Читать онлайн Экипаж. Площадь. Флейта бесплатно

© Логинов М. В., 2025

© Бурдыкина Н. Н., иллюстрации, 2025

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2025

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2024 году подведены итоги уже девятого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и юношеское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. В серии уже издано около 80-ти книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Книги серии включены в рекомендательные списки произведений современных авторов для чтения школьниками.

Глава 1

Синяк и Аранчини

Первые дни ноября 1824 года, Санкт-Петербург

– Шагом арш!

Команду дал лейтенант Иван Плещеев, а роту повел, конечно, Денька. Служит он в Морском гвардейском экипаже всего третий год, но всем известно, от юнги до контр-адмирала, не бывало еще такого флейтщика. Чтоб играл без устали, с весельем, придумкой, или фантазией, как офицеры придумку называют. Впрочем, это не для строя. Вот после – любые фантазии.

Денька часто слышал, что у него не флейта – дудка-самогудка. Едва свистнет, так сорвется в марш не только рота, а понесут ноги и полицейского будочника на перекрестке, и бабу-пирожницу, с ее тяжелой ароматной корзиной.

Пожалеем чужие ноги – баба пусть на месте постоит, а вот если горячие пироги откинут толстое полотенце, из корзины выскочат и зашагают за Денькой – пожалуйста. Особенно если с визигой [1], грибами или рубленым яйцом – уж очень хороши в стылую пору. А еще – сайки с изюмом. Самую пышную Денька себе подхватит, остальные – братцам-матросам.

Ладно, оставим до поры пироги в корзине. Без калача Денька никогда не оставался. И с чего он, кстати, о еде на ходу задумался? Непорядок. Оступится флейта, тогда рота шаг собьет.

Тотчас Денька забыл про пирожки с грибами и погрузился в задорную, бойкую, удалую музыку, пылавшую как негасимый факел на ветру.

А для чего его флейта нужна – иногда спрашивали давние друзья из Воспитательного дома? Неужто солдаты, точней, гвардейские моряки без его посвиста не отпечатают шаг?

Отпечатают. Только с флейтой и барабаном шагать сподручней. Вроде музыка простенькая, а еще мудрые древние греки, со своими грозными фалангами, поняли: на войне без флейты нельзя. Она задает поступи особый лад. Или ритм, как говорил Иоганн Иоганныч, когда Деньку учил. Засвистит флейта – станут простые солдатские сапоги сапогами-скороходами. А если не просто флейта, а дудка-самогудка, как у Деньки, не шаг – полет.

Между тем в помощь флейте загромыхал барабан – вступил Петруша. Барабан – сильный инструмент. Как затрещит в Московском полку или Гренадерском, сразу флейту не слышно.

А в Экипаже не так. Не потому что у моряков флейта громкая, а потому что здесь Денька служит. Пусть Петруша недавно бриться начал, а Деньке ждать бритвы годика три-четыре, Денькина флейта барабана слышней.

У каждого музыканта – флейтщика и барабанщика – своя работа в строю. Флейта путь прокладывает, направляет, делает шаг легче. Барабан дорогу расширяет, шаг укрепляет, поддерживает. Оба трудятся, чтобы солдатской ноге ладно шагалось.

Не всякая флейта – дудка-самогудка. В 8-й роте служит Федя Андреев, Денькин ровесник. Умеет, старается, не придраться. А все равно не к флейте его душа лежит. Портновское дело любит – зашьет-подошьет быстро и ровно. Но флейта у него не живая.

Денька летел со своим посвистом и на слушателей поглядывал.

Лейтенант Иван Плещеев всегда доволен. Иной раз вне строя и если учения и старшего начальства нет, даже подсвистит Деньке. И улыбнется сконфуженно: я, братец, как ты, не умею.

Капитан-лейтенант Сергей Габаев строже, но без придирок. Разве головой качнет: сбился ты, братец, следи. Голос у него настоящий командирский, флейту перекричит. Может, поэтому он им почти не пользуется, но все равно сбиться перед ним неохота.

Командир Экипажа – контр-адмирал Иван Карцов слушает Денькину флейту редко, перед Высочайшими смотрами. Нравится не нравится, а виду не подаст.

Высочайший смотр – это построение и марш в присутствии царя или великих князей. Царя – Александра Павловича – Денька видел редко. Чаще братьев: Николая Павловича и Михаила Павловича, который Николая младше. Еще одного брата – Константина Павловича – он Николая старше, Денька не видел – Константин далеко, правит Польшей.

Запутаешься в братьях Павловичах. А если еще вспомнишь, что́ про них порой говорят лейтенанты и мичманы – Арбузов, братья Беляевы и другие, то с ноги собьешься, опозоришься, товарищей подведешь и попадешь под взыскание.

Так что лучше постараться для иных слушателей. Которые хоть и служат в других экипажах, но часто заглядывают в Гвардейский, друзей проведать. Например, Константин Торсон [2], что плавал в южных морях, да не таких, где жарко и акулы, а где ледяные горы величиной с Казанский собор. У этих морей и имен-то нет. В честь капитан-лейтенанта Торсона даже остров назвали. Константин Петрович всегда остановится, Деньку послушает, иной раз сам насвистит мелодию. И Денька тотчас ее подхватит да исполнит на флейте. Конечно, если не в строю.

Или капитан-лейтенант Николай Бестужев-старший. Два его брата, помладше, Пётр и Михаил, тоже моряки. Бестужев – историограф, пишет о прошлом российского флота. И конечно же сам немало по морям плавал. Тоже остановится, послушает Деньку. Потом скажет:

– Молодец, как всегда. Только вот ты чуток ослабил на втором заходе. А как спохватился, будто догонять стал, слишком резко вышло. Такому молодцу, как ты, исправиться – легче легкого.

Денька чуть не озарился – заслуженный моряк до него снизошел, да еще мягко, без обиды.

– Это он тебя критикует, – пояснил однажды Иваныч.

– А что такое «критикует»? – спросил Денька старого баталёра [3].

– Офицеры всегда друг-другу замечания вежливо делают, – ответил баталёр, – им ругаться нельзя, иначе дуэль выйдет. Вот это и называется – критиковать.

Денька обрадовался, хотя казалось, больше некуда. Выходит, с ним Бестужев-старший говорил как с дворянином. А еще подумал, что сам всегда старался критиковать, а не ругать. Какой смысл в ругани, тем более в битье, если любому человеку всегда можно словами объяснить?

Жаль, не все это понимают.

Нет, все же задумался. Хорошо, что не сбился. Лейтенант велел играть отбой. Пора обедать…

Денька обтер флейту чистым сукном, положил бережно в футляр. Подмигнул, как всегда: ненадолго расстаемся.

* * *

После обеда Денька пошел проведать друга Лаврушу. Отпросился у ротного командира Плещеева. Как всегда – легко. Иван Алексеич кивнул, улыбнулся – погуляй, пока светло.

У ворот дежурный болтал с Иванычем. Часовой Деньку пропустил без вопроса – знал, что его часто отпускают. А вот Иваныч – задержал.

Иваныч – экипажный баталёр. Денька думал раньше, что это звание – от слова «баталия» – битва. Оказалось, дело баталёра не в битве командовать, а вино разливать, еду раздавать, выдавать матросам денежное жалованье и обмундирование. Но до того, как стать баталёром, Иваныч побывал в баталиях, да в каких! Потерял ногу в Чесменском сражении [4], полвека назад в далеком Греческом архипелаге. Сейчас в тех краях новая война: греки восстали против турок, жаль, Россия им не помогает.

Иваныч уже давно на суше, сначала жил при Адмиралтействе, а как учредили Гвардейский экипаж – при Экипаже. И не только выдает все, что потребно, от сапог до медной пуговицы, но и помогает всем, от юнги до ротного командира. Сам редко вмешается, а как просят – посоветует. И как сварить кашу, и как рубаху подшить, и как мозоль свести, и стоит ли рядового произвести в унтеры, и стоит ли взыскать вину или лучше простить. Для Деньки он лучший друг – учил поначалу разным казарменным житейским хитростям, а Денька ему играл родные орловские плясовые, да так, что старик иной раз забывал – нога одна.

– Дениска, куда путь держишь? – спросил Иваныч.

– На Сенную, к приятелю, – отрапортовал Денька.

– Жаль, что не к Маше – пироги у нее хороши. Вот тебе гривенник, принеси обычных пирожков. Да гуляй осторожно, борта не поцарапай, нос береги. Государь на днях вернулся, большой смотр будет.

– Спасибо, что напомнили, Дормидонт Иванович! – весело крикнул Денька и помчался на Сенную.

По дороге подумал, что физиономию и правда беречь надо – Иваныч зря не предупреждает.

* * *

Лавр-Лавруша – Денькин друг еще с Воспитательного дома. Он года на три старше, но люди суетливые и недобрые часто говорят: «Ростом коломенская верста, а ума – вершок».

На самом деле Лавруша – умный. Только по-своему. Неторопливый – это да. Догадливый, но не быстро. Остановится, бывало, голову задерет, днем на облака смотрит, ночью – на звезды. Денька уверен, что в такую минуту на Лаврушу не кричать надо, а, наоборот, дать телескоп. Он найдет на небе новую звезду, и ее непременно запишут в навигационный атлас.

Одна беда: не дают Лавруше телескопа, а обижают. И кричат, и бьют. Хотя Денька с самых малых лет такое не понимал: если у человека «дурная голова», разве от подзатыльника поумнеет?

В Воспитательном доме Денька Лавра защищал. Эх, взять бы его в Экипаж! Но для военной службы, особенно морской, Лавруша не годится. Тут быстро соображать надо.

Задержался Лавр в Воспитательном доме, его переплетному делу подучили и отдали в мастерскую, неподалеку от Сенной. Работа не самая плохая: под крышей, да и нужна кропотливость, старательность, а это у Лавруши есть.

Все равно поначалу на новом месте Лавру плохо пришлось. Прежний ученик сразу себя унтером возомнил, а Лаврушку – то ли слугой, то ли забавой. Всю работу поручал, и черную, и чистую, да еще и бил, по поводу и без.

В прошлом году Денька узнал об этом, явился в мастерскую, когда хозяин в отлучке, поговорил с обидчиком.

