласково, но твёрдо. Он посмотрел на Яну, будто хотел что-то сказать, но только кивнул. Развернулся и пошёл вверх, шаркая кроссовками по ступенькам.
Яна ещё секунду постояла, слушая, как его шаги затихают. Потом спустилась и вышла во двор.
«Зачем разбудила, мог бы спать», – мелькнуло в голове. Потом, чуть погодя, другая мысль: «Нет, правильно. А то будто живём вместе. А так – нет».
Школа представляла собой серое здание с высокими окнами. Двор огорожен металлическим забором, внутри – асфальт, редкие клёны, скамейки с облупившейся краской. Типичное провинциальное учебное заведение – не обшарпанное, но видавшее виды.
На вахте пожилая женщина в очках медленно переписала паспортные данные в толстый журнал. Яна поднялась по широкой лестнице на второй этаж. В коридорах пахло книжной пылью, мытым полом и старым деревом. Почти пусто, только у некоторых кабинетов кучками стояли одиннадцатиклассники: кто-то, уткнувшись в учебники, кто-то перешёптывался, ожидая консультаций перед экзаменами. Они окинули её быстрыми, любопытными взглядами.
Яна прошла до конца коридора, постучала в дверь с табличкой «Директор».
– Войдите.
Лариса Анатольевна сидела за большим столом, заваленным бумагами. Пожилая, полная женщина в строгом синем костюме. При виде Яны в её лице на секунду мелькнуло что-то вроде узнавания.
– Слушаю вас.
Яна поздоровалась, представилась, протянула документы.
– Хотела бы работать в родной школе. Учителем начальных классов или воспитателем продлённого дня, если есть ставки.
Директор молча взяла корочки, неторопливо просмотрела, поднимая и опуская очки.
– Кажется, я вас помню. Не так давно выпуск был.
– Да, – Яна попыталась улыбнуться.
– Домой решили вернуться? – Лариса Анатольевна отложила бумаги. – Почему в Запрудном не остались? Там школа лучше оснащена.
– Домой решила вернуться, – повторила Яна, не вдаваясь в детали.
Директор помолчала, глядя на неё поверх очков. Взгляд был пристальным и каким-то… странным, изучающим. Яна почувствовала, как у неё похолодели руки: «Знает про позорный побег, Максима? Сплетни могли долететь. Запрудный не так далеко. Неужели всё уже известно и здесь?»
Но Лариса Анатольевна только медленно кивнула.
– Смотрите, – сказала она наконец, возвращаясь к бумагам. – У нас декретная ставка освободится к августу. До этого никак. Один из первых классов возьмёте?
– Возьму.
– Ладно. Заявление оставьте. Если вдруг что-то изменится, или нужно выходить прямо сейчас, ставка точно во второй школе есть, можете туда попробовать.
– Я подожду здесь.
На том и договорились. Яна попрощалась и вышла. До августа – больше двух месяцев. Деньги пока есть, и мать вроде пришлёт, но… особо разбрасываться ими не стоит.
Прошла неделя. Арсений почти не уходил, всё время был рядом. Они смотрели фильмы и сериалы на ноутбуке, лёжа на диване. Ели то, что он приносил из магазина: пельмени, готовые салаты, фрукты. Иногда ходили вместе, покупали продукты, и он пытался готовить на её старой плите. У него плохо получалось, Яна молча переделывала.
И ещё они много занимались сексом. Каждый день, не по разу. Он был ненасытным, нежным и будто бы совершенно счастливым. Звал её по имени, когда кончал. Говорил, что любит и ничего с этим поделать не может. Произносил это так, будто эти слова могли что-то изменить.
Однажды вечером, после того как они закончили и ещё лежали, слипшиеся, в поту, он повернулся на бок, упёрся подбородком ей в плечо.
– Поедем со мной в Москву? – спросил без предисловий.
Она не сразу поняла.
– Сеня, какая Москва? – Яна попыталась рассмеяться, но вышло скучно.
– Какая-какая… Обычная. Учителя и там нужны. Будь со мной.
Арсений сказал это, как будто просто обозначал план: «Вот так теперь будет».
Яна смотрела в потолок. Чувствовала, как его рука лежит у неё на животе, тёплая и влажная.
– Я недавно вернулась, – сказала она наконец. – Только устраиваюсь тут.
– Откажись. Поживёшь со мной, посмотришь.
– Это… не так просто.
– Почему? – он искренне не понимал. Для него всё было просто: он любит её, хочет быть с ней, значит, надо быть вместе.
Она не нашла, что ответить. Потом сказала:
– Дай подумать.
Он кивнул, уткнулся носом ей в шею и через минуту засопел.
Яна лежала неподвижно, чтобы его не разбудить. Думала, что, может, и правда – поехать. Начать с чистого листа с человеком, который её любит. А что ещё нужно? Но мысль о Москве, о его комнате в общаге или съёмной студии, о том, что она снова окажется при нём, как при Максиме, только в другой роли – вызывала не страх, а усталость. Как будто её уже таскали по всем этим сценариям, и они были одинаково бессмысленными.
