Читать онлайн Великий Дунай на исторической карте Европы бесплатно

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Оформление художника Я.А. Галеевой

* * *

Книга посвящается Андреа

Предисловие

Пороги Дуная

О богах я знаю не много, но думаю, что река —

Коричневая богиня…

T.С. Элиот. Драй Селвэйджес¹

Тут, кажется, почти

Течет он вспять, а я

Считаю, что

Он должен течь с востока…

Фридрих Гёльдерлин. Истр (‘Der Ister’)²

Теперь история течет вспять,

Собирая на своих просторных страницах

Воду этой грозной реки:

Протечки воды из трех ртов нашего Дуная

А из четвертого – кровь.

Андрей Чюрунга. Канал³

Истрия. Тонкая струйка дыма тянется на берег от корней и стеблей тростника. Резкий порыв ветра с северо-востока заставляет глаза слезиться. Просматривается мерцание пламени: над тростником показываются головы двух мужчин, сидящих у костра. На север в сторону берега бок о бок, как беговые скакуны, проносятся две рыбацкие лодчонки. Носами они разрезают неспокойную серую волну. В них видны по две фигуры на корме и по одной на носу. Кто они – эти люди у костра? Рыбаки, вернувшиеся на берег, чтобы приготовить себе похлебку? Или заготовители тростника, достигшие края своего участка? Неужели мореход развел свой последний или свой первый костер на этом безлюдном берегу?

Здесь, на окраинах Европы, между греческими с римскими развалинами Истрии и вздымающимися водами Черного моря начинается наш путь вверх по реке Дунай. Внезапно громкий хлопок разорвал ткань безмолвного утра. Мы пригнулись от испуга, но среди развалин никого не нашлось. Грохот взрыва медленно катился по линии горизонта. Кто это? Персы под руководством Дария I Великого? Иранцы, ведомые Махмудом Ахмадинежадом? Румынский берег находится всего в двух часах лёта от Багдада или Тегерана. На самом деле это стреляли румынские моряки или их ближайшие союзники, американцы, проверяющие далеко в море огневую мощь своих фрегатов. В развалинах ничего не замечалось. Эти стены штурмовали враги на протяжении четырнадцати веков. Истрию основали греческие переселенцы из Милета во время, когда уже проводились Олимпийские игры в середине VII столетия до Р. Х., и покинули этот город его жители в 700 году н. э., после того как нанесло ил из южной протоки Дуная и тихая гавань этого города превратилась во внутреннее озеро.

Перед началом путешествия вверх по течению Дуная от Черного моря до гор Шварцвальда сначала необходимо было исследовать глухомань области Добруджа (на одном из наречий это слово означает «плодородная земля»⁴), расположенной между Дунаем в его низовьях и побережьем Черного моря. В Государственном музее истории и археологии города Констанца, расположенного в 45 километрах к югу по берегу от Истрии, стоит мраморная статуя свернувшейся кольцами змеи с поднятой головой. Известная как Гликон (Сладкая), эта римская богиня исцеления в виде змеи имеет лицо ягненка, человеческие уши, а также хвост льва – символы доброты, сострадания и мужества. Это изваяние обнаружили во время раскопок в 1962 году на месте старой железнодорожной станции. Там же оказались изваяния тринадцати других богов, скорее всего специально спрятанных, чтобы сохранить их от действий христиан с их страстью к разрушению языческих идолов. Могли ли владельцы этих сокровищ рассчитывать на то, что христиане унесутся, как внезапный шквал ветра, после которого эта змея снова появится на пьедестале, причем совсем невредимой?! В самом начале подъема вверх по Дунаю эта богиня с телом змеи представилась автору самой этой рекой. То есть единым телом, зеленого, коричневого, белого, желтого, серого, серебристого и черного цвета; с постоянным изменением настроений и цветов водной глади.

Вверх по Дунаю? Много людей, которых автор встретил во время своего протяженного путешествия, подумали о нем как о безумце, попытавшемся преодолеть эту реку против течения. Автор ради сохранения своей драгоценной жизни цеплялся за корму шлюпки из стекловолокна, принадлежащей Адриану Опризану, когда ее бросало на волнах у городка Сулина в дельте Дуная; он трудился, нажимая на педали своего велосипеда, двигаясь против свежего северозападного ветра вдоль дамбы неподалеку от города Мохач, что на юге Венгрии, а вот безупречно одетые швейцарские и английские туристы на велосипедах катились по ветру совсем без усилий навстречу, с открытым от удивления ртом, в который залетали плодовые мушки, расплодившиеся на склоне лета; а в конце он гнался за хвостом Дуная на своем автомобиле, петляя между холмами, застроенными немецкими коттеджными поселками и селениями.

Речные потоки стекали по своим заданным руслами путям с гор к морю. Отважные составители книги о путешествиях выходили из кофеен в Фуртвангене[1] и Донауэшингене, насытившиеся пирожными Шварцвальда, чтобы пройти тот же самый путь вниз по течению. При этом они приобретают все новые впечатления от открывающихся перед ними невиданных просторов. А вот о чем думают восточные европейцы, проживающие в своих дворцах и лачугах вдоль Дуная, в городах, названия которых учителя географии в Бонне, Брайтоне, Базеле или Барселоне никогда не упоминали на уроках вслух? В Брэиле или в Кэлэраши, в Смедерево или в Байе? И что тогда сказать о постоянном потоке переселенцев и купцов, солдат и искателей приключений, прошествовавших в том же направлении, что и автор книги, вверх по Дунаю в поисках лучшей жизни? Что было у них на уме и что несли они в своих заплечных сумках? И что оставили позади?

Только на протяжении короткого периода времени с 1740 по 1790 год швабы из Ульма погружались в свои куппе – незатейливые весельные деревянные суденышки с длинными рулями – и отправлялись вниз по течению, чтобы обосноваться на территории Венгрии, разоренной войной и эпидемией. Но даже они, скорее всего, оставались бы дома, не соблазни их притягательное обаяние императрицы Австрийской империи Габсбургов Марии Терезии.

При всем должном уважении к благородным усилиям предыдущих писателей автор чувствует в себе силы предложить любезному читателю кое-кто новое. Проведя половину жизни в Восточной Европе, он, можно сказать, ощутил, что настало время для путешествия в западном направлении, вверх по течению реки, чтобы пролить новый свет на континент, как его видят люди, движущиеся с востока, вставшие рано поутру и идущие вслед за своею собственной тенью. Смысл путешествия автора осознал как минимум один человек. Рыбак на пенсии Илие Сидуренко из деревни Сфынту-Георге, расположенной близ южной оконечности дельты Дуная, пробасил с одобрением, выслушав план автора книги. «Тебе предстоит путь осетра!» – рассмеялся он. То есть вверх по течению метать икру.

Во время путешествия пришло осознание вклада Дуная в историю Европы в том смысле, что этой рекой воспользовались народы, заселявшие земли на Западе. Европа заселялась и «окультуривалась» переселенцами с Востока. Примерно в 6200 году до Р. Х. Юго-Восточную Европу заселили земледельцы из Анатолии (Малой Азии), и с собой они привели крупный рогатый скот, а также овец и коз, принесли и семена культурных растений. По результатам анализа генетической структуры молочных следов, обнаруженных на осколках глиняной посуды времен неолита, выяснено, что их коровы спаривались с турами, дикими быками Европейского континента⁵. Поселенцы принесли с собой знания в области металлургии. Они сооружали горны, в которых поднимали температуру до 1100 градусов по Цельсию, чтобы выплавлять медь из зеленовато-коричневых руд Северных Балкан на древней шахте Рудна-Глава в Сербии и Ай-Бунар в Болгарии. Из этого нового материала, отличавшегося яркой красотой, они изготавливали затейливые украшения, орудия труда и оружие для воинов⁶. Торговля ими продвинулась широко и далеко, а чем протяженнее река, тем дальше забирались купцы. Чуть позже из богатых россыпей стали добывать золото, намывая его в притоках Дуная.

Между 5000 и 3500 годами до Р. Х. на просторах Юго-Восточной Европы, особенно в междуречье Дуная и Днепра, выросли крупные селения или города. Крупнейшие из них в Майданецком и Тальянках насчитывали по 2700 дворов и около 10 тысяч жителей, и только пятьсот лет спустя были основаны известные шумерские города в междуречье Тигра и Евфрата⁷. (В то же самое время подавляющее большинство остальных обитателей материковой Европы селились небольшими племенами в мрачных пещерах и занимались там тем, что обгладывали кости пойманных животных.) Такого рода города или крупные селения росли физически вверх над окружающей местностью с помощью искусственно насыпавшихся курганов или в виде приподнятых городов, под которыми лежали развалины поселений предыдущих поколений. Эти скопления самостоятельных культур, известных в кругах археологов как Кукутени-Триполье, Хаманджия, Гумельница-Караново и Винча, выделились организацией первой на Европейском континенте торговли на протяженные расстояния красивыми розово-белыми раковинами колючей устрицы – Spondylus gaederopus⁸. Эти полупрозрачные раковины не только отражали свет; они как бы служили для его переноски внутри себя, улавливая и храня лунный свет по всему Эгейскому морю, где их собирали местные жители. Они радикально отличались от темных, тонких чаш с замысловатым линейным орнаментом, украшенными звериными головами крышками и ручками, отнесенных к тем же культурам. Раковины Спондилус хоронили вместе с их владельцами, как мужского, так и женского пола, в качестве священных предметов, предназначенных для облегчения трудного перехода в другой мир. Соль была столь же важным товаром для народов данной области, как украшения, орудия труда и оружие. Это «белое золото», добывавшееся в копях, располагавшихся рядом с Тузлой в Боснии, Варной в Болгарии, Турдой в Трансильвании и Гальштатом в Австрии, позволяло людям хранить и перевозить на большие расстояния с целью продажи мясо с рыбой⁹.