– А что такое? – удивился конопатый парень. – Дураку битье не му́ка, а вперед наука. А разве у дураков умные друзья бывают?

И взглянул на Деньку сверху вниз. Решал: может, и его побить заодно?

Денька сначала флейту достал – он всегда с флейтой ходит. И свистнул, да так, что конопатый отшатнулся.

– Ты знаешь, кто я? Флейтщик Гвардейского экипажа. А что такое гвардия – знаешь? Это солдаты, которым царя охранять доверено. Скажи – служат дураки в гвардии или нет?

Конопатый смутился, промямлил:

– Должно быть, нет.

Денька усмехнулся – верный подход взял. Взглянул пристально, продолжил:

– А знаешь, кто со мной в Экипаже служит? Боцман Антип Бурмага, например. Он вокруг света на фрегате ходил, на экваторе морского черта поймал, рога ему скрутил, отломал, в Кунсткамеру отдал. Когда он со мной придет, ты его тоже дураком назовешь?

И опять дунул во флейту. Такой звук выдал, какой должен морской черт издать, когда ему рога ломают!

Конопатый проникся. Задрожал.

– Если еще раз Лаврушку обидишь, Бурмагу приведу. Он тебе рога пообломает, хвост оторвет, шкуру спустит, как с морского волка, и жир натопит, как из морского свина. Жирок-то есть?

Опять выдал зловещий посвист, а левой рукой конопатому по брюху провел. Тот со страху отшатнулся, даже затылком о притолоку ударился. Тут даже Лаврушка рассмеялся.

– Есть жирок, – заметил Денька. – Запомнил? То-то!

С той поры старший подмастерье рук не распускал. Вот с мастером – сложнее, но тот все же человек взрослый, понимает, что можно от Лавра требовать, а что нельзя…

* * *

Навестил Лаврушку, убедился, что все в порядке. Особо поговорить не удалось – друг увлёкся работой, а если так, то проще оторвать Лавра от звездного неба, чем от рассыпавшихся страниц.

Денька и не отрывал, а просто посидел рядом, среди листов, обложек, клея. Переплетное дело – такое же чудо, как постройка корабля. Сначала на стапеле неуклюжий бревенчатый остов, а потом – обшит досками, спустят и под парусами, под флагом. Так и здесь: страницы с буквами, с картинками-гравюрами превращаются в большую книгу, читать которую, наверное, очень интересно.

Сам Денька, хоть и грамотный, книг не читал. Для этого стол нужен, свечи, а у него в Экипаже – кровать да узелок. Зато есть кому вслух почитать, а уж Денька найдет как пристроиться, послушать.

Жаль, Лавруша сегодня почитать не мог. Он был занят – переплетал рассыпавшийся том «Истории государства Российского» Карамзина. Называл его «истории графом». Денька улыбнулся: он-то знал, Карамзин – историограф, человек, которому историю поручено писать. Как Бестужеву-старшему. Только он историей российского флота занят, а Карамзин – всей России. Вот интересно было бы послушать.

Сегодня Деньке книги никто не читал. Он на них смотрел. А как насмотрелся, попрощался с Лаврушей и отправился обратно.

Вспомнил, что пирожков купить надо. Значит, путь на Сенную. Лучше дворами пройти…

– Аиуто! На помосч!

Что такое?

Денька конечно же поспешил на крик – кричала барышня.

Заскочил за угол. Увидел даже не барышню – девчонку своих лет. А кричала она по делу – отбивалась от двух рослых негодников, мальчишек постарше Деньки. Точней, не столько отбивалась, сколько защищала паренька, верно младшего брата, а тот, зажатый в угол, почему-то дрался только левой рукой.

Еще на дворовой брусчатке лежало несколько больших ярких перьев, но это сейчас Деньку не интересовало. Нехорошо, когда маленьких и девчонок обижают.

Можно в кулачки кинуться. Но зачем Деньке кулачки, если флейта есть?

Флейта не труба, а тревогу сыграть можно. Даже несколько, самых резких и страшных. Будто и враги напали, и пожар, и город тонет, как корабль.

Злодеи от удивления замерли.

– Ты чего дудишь? – испуганно взвизгнул рослый разбойник.

– Молчи, каторжник, и беги, – велел Денька.

Негодники так и сделали. Только один, когда мимо Деньки пробегал, дал с размаху под глаз, до звезд и искр. Что не помешало Деньке подарить ему прощальный пинок – беги веселей!

Топот стих, мальчишка подхныкивал, девчонка перья собирала и Деньку благодарила, на русском и итальянском, она Розеттой представилась.

Тут притопал старый будочник. Услышал, что случилось, велел юной синьорине и братцу по дворам не шататься, а Деньке – их до дома проводить. Узнал, что Денька экипажный флейтщик, попросил сыграть Преображенский марш. Услышал, похвалил, удивился, что Денька не в Преображенском полку служит.

Тут уж Денька сам поторопился – не любил такие речи.

* * *

Розетта и Пьетро жили недалече – на Фонтанке, возле Обуховского моста. По дороге Денька узнал, что перья, которые они несут, павлиньи, из турецкого опахала, а опахало – реквизит для оперы «Похищение из сераля». Розетта пошла забирать заказ у мастера, Пьетро – с ней. Решили сократить путь проулками и дворами, уличный мальчишка привязался, стал перья дергать, получил по рукам, ну и драка. А Пьетро не левша, а скрипач, ему правую руку беречь положено.

После этого Денька о сорванцах не расспрашивал. Только о театре, потому что отец Розетты – дирижер. Так и дошел с расспросами до дома, а у дверей Розетта раскланяться не позволила – чуть ли не за воротник схватила и затащила.

Денька противиться не стал. И девчонка забавная, и разговор интересный. Розетта, хоть в Неаполе родилась, по-русски тараторит сносно. Лишь иногда итальянское словечко проскользнет.

Скрипку Денька слышал только в оркестре, издали. Захотел увидеть-услышать, как играет.

И театр – тоже интересно. Бывал на масленичных балаганах, кукольного Петрушку видел, но сам понимал – это другое.

Матушка Розетты – синьора Франческа – поначалу охала, ругалась и радовалась, что ничего плохого с детьми не случилось. Тут же принялась Деньку жалеть и хвалить «кабальеро Дьониджи». С чего жалела – Денька понял, когда мимоходом в зеркало взглянул. Хорош синячина!

Потом синьора Франческа посадила Деньку обедать. Подали забавное блюдо – тестяные дудочки, с мясной подливкой и сырной присыпкой. Будто знали, что флейтщик в гости пожалует.

Пасту – так угощение итальянцы называют – Денька ел медленно. Во-первых, сыт экипажным обедом, крутой перловой кашей, тоже со щедрой мясной подливой. Во-вторых, он здесь от Экипажа и не должен в грязь лицом ударить. А столовый прибор – не то чтоб неизвестный, но непривычный. Вилкой до этого ел только в гостях у Машки. Щи да каша – пища наша, что в приюте, что в казарме и с ней можно ложкой управиться. Ничего, и к вилке привык, только старался мундир беречь.

Вином угостили – деликатно отказался. Тогда Розетта налила ему бесхмельной лимонной воды.

А в-третьих, не столько ел, сколько рассказывал про себя и Экипаж.

Про себя – проще всего. Жизнь до Воспитательного дома почти не помнил, да и вспоминать не хотелось. В приюте по-всякому было, и радости, и обиды. Сколько помнил, всегда дудки мастерил, а если отберут – в кулачок посвистывал. Так и звали его Денька-дуденька. Зато из-за этого приключилась главная радость в жизни – Экипаж.

Вот про него Денька мог рассказывать хоть до ночи. Как повелел царь пятнадцать лет назад учредить особую гвардейскую часть из лучших моряков. Из моряков-гвардейцев составляют экипажи царских яхт, моряки-гребцы везут царя на шлюпках.

А в остальном Экипаж[5] – пехотная часть, в половину обычного лейб-гвардии полка, вроде Семёновского или Измайловского. Есть свое знамя, как у прочих гвардейцев, и маршируют моряки не хуже других.

– А я думала – моряки по океанам плавают, – удивилась Розетта.

Денька тотчас стал рассказывать, что в Экипаже не только маршируют, но и ходят в дальние плавания. Например, лейтенант Михаил Кюхельбекер[6] бывал и на Новой Земле, где белые медведи водятся, и на Камчатке. Лейтенант Антон Арбузов вокруг Исландии плавал. И нет в Экипаже мичмана или лейтенанта, которые не ходили в Балтийское или Северное море.

Увлекся, про Константина Торсона рассказал, который к южным льдам плавал, и про историографа Николая Бестужева. Это так интересно, что не надо и про морских чертей сочинять.

– А ты сам, Ниджи, по каким морям плавал? – спросила Розетта, подкладывая пасту.

Денька не сразу сообразил, что итальянцы так имена говорят, по-детски или дружески.

А насчет «где плавал»… Ох, лучше бы не спрашивала… Если и есть в экипажной Денькиной жизни печаль, то лишь одна – по морям не ходит. Даже завидует Мишке Терентьеву, ровеснику-другу из Воспитательного дома. Тот – сразу в юнги, уже до Ростока и Киля плавал. А Денька – только до Кронштадта, который в ясную погоду с берега виден.

Поэтому поспешил перевести разговор с морских дел на музыку. Сказал, что скрипку не слышал. Тогда синьора Франческа подала кофе со сладкими трубочками-канолли. Допили, доели и пошли в соседнюю гостиную.

Когда Пьетро заиграл, Денька сразу пожалел, что столько времени потратил на обед и рассказы. Он, пока шли от Сенной, слегка дулся на Петьку – так называл Пьетро: чего сестру не защищал? Теперь порадовался, что руку в драке сберег. Звучит скрипка и весело, и жалостливо, и иногда так, что даже слов не найти.

Тогда вместо слов Денька стал подбирать имена. Из всех знакомых скрипка больше всего подойдет Бестужеву-старшему. Лейтенант Арбузов – он флейта. Денькин начальник, лейтенант Плещеев, пожалуй, гобой – труба, которая голосом флейты богаче. А капитан-лейтенант Габаев… тоже хочется назвать гобоем ради созвучия, но и он иногда скрипка. Надо бы подыскать инструмент и для лейтенанта Вишневского, и для Завалишина – они в Америку вместе ходили.