…Днём Арсений ушёл, неизвестно на сколько, сказав, что надо помочь отцу в гараже. Через минут двадцать, не больше, в дверь позвонили. Яна подумала, что он что-то забыл и вернулся, и открыла. На пороге стояла его мать.
– Здравствуй, Яночка.
– Здравствуйте. Заходите, пожалуйста.
Тётя Лена переступила порог, прошла на кухню, повесила сумку на спинку стула. Яна включила чайник.
– Красивая ты, – сказала Сенина мама. – Очень.
Яна криво усмехнулась, молча достала чашки.
– Я вот что хочу сказать. Ты что думаешь про Арсения?
– В смысле?
– Он у тебя живёт фактически. Приехал в отпуск, а мы его и не видим. Всё у тебя тут.
– Он так хочет, – пожала плечами Яна.
– Да понятно, чего он хочет, – тётя Лена махнула рукой. – Ты-то чего хочешь?
– Я не знаю.
– Вот именно. Морочишь ему голову только. Как всегда. – Тётя Лена вздохнула. – Замуж за него не собираешься?
– Он не предлагал.
– А если б предложил?
– Я не знаю.
– Ясно, – Мать Арсения медленно поднялась со стула. Чайник начал закипать. – Ничего ты не знаешь.
Она взяла сумку.
– Не ломай мне парня, – добавила уже у двери. – Голова у него светлая, сердце – тоже. Если не собираешься быть с ним – отпусти. Ему лет всего ничего, ещё мальчишка совсем. А ты… – она окинула Яну взглядом, – сама не своя, вижу. Разберись сначала.
Тётя Лена прошла в прихожую, дверь закрылась с тихим щелчком. Яна не двинулась с места, стояла посреди кухни, слушая, как закипает чайник. Потом выключила газ. Кипяток ей был не нужен.
Села на стул, подумала: «Он действительно мальчишка, двадцать три будет. А она его не любит. Вообще. Зачем обнадёживает? Зачем спит с ним? Потому что ненадолго тепло? Потому что не надо думать?
Но как его прогнать? Сказать: «Уходи!»? Она видела Сенины глаза, когда он говорил: «Люблю». Не сможет.
Яна нашла на лоджии старую пачку сигарет, припрятанную с прошлого лета. Закурила, стоя у открытого окна. Дым был горьким и едким. Решила: оставить всё как есть, плыть по течению. Он же уедет в Москву – и всё само сойдёт на нет. Она снова перестанет отвечать на его звонки и сообщения. Трусливо? Да. Но как иначе, Яна просто не знала. С ним, конечно, ни в какую Москву она не поедет. Если бы хоть что-то чувствовала к нему, хоть в душе, или хотя бы в теле. А то – ничего. Пустота. Приятно, тепло, и всё. Может, она вообще уже не способна? Может, лучше он, чем… кто-то другой? Или чем одна?
Решив отложить всё на потом, она резко затушила окурок. Нужно было движение, занять руки. Яна надела резиновые перчатки, закатала штаны. Принялась за генеральную уборку. Начала со спальни. Протёрла и вымела пыль из всех углов, отдраивала полы так, что кожа на коленях заныла. Пыль была противна – она напоминала о заброшенности, о её собственной застывшей жизни. Надо было всё смыть.
Она стояла на четвереньках, с тряпкой в руках, когда в дверь снова позвонили. Настойчиво, несколько коротких резких трелей. Яна вздрогнула. На Арсения не похоже. Кто на этот раз? Поднявшись, поправила сбившиеся волосы. На ней были старые, застиранные мамины треники, больше на два размера, растянутая футболка, резиновые перчатки до локтей. Лицо – взмыленное, на лбу прилипла прядь. Выглядела как чушка. Ничего, пусть видят её такой, она гостей не звала.
Потянулась к щеколде, чтобы открыть. На пороге стоял вовсе не Арсений, а соседка с верхнего этажа – Инна Евгеньевна, учительница физики, мать единственной школьной подруги Саши. Невысокая, чуть округлая женщина с короткой стрижкой. Тёмные волосы с проседью у висков лежали аккуратными волнами.
– Здравствуй, Яна, – поздоровалась Сашина мама, окинув её взглядом. – Не помешаю?
– Нет, конечно, заходите.
Инна Евгеньевна шагнула в прихожую.
– Дело к тебе есть.
Яна жестом пригласила в гостиную, сбросила перчатки, помыла руки. Вспомнила: диван разобран, постельное сбито, покрывало на полу. И там они тоже сегодня трахались, не только в спальне.
Гостья уже сидела у стола, тактично поглядывая в противоположную сторону от дивана.
– Чай поставлю? – дёрнулась Яна.
– Нет-нет, и так от уборки отвлекаю. Я к тебе с предложением.
