Читать онлайн Эхо Апейрона. Книга первая бесплатно

ПРОЛОГ

Все началось со звездопада.

В ту ночь я смотрела на небо через окно в потолке. Маленький стеклянный экран напоминал старый планшет – тот самый, что достался мне от родителей. Только на этом экране транслировалось одно изображение – небо во всех его разных проявлениях.

Я долго вглядывалась в кусочек звездного неба и заметила, как из угла окна к центру движется темное пятно. Оно росло медленно, но это было заметно. Я изучала этот экран с детства – изображение обычно не изменялось. А тут происходило нечто необычное. Я прищурилась. Казалось, пятно остановилось на полпути и больше не двигалось.

Да, пятно перестало расти.

Но это было только начало.

ГЛАВА 1. Звездопад

Мама называла его «окном в другой мир», а папа, смеясь, говорил, что это просто очень старый и большой планшет, встроенный в крышу. Оно занимало половину потолка в моей комнате и открывало для наблюдения кусочек неба – невероятную и завораживающую картину. Пусть изображение все время было одним и тем же, – оно казалось мне волшебным.

Каждую ночь я забиралась на кровать и ждала, когда ко мне поднимется мама, чтобы рассказать сказку о космосе.

– Меня ждешь, Кис-кис? – мама тихонько зашла в комнату и присела на край кровати. Ее волосы цвета молочного шоколада мягко струились по плечам.

– Представляешь, у меня тут снова звезды показывают. – Я скорчила грустную мину и показала на окошко в потолке.

– Все как обычно, – мама рассмеялась и погладила меня по волосам. – Хочешь, разбавлю твою скучную картину хорошей историей?

– Да! Да-да-да, – я радостно вскочила на кровати и полезла обниматься.

– Ну, Кис-кис! Ты меня сейчас раздавишь… Залезай под одеяло и слушай… Давным-давно, когда звезды были моложе и смелее, на краю Галактики жила Одинокая Луна. Она не была такой, как наш спутник над Землей, – Луна была живой. Её ядро светилось мягким, тёплым светом, а поверхность покрывали серебристые леса из кристаллов, которые издавали красивое «пение» под космическими ветрами. Но однажды случилась беда: Луна заблудилась.

– Это у нее просто не было в телефоне ДжиПиЭс!

Мама засмеялась и чмокнула меня в щеку.

– Так почему она заблудилась? – спросила я, заинтересованная маминым рассказом.

– Сила, что несла Луну сквозь звёздные моря, исчезла. Она застряла в безмолвной черноте между мирами, где не было ни Солнца для тепла, ни планет, чтобы с ними дружить. Луна тосковала, и её свет постепенно угасал.

Мама посмотрела на небо через окно, где виднелся кусочек нашего спутника, и продолжила:

– В тех же космических глубинах медленно плыл Каменный Кит. Его темные плавники лениво двигались в бездне. Кит был древним, мудрым и бесконечно грустным. Всю свою долгую жизнь он искал Звук – идеальную вибрацию, от которой звенели бы его каменные рёбра и свет переливался в его жилах. Но Вселенная молчала. Он слышал лишь рёв комет и шёпот чёрных дыр, – одновременно и слишком громкий, и слишком тихий.

Она замолчала и хитро посмотрела на меня.

– Ну ма-а-а-м, не молчи! Что там дальше?

– А ты обещаешь, что когда я закончу свою сказку, ляжешь спать?

– Ла-а-адно, обещаю.

Мама чмокнула меня в макушку, а я прижалась к ней, вдыхая приятный аромат морковного пирога с корицей.

– И вот однажды Кит увидел угасающий свет Одинокой Луны. Он подплыл к ней (медленно-медленно, ведь он был размером с целый мир) и коснулся её своим каменным боком.

– Ей было больно?