«Старой Европой» эти цивилизации назвала американский археолог литовского происхождения Мария Гимбутене, и это название представляется более подходящим, чем этикетка «Новая Европа», нацепленная на Восточную Европу американскими государственными деятелями и британскими комиками. На территориях вдоль нижнего и среднего течения Дуная обнаружено множество миниатюрных глиняных статуэток, в основном женских, с полосами и спиралями по всему телу. Мария Гимбутас считала, что эти статуэтки представляются доказательством духовной и общественной власти женщин, и она назвала эти группы «советами богинь», то есть считала статуэтки женщин свидетельством матриархального уклада жизни общества¹⁰. Ближе к нашим дням археологи заговорили о том, что эти статуэтки служили игрушками для детей, предметами домашнего обихода, говорящими нам больше о модных пристрастиях их владельцев, чем о бытовавших тогда верованиях¹¹.

Больше разногласий возникло по поводу росписи красивых гончарных изделий тех же самых цивилизаций. Кое-кто из исследователей считает, что она представляет собой «дунайское письмо», древнейшее по времени появления, чем шумерское, и до сих пор не расшифрованное¹². Эти надписи, обнаруженные на гончарных изделиях в захоронениях, существенно отличаются от тех, что нанесены на предметы домашнего обихода. Это дает основание для предположения о разнице между содержанием надписей на предметах прижизненного использования и предназначавшихся для погребения. Цивилизация этого медного века в долине Дуная исчезла с приходом сюда племен бронзового века[2], оснащенных более прочным оружием, приручивших лошадей, но располагавших более бедными знаниями о возделывании земли. Несмотря на снижение качества гончарных изделий, металлические изделия стали острее, а их применение изощреннее. Представители одного из направлений научной мысли предполагают, что в этот момент случился коренной перелом, когда миролюбие матриархата сменилось воинственностью патриархата.

Греки[3] основали здесь свои колонии, позже распавшиеся, но потом восстановленные римлянами. Здесь мы имеем дело с редким примером того, как новая цивилизация в данную область вторглась с Запада. Приверженцы христианства вложили копье в руку фракийского всадника, топчущего конем дракона, и назвали его святым Георгием Победоносцем. Римляне проложили мощеные дороги и привели в известный порядок окружающую местность, позже перешедшую в распоряжение «варваров», служивших в их собственных рядах. Скифы и сарматы, аланы, гунны и славяне проскакали на лошадях все тот же путь, что и захватчики бронзового века: из степей к северу от Черного моря до узкой полоски земли между изгибом Карпат и морем, потом повернули на запад прямо к Дунаю.

Турки Османской империи принесли с собой новую волну цивилизации с Востока и восстановили термальные ванны, позабытые со времен римского нашествия. Их терпимость к христианству и иудаизму[4] подвигла православных русских (старообрядцев и мятежников) на то, чтобы искать спасения от гонений их же собственного царя (после 1492 г.), а также предоставить прибежище евреям, спасавшимся бегством от жестокости испанских королей. Небольшие глиняные масляные лампы, найденные на территории крупного военного лагеря Виминаций рядом с Белградом, служат свидетельством римской привязанности к купанию в ваннах при свечах перед отправкой на восток вдоль Дуная сражаться с воинами Дакии¹³. Сохранившиеся римские термальные ванны в Буде (в Будапеште) с их роскошными залами и медными крышами наводят на мысль о точно таком же пристрастии к чистоте среди турок. В Средние века с Востока в Европу перекочевали цыгане, поразившие коренное население своими навыками в обработке металла, исполнении музыкальных произведений и приручении диких животных. Их продвижение на запад продолжается до сих пор вразрез с попытками нескольких французских правительств кряду отправить их «домой».

Настоящий труд составлен на основе нескольких источников. Кристально ясное утро в феврале 1995 года автор встретил над территорией Африки на борту самолета, следовавшего рейсом в Будапешт из столицы Кении Найроби. Наш самолет шел на высоте девяти тысяч метров и придерживался русла Нила и напоминал перелетную птицу. Несколько часов подряд автор наблюдал голубую ленту Нила, рассекающую пески, сходившуюся и расходившуюся, обтекающую острова и болота, цвет ее менялся от серебристого к синему и опять к серебристому. Было видно, как воды Голубого Нила слились с Белым Нилом, как Нил рассек Каир, как топор, а потом вошел веером в огромное «озеро» под названием Средиземное море. Под крылом проплыл, как туча над морем, разделенный Кипр, затем Анатолия (Малая Азия), потом показался край Черного моря. В скором времени показалось, будто снова появился Нил; на этот раз в виде синей ленты, извивающейся по зеленым долинам, разрезающей горы с все еще покрытыми снегом вершинами. Автора посетила мысль о том, что Нил и Дунай выглядят совсем одинаково. Дунай напоминал Нил в верхнем его течении, а Нил – Нижний Дунай. Почему бы не попытаться заново открыть истоки Дуная, как это сделали исследователи викторианского времени Ричард Бертон и Джон Хеннинг Спик, отправившиеся на поиски истоков Нила? Геродот писал, что Египет представляет собой «дар Нила»¹⁴. Раве не может Европа считаться «подарком Дуная»?

Второй причиной путешествия вверх по реке можно назвать политический расчет. На протяжении многих лет автор жил в Будапеште, и до Дуная от его дома можно было добросить камень. Он стал свидетелем избавления от уродливых препятствий, закрывавших горизонты на Европейском континенте: сторожевых башен из железобетона и фортификационных сооружений, известных под названием «железный занавес». Когда автор впервые переехал жить в Восточную Европу, ему пришлось познакомиться с людьми, никогда не видевшими голландский тюльпан или безупречно синие воды Адриатики, находившиеся в нескольких часах езды. Зато к западу от «железного занавеса» автор познакомился с людьми, не знавшими тогда и до сих пор не знающими разницы между Будапештом и Бухарестом, Словенией и Словакией¹⁵.

В качестве наблюдателя объединения Европы, по которой протекает Дунай, пришлось стать очевидцем зазнайства Запада перед Востоком. Для автора этой книги революции 1989 года видятся триумфом человеческого духа, торжеством стремления к свободе во всех ее проявлениях, в том числе, но не только, экономической свободы. Автор не видел «триумфа капитализма» или «победы в холодной войне». Ликвидация «железного занавеса» вдохновлялась стремлением к тому, чтобы думать, писать, путешествовать, работать и развлекаться, не чувствуя на своей шее холодного дыхания государства-деспота, подслушивающего твои телефонные разговоры, открывающего твои письма и подвергающего шантажу твоих друзей.

Целью путешествия по Дунаю с востока на запад ставилось составление представления о жизни и о взглядах народа, живущего за счет этой реки на ее берегах. Никакого намерения представить Восток в каком-то идеальном виде не было. Там существуют глубокие экономические и структурные проблемы, по большому счету отсутствующие на западе Европейского континента, обитателям которого повезло больше. Прежде всего, остается проблема изложения рассказа. Большие эпизоды недавнего прошлого остаются до конца не осмысленными. Ужасную повесть о Холокосте, случившемся с евреями Восточной Европы, все слышали и поведали об этой катастрофе вполне подробно¹⁶. Только вот прочие трагедии описаны слабо и, когда о них уже рассказали, редко получили достойное толкование. Живут у нас цыгане, лишенные их музыки и кочевого образа жизни коммунистами в обмен на матрасы в рабочих общежитиях и фабричный труд, а потом на заре капитализма потерявшие даже средства к существованию. Существует к тому вырождающееся крестьянство Восточной Европы, которому вернули землю в 1990-х годах, а потом оно ее уступило спекулянтам землей в 2000-х годах или просто сорнякам, когда собственные дети и внуки земледельцев отказались марать свои руки. Не будем забывать о детях Румынии и Болгарии, брошенных на произвол судьбы, когда их родители скрылись на территории Испании и Италии в поисках работы. Дунай течет через области, отличающиеся своим собственным многообразием, но сама река со своими постоянными изменениями у нас только одна.

Дельта Дуная, Добруджа и Нижний Дунай в Румынии и Болгарии

Автор отправился из дельты Дуная в Румынии в марте 2011 года и достиг его истоков на территории Германии в марте 2012-го, разделив путь на несколько этапов. Между вылазками автор возвращался в Будапешт, чтобы заработать денег на жизнь в качестве журналиста-репортера и провести какое-то время со своей семьей. Путь удалось преодолеть в основном на автомобиле, но пришлось также передвигаться пешком, на велосипеде, плыть на лодке, брать билеты на поезд, самолет, и, но только однажды, на дороге в Кладово на территории Сербии я прокатился на скейтборде собственного сына Матвея¹⁷. При каждой возможности автор купался в Дунае, обычно рано утром летом в спокойных водохранилищах выше по течению от плотин, или просто продвигался вплавь против течения.

Основу данной книги составили впечатления от нового путешествия вверх по Дунаю, но иногда в повествование вплетаются сюжеты из рассказов других путешественников. В середине 1980-х годов автор, рискуя быть изгнанным из Венгрии, сообщил о протестах населения по поводу возведения Габчиково-Надьмарошского гидроэлектрического предприятия на Дунае между Венгрией и Чехословакией. Досье автора, хранящееся в архиве тайной полиции Венгрии, содержит подробный отчет о беседах с участниками тех маршей протеста. «Этот так называемый журналист практически не скрывает своего сочувствия к участникам протестов», – говорилось в понравившемся автору абзаце, написанном неким осведомителем полиции, стоявшим рядом с ним на пароме, идущем в Эстергом. В апрельский День смеха 1986 года автор шел пешком с друзьями по заболоченной пойме Дуная на Малом Житном острове в Западной Венгрии, когда начался дождь. Никому и в голову не пришло, что капли этого спокойного дождя содержат первую радиацию Чернобыльской ядерной катастрофы, случившейся за тысячу километров на востоке. В 1991 году венгры в одностороннем порядке отказались от вышеупомянутого гидроэлектрического проекта, однако словаки продолжали его осуществление, считая делом своей национальной гордости и игнорируя какой-либо потенциальный ущерб природной среде. В октябре 1992 года четыре пятых течения реки на отрезке тридцать километров отвели в канал. Старое русло Дуная осталось без воды через считаные часы, и рыбаки бродили по колено в оставшихся болотцах, пытаясь спасти ту самую рыбу, которую обычно ловили на продажу. Народ по обе стороны Дуная до сих пор подсчитывает убытки.