Проще всего с офицерами-барабанами. В других полках их хватает, зато в Экипаже таких не сыскать…

– Ниджи, – сказала Розетта, – сыграй сам.

Денька достал флейту и стал повторять за Пьетро его мотивы. Чем привел в полный восторг и Розетту, и синьору Франческу. Они же не знали, что Денька любую мелодию сыграть может, едва ее услышал.

Так и развлекались: у Пьетро – скрипка, у Деньки – флейта, Розетта – за клавесином. Оказывается, столько разных музык существует! Если оперы взять, то про испанского прощелыгу Фигаро целых две: «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро». Или грустные истории – про голландского графа Эгмонта, который против иноземцев восстал и ему голову отрубили. Трудно было флейтой повторять, но Денька справился [7].

А еще Розетта разные мелодии итальянские играла, например тарантеллу. Этот танец плясать положено, если аспид-тарантул укусил.

Отец пришел из театра, узнал о случившемся, тоже стал восхищаться. Денька сыграл по памяти все услышанные мотивы. В паузе пробили часы.

– Пожалуй, мне в Экипаж пора, – сказал Денька. – Жаль, на Сенную уже поздно идти.

– Зачем? – спросила Розетта.

– Обещал одно, являюсь с другим, – загадал Денька грустную загадку и тут же пояснил: – Взялся принести пирожки, а явлюсь с синяком.

Муж, супруга и Розетта о чем-то быстро посовещались. Синьор Джованни пообещал, что доставит Деньку в Экипаж. Синьора Франческа – что без пирожков он не останется, а синяка видно не будет. Денька пустился было объяснять, что добежит – привык, синяк – простят, а пирожки принесет завтра, но тут уж хозяева были тверды.

Сначала синьора Франческа принесла какую-то коробку, но потом пошепталась с Розеттой, вручила коробку ей и направилась в сторону кухни.

– Пошла помочь кухарке приготовить тебе гостинес, – улыбнулась девчонка. – А я буду делат грим.

Показала на стул, Денька сел, запрокинул голову. И Розетта стала что-то намазывать ему на щеку.

Было щекотно и приятно. Хотелось жмуриться, даже мурлыкать как котенку, когда тоненькие пальчики проводили по щекам.

Денька, сколько себя помнил, всегда дружил с девчонками. Удивлялся мальчишкам, которые их обижают и не хотят с ними играть. Девчонки просто немного другие, чем мальчишки. Так это же хорошо, что другие. Есть в них какая-то тайна. Денька когда-нибудь ее раскроет, а пока – просто радуется и дружит.

Уже скоро с кухни явилась синьора Франческа с корзиной невиданных пирожков – круглых, оранжевых, как апельсины. Апельсины Денька видел и едал однажды, такие пирожки – нет. Розетта сказала – это аранчини, оранжевые пирожки с рисом, ветчиной и сыром. Денька сразу один умял и попросил покрепче обернуть корзину, иначе все в дороге съест. Розетта поняла, рассмеялась.

Позвал отец – пора ехать. И тут, к удивлению Деньки, Розетта прыгнула в пролетку. Синьору Джованни что-то по-итальянски сказала, потом – Деньке:

– Хочу твой Экипаж увидеть.

Денька объяснил, что кораблей на Екатерининском канале нет, но разве переубедишь?

* * *

Пока ехали, Розетта все болтала, что обязательно возьмет Деньку на оперу [8].

– Уже здесь? – удивилась она. – Я не знала, что Экипаж так близко от театра.

У ворот кроме дежурного опять был баталёр Иваныч. Увидел Деньку, рассмеялся.

– Пирожки искал? Вот они какие? Тальянские апельсинки. Вкусные-то, не хуже Машиных пирожков. А вот и сама тальянка. Что же ты, Дениска, перед Машей не стыдно? Тринадцатый год парню, а уже вторая барышня!

Денька слегка смутился. Иваныч пригляделся, добавил без смеха:

– А вот нос корабля – с повреждением. Как же тебя, Дениска, угораздило? Говорил же про смотр! Увидит тебя высокое начальство, пойдет молва: в Экипаже рукоприкладствуют.

Смущенный Денька замер. Вот откуда такой почёт Иванычу. Через грим синяк увидел.

– Прощайся с тальянкой до новой встречи. Я два пирожка возьму, остальными ребят угостишь.

Денька попрощался с Розеттой и, насвистывая, устремился в казарму, представляя, как расскажет Петрушке, Федьке и другим ребятам, музыкантам и юнгам, про синяк и пирожки-апельсинки.

Глава 2

Корабли на мостовой

7 ноября 1824 года

Ночью Денька проснулся от пушечной пальбы.

– Петропавловка бахает, – пояснил барабанщик Петруша, хотя Денька и сам знал, с чего началась холостая стрельба, – потоп ждут.

– Не потоп, а вода поднимется, – зевая, ответил Денька, – такое в Питере почти каждую осень.

Сам же порадовался. Вода поднимется, Царицын луг – Марсово поле зальет, значит, большой смотр отложится. А там и синяк сойдет.

Улыбнулся и задремал.

Поутру о высокой воде говорили все. Рядовые и фельдфебели делились новостями, услышанными от офицеров:

– Из Кронштадта передали – такого низкого давления прежде не бывало. Значит, и потоп будет невиданным.

– Над Адмиралтейством и Петропавловкой красные флаги – опасность.

– Капитан Габаев вчера командира просил, чтобы тот велел в Адмиралтействе шлюпки оснастить – они на зиму убраны.

– Так у нас же свои, в канале.

– Четыре на Экипаж – учиться вёслам. На большой потоп четырех лодок не хватит.

Говорили тревожно и тихо. Не начальства боялись, а будто громкая речь могла разозлить воду в Неве и каналах.

Все учения отменили. Деньке бы обрадоваться – не попадется на глаза командиру Экипажа с синяком. Но общая напряженность охватила и его. Не болтал с друзьями, а поглядывал на канал из полуоткрытых ворот или сидел с флейтой на подоконнике – оттуда еще видней.

* * *

Наводнение началось около полудня. Вода не просто перелилась через набережную, а будто выскочила из Екатерининского канала и пустилась затоплять окрестные улицы. Зеваки, гулявшие по берегу, разлетелись, как воробьи от кошки.

Денька понял сразу – это не обычный подъем, когда волны перехлестывают гранит или глиняный берег. Происходит нечто небывалое [9].

Спустился в уже подтопленный двор. Скоро из Зимнего дворца явился царский адъютант-посыльный с приказом:

– Морской батальон – в Адмиралтейство! Людей спасать и найти генерала Бенкендорфа!

– Он же кавалерист, его на суше искать надо, – удивился капитан Габаев. – Эй, а ты куда?

Эти слова относились к Деньке. Но как расслышать при таком ветре? И как устоять, когда почти весь Экипаж кинулся к Адмиралтейству. Ноги сами вынесли на улицу.

Вода заливала равномерно и мощно. Не пробежали и полпути, как уже была по колено. Так это взрослым матросам, а Деньке – выше пояса. Он оступился, упал, правда, успел поднять руку с флейтой – не намочил. Вскочил, отфыркался. Испугался и чуть не рассмеялся одновременно – по такой воде проще плыть. Только холодно, брр…

– Малого на плечи!

Деньку подхватили, и он оказался на шее Бурмаги, не просто выше, а выше-выше всех.

Было мокро и зябко, зато не страшно. И Денька начал бодрить товарищей. Не строевой, маршевой музыкой – какой марш, когда волны уже по пояс взрослым, а особо запомнившейся тарантеллой и камаринской. Не видел – чувствовал, как улыбаются матросы, как становится сильней и надежней их шаг по невидимой мостовой.

Чтоб не пугаться волн на улицах, поглядывал вверх. Неслись облака, иной раз просвечивало солнце. И ни капли сверху – вся вода только внизу.

А вот и Адмиралтейство, затопленное, как и окрестности. Еще издали слышны команды, ругань, даже крики отчаяния.

– Шлюпки в доках. Не отвязать!

– Саблей узел руби! Мне дай, сам разделаю!

– Вёсла, вёсла где?!

– Говорю же – в пакгаузе, и паруса там. Ключа нет, ломай дверь!

Денька растерялся среди такой невиданной суматохи. Пока Бурмага по приказу лейтенанта Плещеева выбивал дверь, заскочил на какую-то пристройку. Вокруг суета, шлюпки не спустить, а если и спустишь, то как вывести – затопленный двор забит бревнами и досками, принесенными волнами с верфи…

– День! Дениска!

Рядом был приятель – юнга Мишка.

– День, страсть-то какая! Исаакиевский мост[10] разрушился! Барки от Академии художников понесло, они врезались в плашкоуты, разбили. Лошади, телеги, кареты – в воду!

Мишкин рассказ прервал крик:

– Гребцов в шлюпке не хватает! Денька, куда?!

Одну лодку все же удалось спустить. Туда и прыгнул Денька.

И ничего уже не поделать. Шлюпку стремительно понесло от Адмиралтейства.

Сразу же Денька понял, почему на него ругались и не пускали в лодку. Схватил весло, попытался грести… На спокойной воде, да если рядом команда таких же детишек, может, и управился бы. А сейчас каждый гребец должен как в оркестре играть. Ему, Деньке, не попасть в эту музыку.

– Оставь весло! – распорядился лейтенант Плещеев. – Дуй громче ветра!

Легко сказать – «громче». Здесь, на большой воде, ветер разрезвился и заглушил бы, пожалуй, горн.

Денька огляделся, чуть не зажмурился, не задохнулся от ужаса. Когда бежали по улице и вода – по пояс, все же рядом высились каменные дома. Если совсем мостовой не будет под ногами, можно барахтаться, дотянуться до крыльца или окна, до чего-то твердого, стоящего на земле.

Сейчас шлюпка стала щепкой в мутном водовороте. Ее вынесло в Большую Неву, а та превратилась в море. Где берега? Видны Адмиралтейство, Академия на другом берегу, вдали – Зимний дворец, другие здание. Все это – островки. Между ними и Денькой – высокие волны.