– Нет. Луна была счастлива, что к ней прикоснулись, и она теперь не будет одинока. Её кристаллические леса зазвенели такой чистой, хрустальной нотой, какой еще не слышала вселенная. И Кит услышал. Эта мелодия была тем, что он искал всю вечность, – тихим, пронзительным звуком, который отзывался в его каменном сердце громче любой звезды.

«Ты потерялась?»– спросил Кит у Луны.

«Да, – прошептала она своим звоном. – И я так устала быть одной».

«А я устал плыть в тишине,– ответил Кит. – Давай теперь будем вместе? Я дам тебе силу плыть. А ты дашь мне звук, чтобы не сбиться с пути».

Так они заключили договор. Каменный Кит осторожно обнял Луну своими гравитационными «плавниками», и они медленно тронулись в путь. Летели они долго. Луна снова сияла, а Кит напевал мелодию её лесов. Они искали место, где можно было бы отдохнуть – тихую, теплую систему с доброй звездой. Но…

– Но? Какое еще «но»? Не хочу никаких но!

– Ох, моя девочка… Даже в сказках не всегда все идет по плану. Кит был слишком велик, а Луна – слишком хрупка. Когда они приблизились к звездам, их жар опалил серебристые леса Луны. Пролетая мимо планет, они ощущали гравитацию, которая ранила Кита. Им был неведом покой, потому что Луна и Кит – слишком разные, чтобы найти свое место в чуждом им мире.

И тогда мудрый Кит предложил дерзкий план: «Если мы не найдем дом. Давай создадим его сами. Я стану для тебя новой системой, надежной опорой и защитой. А ты… Ты будешь моим солнцем, светом и звучанием в центре этого мира. Вместе мы вырастим сад, в котором расцветут искры жизни. Они услышат твой зов и согреются в моей тени. И тогда одиночество останется позади».

Луна испугалась. Это был конец для ее свободы, но иначе Луне пришлось бы одной бродить в холодном космосе. И она согласилась.

– Поэтому, моя умница, – мама гладила меня по собранным в косички волосам, – когда смотришь на небо, помни: настоящая связь рождается не из похожести, а из того, как одна одинокая душа дополняет другую. Порой это кажется странным и пугающим. Но души стремятся найти способ быть вместе, не причиняя друг другу боли. Это – самая сложная и значимая задача во всей вселенной.

Я глубоко вздохнула, не до конца понимая, как можно дружить с теми, кто так сильно отличается. Но спорить не стала, чтобы не огорчать маму.

– А теперь – спать, солнышко. Завтра рано тебя подниму, чтобы ты смогла нас с папой проводить в поездку. Люблю тебя, – она оставила горячий след поцелуя на моей щеке, а я улыбнулась от её нежности.

– И я тебя, мам.

Мама погасила свет в комнате и тихо закрыла за собой дверь. Я бросила мимолетный взгляд на небо в окне и закрыла глаза, пожелав Луне и звездам приятных сновидений.

***

В носу щипало от запаха корицы – тетя Райли с утра пекла печенье, и в доме пахло уютом. Она приехала из другого города, чтобы присмотреть за мной, пока родители будут в отъезде. Я сидела за кухонным столом – в самом безопасном и теплом месте на свете – и дорисовывала огненный хвост ракеты. Он получался кривым, и я злилась. Папа говорил, что у настоящих ракет хвост ровный, как лазер.

Голоса взрослых текли над головой – тёплый ручей из слов, которые я не до конца понимала.

– Надо проверить все внешние сенсоры, – сказал папа. Он стоял рядом со мной в темно-синем комбинезоне. На его плече красовался знакомый знак: желтый круг с тремя дугами, напоминающий рябь от брошенного в воду камня. «Департамент внеземного наблюдения», – в очередной раз прочитала я надпись.

– Всего на две недели, Рай, – добавила мама. – Ничего необычного. Просто проверка. Но иначе никак, ты же знаешь.

Я повернула голову и увидела, как мама быстро укладывает в чёрную сумку голографические схемы. Её пальцы мелькали, словно крылья колибри из моего любимого атласа.