В марте 1999 года из окна гостиницы «Хайатт» в Новом Белграде автор наблюдал, как натовские ракеты падали дождем на территорию югославского военного аэродрома Батайница к северу от столицы и на нефтеперерабатывающий завод «Панчево» на Дунае.

В 2000 году автор снимал на кинопленку пеликанов в дельте Дуная, где находится самое крупное в Европе место обитания этих птиц. В 2005 году пришлось вернуться в эту дельту с совсем неприятной задачей – чтобы задокументировать последствия птичьего гриппа для сельского населения, жившего здесь за счет разведения кур и гусей, а также рыбы.

В конце марта 2010 года первые следы радиоактивного изотопа йода с места ядерной катастрофы на АЭС Фукусима в Японии, случившейся за десять тысяч километров от Европы, обнаружили в молоке овец, пасущихся рядом с Дунаем на территории Румынии¹⁸. В беседах с народом на реке и ее берегах автор всегда стремился также узнать и о человеческих мечтах и песнях, о посещающих людей видениях и ночных кошмарах. В тюремном лагере в Белене, располагавшемся на дунайском острове в Болгарии, Тодор Цанев на протяжении десяти лет кормил своей плотью москитов и поил кровью постельных клопов. В Оршове рядом с плотиной Железные Ворота Ахмед Ингур, раньше проживавший на острове Ада-Кале, все еще иногда видит во сне, как шагает по улицам этого древнего турецкого города, строения которого взорвали с помощью динамита и погребли под поднявшимися водами Дуная. Нет ничего удивительного в том, что один человек видит во сне свой старый дом, но и другие люди рассказывают о том же самом. Из его сна плетется новая история последних пятидесяти лет. Быть может, в мире, коренным образом отличающемся от нашего собственного, гидроэлектростанцию Железные Ворота никто бы строить не стал. Быть может, в Габчиково не возвели бы плотину и не установили турбины. Быть может, Ференц Землович все еще строит планы на добычу золота в песках Дуная у Златне-на-Острове.

Колин Таброн писал, что голос путника – это «звук одной цивилизации, повествующей о другой цивилизации». Автор рассчитывает на то, что его собственный голос услышат в стереофоническом звучании. Ставка делается на то, что автор, как путешественник с Запада, будет заново открывать для себя Восток и, как путник с Востока, заново откроет для себя Запад. Автор думал, что знает эту реку, хотя бы более или менее, до того как отправился в путь, но в пути его все равно часто посещало изумление, радость и только изредка разочарование. В данной книге описано больше археологических находок, чем он ожидал, больше следов римлян и их предшественников, больше закусок и вина и даже больше замечательных персонажей, чем он осмеливался надеяться.

Твоему вниманию, любезный читатель, предлагаются рассказы о народах Дуная и их темной, романтичной реке.

Глава 1

От сотворения мира

«Судя по фракийским рассказам, территория за Дунаем кишит пчелами, из-за чего дальнейшее продвижение становится невозможным; по моему разумению, тем не менее, рассказ этот выглядит совершенно невероятным, так как пчелы не относятся к созданиям, способным выносить тамошний холод…»

Геродот¹

«Дунайскую улитку (theodoxus danubialis) узнают по ее ракушке с поперечными темными зигзагообразными полосками на светлом, обычно желтоватом фоне. На востоке она может быть однотонной черной… [она] предпочитает чистую проточную воду речек, богатую кислородом и с каменистым дном. Там, где воды заперты плотиной, ее популяция обычно исчезает»².

Осетр, говорит Раду Сучу, это – броненосная рыба. В уме проносятся изображения длинноносых, усатых крестоносцев, водных витязей в их доспехах, отбивающих у врага топкое дно Дуная, с ожесточенным взором из-под забрал, атакующих с помощью железных плавников. Он имеет в виду то, что у осетра отсутствуют кости и длинный, тонкий позвоночник, как практически у всех остальных рыб; эту рыбу можно назвать шедевром природы, состоящим из хрящей, связок и мышц.

Раду пригласил автора в свой кабинет НИИ дельты Дуная в Тулче, считающейся главным городом этой дельты в Румынии. В этом кабинете расставлены склянки с заспиртованной рыбой, высятся горы бумаг, светятся экраны компьютеров, а полки трещат под весом книг. Он показывал перевод на румынский язык труда венгерского автора Мора Йокаи под названием «Золотой человек»³, в котором говорится об утраченном острове Ада-Кале, находившемся далеко вверх по Дунаю рядом с Железными Воротами. Все, кто влюбляется в Дунай, чтут всю эту реку на всем ее протяжении, даже те ее участки, которые никогда не видели.

На стенах снаружи его кабинета были закреплены гнутые, зловещие на вид крюки, напоминавшие крючки для одежды, но раньше их использовали для ловли осетровых. Эта рыба никогда не будет истерично биться, попавшись на наживку с крючком. Осетровая рыба может прожить сто лет, набрать вес в несколько сотен килограммов и при этом носить в брюхе икру весом с взрослого человека.

В Дунае водится пять пород осетровых: белуга, шип, русский осетр, севрюга и стерлядь. Шип с его изогнутым рылом и закругленными усами ближе всех других собратьев к исчезновению, остальные тоже совсем не процветают в дикой природе. Осетровые считаются самыми древними рыбами на земле, когда-то они были гордостью Дуная и водились в избытке. Древние даки ловили осетровых в заколах из кольев, воткнутых в дно реки, на крюки, торчавшие между деревянными поперечинами. На дакском языке это устройство называлось «гарда», и это слово до сих пор встречается в сербском языке. Когда римляне завоевали даков, с 101 по 106 год до Р. Х. проведя две кровавые кампании, они заставили своих пленников научить их технике ловли осетров, а потом перебили или отправили на рынки работорговли. У основания Колонны Траяна в Риме изображены бородатые, в штанах, мужчины, пригнувшиеся под мечами победоносных легионеров, отличающихся чисто выбритыми лицами и короткими туниками. Перед нами образец военной пропаганды, а не правдивое повествование, так как на нем отсутствуют изображения того, как бородатые мужчины учат римлян ловить рыбу.

Римские умельцы доработали изобретение даков и создали вершу для раков, укрепляемую в русле реки. Сам технический замысел изменился совсем незначительно. В венгерском музее города Байя автор видел деревянные прутья, сплетенные наподобие боковин детской люльки с торчащими между ними крючками. Эти крючки цеплялись за «латы» осетров, и чем активнее рыба пыталась освободиться от них, тем глубже жала крючков впивались в их бока. Эти «изгороди для рыб» потом подтягивали к бортам лодки и доставали из них застрявший улов. Раду встряхивает свою ловушку в виде простой коробки из-под обуви, полную рыбьих костей и хребтов. Осетр, объясняет он, «прекрасно карабкается, но плохо плавает». Раду с помощью рук показывает, как эта рыба действует своими плавниками в качестве якорей, которые втыкает в дно реки на своем продолжительном пути вверх по течению Дуная. Он достает из своей коробки два плавника – длинных и острых, больше напоминающих портняжные иглы. При приближении рыб к порогам, которые когда-то перегораживали определенные участки русла реки, осетровые с помощью таких плавников «встают на якорь», проплывают немного вперед и снова опираются на них за каким-нибудь подходящим валуном. Таким способом им удается подниматься вверх по реке на крутых порогах со стремительным течением воды.

Древнейшие окаменевшие останки осетровых в возрастном отношении оцениваются в двести миллионов лет. Эти рыбы обитали в водах Земли в десятки раз дольше, чем человек бегает по поверхности ее суши. С тех пор изменения их практически не тронули. По окаменелостям можно судить о том, что длинноносые белуги в далеком прошлом выглядели так же, как сейчас, и охотятся они теперь на отмелях Черного моря, как когда-то охотились в море Паннонском. Самым крупным представителем осетровых рыб считается белуга, достигающая шести метров в длину и весящая до тонны[5]. На кадрах, снятых под водой, они выглядят как космические корабли, маневрирующие между галактиками.

«Можно встретить людей, которые всю жизнь провели рядом с Дунаем и ни разу не видели ни одного осетра», – говорит Раду. Осетровые стараются постоянно находиться у самого дна реки. В водах Черного моря, где практически всю свою взрослую жизнь проводят три из пяти видов дунайских осетровых, эти рыбы тоже редко поднимаются на поверхность. О миграции осетровых в море известно было мало до того, как в 2009 году началась реализация совместного румыно-норвежского проекта⁴. На телах пяти юных рыб закрепили миниатюрные спутниковые передатчики стоимостью не больше переносного компьютера, а потом их выпустили в Дунай у города Хыршова, находящегося далеко от дельты.

Подробнее об этом проекте Раду рассказывал автору тем вечером в ресторане «Нептун» под фресками размахивающих трезубцами богов за блюдами с жареным судаком, поглощаемым под белое вино из области Никулицел. Самым удачным для ученых на текущий момент оказался осетр по кличке Харальд. Этого двенадцатилетнего самца назвали в честь короля Норвегии Харальда I Синезубого[6]. Весивший 60 килограммов, этот осетр сразу же после обретения свободы отправился вниз по Дунаю к морю. Ту зиму он провел у подводной скалы на глубине всего лишь 60 метров у северо-западной оконечности Черного моря напротив Одессы. Так появилось первое доказательство того, что в этом месте осетры собираются на зимовку, и здесь им больше всего угрожают рыбаки с траулеров. Самой важной такая информация является для борцов за сохранение животных видов. Миниатюрное устройство, прикрепленное к спине Харальда, запрограммировали так, чтобы оно не вело постоянно передачу, а накапливало информацию, которую потом передавало на спутник при всплытии рыбы на поверхность воды. Через 164 дня после того, как Харальда выпустили в Дунай, он всплыл в 11 километрах от Крыма. На протяжении того «премьерного сеанса связи», судя по информации, переданной на спутник «Аргос», он двигался с постоянной скоростью 15 километров в час – предположительно находясь на палубе рыболовного судна. Харальда выловили рыбаки. Он все еще подавал признаки жизни, вероятно, до поры до времени.