Инна Евгеньевна загадочно замолчала.
– Как понимаешь, все уже знают… – тут Янино сердце ушло в пятки, – что ты вернулась и хочешь в школу устроиться.
– Да, – осторожно ответила она.
– И что только в августе ставка. А до этого есть вариант подработать. Не интересно?
Яна пожала плечами.
– Не думала пока об этом.
– Вот и подумай. Помнишь Наталью Игоревну, преподавателя музыки? Ей нужна няня. Ну, не ей – внучке.
– Няня?
– Да. Там такая история, – Инна Евгеньевна махнула рукой. – Сын её, Димка, его жена бросила, уехала с любовником. И дочку их оставила – на Наталью всё свалилось. Дима без продыху работает, Наталья тоже. Сейчас отпуск, но ей надо в санаторий обязательно – сердце. Только тем и живёт, раз в год её там подлечивают. Как раз до августа нужна няня. Сидеть с девочкой, пока Дима на работе.
– С малышами никогда не работала…
– Там не младенец. Как раз возраст – осенью в первый класс. Может, и в твой будущий попала, не знаю. Давай?
– Я не знаю…
– Чего тут знать? Заплатит нормально. За Евочкой присмотр: покормить, почитать, погулять надо. Всё. Спокойный ребёнок.
– Подумать надо.
– Подумай. Вот номер Натальи Игоревны.
Инна Евгеньевна взяла ручку со стола и написала номер на картонной упаковке от чая.
– Позвони. Детали обговорите.
– Хорошо, спасибо.
– До чего ж ты красотка! Вся в мать. – Гостья поднялась, оглядев Яну с ног до головы.
– Благодарю, – та привычно, для вежливости, чуть улыбнулась. Инна Евгеньевна ушла, в последний раз оглядев бардак.
Яна закрыла дверь, вернулась в гостиную, чтобы взяться за пылесос. У дивана, на ковре, заметила серебристый квадратик разорванной упаковки от презерватива. Волна стыда окатила её с головой. Она стала быстро смотреть, нет ли где самого презерватива. К своему облегчению, не нашла.
«Позорница», – прошептала она себе под нос и схватилась за шнур пылесоса, чтобы заглушить этим гулом всё остальное, но мысли лезли всё равно.
Подработка… Не то чтобы хотелось возиться с ребёнком какого-то брошенного Димы, но что делать – в квартире торчать с Арсением два месяца? Ну, не два, ладно – вряд ли он так надолго в отпуске. Но даже и месяц если. Работа – это хоть причина вставать, график. Чтобы он не приходил, когда вздумается, будто так и надо.
Что ещё там за Дима? Раз жена бросила, много работает – наверняка будет унылый, уставший мужик, которому нет дела до Яниных коленок. Или, наоборот, будет, как все, разглядывать?! А, пофиг, лишь бы не лез.
Она выключила пылесос. В наступившей тишине мысли стали громче. Достала телефон. Позвонила, прижав трубку плечом, всё ещё в перчатках, представилась. Голос собеседницы был мягкий, мелодичный.
– Да-да, здравствуйте, Яночка. Вы могли бы с Евой побыть почти два месяца?
– Побыть? – переспросила Яна.
– Ну, у Димы дежурства. Это иногда сутки. График он вам сам скажет. Очень нужно с понедельника, я уезжаю.
– А если ребёнок не захочет? Мы с ней даже не знакомы, я могу не понравиться ей.
– Ева девочка не капризная, тихая. Надо, значит, надо. Ну и вы – учитель младших классов, педагог – вы наверняка умеете найти подход к детям, не так ли?
– Я постараюсь, – вздохнула Яна, уже смутно жалея, что ввязалась.
– Завтра приходите, познакомитесь? Ненадолго. А с понедельника можно и начинать.
– Хорошо.
Яна записала адрес на обрывке газеты. В паре кварталов, недалеко.
Положила трубку. Мысли были тягучие и пустые: «Два месяца. Чужой ребёнок. Чужой дом. А потом в школу. Всё по плану». Какому такому плану? Плана не было. Было только движение вперёд, как в тоннель, потому что остановиться – значило снова начать думать. О грязной истории с Максимом, об унижении, о безмолвном, виноватом тепле Арсения, которое уже начинало душить.
Он пришёл, когда Яна уже закончила с уборкой. Сразу было видно – только из душа. Волосы темнее, влажные у висков, на шее. Пахло гелем и дорогим парфюмом. На нём была белоснежная чистая футболка, следы от расчёски на затылке.
Не говоря ни слова, он обнял Яну сзади, уткнулся лицом в шею, вдохнул. Его губы коснулись кожи под ухом – влажно, тепло.
– Соскучился, – прошептал он в её волосы. – Сильно…
Она не ответила, позволила ему надышаться. Арсений отпустил, пошёл на кухню шуршать пакетами. Достал пиццу в картонной коробке, сок, салаты. Яна смотрела молча.