И самое страшное – Нева теперь течет от моря, будто решила в Ладогу вернуться. Может, не одна река двинулась вспять, может, и Финский залив, и Балтика рвутся за ней следом, чтобы затопить Питер и всю остальную сушь. Недаром мореходы кругосветных плаваний говорили, что океан – больше твердой земли. Всю ее покрыть воды хватит, как при Всемирном потопе…

– Дениска, чего не свистишь?

Денька оглянулся и устыдился. Вспомнил рассказы Бестужева-старшего, Торсона, Вишневского и других, как они штормовали в морях, у мыса Горн, у скал Русской Америки. Пусть и корабли у них были, не шлюпки, но волны – с дом высотой. И надежной земли не видно, не спастись, если море победит.

Налетел особо сильный порыв, обрызгал Деньку. Тот закусил губу, поднес флейту:

– Ужо тебе, ветер! Я тебя передую!

И засвистел. Подбирал мелодии знакомые, простые, привычные. И строевые марши, и песни. Старался – губ и груди не жалел. Если что удавалось – повторял. За час «Ах вы, сени, мои сени…» трижды сыграл.

Боялся, конечно. И не только за себя. Например, за Розетту – ведь ее дом на самом берегу Фонтанки, а этажа – два. За Лаврушу. За Машу – меньше. Она все же в Литейной части, там настолько не зальет, к тому же трехэтажный особняк.

Боялся за других, за себя – чего грех таить, дрожал от холода. И играл на флейте.

Шлюпку качало без пощады, а все равно то ли ветер приутих, то ли волны уменьшились, и уже не так страшно стало. Даже смог без боязни поглядывать по сторонам. Над далеким Адмиралтейством реял уже не красный, а белый флаг, означавший наивысшую степень опасности. На балконе Зимнего дворца стоял человек, глядевший на затопленный город, – верно, царь. Но что и он сейчас сделает…

– Не боись, ребята, с Денькой-флейтщиком не потопнем! – весело крикнул матрос таким тоном, что сразу видно – он сам не без труда преодолел боязнь.

Денька – в смех. Вспомнил, как при нем байку рассказывали о древних временах, как плыл римский царь – Цезарь через озеро в бурю и говорил лодочнику: «Не бойся, самого Цезаря везешь с его удачей». И правда удачный, с тех пор всех царей кесарями зовут.

Выходит, Денька вроде кесаря.

Рассмеялся, чуть флейту не выронил. И еще резче да громче задудел.

Краем глаза наблюдал, как матросы спасают людей. Волна прибила обломок пролетки, с уцепившимся извозчиком. Вот сосновое бревно и бедолага на нем – еле оторвали. Забор, принесенный волной с берега, – старуха с внучкой. Бабке повезло – соскользнула в воду, когда до плота оставалось два гребка. Успели ухватить, втащить в лодку. Она, конечно, не Ноев ковчег, но места хватит и внучке, и вцепившейся в нее кошке.

А через пару минут пришлось спасаться самим. Невская волна тащила двухмачтовый корабль. Он плыл легко и быстро, как доска. Вот уже рядом, вот лодку накрыла тень. Денька отчаянно свистел тревогу, матросы налегли на весла, будто хотели поднять шлюпку в небо. Мелькнул поломанный борт, свисавший с него парус, что-то скрежетнуло – и судно понесло своим путем, ведомым только ураганному ветру и волне.

– Ваше благородие, люди изнемогли, три весла поломаны, – услышал Денька.

– К берегу, – распорядился лейтенант Плещеев.

– К какому?

– К ближайшему. – Посмотрел на усталую команду, добавил: – К какому вынесет.

* * *

Вынесло далеко, к Сампсониевскому мосту, что соединяет Петербургскую сторону с Выборгской. Сам наплавной мост тоже, конечно, снесло.

– Не причал ищем, а дом, чтоб ошвартоваться, – грустно пошутил один из моряков.

К дому и прибило, а ошвартовались – привязали шлюпку к балкончику на втором этаже. Окно – выбито. Тут же качалась еще одна лодка, верно тоже принесенная невской волной.

Уже темнело, а внутри – совсем темно. Матросик перелез на балкон, сунулся в комнату. Сперва выругался, потом рассмеялся. Вернулся к товарищам.

– Ваше благородие, разрешите помочь. И ты, малый, за руку хватайся.

Не прошло и минуты, как Денька был в темной комнате. Под ногами хлюпала вода – по щиколотку. Еще вчера было бы обидно, а сегодня, после воды по пояс, смешно. Неужто это рассмешило матроса Пантюшку?

Что это?!

– Ой! – не удержался Денька, ткнувшись рукой во что-то мягкое и теплое. И услышал:

«Ии-гго-го-о!»

– Коня на второй этаж завести успели, – пояснил лейтенант Плещеев.

И действительно, в полумраке Денька разглядел двух лошадок. Животные поглядывали тревожно и недовольно.

– Радуйтесь, что не утопли, – пробурчал с укоризной Денька и потрепал густую гриву.

– Пошли представляться хозяевам, – сказал Плещеев.

Хозяева нашлись на третьем этаже. Кроме них в большой гостиной сидели незваные, верней, вынужденные гости в нательном белье. Их флотские мундиры сушились на стульях у печки, натопленной так жарко, что Деньку сразу пробрал приятный озноб.

– Вот ты где, брат Пётр! – воскликнул Плещеев.

И Денька узнал в одном из моряков мичмана Петра Беляева. С утра его в Экипаже не было – дежурил во дворце.

Беляев пожал руку другу. И тотчас переглянулся, подмигнул:

– Значит, и вас сюда вынесло? Мы уже полчаса греемся, сил нет. А распоряжаюсь тут не я…

И указал на господина средних лет, сидевшего в кресле и протянувшего ноги к открытой печке. Как и у всех, его мундир сушился, но на отдельной вешалке.

Незнакомец обернулся, улыбнулся.

– С музыкой приплыли? Я, когда расслышал, удивился: чего ветер так мелодично воет? Ты дудел?

– Так точно, ваше благородие! – четко сказал Денька.

На лице собеседника появилось секундное недоумение, но он перевел взгляд на отдельно висевший мундир в темном углу и понимающе улыбнулся.

Лейтенант Плещеев сказал непривычно официально:

– Флейтщик Денис Зябликов, извольте не посрамить Экипаж.

Денька пригляделся к густым генеральским эполетам. Какое счастье, что генерал благодушен, встретились в день потопа, а не на улице.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Его высокопревосходительство, командир Первой кавалерийской гвардейской дивизии генерал-лейтенант Александр Бенкендорф, – шепнул лейтенант Беляев.

Денька замер. Про Бенкендорфа знал, что генерал в службе крут и даже беспощаден. Когда гвардейский Семёновский полк возмутился, Бенкендорф был начальником штаба гвардейского корпуса и постарался, чтоб солдат не выслушали, а отправили в Петропавловскую крепость [11].

– Ваше высокопревосходительство, позвольте обратиться с вопросом? – взволновано спросил Денька и, услышав «да», спросил: – Вы сюда на коне приска… приплыли?

Бенкендорф изумленно взглянул на него, а потом так закачался, что чуть не задрожала печная дверца.

– Так ты коня на втором этаже углядел? – дрожа от смеха, спросил он. – Нет, это хозяева умудрились затащить, когда потоп начался. Там еще и корова стоит, ты не рассмотрел. Нет, братец, я, как и ты, – на шлюпке. Во дворце дежурил, царь увидел, что люди утопают, велел не мешкать, спасать. Я по Иорданской лестнице[12] чуть не кубарем, поторопил немножко. Напомнил морякам-гвардейцам, что на них государь смотрит.

Мичман Беляев смущенно опустил голову.

– Не тушуйся, мичман, – ободрил его Бенкендорф, – с кем не бывало на первом поле брани, когда в тебя все ядра и пули летят. Чуток сробел, да потом отважился, а я ведь и таких видал, что от первого залпа – бегом. Дюжину душ людских спасли, мичман Беляев.

Юный мичман слегка порозовел от комплимента.

– А в лодке мне, между прочим, еще как плавать приходилось. Вот однажды, в Сибири… Постой-ка, братец, это что же у тебя за красота? Кто же нынче в Экипаже такие славные печати ставит?

Денька не сразу понял, что братец – он, а печать – синяк, наследство драки на Сенной.

Наконец кто-то из командования его заметил. Впрочем, хорошего мало – лейтенант Плещеев смотрит с укором. Оробеть сейчас – пойдет молва про Экипаж: мол, там унтеры, если не офицеры, солдат мордуют, даже самых малых.

– Ваше высокопревосходительство, дозвольте ответить? – сказал Денька и, увидев кивок, отрапортовал, вытянувшись в струнку: – Сей знак на лице получен вне Экипажа, в час вольной прогулки, в момент пресечения общественного злодеяния.

– Злодеяние-то пресек и сколько лет злодею было? – с усмешкой спросил Бенкендорф.

– Пресек, а злодей на пару годков постарше, – ответствовал Денька с той же серьезностью, на грани дурашливости.

– Но ты, но ты-то ему знак поставил? – азартно спросил Бенкендорф.

– Только прощально, по тылам, – смущенно ответил Денька.

После чего произошло неожиданное: генерал-лейтенант вскочил, выставил кулак к Денькиному лицу. На миг подумалось: хочет наказать за драки вне службы. Но тут же понял по приютскому опыту – хотел бы ударить, то уже врезал бы.

Поэтому Денька уклонился и еще раз увернулся, когда генерал ударил уже резче. И сам коснулся кулаком генеральского плеча – не в нос же бить.

– Молодец! Умеешь на кулачках! – весело сказал Бенкендорф, возвращаясь в кресло с легким кряхтением. – А я знаешь как в твои годы на кулачках… Учился в городе Байроте, в пансионе. У меня своя армия была, дрались и всех одолевали. Как думаешь, как моя армия называлась?

Денька пожал плечами: еще не понимал, гордиться ему, что чуть не подрался с генералом, или нет.

– Русская армия. Я-то хоть и немец, а подданный российского государя. Потому и армия – русская. Всем говорил: с нами, русской армией, медвежья сила. Побеждали всех, и в пансионе, и уличных сорванцов, вроде тех, кто тебя отметил. Конечно, после каждой победы – взыскания, а с меня, фельдмаршала, с первого. Сам же знаешь, какое детство без драк и взысканий?