Еще одной особенностью осетровых называют их способность жить несколько дней без проточной воды. Большую белугу, выловленную сербскими рыбаками рядом с городом Апатин в 2003 году, завернули в одеяло одного из рыбаков и оставили на берегу. Через несколько часов эта рыба избавилась от одеяла и скатилась с берега обратно в реку, после чего успешно скрылась. С самого начала владельцы этого трофея заметили, что в боку коварной белуги виднеются остатки нескольких ржавых крючков. Случай этот зафиксировали больше двадцати лет после того, как плотиной Железные Ворота на румыно-сербской границе осетровых отрезали от традиционных нерестилищ на мелководьях Дуная между Венгрией и Словакией. Должно быть, вышеописанная белуга застряла на мели, когда строилась плотина, или она проскочила в шлюзы вместе с груженой баржей, чтобы продолжить путь миграции, которого лишились остальные особи ее породы.

После вылова осетра Харальда и доставки его на берег сигнал на спутник поступал с его передатчика на протяжении еще двух дней. Последний сигнал от него поступил с находящейся рядом железнодорожной станции в городе Саки в Крыму. Харальду предстояло путешествие внутрь континента на поезде. Возникает резонный вопрос: а что сделали с передатчиком на осетре те, кто его отловил или купил эту рыбу? По ходу предприятия удалось пополнить знания ученых о путях ската осетров, однако самую богатую по сравнению с другими рыбами информацию ученые получили все-таки от Харальда. Некоторые передатчики до сих пор так и не всплыли. Информация с других передатчиков поступила на спутник в искаженном виде. Эфир над Черным морем наполнен спутниковыми сигналами связи между русскими боевыми кораблями и военно-морской базой в Севастополе. Черное море на Западе считается выходом России в зоны военных действий и революций на Ближнем Востоке⁵.

Гордостью своей коллекции, хранящейся в коробке из-под обуви, Раду считает маленького, безупречного осетра чуть длиннее его ладони, подаренного ему профессором Николае Добровичи-Бакалбашей. В начале 1970-х годов профессор Н. Добровичи-Бакалбаша осознал тот факт, что осетровые в Дунае вымирают. Запасы осетровых истощались в силу чрезмерного объема промысла, загрязнения воды и сооружения плотины гидроэлектростанции Железные Ворота. С ГЭС сложилась точно такая же ситуация, как после возведения Волгоградской плотины в России на Волге на десять лет раньше. В 1980 году по сравнению с 1930 годом было выловлено в десять раз меньше белуги. Н. Добровичи-Бакалбаша посвятил остающиеся десятилетия своей долгой жизни попыткам спасения популяции этой рыбы⁶.

Первое затруднение у него возникло в общении с рыбаками – те отказались сообщать ему, где можно ловить осет ровых. Такую информацию скупые на слова румынские рыбаки назвали тщательно сохраняемой семейной тайной, передаваемой от отца к сыну. Невзирая на все это, Николае Добровичи-Бакалбаша остановил свой «трабант» рядом с мостом у города Хыршова, где мужчины все еще останавливаются на обочине, уперев руки в бока, тем самым изображая громадного сома в своих корзинах или своем воображении, и глядят из-под руки вверх по течению. Он никуда не торопился. Каждый вечер устанавливал свою палатку, а весь день вступал в разговоры со всеми, кого встречал на берегах Дуная. Через три дня его терпение окупилось первым результатом. Случайно заглянув в деревянную бадью, стоявшую рядом с одиноким удильщиком, он увидел в ней своего первого осетра. Сам удильщик приезжал сюда каждый год из далекой Молдавии, ловил рыбу до тех пор, пока не наполнял ею свою бадью, солил свой улов, потом отвозил домой, чтобы кормить семью зимой и продавать излишки. Испуганный рассказом знающего профессора о том, что он выловил редкие особи, удильщик упросил нового знакомого забрать их у него. И то были совершенные особи, которые Раду теперь передал автору. По размеру рыбы и сезону ловли Н. Добровичи-Бакалбаша сделал вывод о том, что осетр зимует в Дунае, а не возвращается в более теплую соленую воду Черного моря.

Н. Добровичи-Бакалбаша и его команда научились сами ловить осетровых с учетом разрозненных сведений, почерпнутых у рыбаков и из собственных наблюдений. Молодая взрослая рыба входит в русло Дуная на нерест каждые три— пять лет, а рыбы постарше проходят этот путь только каждые десять – пятнадцать лет. Большую привязанность к Дунаю по сравнению с другими видами демонстрируют гибридные особи, получившиеся в результате скрещивания разных пород осетровых. Похоже, они отказываются возвращаться в Черное море. Ученые обратили внимание на поразительный факт: больше всего осетровых водится как раз в тех местах, где римляне построили свои крепости. Командиры римских пограничных гарнизонов численностью в несколько сотен человек, а то и больше, которых надо было чем-то кормить, были людьми дальновидными. Осетры водились и кормились в Дунае в те времена в таком количестве, что их сочное розовое мясо и черная икра стали основной пищей солдат, стоявших гарнизонами вдали от своего дома. Цивилизации сменяли друг друга, но старые привычки осетров умирают с трудом. На пути в сторону дельты с запада автор видел первые в его жизни ветрогенераторы, расставленные на холмах и напоминавшие по виду одуванчики или солдат авангарда римской армии. На территории Добруджи постоянно дует ветер, поэтому склоны холмов здесь остаются голыми, трава низкорослая, как в степи. Здесь находится самая южная и самая западная оконечность великой разнотравной степной области Южной России, через которую в доисторические времена двигались на своих лошадях кочевники. В спину им дул преобладающий здесь северный ветер, известный на румынском языке как «кривач». Кочевники должны были чувствовать себя уютно на этих низких холмах из подвергшегося выветриванию гранита. Их похоронные курганы до сих пор разнообразят ландшафт степи.

Область между Дунаем и Черным морем под названием Добруджа отличается диким, пустынным, унылым ландшафтом, с которым даже румыны знакомы слабо. Единственной книгой об этой области, которую удалось отыскать в лучшем книжном магазине Бухареста, оказался массивный том с фотокарточками, снятыми Разваном Войкулеску, который на мотоцикле или в седле коня смог добраться в места, куда можно было доплыть только по морю⁷. Там находятся гранитные утесы, напоминающие зубы, с единственным тутовым деревом у подножия, как даром богини. «Глубокой ночью… я все еще слышу стук лодок, пришвартованных у подножия Крепостного холма. Там находятся дороги, ведущие в никуда, но по которым местные жители упорно странствуют… Мост с ржавыми рельсами между двумя сухими холмами, бесконечность полей подсолнухов, церкви, неуклюже разбросанные среди полей дикого чернобыльника и скал» – так написано в предисловии Р. Войкулеску. Речь идет о начале мира, подчеркивает он, а не его конце. Отсюда начинается путь автора вверх по Дунаю.

Названия поселков, через которые проезжал автор, звучали в турецкой манере, например Сараю и Топалу, мимо проплывали маленькие мечети, размером не больше молельной комнаты, и тонкие колосовидные минареты. На протяжении восьмисот лет истории Румынии в Добрудже жили турки и татары. Как подавляющее большинство захватчиков на протяжении столетий, они полюбили эти места и покидать их не стали. Их правнучки, стеснительные девушки с темно-карими глазами и улыбками прирученных диких зверей, продают проезжающим путешественникам букеты алых цветов, сияющих пурпуром в их смуглых руках.

Овцы бродят отарами по обочинам дороги в принесенном ветром облаке дыма от мужчины, наклонившегося над подожженной прошлогодней травой. На веревке сушатся развешанные потертые ковры, куры копошатся во дворе рядом с деревянным сараем, наполненным до верха кукурузными початками, а полисмен в фуражке с белой тульей бредет беззаботно куда-то по обочине дороги Развана Войкулеску.

Сравнение ветрогенераторов с одуванчиками кажется более подходящим, чем с солдатами Рима. Где-то за два года их появилось четыре сотни и пятьдесят штук. Планом на всей территории Добруджи предусматривается возвести четыре тысячи таких агрегатов, многие из которых встанут на пути перелета миллионов птиц к дельте Дуная и обратно.

Ветреным мартовским утром Даниэль Петреску везет автора в городок Бештепе, название которого переводится с турецкого языка как «пять холмов», выше по течению городков Махмудия и Сфынту-Георге. Даниэль высок ростом, обладает располагающей улыбкой, на шее у него висит массивный бинокль. Озеро Разим южнее Бештепе считается крупнейшим в Румынии, и его водная гладь простирается практически до самого горизонта на юге. На противоположной стороне холмов находится самая южная излучина Дуная, откуда до моря остается последняя сотня километров этой реки. С севера дует сильный ветер, а небо выглядит пасмурным. Одинокая нахохлившаяся ворона пикирует в порыв ветра, потом небольшие стайки зябликов и вьюрков перелетают холм в северном направлении, переговариваясь на лету. «Невзрачные пичуги, зато они могут летать даже в такую ненастную погоду. Эти холмы для них – как Мекка для магометан, они притягивают перелетных птиц. Они подлетают с этих плоских и влажных областей, причем используют восходящие нагретые потоки воздуха с холмов для набора высоты. А уже поднявшись над этим местом, они планируют вниз на другую сторону холмов: осенью на юг, весной – на север».

Данные холмы объявлены природоохранным заповедником, так как здесь произрастают слабоустойчивые породы мха и растений, а не из-за перелетных птиц. Здесь же встречаются обыкновенный тимьян, кустовые злаки под названием овсяница (festuca), кусты шиповника и даже низкорослая шелковица, покрывающая скаты глубоких оврагов. В советские времена школам назначались задания по сбору гусениц шелкопряда на тутовых деревьях для возрождения румынских шелковых предприятий. «Это дерево считается полезным для птиц, так как плодоносит продолжительное время, – говорит Даниэль. – Розовые скворцы очень его любят». Упомянутые выше гусеницы питаются листьями белой шелковицы. Шелк в Европу начали завозить из Китая с I столетия новой эры[7]. В 552 году во время правления византийского императора Юстиниана Великого двум монахам удалось ввести в Константинополь контрабандой полную шелковичных червей бамбуковую палку⁸. С тех пор в Греции и на Балканах стали активно возделывать шелковицу, и на территории многих областей там занялись выпуском собственного шелка.