Ели стоя, у окна. Он отламывал куски, рассказывал про сломанный компрессор в гараже отца. Касался её локтя, поправлял ей волосы, улыбался. Уют был липким и ненадёжным, как скотч на разорванном пакете.
– Мне работу предложили, – сказала Яна, глядя в коробку с пиццей, а не на него.
– В школе? Уже?
– Нет. Няней. На два месяца. Потом – школа.
Он перестал жевать.
– Няней? К кому?
– Наталья Игоревна, учительница музыки, помнишь? С внучкой её сидеть. Там какая-то история…
– Зачем тебе? – перебил Арсений, и голос его стал странным.
– Деньги нужны. Ну, и не бездельничать.
– Деньги я дам, – Он положил недоеденный кусок. – Сколько?
Её передёрнуло.
– Не надо твоих денег, Сеня.
– Почему? – он сделал шаг к ней. – Значит, в Москву ты не едешь, – сказал он тихо, уже не спрашивая. – Получается, это всё надолго. Ты тут остаёшься.
В его зелёных глазах мелькнула обида.
– Сеня, я не могу, – сказала Яна, беспомощно разводя руками. – Сейчас не могу. Пойми меня! Со мной что-то происходит…
– Что? – он сел, протянул руки, взял её ладони в свои, притянул к себе и усадил на колени. – Что с тобой?
– Я не знаю. Что-то случилось внутри. Я ничего не чувствую.
– Ко мне? – он замер.
– Вообще. Ни к чему. Я, кажется, вкуса еды не ощущаю.
Арсений нахмурился.
– Надо к врачу, наверное.
– Не знаю. Я не могу такая никуда ехать и портить тебе жизнь.
– Ты любая мне жизнь не можешь испортить, – он нежно погладил её по волосам. – Спать хочешь? – спросил уже другим тоном. – Пойдём.
Он легко поднял её, отнёс на диван, укрыл покрывалом. Всё делал молча, с чуть неуклюжей заботой. Прилёг рядом, не прикасаясь, просто чтобы быть в одном пространстве. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
Яна лежала на спине, слушала его дыхание. Глупость. Все её слова – чушь. Но другой правды у неё сейчас не было. И это был не обман и не манипуляция. Просто пустоту внутри было ничем не заполнить. Даже его огромной любовью.
ГЛАВА 4
Яна аккуратно вылезла из-под Сениной руки, оставив его пока досыпать. В ванной умылась ледяной водой, заплела волосы в две простые косы – туже, чем надо. На лицо нанесла тональник, чтобы скрыть синеву под глазами, немного туши на ресницы, бесцветный блеск на губы. Всё это делала на автомате, глядя в зеркало на своё бледное отражение.
Оделась в синие джинсы, белую футболку, сверху – бежевый пиджак. Есть не хотелось. Решила, что кофе купит в киоске по дороге.
Вернулась в спальню, тронула Арсения за плечо.
– Сеня, я ухожу. Тебе пора.
Он заворочался, приоткрыл один глаз.
– Можно я останусь? Ты же скоро? – сонным голосом взмолился Арсений.
– Да, но…
– Я буду ждать. Посплю ещё. – Он жмурился, уткнулся лицом в её подушку, тянул одеяло на себя. Яна посмотрела на него – растрёпанного, такого тёплого – и сдалась.
– Хорошо…
Он не ответил, лишь поймал её руку, поцеловал в ладонь, повернулся на бок и почти сразу засопел снова.
Яна постояла ещё секунду, затем пошла в прихожую. Надела белые кеды, взяла сумку на длинном ремешке через плечо и вышла, тихо прикрыв дверь.
На лестнице пахло обычной сыростью. Яна спускалась, держась за холодные перила, и на площадке между вторым и первым этажом почти столкнулась с тётей Леной. Та тяжело шла наверх, в одной руке пакет с продуктами, в другой – горшок с цветком.
Они остановились, замерли в узком пространстве. Яну кольнуло неприятное чувство: его мать, немолодая женщина, тащит тяжёлый пакет, а Арсений, здоровый лось, нежится в постели.
– Тёть Лён, давайте помогу.
Та окинула её взглядом с ног до головы: причёску, пиджак, сумку.
– На работу? – спросила она без приветствия, но мешок отдала.
– Да, – Яна взяла, почувствовав, как врезаются в ладонь ручки, и потащила его наверх, к квартире Соколовых.
– Арсений где?
– Спит.
Тётя Лена тяжело вздохнула, переложила цветок в другую руку. Они поднялись до двери. Яна поставила горшок на пол, достала ключи.
– Ладно. Спасибо.
Повесив пакет на дверную ручку, она кивнула и быстро пошла вниз, чувствуя на спине тяжёлый взгляд. Спустившись, вышла во двор. Пахло мокрым асфальтом после ночного дождя и сиренью. Яна достала из сумки пачку сигарет, закурила, сделала первую глубокую затяжку. Дым горчил. В голове стучало: «Он там. В моей постели. И его мать знает».