– Не бывает, – чуть грустно ответил Денька. Взыскания, будь его воля, он отменил бы. Разве драк недостаточно?

– Чего только не бывало… Погодите-ка, ребята, кто уже согрелся, пустите новеньких ближе к огню. Раздевайтесь, сушитесь, хозяйка самовар греет. Так вот, первая дуэль у меня, настоящая, на саблях, еще до четырнадцати лет вышла…

И Бенкендорф пустился рассказывать о своих приключениях. О том, как был командирован царем исследовать восточные рубежи империи, о том, как, задержавшись в Тобольске, решил доплыть до Ледовитого океана, по Иртышу и Оби, в компании нескольких спутников, как добрался до мест, где солнце в июле не заходит даже на минуту, и повернул обратно. О Кяхте – городе на границе с Китаем, о том, как пировал с китайскими чиновниками и блуждал по степям.

Когда говорил о музыке кочевников, пытался имитировать то ли дудку, то ли варган [13]. Денька подыграл.

– Ну-ка, еще раз, послушай меня. Теперь ты флейтой подхватывай. Молодец!

Лейтенант и мичман еле сдерживали смех, глядя, как командир гвардейской дивизии изображает губами варган.

А Денька и не пытался смеяться. Он чувствовал – произошло что-то важное. Генерал Бенкендорф исчез, он опять стал молодым офицером, пустившимся в путь пустынной рекой и заснеженной степью. Не оттого ли так легко подхватывался его музыкальный насвист, будто Денька рядом с ним, ночует в рваном шатре, пьет воду из одного бурдюка и слышит у костра степной варган.

Наконец вскипел самовар. Бенкендорф хотел сам подлить в Денькину кружку из бутылки.

– Не надо, ваше высокопревосходительство.

– Называй меня Александр Христофорыч, пока мундиры сохнут. Выпей, Денис, согрейся.

– У меня зарок – хмельное не пить, – смущенно ответил Денька.

– В такие годы и зарок? Ну и правильно. Хозяюшка, подлей ему кипятка, да сахара побольше – это тоже греет. Хлебнем – и дальше: я рассказываю, ты подсвистываешь.

Так и продолжали – Бенкендорф про свои походы и битвы, а Денька – то греческие танцы, то «Турецкий марш» Моцарта, то старинную французскую песню про маршала Тюренна. А как дошли до поздних месяцев 1813 года, когда Бенкендорф с малым отрядом освобождал Голландию от Наполеона, вспомнил музыку про графа Эгмонта и стал наигрывать.

– И это знаешь? А о ком эта мелодия? – спросил Бенкендорф с внезапным интересом. Будто прежде по руке гладил, а тут цепко за руку схватил.

– Про голландского вельможу, который восстал против испанского короля и был за это казнен, – ответил Денька.

Бенкендорф внимательно взглянул на него, будто что-то хотел спросить. Потом рассмеялся:

– Помню этот сюжет. В том же Байроте, в пансионе, гуляем с другом Францем, едим брецели, у него синяк под левым глазом, у меня под правым. И спорим о голландских бунтовщиках. Он мне всё книги подсовывал – Шиллера про дона Карлоса, Гёте – про Эгмонта. Мне история интересна была – французы тогда в Нидерландах воевали. Якобы свободу принесли голландцам. Тогда и не думал, что буду через двадцать лет их от той свободы освобождать [14]. «Марсельезу» [15], кстати, не знаешь, часом? И хорошо.

Денька слышал и мотив «Марсельезы» и сыграл бы без труда. Но по напряженному взгляду лейтенанта Плещеева сообразил, что лучше не знать.

Напился горячего сладкого чая, и потянуло в сон. Пару раз не закончил мелодию, Бенкендорф его толкнул, потом сказал:

– Поспи, малый, уморился.

Денька поблагодарил, спрятал флейту в чехол, задремал. Доносились интересные взрослые беседы Бенкендорфа и Плещеева – о причинах бедствия, о том, как Бенкендорф предлагал государю создать в России особую жандармскую службу: «А то сейчас жандармы имеют право лишь дезертиров ловить, а им надо дать право требовать отчета от любого ведомства». Плещеев то соглашался, то возражал. Когда заспорились, перешли на французский, отчего Денька задремал окончательно.

Потому его растолкали.

– Пока, братец, – сказал Бенкендорф, – мои моряки согрелись, шлюпку отвязывают. Вода сходит, кого могли спасти – спасли. Я бы тебя перевел в свою кавалерию…

Денька мгновенно проснулся, взглянул в отчаянии, едва губу не закусил.

– Да вижу, тебе твой Экипаж по нраву. Служи, где любо. Лейтенант Плещеев, ты ему командир? Запрети на кулачках драться: еще повредит руку и голову. Нельзя такой талант губить.

Денька выдохнул, улыбнулся. Бенкендорф отошел, чтобы надеть высохший мундир возле зеркала.

– Александр Христофорович в крепкой дружбе с Николаем Палычем, – тихо заметил лейтенант Плещеев.

– Слышал, – еще тише ответил мичман Пётр Беляев. – К чему это?

– Морякам надобно знать все рифы и отмели. Прощай, брат Пётр, до встречи в Экипаже. Ох, как бы не намокли мои книжки. Ладно, чего о книгах горевать среди вселенского потопа?

* * *

Уже настала ночь – самая глухая и печальная из питерских ночей на памяти Деньки. Не горят фонари, не слышны песни вечерних гуляк. Если бы не редкие крики, а иногда и рыдания, будто все живое водой смыло.

Нева возвращалась в берега так же быстро, как и затопляла город. Пришлось поторопиться, отвязывая шлюпку, чтобы не упала на мостовую со второго этажа.

Денька ежился на ветру, трудился со всеми. Наконец шлюпку спустили и повели по мелководью к Неве.

– Господи, это что?

Денька поднял голову и замер перед громадой, перегородившей улицу. Среди бревен, ворот, телег, полицейских будок возвышался торговый океанский парусник. С его бушприта можно было бы без труда перескочить на крышу ближайшего трехэтажного дома. Только на такое озорство и сил нет.

– Запомни, Денис, этот день. Вряд ли что-то страшнее на твоем веку в Питере случится, – сказал лейтенант Плещеев.

И Денька согласно кивнул.

Глава 3

Таинственный календарь

Декабрь 1824 – январь 1825 года

Конец 1824 года выдался в Санкт-Петербурге деятельным и печальным. Деятельным – власти и жители торопились управиться с последствиями беды до больших морозов. А печальным – горевали о погибших. Пусть по подсчетам полиции утонуло полтысячи человек, гораздо больше исчезло: Нева унесла в Финский залив.

Река не щадила ни живых, ни мертвых. Гробы находили в лесах, за три версты от кладбища. А уж какие страсти были на самых низких территориях, затопленных еще до того, как вода перехлестнула гранитные набережные центра… Домишки на западной оконечности Васильевского острова и островах поменьше сносило безвозвратно.

Тут еще и крутая перемена погоды. Уже на другой день ударил мороз, превратил в ледники затопленные подвалы и погреба, лишил людей заготовленной на зиму снеди.

У гвардейских полков, и, конечно, Экипажа, не было времени горевать – трудились. Немало дел нашлось в самом Адмиралтействе и на окрестных улицах. Пришлось разбирать завалы из бревен, досок, телег, снесенных крыш и будок. То и дело попадались баркасы, баржи, большие корабли.

На мостовых осталось даже чудо-судно – пароход, изготовленный на заводе Берда. Гвардейцы Экипажа, особенно те, кто не часто бывали на Неве, с удивлением разглядывали огромное колесо на борту, неужто эта махина судно движет? Денька тоже любопытствовал – пароходы видел лишь издали. Во время отдыха залез на накренившуюся палубу, пробрался в машинное отделение, согласился с Бестужевым и Торсоном, убеждавшим моряков, что никакой чудесной силы там нет, а трудится паровая машина.

Кстати, Торсон однажды тоже осмотрел еще не разобранный пароход – побило о каменные стены так, что не восстановить. Сказал мичману Петру Беляеву:

– Вот и доказательство ненадежности колеса. Был бы водометный или винтовой движитель, устоял бы на волне и ветре. А так, с такими боковыми лопастями, надежен лишь на озерах и спокойных реках [16].

Денька честно пытался трудиться со всеми. Но куда он без флейты? И матросы то и дело просили начальство:

– Дозвольте Дениске нам сыграть – от его дудки работа веселей.

Начальство дозволяло, Денька играл. Однажды было придрался генерал-губернатор Милорадович, объезжавший столичные улицы. Но лейтенант Плещеев рассказал о Денькиных талантах, попросил разрешения – пусть исполнит, подмигнул – не подведи Экипаж.

Когда еще Денька подводил?

Набрал воздуха, забыл весь мир на секунду, зато вспомнил марш, под который ходит Измайловский полк, откуда Милорадович. Сыграл. И, без перерыва, веселый малороссийский танец – знал, что славный генерал родом из-под Полтавы.

Милорадович улыбался, потом не сдержался, в пляс пустился, чуть не поскользнулся на обледенелой мостовой.

– Где вы такое чудо нашли? Почему он не в Преображенском полку?

С Деньки радость слетела – всегда этого боялся. Но тут генерала отвлекли, а лейтенант утешил: Милорадович забывчив – если не велел адъютанту записать, то забудет. Денька повеселел и принялся дальше наигрывать волжские бурлацкие песни да английские шанты – песни для трудных работ, которым его научили Торсон и Габаев.

Несколько дней спустя Деньку и его роту отправили на Васильевский – помочь солдатам Финляндского полка. Временным военным губернатором этого района царь назначил Бенкендорфа. Народ привык любое начальство поругивать, что старое, что новое, но тут и бедняк, и купец, потерявший товар, были едины: Александр Христофорыч потрудился. Бедолаги, оставшиеся без жилья, ночевали в огромном здании Биржи. Их кормили, выдавали одежду, а также нужные инструменты для мастеров – сапожников, плотников, швей. Всем врачам предписал месяц лечить бесплатно, а если врач назначит лекарство по рецептам – особым бумажкам, чтоб больной медикамент не перепутал, то и отпускать без денег. А еще Бенкендорф повелел купить триста дойных коров и раздать семьям с малютками.