У города Тулча Дунай распадается на три рукава. Северный рукав под названием Килийского гирла проходит вдоль украинского берега и впадает в Черное море. Эту протоку Дуная сторожит город Измаил, и на его гербе изображен четырехгранный католический крест на красном фоне, отделенный мечом от исламского полумесяца.

Эти стихи написал Гаврила Романович Державин, и они вошли в первый русский государственный гимн. Турецким султаном тогда был Селим III. Их написали в память о взятии командующим русской армией Александром Васильевичем Суворовым в 1791 году считавшейся неприступной турецкой крепости Измаил. Последствия этого события героическими назвать язык не поворачивается. Закончив осаду, русские солдаты вырезали сорок тысяч турецких мужчин, женщин и детей, прятавшихся в домах. Таким образом, вероятно, появился красный фон герба под крестом. Когда все закончилось, А.В. Суворов удалился в свою палатку и заплакал¹⁰[8]. Сегодня население этого города составляет девяносто тысяч человек с крупной китайской общиной.

Посередине находится самый оживленный рукав Дуная под названием Сулинское гирло, спрямленный англичанином Чарлзом Хартли на его пути домой после участия в Крымской войне. Он отправился заниматься расширением Суэцкого канала, а еще принимал участие в спрямлении пути через извилистые протоки дельты Миссисипи¹¹. Однако первый опыт он приобрел на Дунае, где вступил в схватку между транспортными инженерами, озабоченными скорейшей доставкой своих товаров на рынок, и защитниками окружающей среды, отстаивавшими извивающуюся, поворачивающую русло, меняющуюся реку, какой она остается в наши дни.

Старейшим руслом числится южная протока под названием Сфынту-Георге или Святой Георгий[9], она пролегает до самого горизонта на востоке, если глядеть с холма Бештепе. С того места, где мы стояли, были видны холмы, отполированные порывами ветра. На холмах виднелись редкие деревья, но даже те из них, что уцепились корнями за почву в этом продуваемом ветром месте, выросли низенькими и согнутыми, как хвосты. К тому же здесь выпадало очень мало дождей и снега, где-то сорок сантиметров осадков в год.

Места кормежки птицы выбирали в зависимости от уровня воды в дельте реки. Поздней весной, когда из-за дождя и таяния снега выше по течению река превращается в бурлящий коричневый поток, пеликанам и цаплям приходится ловить рыбу на мелководье заливных лугов. Ни одна из двух пород пеликанов на Дунае не умеет нырять, поэтому для кормежки им нужно мелководье. Человек со своим освоением территорий, таким как возведение вышек ветрогенераторов, заставляет пеликанов все дальше отсюда искать пропитания. И чем дольше они находятся вдали от своих гнездовищ, тем меньше остается шансов у их птенцов выжить. Даниэль своим рассказом напомнил автору о рыбаке, с которым он познакомился много лет назад на Лофотенских островах у берегов Норвегии. Он был молод, недавно женился, поэтому редко покидал свой дом на рыбацком судне – не дольше, чем на неделю подряд. Шли годы, и он мог теперь находиться в отъезде по полгода на промысле в тусклых водах Баренцева моря, где искал сокращающиеся косяки рыбы.

В советские времена власти пытались заменить соленую воду озера Разим, поступающую из моря, на пресную воду Дуная. Возвели дамбы, чтобы запереть это озеро со стороны моря, и протянули искусственные каналы от реки. Эксперимент завершился катастрофой¹². С тех пор предпринимались робкие шаги по восстановлению этой области в ее естественном состоянии. Точно такие же усилия прилагались по восстановлению почвы. Создали широкую сеть дамб, чтобы приспособить посевные площади для возделывания кукурузы и риса. Попервоначалу наметился кое-какой успех, но повышение солености почвы сгубило урожай. Мечту румынского диктатора Николае Чаушеску, отец которого был далеко не преуспевающим селянином, состоявшую в том, чтобы преодолеть «сельскохозяйственную отсталость», защитники окружающей среды подменили мечтой о восстановлении девственной природы в сельской местности¹³.

Путники двинулись через вершины холмов. Несмотря на ветер, видимость портится, но сквозь клубящийся туман на расстоянии все еще просматриваются высокие мачты ветрогенераторов, и создается впечатление, что они двигаются навстречу. Попытки хозяев строительных компаний по монтажу их внутри дельты Дуная провалились из-за сопротивления представителей движения «зеленых», однако на территории области Добруджа их сборка ведется стремительными темпами практически повсеместно. Новые строители идут в этот район, привлекаемые местными советами, жаждущими капиталовложений, дотациями из Брюсселя и, прежде всего, мощными ветрами Добруджи. Даниэль переживает за перелетных птиц, вьющих здесь гнезда круглый год, а также опасается пагубного воздействия на здешнюю хрупкую экосистему дорог, силовых кабелей и железобетонных конструкций. «Здесь находится одно из чудес Европы, и уничтожать его такого рода капиталовложениями не следует. Только вот в Румынии всегда побеждают те, кто располагает большими деньгами. Застройщики приходят на участок земли, сначала строят свой объект, и только потом задают вопросы». На дороге из Махмудии в Тулчу пришлось тащиться вслед за полосатыми грузовиками-бетономешалками, в клубах пыли напоминавшими ос. Свой участок той же самой земли и дуновение одного и того же ветра пытаются урвать владельцы испанских, немецких, французских и американских компаний. «Мы совсем не против развития, и даже не против ветроэнергетики, однако как только некий проект выходит на промышленный масштаб, то тут же он начинает наносить вред. Нельзя располагать тысячами роторов с размахом вращающихся лопастей где-то с футбольное поле каждый и не влиять на окружающий живой мир. Подавляющее большинство видов птиц перелетает с места на место по ночам. Птицы – создания ловкие; они могут уклониться от лопастей нескольких турбин, но что им делать, когда количество ветрогенераторов исчисляется сотнями? Судьба летучих мышей складывается еще трагичнее. Они даже не долетят до смертоносных лопастей: лопасти создают такой перепад давления воздуха, что у этих мышей во время полета отказывают легкие».

Оценки экологического ущерба оплачивают сами застройщики, и их результаты никогда не дают оснований для тревоги. Однако когда орнитологи предпринимают попытки исследования территорий под мачтами ветрогенераторов, их тут же прогоняют подальше сотрудники частных охранных предприятий.

Дальше путь лежит по широкой петле до озера Муригел – по-турецки «пурпурное озеро», названное по особому оттенку его воды, чтобы посмотреть сельдь и черноголовых чаек, а также стада диких гусей. Ветви тополей украшали черные гнезда грачей, напоминавшие кольца на пальцах. Многие из этих гнезд захватили для своих нужд кобчики. На территории, принадлежащей биосферному заповеднику, охота категорически запрещается, поэтому здесь птицы ищут спасения от своих двуногих врагов.

Продолжается путешествие через коммуну Плопу, когда-то знаменитую своими мастерами-кровельщиками. Практически все они переселились вверх по Дунаю в Британию или Нидерланды в поисках прилично оплачиваемой работы. Строй белолобых гусей летит высоко над крышами, на которых традиционную кровлю заменили красной черепицей. Из бывшего рыбного садка тучей поднимаются тысячи болотных куликов. «Они как раз отдыхают, нагуливают жирок для перелета в Россию», – говорит Даниэль. Как и у кроншнепа, клюв кулика снабжен загнутым окончанием, чтобы ловчее хватать червей и рачков, копаясь в грязи и иле. Берега озера окаймляют заросли тонкого тростника, прекрасно годящегося для кровли, а на фоне неба он выглядит как чистое золото.

Подъезжаем к Тулче; капли дождя бьют в лобовое стекло, а дорога запружена бетономешалками. Возможен ли компромисс со строителями ветрогенераторов? Вот в чем вопрос. Можно ли составить схему строительства так, чтобы обойти районы, наиболее важные для перелетных птиц? «Такая попытка имела место, но прибывающие сейчас вкладчики капитала говорят, что их притесняют в пользу тех, кто уже приступил к работе. Они монтируют вышки везде, где это им представляется удобным. Существует опасение того, что все это безобразие не прекратится до тех пор, пока не упадут прибыли или не закончатся дотации».

Директором биосферного заповедника дельты Дуная служит Грегоре Бабояну. На стене его современного стеклянного кабинета, выходящего окнами на залив в Тулче, висит его фотография с Жаком Ивом Кусто. Этот знаменитый французский защитник окружающей среды совершил путешествие по всему протяжению Дуная с 1990 по 1992 год, во время которого он собирал информацию о здоровье и недугах реки, возникших из-за вредных посторонних примесей, накопившихся в ракушках¹⁴. «Вам повезло, – позавидовал Ж.И. Кусто Г. Бабояну в Тулче, – Дунай все еще остается подходящей для жизни рекой по сравнению с Рейном, но ему потребуется огромная помощь».

В 1950-х годах коммунизм обеспечил стремительную, примитивную индустриализацию половины Европы, до этого пребывавшей в полуфеодальном оцепенении. Деревню Пентеле в Венгрии переименовали сначала в Сталинварош (Сталинград), а потом в Дунауйварош (Новый город на Дунае). По берегам Дуная разрастались города, как младенцы во время взрыва деторождения, а народ двинулся из сельской местности в жилые районы, напоминавшие по виду зубцы стен средневековых замков. Все отходы человеческого, химического и животного происхождения хлынули в реку, которая перерабатывала и фильтровала все, что можно было, через заросли тростника и корневую систему растений сохранившихся заливных лугов, а все, что не поддавалось такой переработке, выбрасывалось в Черное море. В начале 1990-х годов сотни промышленных предприятий советской эпохи на берегах Дуная объявили разорившимися и закрыли. Шансов на продолжение функционирования после прекращения государственных дотаций и мощного управленческого воздействия тоталитарного государства у них оставалось мало.