Яна вышла за ворота, свернула на улицу, ведущую к дому Натальи Игоревны. По пути попался киоск, купила там кофе в бумажном стаканчике. Он был слишком горячим и очень сладким. Пила маленькими глотками, обжигая язык.
Нужный дом оказался кирпичной пятиэтажкой. Яна нашла в списке номер квартиры, нажала кнопку домофона.
Из динамика послышался мягкий голос:
– Да-да, заходите, я открываю.
Раздался щелчок, затем характерное пиликанье, Яна вошла. В подъезде пахло блинчиками. В животе чуть слышно заурчало. Она поднялась на третий этаж. Дверь уже была приоткрыта. На пороге стояла Наталья Игоревна: высокая, примерно одного роста с Яной, прямая, с тёмными волосами, убранными в гладкий пучок, и очень светлыми, почти прозрачными голубыми глазами.
– Проходите, проходите, – она улыбнулась, отступая вглубь прихожей.
Яна разулась, поставив кеды на коврике у порога. Прошла за Натальей Игоревной в гостиную. Комнату заливал утренний свет сквозь стёкла больших окон. Левую стену занимало пианино, заваленное стопками пожелтевших нот. Книги были везде: в застеклённых шкафах, на стульях, на подоконнике, на столе – целые стопки книг в потрёпанных переплётах. Пахло старой бумагой, пылью и слабым, горьковатым запахом валерьянки.
– Садитесь, не стесняйтесь! Я тут свою библиотеку разбираю, – Наталья Игоревна убрала с дивана пару журналов. – Сейчас позову Евочку, познакомитесь. И Дима сегодня выходной, очень удачно, он всё подробно расскажет, как что…
Она не договорила. В дверном проёме из коридора появился мужчина: высокий, широкий в плечах, в синих спортивных штанах и серой футболке. На плече висело полотенце, коротко стриженные волосы, на лице – щетина. Губы полные, чуть припухшие, будто от недосыпа. И глаза… Левый – тёмно-карий, правый – ярко-голубой. Разные.
Яну будто кипятком обдало, дыхание перехватило. Он тоже узнал, судя по тому, как замер на секунду, бросив на неё взгляд. Рука с полотенцем опустилась.
Наталья Игоревна, заметив что-то, беспокойно перевела взгляд с сына на Яну.
– Вы… знакомы? – спросила она растерянно.
– Нет, – пролепетала Яна, чувствуя, как у неё горят уши.
– Нет, – твёрдо сказал он, не отрывая взгляда.
Потом шагнул к матери, взял её за локоть.
– Можно на минутку тебя? – глянув на Яну, он потянул Наталью Игоревну из комнаты в сторону кухни.
Яна стояла посреди гостиной, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Потом подошла к дверному проёму. Голос донёсся не шёпотом, но и не громко:
– Мам, у неё… медкнижка хотя бы есть?
– Дим, ну ты что, тише, – зашикала Наталья Игоревна.
– Ты её знаешь?
– Конечно, и медкнижка у неё наверняка есть – она преподаватель! Учитель начальной школы!
– Мам, это я уже слышал вчера. Конкретно её знаешь? Кого в дом приводишь, к ребёнку, ты в курсе?
Яна не стала дослушивать. Кинулась в прихожую, сунула ноги в кеды, не застёгивая. Дрожащими пальцами нащупала щеколду, отчаянно дёрнула. Дверь открылась с тихим скрипом.
Из кухни выглянула растерянная Наталья Игоревна. За ней вышел он, с мрачным, непроницаемым лицом. Яна выскочила на площадку, захлопнула дверь и кинулась вниз по лестнице, не чуя под собой ног. Через двор, сквер, по улице – куда-то бежала. Сердце колотилось о рёбра, в ушах стоял гул.
Очнулась в парке, недалеко от «Лодки». Так в Пореченске называли памятник влюблённым – позеленевший от времени бетонный корабль «Алые паруса». Она подошла, села на корточки, прислонившись спиной к холодному, шершавому борту, и слёзы хлынули сами, сразу, без паузы. Рыдала навзрыд, давясь солёной влагой, выдёргивая из груди всё: обиду, стыд, грязь, которая теперь преследовала даже здесь. Он её видел тогда в машине, с Максимом, с деньгами, и теперь брезговал пустить в дом к ребёнку.
– Милая, ты чего? Что случилось?
Яна подняла голову. На неё обеспокоенно смотрела женщина средних лет, русоволосая, со стрижкой.
Попытка сглотнуть ком в горле ни к чему не привела, слёзы текли ручьями по щекам.
– Ничего, ничего, милая, – женщина провела по волосам тёплой ладонью. – Всё будет хорошо. Бросил, да? Ну их, парней этих, не плачь.