Кстати, встретил Деньку на 3-й линии, уже очищенной от крупного мусора, но еще полной досками и обломками заборов. Узнал, улыбнулся, кивнул, осторожно поехал дальше обледенелым тротуаром.

Позже Денька услышал разговор о Бенкендорфе, когда грелся у костра. Присоединился Николай Бестужев, оказавшийся на Васильевском, заговорил с лейтенантом Плещеевым. Тот похвалил трудолюбивого генерала и вспомнил идею о жандармах – ведомстве, которое следит за всеми чиновниками и вовремя меры принимает.

– Хорошо задумано, – заметил Бестужев, – только вот «квис кустодиет ипсос кустодес» [17]?

Плещеев кивнул, а Денька печально вздохнул. Давно пробовал французский и немецкий учить, даже подучил немножко. А что толку, если офицеры то и дело то на английский, то на латынь перейдут! Латынь на звук хотя бы отличал – красивый язык, слегка свистящий, как флейта.

* * *

После траурно-трудовых дней настал Рождественский пост, а там – Рождество и не самый главный, но все же заметный праздник, когда меняют календари – Новый год [18]. Тут уж и Святки, пора забыть печали и повеселиться.

Денька наконец-то на полдня отпросился из Экипажа, навестить Машу.

Маша – Денькина подруга с Воспитательного дома. Делила с ним радости и огорчения, а вот их очень часто бывало больше радостей.

Воспитательница Францевна придиралась к ним чаще, чем к другим, – как не сдружиться? К Маше за то, что та дерзкая непоседа, без уважения к начальствующим лицам. Когда вдова-императрица посещала Воспитательный дом, Машку в дальний чулан запирали, чтобы не выскочила с жалобами. А Деньку Францевна еще больше не любила. Он хоть и учтив, но без послушания. Найдут у него дудочку, кинут в печь, а он новую смастерит. Если же не сможет, то станет в кулачок, сквозь пальцы свистеть. Запретят, накажут – извинится. А отвернулись воспитатели – снова примется. Иной раз, сразу после наказания, слезы смахнет и свистнет тихонько.

За это упрямство Денька Маше полюбился, и она постоянно с ним гуляла и играла, когда можно и когда нельзя. Да у них еще и фамилии схожие – Зябликов и Скворцова. Потому ребята их дразнили всегда: «Зяблик и Скворчиха, жених и невеста».

Если так, надо свадьбу сыграть. Фату сделали, Деньке – мундир генерала-свистуна, Маша сама курточку расшивала разноцветными лоскутками. Даже небольшой храм-шалаш в саду построили. Поп потом на исповеди долго Деньку корил за это, но грех отпустил.

Зато Францевна не простила. Явилась на свадебный пир незваной гостьей, порушила веселье, для начала всех за уши оттаскала, потом стала выяснять, кто задумал.

Денис Марию в жены уже взял, хоть и понарошку. Значит, теперь он в семье главный, ему за все отвечать. Сказал: «Я придумал свадьбу сыграть и Скворцову заставил». Францевна обрадовалась – любила в любом нарушении отыскать главного виновника, чтоб гнев одному достался. Попало Деньке, да так, что даже вспоминать больно. Первый раз после наказания свистеть не мог, пока вечером Машка в чулан-карцер не пробралась – туда заперли. Погладила, поцеловала и попросила посвистеть, так, чтобы только она и тараканы слышали.

Скоро Деньку отправили учиться военной музыке. Францевна обрадовалась – досвистелся до солдатского мундира. А через месяц и Маша Воспитательный дом покинула.

Захотели купцы Костромины ребеночка взять – своих нет. Священник не просто благословил, он еще и посоветовал:

– В добром деле нельзя себе облегчения искать. Усыновите или удочерите такого ребенка, чтобы дитя никому, кроме вас, было не нужно. Если решитесь на это, то ждите знака.

Едва Костромин с супругой явился в Воспитательный дом, знак был подан, да такой, что услышан на набережной Мойки – визг Францевны:

– Кто же нас от этой мерзавки избавит?!

Пошли на шум, да так с Машей и познакомились. Когда Францевна узнала, для чего здесь столь почтенная пара, сразу сказала:

– Да хоть эту берите!

Правда, с грустью молвила – не возьмут ведь. И удивилась, когда Дарья Ивановна стала с Машей беседовать, а Пётр Степаныч спросил, как расписку составить на усыновление Марии Скворцовой, десяти лет от роду.

Ехали – все трое шепотом молились. Костромины – вдруг правда чудовище взяли, Маша – вдруг на новом месте еще хуже будет, хоть и не должно.

Стали Маше дом показывать. А там жила кошка Пеструшка, утешавшая Дарью Ивановну во время болезней. Месяц назад кошка занемогла. Лежит, почти не встает, то ли ест, то ли не ест. Как лечить – непонятно, а утопить рука не поднимается.

Увидела ее Маша, кричит: «Кис-кис!» Пеструшка встала и к ней тереться. А потом к миске пошла. И будто не болела.

С этого дня у Костроминых все наладилось. Дела торговые – в гору, Пётр Степаныч получил звание коммерции советника. А главное, Дарья Ивановна забеременела, и сейчас у Маши два младших братика. Матушка и батюшка – иначе их Маша не называет – души не чают в дочке. Хватает ее на все: и учиться, и играть, и с малыми возиться, так что няньку для порядка держат. Любые науки схватывает, как ласточка комаров. Особенно те, что девочкам вроде бы не положены – математику. Отец иногда позовет в кабинет:

– Машенька, проверь-ка мои расчеты по баржам из Рыбинска.

И Маша справится быстрей отца или приказчика.

А что ей на месте не сидится, что по дому носится, так ведь чего в этом плохого? И учится, и веселится, и Гришутку с Митенькой никогда без надзора не оставит. Францевна с такой натурой смириться не могла, а новые родители даже не заметили, как привыкли.

Одно печалило Машу – с Денькой почти не виделась. Даже просила родителей: может, и его возьмете? Но Денька уже на царской службе, нельзя.

Поначалу боялась, что друга будут обижать в Морском экипаже, как в Воспитательном доме. Бывало, напечет с кухаркой пирожков, купит кренделей на Сенной, явится в Экипаж – Маша везде пройдет и всех найдет. Пирожки не столько для Деньки, сколько чтоб задобрить фельдфебелей. Но баталёр Иваныч ее сразу успокоил.

– Пирожки твои – объедение, – сказал, обтирая усы. – А за дружка своего не волнуйся. Нашего Деньку сам царь Ирод не обидит.

* * *

С тех пор Маша не столько виделась с Денькой, сколько видела Деньку – на смотрах, когда каждому дозволено любоваться марширующими гвардейцами. Но иногда встречалась с ним в своем новом доме.

Дом был удивителен. Во-первых, большой – будто нарочно такой выстроили, чтобы было где Машке носиться. Во-вторых – много диковинок. Пётр Костромин – купец необычный, без грубости, толстого пуза и страха перед мелким начальством, как другие купчики. Знает три языка, иностранным партнерам сам письма составляет, в Англию не раз плавал. У него кабинет с библиотекой, как в богатом дворянском доме, а в ней заграничные журналы и книги. Если в переплетной мастерской у Лавруши книги – как солдаты в госпитале, то здесь – в парадном строю, за стеклами. На столике – журналы, и русские, и иностранные.

В библиотеке на стене были разные диковинки: бивень моржа, подаренный другом-купцом, торговцем северной пушниной, персидская сабля со щитом, пробитым пулей, фарфоровое блюдо с китайским змеем-драконом. Все это Денька уже видел, а на дракона посмотрел, как на старого знакомого.

Иное дело книги, а особенно – журналы. Вот тут всегда есть новинки. Дарья Ивановна сказала, что к столу позовет, поэтому Денька и Маша ждали в библиотеке. Денька приберег подробный рассказ о наводнении к обеду, а пока листал журналы. Вдруг найдет известие о новой британской экспедиции в южных или северных морях? Да такой, что и Бестужев не слыхал.

Читал Денька еле-еле, но это не беда. Найдет что-то интересное и нужное – Скворчиха ему прочтет, а он – запомнит. Главное, увидеть картинку с парусником.

Пока Денька выискивал корабли, Маша разглядывала английский журнал «La Belle Assemblée» – «Прекрасное собрание» [19]. Когда Денька впервые узнал, о чем он, да еще полистал, то рассмеялся. Там нарисованы барыни в платьях, а рядом – объяснение, почему именно эта одежда будет модной в нынешнем году. А еще – ароматы, которые дамы покупают и ими брызгаются.

– Ну и дурак! – обиделась Маша. – Мне матушка скоро такие платья заказывать станет. Вот я и хочу знать, что в моде, что не в моде.

Теперь Денька видел, с каким вниманием Маша просматривает английский журнал, думал и огорчался. Это сейчас Машка ненадолго отвлеклась на журнал с нарядными дамами от уроков и веселой возни с Гришуткой и Митенькой, а также от котят, мышек и птичек. Скоро не скоро, но настанет время, когда Скворчиха перестанет щебетать и прыгать, а станет серьезной, даже, как говорят музыканты постарше, «жеманной». Приведут ее в ателье, не будет вертеться, пока снимают мерки, выйдет в платье, в котором уж точно не вернешь в гнездо выпавшего грачонка, зато можно появиться в приличном обществе – в самый раз. Не в высшем свете, конечно. Машин жених – сын купца первой гильдии, почетного гражданина, может, бедный дворянин – быть Машке дворянкой.

То, что дворяне бывают бедными, Денька знал. Например, капитан-лейтенант Габаев – поместья нет, живет на свое жалованье. Вот за такого и выдадут Машу. А что, Сергей Иваныч еще не стар, бодрый, молодцеватый, а как начнет рассказывать про плавания и битвы, сразу Маше голову вскружит.

От такой мысли Денька замер. Ведь Габаев у него любимый начальник. Как же он будет его любить, если Сергей Иваныч его Машу в жены возьмет?

– Эй, День, далеко уплыл?