Сельскохозяйственные предприятия ждала по большому счету точно такая же судьба. Работники громадных государственных ферм и кооперативов заняли все поля бассейна Среднего и Нижнего Дуная от австрийской границы с Венгрией под выращивание продовольствия. Из года в год росли урожаи зерновых культур, и для этого всю почву пропитали химическими удобрениями. Вдоль реки понастроили химические комбинаты, на которых выпускали удобрения и взрывчатые вещества. Отходы с этих заводов сливали в реку, а товар баржами доставляли на рынки сбыта. Собранное зерно доставляли в Констанцу для отправки его через океаны по всему миру или вверх по Дунаю в Австрию и Германию для прокорма капиталистических народных масс. Когда коммунизм отменили, Дунай, образно говоря, вздохнул с огромным облегчением¹⁵. Смрадный поток из дренажных канав свиноферм сократился с объема наводнения до ручейка. Цыгане потащили металл с закрытых предприятий на побережье, чтобы продать его как лом, переправить его через моря и переплавить в железные балки, предназначенные для армирования бетона в ходе строительного бума на территории Китая и Индии. Государственные фермы раздробили на мелкие части, а крестьяне получили назад землю, отобранную у них в период мощной волны национализации конца 1940-х годов, или плату за нее. Десять лет здесь остро не хватало малых тракторов, приспособленных для обработки мелких наделов, зато гигантские сельхозмашины советской и восточногерманской сборки ржавели без применения в бурьяне. В XXI веке капитал в сельскую местность Восточной Европы так и не пошел. Некоторые аграрные предприятия удалось восстановить, причем часто при участии владельцев иностранного капитала. Продолжается устойчивый процесс сосредоточения сельхозугодий в руках сокращающегося дальше числа их владельцев, так как сыновья и дочери крестьян, получившие наделы в наследство, не хотят ими заниматься и избавляются от них за деньги. Предприятия пищевой промышленности и пивоваренные заводы Румынии и Болгарии, Венгрии и Словакии прибрали к рукам владельцы иностранных компаний еще в первую волну приватизации 1990-х годов. Крупные торговые центры и комплексы в известной мере пришли на смену базарам на открытом воздухе, где народ когда-то покупал для себя фрукты и овощи, а также парных забитых кур напрямую от тех, кто их вырастил. Но многие базары существуют до сих пор в силу того, что продовольствие на них гораздо вкуснее, здесь можно посмотреть в глаза тому, кто его произвел. И покупатель только выигрывает, когда у него на тарелке оказывается помидор прямо с грядки, а не красный шарик, преодолевший путь в две тысячи километров с базы, где его упаковали.

После ужесточения норм по сбросу отходов в реку восстановлена работа некоторых фабрик и заводов. Очищению дунайской воды послужили оплаченные Европейским союзом крупные проекты по строительству самых современных станций очистки стоков для таких городов, как Вена и Будапешт. В настоящее время практически самую большую угрозу природе представляют пластиковые бутылки, сносимые течением. Несмотря на постоянные предупреждения, кое-кто из жителей проявляет неосмотрительность и оставляет такие бутылки на берегу Дуная. Смываемые в Черное море, они впоследствии разлагаются с образованием ядовитого ила на его дне, остающегося там навсегда.

Задача руководства биосферного заповедника заключается в предохранении дельты Дуная после бесчинств времен правления Н. Чаушеску и оказании помощи жителям местных общин в зарабатывании себе на жизнь. К сожалению, однако, выполнение этих двух задач одновременно не всегда получается. Местные фермеры и рыбаки возмущаются вмешательством в свою деятельность со стороны «экологов», как они называют сотрудников биосферного заповедника. В 1990-х годах многие мужчины в дельте Дуная потеряли работу, и им ничего больше не остается, как только заниматься ловлей рыбы. Кое-кто из них использует запрещенные мелкоячеистые сети. Другие добытчики присоединяют электроды к автомобильным аккумуляторным батареям и погружают эти электроды в воду. В результате от электрического удара на обширном пространстве под водой погибает все живое. Выше по течению на территории Сербии, где после войн 1990-х годов на руках у населения осталось много оружия, для глушения рыбы применяются боевые ручные гранаты. В 2006 году власти Румынии запретили лов осетровых. Эту инициативу по спасению рыбы от исчезновения можно назвать полезной, если бы она не послужила тяжелым ударом по бандам убежденных браконьеров, особенно в дельте, для которых осетровые считались самым ценным трофеем. Чтобы помочь рыбакам добыть средства к существованию, перепробовали самые изощренные предложения. Григоре Бабояну поддерживает такое предложение, чтобы рыбакам разрешали добывать осетровых хотя бы одну неделю в году. Однако такое предложение будет сложно воплотить в жизнь, когда власти Болгарии, Сербии и Украины пошли на уступки из-за многолетних требований румын и ввели общий запрет на лов осетровых на протяжении своих участков Дуная. Второе предложение заключалось в организации рыбных хозяйств и разведении осетровых в рукотворных условиях с последующим возвращением их на волю в реку. В настоящее время в Румынии открыто два хозяйства по разведению осетров: одно – в Исакче на Дунае, второе – рядом с Бухарестом. Авторы норвежско-румынского проекта планируют внедрение «осетровых туров» по Дунаю¹⁶.

Впервые автор познакомился с Григоре в 2000 году, когда приехал снимать кино про пеликанов в дельте Дуная. Он предоставил съемочной группе лодку и проводника, и ее участникам оставалось только покупать солярку для подвесного мотора. Денег администрации заповедника ассигновали настолько мало, что его смотрители могли едва патрулировать обширные, полудикие просторы дельты Дуная и ловить браконьеров. Главная уловка в деле с пеликанами, объяснил проводник, состояла в том, чтобы вести себя точно так же, как эта птица. Эти крупные птицы не очень-то боятся других крупных созданий, таких как человек, сносимых к ним течением реки. Можно буквально находиться среди них, и только самые опасливые пеликаны признают в людях коротко-клювых врагов, зато птицы поумнее и постарше или те, что уже много раз имели дело со съемками, сохраняют спокойствие и занимаются своим делом на спокойной глади реки в зарослях тростника. Григоре признается в том, что финансовая ситуация с тех пор выправилась мало, хотя сотрудников пограничной службы снабдили получше, добавили денег и им стало проще сторожить дельту Дуная от лихих людей. Они проводят конфискацию сетей, а тех, кто пытается заниматься ловом рыбы в нерестовые периоды, когда действуют официальные запреты, подвергают наказанию. В апреле и мае можно ловить только простую щуку.

Одним воскресным утром в Тулче автор двинулся на поиск имама в мечети, находящейся неподалеку на холме по пути к музею. Тот торопится на похороны, но после обещал вернуться, и тогда с ним можно будет поговорить, если на то будет воля Аллаха. Однако у Аллаха на муллу были иные планы, и в назначенное время его не было. Подождав немного на морозе мартовского вечера, автор позвонил в дверь стоявшего напротив низенького одноэтажного городского здания общества турецко-румынской дружбы. Владычество турок здесь продолжалось без малого пятьсот лет, и окончательно утратили они здешние территории только в 1870-х годах[10]. Оставшиеся здесь турки превратились из правителей в этнографическую диковинку, однако кое-какие их сокровища сохранились нетронутыми. К двери подошла женщина, и она пригласила незнакомца внутрь, как какого-то блудного сына. Группа турчанок собралась в этом доме на свое еженедельное хоровое занятие: руководили хором Везза Садула, Сабиса Махмет и Сабина Али. Часть песен они выучили во время своих ежегодных поездок в центральные районы Турции, и их они исполняли на народных торжествах. Но самыми задушевными они считают старинные турецкие баллады, сложенные в Добрудже о Дунае.

С чего это румынская девушка вдруг ощутила тоску по родине на берегу Дуная и откуда взялся сам турецкий паренек, остается загадкой, теряющейся во мгле веков. Тулча всегда оставался городом переселяющегося куда-то населения. Фасадом он выходит на море и опирается на Дунай.

Исполнив песни четыре или пять, дамы устали, а одна из них обнаружила, что потеряла свой сотовый телефон. В скором времени вся компания стала искать его повсюду, и даже последнее произведение оказалось жертвой исчезновения изделия современной техники. Вернувшись в небольшую гостиницу на берегу гавани, автор съел очередного окуня и отправился пораньше спать, убаюканный шумом волн, накатывавшихся на отмель, и криками чаек.

Глава 2

Коленопреклоненный дуб

Спутники мои были славные парни,

Не жаловались на усталость, жажду и стужу.

Были похожи они на деревья и волны,

Что встречают ветер и дождь, встречают солнце и ночь,

Не меняясь в окружающем их измененье…

Йоргос Сеферис. Аргонавты¹

На судне рейсом из Тулчи в протоку дельты Дуная под названием Сулинское гирло не протолкнуться из-за наплыва пассажиров и товаров. Повсюду нагромождены мешки с овсом для лошадей, используемых в степях у городка Сулина, подгузники для детей этого населенного пункта, ящики с греческими апельсинами, испанскими томатами, боливийскими бананами, но больше всего на судне людей. Женщины в цветастых платках с хозяйственными сумками на палубе, две узкобедрые девушки подросткового возраста, собравшиеся навестить своих прабабушек, парочка влюбленных среднего возраста в начале своего совместного пути, рассматривающая волны, идущие от носа судна. Все же больше всего на судне было мужчин с грубо вырубленными чертами лица, задумчиво собравшихся на корме в своих синих рабочих куртках и молча куривших сигареты.

Вдоль берега реки выстроились старые ивы, их узловатые, перекрученные корни спускались к самой воде за последним глотком. За ними теснились быстрорастущие канадские тополя, напоминавшие подростков, пытающихся проникнуть на гулянку взрослых родителей. В одном месте срубили и сровняли с землей целый лес таких деревьев. Дунай пахнет тем морем, рядом с которым вырос автор книги на юге Англии, но его вода выглядит зеленее, острее, она совсем не соленая. Тем не менее над нею реют чайки и бакланы. Черные с выгнутыми шеями, но прямыми, как у солдат, спинами, с желтыми носами, медлительные, с достоинством в движениях, как у военврачей, стоят они на плавниках у берега реки, ныряют в воду изящно, как стрелы. Поодиночке встречаются белые цапли (чепуры), журавли, аисты. Только утки и гуси летают стаями все вместе. Остальные птицы ловят рыбу сами по себе, кося внимательный глаз на других птиц рядом или людей, пытающихся вмешиваться в жизнь речных обитателей.