Она гладила и гладила Яну по голове, тихо что-то приговаривая. Потом взяла за руку, подвела к ближайшей скамейке.
– Садись, отдышись. Расскажи, что стряслось. С кем не бывает.
Они сели, и Яна, утирая лицо тыльной стороной ладони, стала рассказывать. Всё подряд – незнакомой женщине в парке. И про Максима, и про машину в лесу, и про деньги, и про маму, и про Арсения, который сейчас спит в её постели, и про этого мента с разными глазами: один голубой, второй карий. И что теперь делать – непонятно. Если ещё и девочка его к ней в класс пойдёт… Невыносимо. В Москву, наверное, надо с Арсением. Там её саму никто не знает, и эту глупую историю, ошибку. А здесь полжизни вспоминать теперь будут.
Женщина держала Яну за руку, молча слушала, не перебивая. Только спрашивала:
– А ты? А он?
В её глазах совсем не было осуждения.
– Не принимай сейчас решений сгоряча.
Яна уже перестала рыдать, только дышала часто-часто, всхлипывая на вдохе.
– Все ошибаются, все – живые люди. Хватит себя уже корить. Виноват-то больше он – взрослый дядька, девчонке голову задурил. Ну и Дима этот что? Никто он тебе. Держи нос выше.
– Он матери своей рассказал, точно! А она – всей школе растрезвонит! Как там потом работать-то?
– Всё равно, погоди… Не принимай сейчас решений. И мальчику этому своему, Сене, не обещай ничего. Подожди, успокойся и решишь позже. Уехать куда-то – может, и нужно. Но не с ним, а самой. Может, мама твоя поможет? В Питер к ней, например.
Яна кивнула, может, правда, в Питер… Мама первое время поможет обустроиться. Наверное.
– Спасибо…
– Не за что, милая. Всё уладится. Не надо так убиваться.
Они вместе вышли из парка, у самого выхода разошлись. Женщина потрепала её по плечу, повернула к магазину. Яна пошла домой. Ноги были ватными, в голове стоял тяжёлый гул. По пути зашла в ближайший магазин, купила бутылку воды, отпила прямо на улице, почувствовав, как холодом обжигает горло.
Потом достала телефон, уже набрала мамин номер, палец завис над кнопкой вызова, но не стала. И, правда, надо сначала успокоиться, подумать. А потом уже разворачивать бурную деятельность.
Она сунула телефон обратно в сумку, пошла домой. Туда, где в её постели, наверное, всё ещё спал Арсений. Или уже нет.
В подъезде было прохладно, Яна поднималась по лестнице, но тут услышала шум сверху, на её площадке.
Голос Арсения, хриплый, недовольный:
– …не знаю, куда ушла. Утром. Сказала – по делам.
И второй голос. Низкий, ровный:
– Понятно.
Затем шаги – тяжёлые, уверенные – вниз. Щелчок двери. Яна опрометью бросилась прочь из подъезда, но было поздно. Сын Натальи Игоревны уже сворачивал с лестничного марша, и они столкнулись взглядами на площадке первого этажа. Он был в той же серой футболке, только сверху накинута куртка.
Он на секунду замер, потом громко окликнул:
– Яна!
Она остановилась как вкопанная.
– Постойте.
Яна стояла, не двигаясь. Дима спустился по последним ступенькам, подошёл ближе.
– Пойдёмте, поговорим, – сказал он, не спрашивая, и чуть коснулся её плеча, подталкивая в сторону выхода. Затем – в сторону маленькой кофейни, что была в соседнем доме, с выцветшей вывеской «Кофе и выпечка».
Яна позволила себя развернуть, ноги сами понесли её за ним. Мысли крутились вихрем: «Сейчас спросит. Или скажет всё, что думает. И что тогда?»
Дима открыл дверь в кофейню, пропустил Яну вперёд. Внутри пахло жжёными зёрнами и сладкой сдобой. Мест было немного: четыре столика, у стойки витрина с пирожками под потускневшим стеклом.
Он выбрал стол в углу, подальше от окна, сел напротив. Подошла официантка и выжидающе уставилась на них с усталым лицом.
– Два американо, – не спросив даже, сказал он.
Девушка кивнула и ушла за стойку. Дима сидел, откинувшись на спинку стула, и молча смотрел на Яну, разглядывал лицо, опущенные плечи, руки, сжатые на коленях.
Яна почти не поднимала глаз. Смотрела на трещинку в пластиковой поверхности стола, на крошки, оставшиеся от прошлых посетителей. Щёки горели. Было ужасно даже не неловко, а стыдно.
Кофе принесли быстро: две простые белые чашки, над которыми поднимался тонкой струйкой пар. Дима отодвинул свою к середине стола, не пил. Яна сидела как истукан, тоже не дотрагиваясь до кофе.
Тишина затягивалась. Он вздохнул и проговорил, глядя куда-то мимо неё, на стену с рекламой мороженого:
– Я хотел бы извиниться.