Правда, Денька, наверное, уже давно смотрит в окно, а не разглядывает книги.

– Маша, а что это за журналы на подоконнике?

– Эти-то? Прошлогодние календари. Год прошел, а Петру Степанычу их выкинуть жалко – еще пригодятся кому-нибудь. Посмотри, – добавила с легким ехидством, – может, и тебе? Да не этот, он же немецкий.

Денька из упрямства стал разглядывать самый ближайший календарь. Наморщил лоб, зашевелил губами. «Берлинер» – значит «берлинский», «хофкалендер» – «хоф» – двор по-немецки, «календер» и переводить не надо. Дворовый календарь, что ли? Какой дворовый, если корона нарисована и одноглавый прусский орел? Значит, «Берлинский придворный календарь», вроде нашего, где не только праздники расписаны, но и вся царствующая фамилия – князья, княгини, наследники указаны. А еще кто из генералов и вельмож какой чин заслужил.

– Обычный прусский придворный календарь, – беспечно сказал Денька, – погляжу, что там про нашу державу.

Немецкие буквы, которые еще латинскими называют, знал. Нашел R. Что там пруссаки пишут про Российскую империю?

Царь – все верно – Alexander, за ним должен быть наследник престола. Thronfolger. И это младший брат царя – Константин. А написано – Nikolai. Как этих немцев понять? Как третий сын Павла может сесть на трон, пока второй жив-здоров?

Машку точно спрашивать не стоит. Да и отца. А вот в Экипаже…

– Денис Иванович, Марья Петровна, стол накрыт, – весело сказал Машин отец.

Машка улыбнулась – привыкла, что теперь она Петровна. Денька в другой раз вздохнул бы – с чего его Ивановичем вписали, до сих пор не знает.

Но сейчас не до этого.

– Пётр Степанович, можно я прошлогодний календарь в Экипаж возьму?

– Да хоть все, – улыбнулся купец Костромин. – Свисти поход в столовую!

Денька сунул журнал под мышку, свистнул в кулачок, и все пошли обедать.

* * *

За едой, конечно, было не до журнала. И хозяин, и хозяйка расспрашивали гостя про наводнение. Денька уже знал, что беда коснулась этого дома лишь краем: слегка подвал затопило, успели отчерпать до холодов, а что смыло часть товара, так был застрахован, причем в Гамбурге. Так что по сравнению с прочими купцами Костромины почти не пострадали, зато много пожертвовали тем, кто обнищал в один день.

Самому же Деньке было что рассказать. В награду за рассказ – охи хозяйки, восторг Маши и остывшее жаркое.

Рассказывал, а сам думал про берлинский календарь – кому бы показать его в Экипаже, кто загадку разгадает? Почему на церковной службе сперва молят о здравии царя Александра, потом – царевича Константина, и только потом – Николая. А немцы его в наследники прочат? Подойти к своему командиру – лейтенанту Плещееву? К его другу, лейтенанту Арбузову, – тот часто о великих князьях говорит? К капитан-лейтенанту Габаеву как самому мудрому? Или ждать, пока в Экипаж заглянет Николай Бестужев?

Потом был крепкий чай со сладким миндальным пирогом и дивное лакомство – мороженое. Всем хороша холодная сладость, жаль, с собой не захватишь, друзей не порадуешь.

После чая Денька поиграл на флейте – как без этого. Машка покружилась в танце – научилась, как научилась-то! Он, Денька, не умеет. Подумал невпопад: так в жизни и положено – барышни с кавалерами на балу танцуют, музыканты для них играют.

Засвистел повеселей – грустные мысли отогнать. Между тем давно стемнело, собираться пора. Получил с собой Денька такой мешок гостинцев, будто ему плыть через океан. А календарь попросил, для сохранности, обернуть полотенцем. И думал о нем всю обратную дорогу: как же так, немцы нашего великого князя в императоры вне очереди прочат?

Глава 4

Дружба и вражда на Марсовом поле

Февраль 1825 года

Пасха в этом году была ранняя, значит, и Великий пост, и Масленица раньше обычного. И время масленичных забав сразу после января настало.

Неведомо с каких времен установилось, что мальчишки – музыканты гвардейских полков, обучавшиеся вместе военной музыке, встречались в дни Масленицы на Царицыном лугу, что также зовется Марсовым полем. Поесть блинов и пирогов. Покататься с ледяных гор, покрутиться на каруселях, покачаться на качелях. Если погода мягкая и сырая, построить снежную крепость, наиграться в снежки. И конечно, поделиться новостями и слухами, похвалиться друг перед другом, поведать о приключениях и огорчениях.

Сойдутся в кружок, болтают, мороза не замечают. Стараются себя важно держать. Ведь они – гвардия.

* * *

Когда Денька жил в Воспитательном доме, то почти ничего о гвардии не знал – есть такое особое войско, а чем отличается от других, не задумывался. Разве воспитатель скажет про особо статного мальчишку: «Такому – в гвардию».

Когда обучился военной флейте и начал служить в Экипаже, то нередко обращался с вопросами к баталёру Иванычу: почему наш экипаж гвардейский и откуда гвардия взялась? Тот иногда сам рассказывал, иногда отсылал к лейтенанту Плещееву, потому что «офицеры хорошо знают, какой царь прежде какой царицы правил». Плещеев охотно рассказывал любопытному мальчишке, а иногда вместе с ним шел к капитан-лейтенанту Габаеву – тот историю хорошо знал. Со временем Денька и сам бы мог рассказать, что такое гвардия.

Главное ее дело – охранять царя. Так она и называется – «лейб-гвардия» – телохранители. Но не каждый гвардеец охраняет государя, например, Деньке не доводилось. Зато каждый должен быть примером исправной службы.

Как в России гвардия возникла? Пётр Великий, еще в Денькином возрасте, решил завести свою армию. Создал два «потешных» полка – Преображенский и Семёновский, по именам сёл, откуда брали рекрутов. Сейчас-то в этих полках не только из этих сёл служат, как и в Московском не только москвичи, а в Финляндском – финны.

Учил царь Пётр своих потешных европейскому строю – ходить в ногу под барабан и флейту, чего раньше русская армия не знала. Кстати, Габаев поспорил с Плещеевым. Сказал, что еще до Петра, при царе Алексее, появились войска, что строй держать умели. У Деньки голова чуть кру́гом не пошла, как бывало при чужих спорах [20].

Хорошо, что оба любимых начальника сошлись в одном: ни один полк так себя не показал в проигранной Нарвской битве, как Преображенский и Семёновский. Отбили все шведские атаки, король Карл восхитился, разрешил уйти с почетом, сохранив оружие и знамена. Семёновцы 40 лет с той поры носили красные чулки – знак, что в тот день по колено в крови сражались.

При Петре было только два гвардейских пехотных полка, при его супруге Екатерине I добавился лейб-регимент – будущая конная гвардия. Тогда же появились кавалергарды. Денька, чтоб не путать, запомнил: кавалергарды на гнедых конях, конные гвардейцы – на вороных. Императрица Анна добавила Измайловский полк.

А при нынешнем государе Александре русская гвардия стала большой, как целая армия. В Санкт-Петербурге стоит Гвардейский корпус: Преображенский полк, Семёновский, Измайловский, Московский, Финляндский, Лейб-гренадерский, Павловский, Егерский. И это только пехота. А еще кавалерия, артиллерия, с недавних пор – Сапёрный батальон и Морской гвардейский экипаж, где служит Денька.

Баталёр Иваныч рассказывал о давних временах, когда в гвардии даже рядовыми дворяне служили. Правда, многих с пеленок родители записывали, чтоб, когда сын бороду брить начнет и явится в полк, выслужил хотя бы сержанта.

Теперь рядовые – из рекрут-крестьян. Если начальство заметит статного солдата в обычном пехотном армейском полку, то переведут в гренадерский, там самые рослые служат. Если кавалерист – в кирасирский. Кирасиры броней прикрыты и на самых крупных конях скачут. И оттуда уже в гвардию – в те же гренадеры, кирасиры, егеря. Иной раз сам царь или царский брат такого солдата осмотрит, перед тем как взять в прославленный полк.

Все офицеры в гвардии служить хотят. Рядовые – тоже, но тут иной раз можно о прежней армейской службе пожалеть. И преимущества есть, и тяготы. В гвардии служить не 25 лет, а 22 года, мундир красивый, жалованье гвардейское. Служба у царя на виду… только вот царь обычно тогда солдата замечает, если тот с шага сбился на параде, нарушил строй. Сперва офицеру достанется, потом – солдату. Да и смотров, парадов, муштры – побольше, чем в армейских полках. В караулах постоянно стоять. Если форма обветшала – обновлять из своего кармана. Обычный армейский полк, в Твери или Харькове, на зиму выведут в окрестные сёла – почти отдых. В Питере всю зиму проведешь в казармах, счастье, если в полку один батальон из трех разместят за городом.

Мальчишки-музыканты гвардейской пехоты не раз слышали от старых солдат, что прежде такой муштры не было. Называли имя Аракчеева. Звучало оно, как Кощей Бессмертный, что-то сильное, страшное, злое – Кощеев-Аракчеев. Силен он тем, что в милости или, как еще говорят, в фаворе у царя, а значит, такое имя вслух лишний раз лучше не произносить. Как стал Аракчеев фаворитом, так с той поры страшная муштра и началась [21].

Еще байку сказывали, быль или небылицу, что не только в Аракчееве дело, но и в английской интриге. Когда русская армия была в Париже, однажды государь Александр Павлович шел вблизи британских казарм и увидел, как фельдмаршал Веллингтон, тот, что Наполеона при Ватерлоо победил, сам выполняет капральскую работу – учит солдат маршировать. Нагибается к гренадерам, смотрит, прямая ли нога, выправляет своей рукой.

А у нас принято во всем к англичанам присматриваться. Русский царь сразу решил: и генералы, и великие князья, и он сам должны поставить маршировку на первое место и следить не за стрельбой, не за штыковым умением, а за солдатским шагом.

Правда это или нет, но только как победили Наполеона, так стала солдатская служба трудней, чем до войны. И в Экипаже, и в гвардейской пехоте старые солдаты говорят: под Бородином, под Кульмом и Лейпцигом легче было, чем нынче, на плацу. Муштруют – везде. Но сильней всего в столице, в гвардии, под постоянным присмотром двух великих князей и царя.