Паром от Тулчи до Сулины, расположенной в шестидесяти километрах от побережья Черного моря, идет четыре с половиной часа. Там совсем нет дорог, только лабиринт зарослей тростника и болот. В дельте Дуная находится одно из крупнейших в мире сосредоточение тростниковых отмелей. Черное море, в которое впадают желто-коричневые воды Дуная, представляет собой внутреннее море-озеро, отделенное от Атлантического океана протяженным, ленивым массивом Средиземного моря. Храбрым матросам, проходившим через проливы Гибралтар, Босфор и Дарданеллы, следовало задуматься над тем, придется ли снова увидеть Бискайский залив? В местах, где песчаные дюны и почва слежались достаточно давно, возникала возможность для появления поселков. Поселок Милеа-23 назвали по случаю прохождения здесь 23-й мили от устья Дуная. Местность К.А. Розетти на протоке Килийское гирло представляет собой объединение поселков, названное в честь этого румынского романиста XIX века, хотя само поселение на самом деле образовали пастухи, чьи овцы находили узкие полоски сухой почвы, которых едва хватало, чтобы дойти до манящего издали прибоя. К тому же Константин Розетти занимался политикой, причем поддержка им революции 1848–1848 годов едва не стоила ему жизни на виселице. Его выручила жена, англичанка Мари, чей брат служил британским консулом в Будапеште, и позже ее спасенному мужу поручили пост министра внутренних дел².

Теперь выйдем на палубу в серый день. Дунай выглядит серым, небо – серое, и даже леса по обеим сторонам реки покрыты каким-то серым налетом. Картина меняется только редкими всплесками цвета крестьянских домов и корпусами проходящих судов в пятнах морской ржавчины. Вверх по реке они везут бокситовую руду из России или Бразилии для алюминиевых заводов Тулчи. С высокой осадкой идут пустые суда за листовым железом с металлургического комбината Галаца: сухогрузы «Белфин» и «Бурхан-Дизман», зарегистрированные в Стамбуле, а также «Аяне» из Ла-Ва летты на Мальте³. Как редкие птицы, стоят одинокие матросы и смотрят вниз с палуб на переполненный пассажирами речной паром как на мир, где родственники и друзья все еще путешествуют вместе. Если бы с автором были дети, они бы помахали этим матросам руками. Автор же через бинокль осмотрел их палубы, пытаясь разглядеть человека у штурвала, стоявшего лицом в сторону заката.

У реки расположилось несколько деревень, раскинувшихся вдоль берегов с обеих сторон, и получалось так, будто река служила в них магистральной дорогой. Рядом с домами, крытыми тростником или жестью, высились аккуратные скирды срезанного камыша. Весельные лодки с черными просмоленными бортами были пришвартованы у деревянных сходней или перевернуты вверх дном на берегу, как морские ракушки у тропы. Избы собраны из бревен, их оконные рамы покрыты краской синего, белого или зеленого цвета. С берега кричат петухи. Важно проходят гуси в белом оперении, как врачи во время больничного обхода. Рыбаки, всегда работающие парой, расставляют сети из своих черных лодок. Один мужчина гребет веслами, а второй терпеливо перебирает пальцами уходящие поплавки сети.

В мире этой реки все жители ходят с покрытой головой. Мужчины носят казацкие шапки, плоские или бейсбольные кепи; женщины постарше предпочитают шали или вязаные шерстяные шапки. Даже птицы тоже носят уборы в виде торчащих перьев на голове. Река здесь широкая, глубиной от десяти до четырнадцати метров, так что места здесь хватает для всех держащихся на плаву средств. На дневном ветру развеваются желтые с красным флаги Румынии, синие с желтым Украины и голландский триколор.

Наш паром прибыл в Сулину точно вовремя к половине шестого вечера. На причале уже ждала толпа народа и лошадей с телегами. Вниз с грохотом спустили сходни, а на стойки намотали кольцами толстые канаты. Раздался смех обнимающихся родственников, пожилые пары чмокнули друг друга в щеки, а потом потянулись за своими сумками. Подавляющее большинство населения этого городка никого конкретно не встречало, а прогуливалось вдоль берега, глядя на вновь прибывших пассажиров. В жизни этих людей, отрезанных от остального мира водой и зарослями тростника, прибытие парома из Тулчи уже казалось большим событием.

Селимся в гостинице «Жан Бар», расположенной на берегу чуть дальше от паромного причала. Здесь царит атмосфера Дикого Запада – тяжелые деревянные панели в столовой, зимние герани на подоконнике спальни с высоким потолком и запахом черного перца. Снаружи эта гостиница раскрашена красными и белыми полосами, как малиновое мороженое. Мы торопились достичь Черного моря до наступления темноты.

У грунтовой дороги, идущей на восток к морю через Сулину, раскинулось городское кладбище. У самых ворот повстречалась молодая парочка, как раз покидавшая это печальное место. Глаза их совсем не были красными от слез, зато губы хранили свежесть недавних поцелуев. Здесь находится часовенка с деревянной башенкой и железным флюгером, а сразу за нею расположена британская часть кладбища. Надгробные плиты с английскими именами рядом с Дунаем выглядят особенно заброшенными, это же не Тайн и не Темза, не Мерси и не Медуэй.

«Посвящается памяти Томаса Резерфорда из Гудон-Панса, Англия, главного инженера парохода „Кеплер“ фирмы „Норд Шильдс“, покинувшего этот мир на 26-й день июля 1875 года в Сулине в возрасте 36 лет». Дальше следует цитата из псалма № 39: «Ты, Господи, Боже мой, чудес Твоих, и в замыслах Твоих никто не сравнится с Тобой!» Джеймс Мейсон из Сандерленда умер в Сулине 3 октября 1852 года в возрасте 20 лет. Уильям Симпсон умер в Сулине 28 июля 1870 года в возрасте 46 лет. Его надгробный камень установили за счет Европейской комиссии по Дунаю, «на которую служил мистер Симпсон 13 лет в качестве прораба». Интересно, принимал ли участие в похоронах Чарлз Хартли, обнажил ли он свою склоненную голову перед палящим августовским солнцем, когда Билла Симпсона опускали в могилу? На следующем камне выбито четыре имени моряков с корабля флота его величества «Рекрут»; все они утонули в Дунае между 1859 и 1861 годами. Каким же беспечным был экипаж этого корабля, чтобы потерять четырех моряков всего лишь за два года?! «И к тому же помянем Питера Грегора, кочегара, погибшего из-за неблагоприятного климата».

Останки судов, помеченные на штурманских картах на обеих сторонах устья Дуная, служат подтверждением того, что эта река совсем не всегда бывала мирной.

Наконец, на вершине камня с красиво высеченной оливковой ветвью читаем надпись: «С любовью в память об Изабелле Джейн Робинсон, старшей и дорогой дочери Е.А. и Е.Д.С. Робинсон из Саут-Шилдс, 28 лет от роду, утонувшей у берега Сулины 27 сентября 1896 года после погружения на дно в результате столкновения парохода „Килмур“».

Около входа на кладбище внимание привлекает самая свежая могила из всех остальных захоронений. Низкий могильный холмик из песчаника и букет цветов. На простом деревянном кресте надпись: Ион Валентин, родился в 2011 году, умер – в 2011 году.

Сулина считается городом, основанным пиратами, прославленным консулами, который выживает на нелегкой диете из рыбы и иностранных туристов. Первое упоминание о нем находим в длинном письме византийского императора Константина VII Багрянородного (Порфирородного) своему четырнадцатилетнему сыну в 950 году[11], в котором он вел речь о племенах, с которыми тому придется иметь дело после наследования престола. «Русские приходят по Днепру на Черное море каждый год на своих долбленых ладьях, – написал Константин, – проходят через устье Дуная к реке Селинас (Сулина), и их постоянно беспокоят печенеги, которые захватывают все суда, отбивающиеся от общего строя, на всем пути до побережья Константинополя»⁴.

Дальние ворота этого кладбища уже заперли на ночь, поэтому пришлось перелезть через забор и продолжать путь к морю, которого уже не было видно, зато слышно гораздо разборчивее из-за отражения его шума от новых домов, торчащих на песке, как крабы за кладбищем. Где-то рядом с зарослях свистящих камышей зовут птицы, вторжение человека помешало их подготовке ко сну. Тут песок под ногами неожиданно становится мягким, потом слышится тягостный хруст ракушек, и показываются белые линии волн на темном покрове моря. В этот момент Черное море выглядит на самом деле черным. В конце длинного мола просматривается белый пульсирующий луч маяка. Путь продолжается, долгий и одинокий путь вдоль берега.

На следующее утро над морем встает солнце. Выходим на железный балкон гостиницы «Жан Бар» и подставляем лицо первым солнечным лучам. То же самое проделывают чайки, сидящие по одной на каждом столбе освещения, а верхушки ивовых деревьев на берегу покрываются золотым отливом. Народ суетливо торопился на паром до Тулчи, отходящий в полседьмого утра; мальчишки толкали свои велосипеды, а женщины держали в руках по три-четыре хозяйственные сумки.

За утренним кофе в обшитом дубовыми панелями буфете владелец этой гостиницы Аурель Баенару поведал о своей судьбе. Он приехал сюда, когда ему было 20 лет, а сейчас ему 52 года. Тогда 15 тысяч человек здешнего населения занималось рыбоводством, работало на консервной фабрике, на судоремонтной верфи или во флотских экипажах. Теперь осталось всего лишь 4 тысячи жителей, а фабрики позакрывали. «Жизнь здесь мне когда-то нравилась, но с приходом демократии все поменялось, причем в безоговорочно худшую сторону», – посетовал он. Три его дочери выросли и покинули отца, и он бы тоже куда-нибудь уехал бы, будь ему лет на двадцать меньше. Он считает, что единственный шанс для его городка связан с развитием туризма, но все его попытки упираются в бюрократическую стену и неспособность горожан работать вместе.