Яна ошеломлённо подняла глаза. В его лице не было ни злости, ни брезгливости, только усталость. Дима смотрел своими странными глазами, и от этого контраста взгляд казался особенно пристальным, будто он видел её сразу с двух разных сторон.
– За что? – спросила она, не узнавая собственный голос.
– За то, что было у матери – это вышло… грубо.
Он взялся за чашку.
– Пейте кофе, и поедем знакомиться с дочкой.
Яна замотала головой, отодвигаясь на стуле.
– Нет… Я не могу.
– Можете, – сказал он, не повышая голоса. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым. – Пойдёмте.
Поднявшись, он взял свою куртку. Ждал, нависая. Яна сидела… Но потом безвольно вышла из-за стола. Как тогда, с Максимом. Как всегда. Она покорно последовала за Димой к выходу.
На пороге он остановился, обернулся, посмотрел на её лицо.
– Идите, умойтесь, – сказал коротко, кивнув в сторону двери с табличкой «Туалет».
Яна прошла внутрь. Закрылась на щеколду, упёрлась руками в раковину. В зеркале отразились заплаканные, размазанные чёрным глаза и щёки с пятнами тональника. Она набрала в ладони холодной воды, умылась, растирая кожу, пока не начало жечь. Вытерлась грубым и серым бумажным полотенцем. Посмотрела на своё чистое, опухшее лицо в отражении.
Что вообще происходит? Почему он извиняется? И зачем она сейчас поедет с ним обратно в тот дом? Ответа не было. Была только привычная покорность и слабая надежда: а вдруг это шанс всё исправить? Не убегать, а остаться, как-то реабилитироваться. Перед ним или перед собой?
Яна вышла. Дима ждал у двери, глядя в экран телефона. Услышав шаги, поднял глаза, бросил коротко:
– В машину.
И пошёл вперёд, даже не проверяя, шагает ли она за ним, будто знал, что идёт. Открыл дверь тёмно-синего седана, припаркованного в тени старого тополя. Внутри пахло резиной, пластиком и лёгким шлейфом мужского одеколона. На заднем сиденье валялась свёрнутая в рулон сигнальная жилетка и рация. Яна села, стараясь не глазеть по сторонам.
Он сел за руль, завёл двигатель и тронулся. Молчали. Дима смотрел на дорогу, она – в боковое окно, на проплывающие одинаковые панельные дома.
– График в основном сменами, – заговорил он вдруг, не поворачиваясь. – Иногда сутки. Еву кормить надо, гулять, читать… и что там ещё с детьми делают.
Яна поняла: он явно не знает, как обращаться с ребёнком. Она просто кивнула, хотя Дима вряд ли видел. Машина свернула во двор, подъехала к тому же подъезду, откуда Яна сбежала час назад. Он заглушил двигатель, снял ключ. Повернулся к ней, протянул руку.
– Паспорт ваш можно?
– Нет! – Это было уже слишком. Яна испуганно дёрнулась, схватившись за ручку двери, готовая бежать.
– Да стойте вы! – Он придержал её за предплечье, закатив глаза, и будто маска упала с его лица. Взгляд внезапно стал очень усталым. – Я же вас не в рабство угоняю. Могу я просто глянуть паспорт человека, которому доверяю своего ребёнка?!
Пару секунд они смотрели друг на друга. Она, соображая, что ей делать, он с кривой усмешкой на губах. Яна, странным образом взбудораженная, перевела взгляд на его руку, так и лежавшую на её плече. Дима тут же, опомнившись, убрал. Она потянулась к сумочке, достала паспорт в обложке с рисованными котиками и протянула ему. Он с ничего не выражающим лицом взял и принялся медленно листать страницы, поглядывая на неё. И пока он изучал документ, у неё внутри, в самом низу живота, разрасталось и ширилось томление – острое и почти болезненное. Жар, который оставила его рука, теперь пульсировал где-то глубоко, делая каждый вдох слишком шумным, а колени – слабыми. Яна сидела и смотрела на его длинные ресницы, бросающие тень на скулы, любовалась подрагивающими пухлыми губами и не понимала, что с ней происходит. Ничего подобного она раньше не ощущала.
– Пойдёмте, – сказал Дима, возвращая паспорт. Она вышла из машины, засовывая документ обратно в сумку.
Он вошёл следом, придерживая дверь подъезда. Яна брела чуть впереди, слыша за спиной его тяжёлые шаги. Шла и ругала себя. Следовало бы ещё в кафе сказать «нет». И даже раньше – никуда с ним просто не идти. Отказать – во всём.
Она снова, как дура, вошла в ту же прихожую, разулась, поставила кеды рядом с его большими чёрными ботинками. Дима вошёл следом, закрыл щеколду.
Из кухни вышла Наталья Игоревна. Увидев Яну, подошла, взяла её за плечи, слегка сжала. Потом очень строго посмотрела на сына, поджав губы, и, не отпуская Яну, повела на кухню. Усадила за стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек. Налила чай из глиняного чайника в пузатую, керамическую кружку-клубничку.