– Опять ваш чёртов протокол, – вздохнула тётя Райли с усталой улыбкой. Она поставила передо мной тарелку с тёплым печеньем. – Ладно. Кис-кис будет королевой. Устроим пижамную вечеринку, наедимся мороженого и будем смотреть мультфильмы до полуночи. Да, Кис?

Я кивнула, не отрывая взгляда от маминых рук. Она всегда так спешила, когда нужно было уезжать. «Работа» – это было там, за стенами нашего города.

– Не смотри такими грустными глазёнками, – папа наклонился, и его лицо оказалось рядом с моим. В его глазах, серых и глубоких, как вечернее небо в программе «астрономия для начинающих», отражалась я и моя кривая ракета. – Мы скоро вернемся. А чтобы тебе не было скучно…

Он вынул из кармана сумки что-то плоское и положил передо мной. Это был старый планшет с потертыми углами и царапиной на экране, похожей на маленькую молнию.

– Вот. Там твои мультики, – он подмигнул. – И «Звездная карта». Наша с мамой старая игра. Мы её… немного доработали. Если будешь скучать, включай и смотри на звёзды. Мы всегда там.

– Мне не нужны мультики, я уже взрослая. – насупилась я. Да, они всегда возвращались после командировок, но я ненавидела расставаться с ними надолго.

– Кис-кис, мы вернемся. Ты даже не заметишь, как пройдет время.

Я прижала планшет к груди. Он был теплым от папиных рук. Мама наклонилась, и её волосы, пахнущие чем-то сладким и уютным, упали мне на щёку.

– Будь умницей, наше солнышко, – прошептала она, и её губы коснулись моего лба. – Слушайся тетю Райли.

Я снова кивнула, уже чувствуя комок в горле. Родители вместе обняли меня, и на секунду я утонула в их запахах: сладком и прохладном, с нотками мяты и цитруса. Потом раздался звук двери, щелчок замка, и в квартире стало тихо. Слишком тихо.

Тётя Райли вздохнула и взяла печенье с тарелки. Оглушительный хруст пронесся по всей кухне.

– Ну что, королева Кис-кис, – сказала она, жуя звездочку из теста. Её голос снова наполнился весельем, но глаза оставались тревожными. – Заказывай мультик. Или хочешь дорисовать свой межгалактический крейсер?

Я посмотрела на фломастер, потом на планшет у себя на коленях. На экране, сквозь царапину-молнию, тускло светился значок игры: жёлтая планета в кольце из спутников.

Впервые за всё то время, что родители уезжали в другой город, я почувствовала, что тёплый, пахнущий корицей воздух кухни стал хрупким. Будто в нём появилась невидимая трещина. Такая же, как на экране папиного планшета.

***

Неделя без родителей превратилась в тягучую субстанцию, с которой я пыталась справиться, как могла, не без помощи тёти Райли, – она старалась развеять скуку и придумывала различный досуг: организовывала прогулки, покупала мороженое и говорила, что время пролетит быстро. Днём это действительно помогало, но по вечерам я всё равно тосковала по маме и папе.

В тот день Райли повела меня в Центральный парк. Он назывался просто «Парк», но взрослые иногда, глядя на слишком ровные аллеи и слишком яркие цветы, называли его «Гесперидским садом». Я не знала, что это значит, но слово звучало очень круто и скучно одновременно.

Парк был идеальным. Слишком идеальным. Трава имела один оттенок зеленого, будто её покрасили. Розы цвели ровными рядами, каждая бутон к бутону. Даже белкам, развившимся на лужайках, будто назначили маршруты – они прыгали по ветвям с такой деловой точностью, словно это были не животные, а заводные игрушки с моторчиками.

Мы сели на скамейку у искусственного озера. Вода была синей-синей, как чернила в папиной ручке, и в ней плавали рыбы с перламутровой чешуей. Райли купила мне шарик мороженого «космическая пыль» – оно сверкало и шипело на языке. Я ела и смотрела вокруг.