Старым солдатам, что в недавней войне с Наполеоном сначала отступали от границы до Москвы, а потом прошли от Москвы до Парижа, новая маршировка дается с трудом – ноги уже не те. И грубость начальников непривычная. Еще до того, как началась Денькина служба в Экипаже, случилась история в Семёновском полку. Рота его величества, первая рота, пожаловалась на командира полка Федора Шварца, а когда жалобщиков отправили в Петропавловскую крепость, остальной полк сказал – и нас тоже. Замучил солдат командир Шварц: и муштрой, и побоями, и непривычной бранью, а еще времени у солдат не стало заниматься ремеслами.

Денька, если бы сам не служил, удивился бы. Солдатам положено учиться военным наукам и в караулах стоять, а не ремесленничать. Теперь понимал – иначе никак. Обмундирование ветшает, сапоги портятся. Надо деньги зарабатывать, покупать ткань или кожу. Полковник Шварц в привычное трудовое время заставлял семёновцев разбивать сапоги о плац и лишил заработка, а это обидело солдат не меньше зуботычин.

Окончилось печально: всех рядовых и многих ротных командиров отправили в армейские полки, в дальние гарнизоны. Шварца – в отставку, но через три года Аракчеев взял к себе на службу, в военные поселения. А Семёновский полк составили заново, из лучших гренадеров армейских полков.

Так что служба в гвардии и почетна, и красива, и нелегка, и опасна. Когда в январе в Экипаже начальник сменился, Денька слегка побаивался: вдруг кого-то вроде Шварца пришлют. Назначили капитана 1-го ранга Петра Качалова, настоящего моряка, что ходил в плавания, от Архангельска до Дарданелл [22], и бывал в морских сражениях. Сразу от сердца отлегло.

* * *

Музыканты-мальчишки в перерывах между снежками и горками болтали о недавних делах. Особенно о прошлогоднем наводнении. Если прежде Деньку уважали как умелого флейтщика, что усвоил музыкальную науку без единого подзатыльника, то теперь, не перебивая, слушали о приключениях в тот страшный день.

Денька свою историю повторял раз пять-шесть. Особенно старался для Петьки – горниста-конногвардейца. Рассказывал, как с генералом Бенкендорфом чай пил, в шутку на кулачках бился, как Бенкендорф его потешил воспоминаниями про пансионные драки и путешествие к китайской границе. Петька, подчиненный Бенкендорфа, не верил, иногда чего-то свое вставить пытался, но был побежден.

– Не веришь – сам спроси Александра Христофоровича. Да, а как город назывался, в каком твой начальник в пансионе учился?

Петька краснел, Денька радовался, а с ним – не только прочие юные флейтщики и барабанщики Экипажа, но пехота, артиллерия и сапёры. Конница на всех свысока глядит. Иногда ровесник из конной лейб-гвардии или кавалергардов на коне приедет на Царицын луг – буду я грязь ногами месить. Мы кавалергарды, мы чистюли!

– Чистюли-вычистюли, – подхватит преображенец или московец, – с утра до вечера коней чистите, своих и офицерских!

От таких шуток драк не бывало. Кавалерия над пехотой смеется, пехота – над пушкарями, и все – над сапёрами и моряками – тоже гвардия нашлась! Сапёры обижались, хвастались, что нам на днях гвардейское знамя вручили – такого в России не бывало. Денька же, Петрушка, Андрюша и другие экипажные музыканты так отвечали:

– Пожелает царь поплыть в заморскую страну, разве вы его отвезете? Вот для чего нужен Гвардейский экипаж!

Бывало, хвастались подвигами своих солдат-ветеранов. Да так азартно, будто сами побывали в тех сражениях.

– Под Кульмом были три-четыре француза на гвардейского пехотинца. Приказано стоять – стояли. Все атаки отбили, сперва пальбой, потом штыками. Прусский король это видел – велел каждому русскому гвардейцу Железный крест выдать![23]

– Под Фершампенуаз жаркое дело было: у французов все рода войск, у нас – только кавалерия и пушек немного. Зато конница – Первая гвардейская дивизия. Кирасиры разогнались, врезались, и враг – вдребезги! – чуть не кричал Петька и в доказательство еще и вдарил голым кулаком по сосульке.

Моряки отметились скромней. Денька, когда рассказывал о подвиге мичмана Торсона, играл голосом, как на флейте:

– Послали фрегат к вражьему берегу. Вода закончилась, сами знаете, морскую пить нельзя, надо набрать. Высадили отряд, а там – французы. Торсона ранили, он все равно командует, следит, чтобы воду начерпать успели. Последним на катер сел, когда враг почти догнал. Вот так моряки воюют!

Кроме рассказов о давних подвигах делились недавними служебными неприятностями. Как-то раз Митька-измайловец, тоже флейтщик, не захотел со всей компанией кататься с горки.

– Съезжайте, я сумки постерегу.

– Возьми пятак, – предложил Денька, – скатись, когда еще сможешь?

– Мне пока не до горок. Съезжайте, братцы, внизу подожду.

Накатались и стали Митьку расспрашивать. Он отнекивался, потом махнул рукой, слегка хлопнул себя по левому уху.

– С него-то все и началось. Застудил, болело, потом прошло, только слышать хуже стал. На учении команду не разобрал, засвистел раньше времени…

– И что? – спросили ребята, хотя знали ответ.

– Командир нашел, из-за кого не в ногу идут. Взыскали, да так, что ухо забылось. Зато… Ладно, не впервой. «Дело забывчиво, тело заплывчиво». Пошли на качели, там стоя можно.

Митька говорил беспечно, но Денька чувствовал – не так-то и забывчиво.

Вспоминал, как в первые дни службы поговорил с ним Иваныч.

– Ты, Дениска, мастер по флейте. Захотят тебя в старую гвардию сманить – в Преображенский, Семёновский, Измайловский, не поддавайся. Просто переведут – воля Божья, а так держись за Экипаж. Строгость – везде строгость, но у нас – по справедливости. Случайность простят и уж точно чужую вину не навесят.

С той поры Денька не раз убеждался в правоте Иваныча. И по своей службе, и мальчишки говорили, каково приходится в других полках. Служил с усердием, никогда не расслаблялся в строю, не мечтал до команды «вольно». Не хотел товарищей и командира подвести, не желал попасть под взыскание. И молился, чтобы и дальше служить в Экипаже.

* * *

Денька предлагал пятачок бедному Митьке не только от щедрости. Пятачки и прочая мелочь водились у него всегда, особенно в праздничные дни. Надо только найти бойкое местечко, попросить ребят посторожить – не идёт ли патруль или генерал прогуливается. И порадовать прохожих музыкой на выбор.

Мальчишки – все музыканты. Но только Деньке удавалось развеселить почти любого купчика или мастерового, хоть на секундочку остановившегося перед ним.

– Из Ярославля? Пожалуйте, ярославский перепляс.

– Рязанский? Вот и наигрыш рязанский.

Музыку закажут, и Денька старается, как будто роту ведет. Мелочь так и летела. Бывало, купцы, содержатели трактиров, сулили хорошую плату, чтобы играл по вечерам в их заведениях. На это Денька важно отвечал:

– Рад бы, почтенный. Да у меня царская служба в Гвардейском экипаже.

Купчина уважительно кивал.

Иногда подходили кадеты, слушали, посмеивались, просто болтали со сверстниками-музыкантами. Относились с понятным превосходством. Кадетская учеба иной раз службы не легче. За шалости да упущения карают без пощады. Но кадета выпустят подпрапорщиком, он пойдет вверх от чина к чину. А мальчишка-барабанщик станет взрослым барабанщиком. Разве перейдет в полковой оркестр.

Однажды к их компании подъехали роскошные купецкие сани. Раздался озорной голос:

– Вот, Дениска, чем ты занят вместо службы!

Денька занимался тем, что лепил очередной снежок, поэтому без раздумья метнул его в Машу. А та выскочила из саней, принялась катать белые шары, швырять в Деньку. Отчим и мачеха со смехом глядели из саней на это безобразие.

Потом Маша пошепталась с отцом, подскочила к разносчику пряников, сунула ему ассигнацию и велела раздать товар мальчишкам. Едва родители отвернулись, послала Деньке воздушный поцелуй и умчалась.

Друзья схрумкали пряники, а гренадерский барабанщик отпустил шутку насчет купецкой дочери. Да такую, что Денька сам полез на него в кулаки. Товарищи разняли, горнист-артиллерист Егорка вынес вердикт: Деньке – не обижаться, Кондрашке – не завидовать вслух. Егорка был всех старше, солидней, говорил: «Хочешь со мной драться – запомни: артиллерия в полон не берет». Поэтому с Егоркой не спорили.

* * *

А в другой раз без драки не обошлось. Только что построили крепость под руководством Стёпки-сапёра – кому еще в таком деле командовать? Крепость вышла как настоящая: с бойницами, с редутами, с форштадтом. Деньке, как всегда, снег мять-катать не дали, приказали всех бодрить флейтой.

Потом Стёпка отошел, о чем-то заспорил с Ванькой-егерем. А тот вдруг как даст ему в нос не жалея. И понеслось.

Егеря́ – легкая пехота, и берут туда рекрутов помельче, как и мальчишек-музыкантов. Сапёры, наоборот, солидней, им и маршировать, и работать, да к тому же Стёпка на год старше. Так что прыгал на него Ванька, как воробей на грача. Все равно поначалу от злости на равных тузил кулачками, а потом вцепился, и оба – под снежную стену.

Растащили их всем товариществом, обтерли физиономии снегом, чтоб ущерба было меньше. Затоптали в сугроб окровавленные снежки, стали расспрашивать, с чего такая беспощадная баталия.

Оказывается, Стёпка стал в очередной раз превозносить шефа своего батальона – великого князя Николая Павловича. Ванька вспомнил, как тот обидел без вины егерского капитана Норова и того в пехотный полк перевели, а с ним ушли и другие офицеры. Хоть и подполковником перевелся, но храброго и заботливого командира всегда терять обидно. Скоро три года пройдет, а Ванька Норова забыть не может.