На экране телевизора, висящего у него высоко над головой на деревянной панели, идет черно-белая кинокартина; мужчина и женщина в этот момент страстно обнимаются. Только что в сводке новостей сообщили о смерти актрисы Элизабет Тейлор⁵. До прошлого декабря, как бы там ни восходили и ни скатывались звезды серебряного экрана, одной семье для собственного потребления полагалось ловить три килограмма рыбы в неделю. Такую квоту отменили потому, что власти не могли контролировать ее соблюдение народом (при этом они считали, будто люди ее превышают). Чтобы приобрести рыбу для гостиничного ресторана, Аурель теперь должен на своей лодке раз в неделю отправляться в Тулчу на предприятие главной рыбной компании, которой местные рыбаки продают свой улов, и покупать ее там. Народу приходится вносить три отдельных налога: администрации города, начальству биосферного заповедника и государству. За воротами гостиницы трудно было сказать, какие улицы города находятся в стадии строительства, а какие разваливаются. Бульдозеры утюжат глухие улицы, превращая почву под раздробленным асфальтом в грязь. В четырехэтажных многоквартирных домах поновее, выросших вдоль берега в советское время, отсутствует центральное отопление. Такова уж анархия капиталистической Румынии: одна квартира отапливается дровами, вторая – газом, третья – электронагревателем. На городскую больницу катастрофически не хватает денег, и ее могут вот-вот закрыть.

Аурель с большем удовольствием рассказывает о былой славе Сулины. В конце Крымской войны в 1856 году здесь родилась мысль об объединенной Европе. С участием представителей великих держав: России, Великобритании, Австро-Венгрии[12], Турции[13], Пруссии, Франции и Италии[14] образовали Европейскую комиссию. Город Сулина превратился в живой центр общения разных народов, у которых общим языком стал греческий. В 1900 году в городке насчитывалось двадцать три национальности при полном численном превосходстве греков – 2,5 тысячи человек, за ними шли 803 румына, 444 армянина, 268 турок и 173 еврея⁶. Самые малочисленные представители других национальностей выглядят куда интереснее, чем многочисленные. Что делали в Сулине 5 эфиопов, 10 сенегальцев и 24 англичанина? За каким занятием они проводили долгие летние дни и коротали затяжные зимние ночи? Аурель рассказывает о местных Ромео и Джульетте – англичанине и красивой танцовщице кабаре, родители которой были из Греции и Африки. Родители юноши категорически запрещали их брак, и, когда девушка в жаркий момент драмы упала с судна за борт, он прыгнул в Дунай ее спасать и оба они утонули. Если верить легенде, тела их нашли сплетенными вместе, хотя предыдущим вечером их могилу автор почему-то не заметил.

Здания в Сулине построены в самых разных причудливых архитектурных стилях. Гостиница «Жан Бар» до войны принадлежала мальтийцу, который после революции 1989 года получил ее по реституции и продал Аурелю. Жан Бар – это писательский псевдоним Эуджена Ботеза, действие романа которого под названием «Европолис» (1958 г.) происходит в Сулине⁷. Теперь из оживленных месяцев в Сулине остались только июль и август. Чаще всего в гостинице Ауреля останавливаются французы и немцы, иногда заглядывают итальянцы, приезжающие в эти места на охоту. Долгое время в этом городе никак не решалась серьезная проблема водоснабжения, но с нею все-таки справился щед рый гость. Когда ее августейшее высочество королева Голландии Эмма в 1897 году сошла с трапа своего судна, потерла бровь и попросила стакан воды, всеми присутствующими на причале овладел ужас. Прошло несколько минут, пока кто-то все-таки выполнил ее просьбу. Расстроенная смущением, которое вызвала ее безобидная просьба, королева дала денег на строительство в Сулине водонапорной башни⁸. Эта башня стоит на своем месте до сих пор, служа мощным напоминанием о западном подходе к данному городу. Однако главной достопримечательностью Сулины считается местный маяк. От этого маяка начинается любое путешествие вверх по Дунаю: он – отправная миля, «нулевой километр». Исчисление расстояния на Дунае начинается вверх по течению от этого маяка, а не вниз по течению от истока, как на остальных реках мира. Так что измерение пройденного расстояния вверх по реке труда совсем не составит. Три километра от маяка до моря в официальной длине Дуная не учитываются – они остаются своего рода ничейной территорией, увертюрой к устью этой реки. Из-за упомянутых выше трех километров возникает общая неразбериха, когда заходит речь о практической длине Дуная. Кое-кто из авторов в одной и той же главе указывает две разные длины. Но поскольку нам предстоит начать путь от маяка и завершить его в садах дворца Фюрстенберг города Донауэшинген, такого недоразумения возникнуть не должно.

Поднимаемся по винтовой лестнице на вершину коренастой белой башни маяка с остановками, чтобы перевести дух и посмотреть наружу через три круглых иллюминатора, издалека напоминающие черные пуговицы на белом смокинге. Через низкую железную дверь выходим на ненадежный с виду балкон. Закрыв глаза, можно себе представить весь путь в 2860 километров вверх по реке до Германии. Внизу в весенних солнечных лучах раскинулась Сулина: в болотах ржавеют брошенные суда, в стороны расходятся улицы одноэтажных домов, хаотично разбросаны строения вдоль заросших тростником берегов, в центре города сосредоточены увенчанные луковками звонницы храмов. Украинская церковь в бинокль смотрится самой хрупкой и красивой, голубыми деревянными панелями окаймлена ее икона, можно предположить, Святого Димитрия. Маяк снабжен посередине относительно причудливым стеклянным оптическим прибором с черепичной крышей и флюгером наверху. Какие-либо электролампы здесь отсутствуют, зато на месте сохранился изначальный французский кристалл, когда-то посылавший луч света далеко в море, с кольцами вокруг монтажных гнезд, напоминающими крылья дракона. Внизу у входа на лестницу сохранилась медная пластинка с надписью на французском языке, из которой узнаем, что строительство данного маяка было санкционировано Парижским договором от 30 марта 1856 года, когда в Париже образовали Европейскую комиссию, с целью облегчения судоходства в устье Дуная. Возведение маяка завершили в ноябре 1870 года, и такое сооружение могло бы украсить берега пролива Ла-Манш.

Смотрителем этого маяка служит Мария Синеску. Она родилась и выросла в Сулине, уезжала из этого города на несколько лет, но потом вернулась, чтобы присматривать за престарелыми родителями. Уровень Черного моря повышается из-за глобального потепления. Громадные песчаные пляжи Румынии и Болгарии стремительно исчезают. Если не отыщется способ их защиты, они совсем исчезнут в ближайшие пятьдесят лет. «Может ли вернуться былая важность вашего маяка, в настоящее время оказавшегося настолько далеко в глубине материка?» – спрашиваем Марию. «Конечно же нет, – уверенно говорит она, – в устье реки по-прежнему будет накапливаться наносной песок, а между кладбищем и морем строят все больше домов». На самом деле происходит совсем наоборот – маяк перемещается все глубже в центр города.

А может Сулину снова ждать процветание?

«Гарантировать этого нельзя, можно только надеяться. История всегда повторяется циклично».

Тем вечером в ресторане на берегу реки заказываем запеченного осетра белокурой официантке, снующей между столиками, как золотая рыбка. Совсем без злого умысла спрашиваем, откуда взяли рыбу, при этом не упоминая о том, что лов осетровых в водах Румынии запрещен с 2006 года. Она пожала своими ладными плечиками, но рассказала, где можно отыскать бабушку ее мужа тетушку Николину, которая о рыбе знает все, что только можно знать. Ужин подали, порция оказалась относительно маленькой, зато само блюдо обладало тонким вкусом, как у дикого лосося. Белое вино из винограда с низких гор Мэчин казалось сухим, как гранит.

На следующее утро Николины дома не оказалось, и гостя встретил ее муж Семен. Найти нужный дом труда не составило, тем более что только перед ним стояла привязанная снаружи впряженная в телегу лошадь. Семену идет семьдесят третий год, глаза у него едва открываются на лице с кожей, дубленной дунайскими зимами и иссушенной сулинским летом. Поверх рубашки он натянул два серых джемпера, а на голове у него нахлобучена казацкая папаха такого вида, будто он никогда ее не снимает. Разговор происходит на улице, пока старик готовит свою повозку с лошадью к поездке на огород. Держать лошадь в этом городе – удовольствие дорогое, но стоящее, так как на ней можно пахать свой участок земли и возить урожай домой. Зима в этом году затянулась, и заготовленное прошлым летом сено закончилось. Старик как раз купил овес (разгрузку которого с парома, на котором прибыл сюда гость, все видели), чтобы кормить свою лошадь, пока не вырастет молодая трава. Лошади нужно пять килограммов овса в день. Зимний запас дров в доме тоже истощился, а ночи все еще стояли холодные. С самого начала Семен переехал сюда из Тулчи, чтобы работать на ирригационных сооружениях, строившихся во времена Чаушеску, и встретил свою будущую жену на свадьбе одного из приятелей. Он пригласил ее на танец, и судьба его тут же решилась. Ему пришлись по душе мир и покой Сулины, а также то, что здесь совсем нет воровства – никто даже не помышляет запирать свои дома. Во время беседы вниз по дороге спускается цыган с «материка», продающий одежду. Семен возделывает на краю своего города клочок земли, где выращивает картофель, томаты и кочанную капусту. Почва там бедная из-за близости соленого моря, но ее плодородие можно повысить обильным внесением навоза, который дают его коровы. Однако о рыболовстве он всего рассказать не может. «Я не выношу вкуса рыбы, никогда не мог его выносить», – признается старик. Семен питается в основном сыром и молоком, поэтому держит пять коров, за счет которых и живет. Для его жены, наоборот, «день без рыбы – на самом деле пропащий день!».

В доме тринадцатилетний внук Семена не поднимает головы от компьютерного дисплея. Его мать уже три года работает в Испании, поэтому детей оставила дома на попечение деда с бабкой. Хотя бы этот младший в семье любит и читает книги. Но книги не помогают ему ухаживать за скотиной. В скором времени в дельте совсем не останется домашнего скота, говорит он, потому что молодежь не питает к нему никакого интереса, а его поколение скоро вымрет.