Мисс Авила говорила, что слово «перфекционист» значит «стремящийся к идеалу». Идеальная Ойкумена – точно про наш город. Когда мы с тётей Райли вошли в парк, я видела только часть – ровные аллеи, цветы, высаженные по линеечке. Но на уроке нам показывали карту Ойкумены. Она висела на стене, огромная и плоская, как лист бумаги, и город на ней был похож на… на печатную плату из папиной мастерской. Только вместо микросхем – квадратики и кружочки.

Учительница водила указкой и объясняла:

– Вот центр – главная площадь. От нее лучами расходятся шесть главных улиц. Как спицы у колеса. Представили?

На карте это действительно было похоже на колесо. Или на солнце с лучами, такое аккуратное и симметричное. По обеим сторонам луча – дома, во многом схожие друг с другом. Колесо поделено на сектора с многоэтажными зданиями и жилыми домами с зелеными садами-двориками. Все дома были одинаково красивыми: белые стены, колонны у входа, треугольные крыши. Мне это напомнило коробку с пазлом, где для каждой детальки было свое место.

На картинках в учебнике город выглядел еще страннее – будто его построили не люди, а очень аккуратный, но немного скучный великан. Даже деревья на улицах, как нам говорили, были специально выведены – они росли ровно настолько, чтобы давать тень, но не загораживать вид, и никогда не сбрасывали листья, чтобы не засорять улицы. Осень в Ойкумене была не желтой, а просто чуть менее ярко-зелёной.

Я спросила как-то у мисс Авилы:

– А почему всё такое одинаковое? Разве это не скучно?

Она улыбнулась своей ровной, как линеечка, улыбкой.

– Одинаковость – это не скука, Кассандра. Это порядок. Порядок рождает гармонию. А гармония – это красота, которую можно понять и измерить. Представь, если бы одна стена была красной, а другие белыми. Разве это красиво?

Я подумала про папин старый красный свитер, который он надевал дома. Он был один такой, яркий, и от этого наш диван казался уютнее, когда папа сидел на нем. Но я не сказала этого вслух. Потому что на картинках в учебнике действительно всё сочеталось.

Город перфекциониста. Мне иногда снилось, что я беру огромный ластик, стираю одну улицу, а на её месте рисую кривую, смешную, с домиками разного цвета и кошкой на заборе. Просыпаясь, я смотрела в окно на белую стену дома напротив. Ойкумена казалась безопасным местом, но она была слишком идеальной. Словно картинка из учебника, город не оставлял места для фантазии. Иногда хотелось внести в его безупречный облик что-то необычное, даже немного неправильное.

Я подняла голову, разглядывая плывущие по небу облака.

– Скучно? – спросила Райли, доедая свое мороженое.

Я пожала плечами. Не то чтобы скучно. Просто… предсказуемо. Я знала, что будет дальше: мы пойдём домой, тётя будет готовить ужин из курицы в сырном соусе и салат из овощей, а я буду смотреть образовательные мультики. И так – снова и снова, пока не вернутся мама с папой и не взорвут пространство своим смехом, своими спорами о «гравитационных аномалиях» и запахом настоящего кофе.

Так все и случилось.

Вечером, когда в окне-экране включили «ночной режим» и первые звезды начали мерцать на небе, я устроилась в кровати с планшетом. Не ради игры – я уже достигла там всего, что хотела. Теперь моей целью была «Звездная карта».

Я подняла планшет на уровень глаз и запустила её. На экране вспыхнула трехмерная модель нашего сектора Галактики. Программа брала данные с внешних телескопов (тех самых, что, возможно, сейчас проверяли родители) и показывала созвездия и планеты. Водя пальцем по экрану, я искала «папину звезду» – Вегу в созвездии Лиры. Папа говорил, что если очень захотеть, то можно отправить ей свое желание силой мысли. Я каждый вечер посылала одно единственное желание, которое могла придумать: «Вернитесь скорее».