– Яночка, ещё раз простите. У Димы профдеформация – везде видит опасность… ну такой он… грубоват. – Женщина наклонилась ближе, почти шёпотом: – И проблемы в личном… Вы уж извините его, сложный период в жизни.
Потом Наталья Игоревна громко позвала, обернувшись к двери:
– Дима! Приведи Еву, чай пить будем!
Через минут пять он вошёл, ведя за руку тоненькую девочку, одетую в розовый костюм с выцветшим единорогом на груди, с тёмными, гладко зачёсанными в хвостик волосами, с бледным лицом и большими тёмно-карими глазами, точь-в-точь как его левый. Она держалась за его большой палец и не поднимала взгляда.
Они трое, под строгим контролем Натальи Игоревны, разливавшей чай, сидели за столом.
– Дима, порежь! – Откуда-то появился яблочный пирог, ещё тёплый. – Кушай, Евочка! – сказала бабушка, пытаясь накормить внучку из рук.
– Пусть сама, – пробурчал Дима, взял кусок, положил дочери, потом отрезал ещё один и протянул, не глядя, тарелку через стол Яне. Она тихо поблагодарила.
Ева осторожно откусила крошечный кусочек пирога, жевала медленно, поглядывая из-под опущенных ресниц в сторону Яны, а та смотрела на неё. И вдруг увидела себя в этой девочке: тихую, одинокую, маленькую, как она сама в детстве. Ту, которая сама по себе, никому толком не нужна. Разве что бабушке.
Сердце у Яны дрогнуло, сжалось. Она улыбнулась – впервые за день искренне, без напряжения. Ева заметила. Замешкалась на мгновение, потом робко, едва заметно, улыбнулась тоже. Уголки её губ приподнялись, в глазах мелькнул проблеск живого любопытства.
Наталья Игоревна перевела взгляд с внучки на Яну, потом – на сына. И посмотрела на него так грозно и выразительно, будто говорила вслух: «Я же говорила тебе. Видишь?»
Он встретил этот взгляд, отвернулся и опустил глаза.
ГЛАВА 5
– Ну вот и отлично! – Наталья Игоревна хлопнула в ладоши. – Значит, завтра я уже спокойно могу ехать. Евочка, ты слышишь? Будешь Яну слушаться, как бабушку. А Яночка тебя в сад отведёт-заберёт, покормит, погуляет – всё как с бабушкой.
Она повернулась к Яне, взяла её за руку. Ладонь была прохладной, сухой, с твёрдыми подушечками на кончиках пальцев.
– Завтра к восьми, ладно? Утром всё покажу, где что лежит. И поеду. – Обернувшись к сыну, добавила: – Отвези, пожалуйста, Яночку.
Дима, молча сидевший на стуле у балконной двери, взял куртку со спинки и встал.
– Пойдёмте, – сказал, ни на кого не глядя.
Яна попрощалась с Натальей Игоревной, ещё раз улыбнулась Еве. Девочка, прижавшись к бабушкиной юбке, помахала ей рукой, совсем по-детски, всей кистью.
Они молча спустились по лестнице. Дима шёл впереди, его широкая спина в серой футболке заполняла всё пространство узкого пролёта.
Яна села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Ремень туго лёг на грудь. Дима одной рукой порылся в кармане куртки, лежавшей сзади, достал связку ключей с пластмассовой биркой-сердечком: большой металлический и «таблетку» от домофона. Протянул Яне, не отрывая взгляда от бокового зеркала.
– Держите.
Яна взяла. Металл был тёплым от его руки.
Дима завёл двигатель, тронулся. В салоне было тихо, только мотор гудел и поскрипывали тормозные колодки на неровностях.
Она смотрела на его руки: крупные костяшки, коротко стриженые ногти, на указательном пальце правой – тонкий светлый шрам. Он переключал передачу, и мышцы предплечья играли под кожей.
И вдруг её снова обожгло. Томление, низкое и тёплое, что возникло тогда от прикосновения его руки. Оно шло откуда-то из глубины живота, заставляя кожу на внутренней стороне бёдер слегка похолодеть. Она представила, как эти руки… Нет.
Яна резко отвернулась к окну, уткнулась лбом в прохладное стекло. Что с ней? Тогда, совсем недавно – Максим по графику. Сегодня утром – Арсений в её постели. А сейчас она едет в машине с, в общем-то, незнакомым мужиком и думает о его… руках. О том, как бы он её взял. Грубо, наверное. Или нет?
«Что ты за тварь такая, – прошипела она про себя, глядя на проплывающие гаражи. – С любым, что ли, готова?»
Но он-то не лезет. Сидит, молчит, смотрит на дорогу. Не похож на того, кто будет что-то просить, уговаривать. Он вообще ничего не просил. Только приказал сесть в машину. И извинился.