Вот она, Вега. Яркая, голубоватая точка. Я навела на неё камеру планшета, как меня учили. Обычно на экране вокруг звезды появлялась золотая обводка, и дикторский голос (папин, записанный в программу!) говорил:«Вега, альфа Лиры. Расстояние: 25 световых лет».

Но в этот раз что-то пошло не так.

Золотая обводка моргнула. Потом появилась не вокруг Веги, а чуть левее, вокруг пустого места.

– Вега… – начал было папин голос и захрипел, превратившись в шипение.

Созвездие на экране дернулось. Как будто кто-то сзади тряхнул невидимую картинку. Звезды сместились на миллиметр, потом вернулись. Вега на секунду погасла и тут же вспыхнула снова, уже не голубым, а тревожно-оранжевым светом.

Я замерла. В животе похолодело. «Если звёзды на экране будут вести себя странно… запоминай».

– Не ломайся, – прошептала я планшету, по-детски пытаясь договориться с техникой. – Пожалуйста.

Ткнула пальцем в экран, чтобы перезапустить программу. В этот момент по небу за окном, как по расписанию, начался «звездопад» – десятки золотых полосок, бесшумно скользящих по черному бархату. Я на мгновение отвлеклась, глядя на это чудо. Оно было очень красивым и я не могла оторвать от этого космического явления глаз – впервые на моем «небесном экране» показывали что-то новое.

Я снова посмотрела на планшет. Программа перезагрузилась. Вега светилась на своём месте ровным голубым светом. Папин голос чётко произнёс: «Вега, альфа Лиры. Расстояние: 25 световых лет».

– Все хорошо, – выдохнула я. Просто глюк. Старая техника. Папин планшет устал. Всё объяснимо.

Но тонкий, невидимый лед тревоги уже тронулся где-то в глубине моего сознания. Я выключила планшет и положила его под подушку. Лучше не смотреть, чтобы не волноваться зря.

Из кухни доносился запах «курицы» и голос Райли, напевающей что-то весёлое. В окне плыли убаюкивающие звёзды. Я медленно закрыла глаза, надеясь, что во сне увижу маму и папу.

Но сон не шел.

Тревога внутри меня оказалась живой и скользкой – она шевелилась, мешая спать. Я ворочалась, слушая, как звучит ночной город – далекий гул машин, сверчки под окном и ветер, гуляющий в листьях деревьев.

Не выдержав, вытащила планшет из-под подушки. Его экран, отражая тусклый ночной свет из окна, был похож на чёрный лёд. Я не стала включать «Звёздную карту». Просто села в кровати и уставилась в окно-экран на потолке.

Ночное шоу было в самом разгаре. Звездопад закончился, и теперь по черному бархату плыло северное сияние – полосы изумрудного и сиреневого света, которые колыхались, как занавес. Это было красиво. Я поймала себя на мысли, что мне очень хочется потрогать его рукой…стоп.

А это что такое?

В правом верхнем углу окна, там, где обычно горела самая яркая голубая звезда, появилось пятно. Светло-серое, но достаточно темное, чтобы заслонить собой звезды. И оно двигалось. Медленно, неохотно, словно плыло в густом масле.

Внутри всё сжалось.

Я сглотнула комок, который встал в горле, и дрожащими руками включила планшет. Запустила «Звёздную карту». Программа загрузилась с привычным звёздным гимном – тихой мелодией, которую сочинила мама. Я подняла планшет, навела камеру на то самое пятно.

И тут мир, который я знала, дал трещину.

Экран планшета не показал привычной сетки координат и красивых подписей. Он замер. Изображение зависло, а потом по нему пошли волны. Буквы интерфейса поплыли и распались. На секунду воцарилась тишина, а потом, снизу вверх, поползли строчки текста. Настоящего, взрослого текста, а не того, что обычно дают читать детям.

Я читала медленно, шевеля губами.

>СИСТЕМНЫЙ СКАН… АКТИВИРОВАН.

>ЦЕЛЬ: НЕОПОЗНАННЫЙ ОБЪЕКТ В СЕКТОРЕ ДЕЛЬТА.

Цифры, проценты заполнения шкалы промелькнули слишком быстро.

>ОБЪЕКТ… НЕ ОПОЗНАН. БД КАТАЛОГА РЕЙСА ПУСТА.

Каталог Рейса? Это было из папиных рабочих бумаг! Значит, программа и правда вышла на какие-то взрослые, служебные данные.

>КАТЕГОРИЯ: КСЕНО-ОБЪЕКТ. УГРОЗА: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.

Ксено… Ксено… Чужой. Объект – чужой. От этого слова по спине пробежали мурашки.

>ГРАВИТАЦИОННАЯ ПОДПИСЬ… АНОМАЛЬНА. МАСШТАБ… КРИТИЧЕСКИЙ.

И наконец, последняя строка. Она выплыла не белым, а густо-алым, цветом тревоги, цветом кнопки экстренного отключения в папиной лаборатории.

>ТРАЕКТОРИЯ: РАСЧЁТ… ОШИБКА. ВЕРОЯТНОСТЬ КОЛЛИЗИИ… 97.8%. СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ.

Я не знала слова «коллизия». Но «97.8%» и «КРИТИЧЕСКИЙ» поняла прекрасно. Это как в мультике, когда на экране корабля загорается красная надпись «СТОЛКНОВЕНИЕ НЕИЗБЕЖНО».

Алое свечение планшета освещало моё лицо, руки, простыню. Я сидела, не в силах оторваться. Пятно в окне за те минуты, что я читала, выросло. Теперь оно было размером с мой кулак.

Я почувствовала, как по щеке скатывается что-то горячее. Но я не плакала. Было нельзя.

Планшет выпал у меня из ослабевших рук и шлепнулся на одеяло, всё ещё излучая свой жуткий багровый свет. Я сползла с кровати. Босые ноги коснулись холодного пола.

В прихожей горел ночник. Я толкнула дверь в комнату тёти Райли. Она спала, свернувшись калачиком, с подушкой на голове – её давняя привычка.

– Тётя Рай… – я удивилась, как хрипло звучал мой голос, и позвала еще раз, чуть громче. – Тётя Райли!

Она не шевельнулась.

Я подошла ближе и дотронулась до её плеча. Райли вздрогнула и открыла глаза.

– Кис? Что такое, солнышко? Опять кошмар? – она потянулась, чтобы обнять меня.

– Там… – я смогла выдохнуть только это слово и показала пальцем в сторону своей комнаты. – В окне. Там что-то двигается.

– Солнышко, ты же знаешь, что это всего лишь звёзды. Чего ты так испугалась?

– Пожалуйста! Пойдем! – закричала я и потянула ее за рукав пижамы.

Ее лицо изменилось. Сон как рукой сняло. Она встала, накинула халат.

– Ну хорошо, пошли.

Мы вернулись в мою комнату. Подтолкнув тетю в центр, я указала на пятно в окне. Теперь оно было размером с небольшую тарелку и медленно, неумолимо плыло к центру экрана-неба, словно гигантская космическая амёба, поглощающая звёзды.

Ладонь тети взлетела к губам. Она смотрела не на пятно, а сквозь него, будто пыталась разглядеть то, что за ним.

– Боже правый… – прошептала она. – Это же…

Райли обернулась и увидела планшет на моей кровати, всё ещё светящийся алым. Она подошла, подняла его. Её глаза пробежали по строчкам. Я видела, как под кожей на ее скулах напряглись мышцы, как белки глаз налились кровью от напряжения. Она читала, понимая каждое слово.

Цвет сбежал с ее лица, оставив кожу землисто-серой, как пепел после пожара.

– Нет, – простонала она. – О, нет, нет, нет, Хейли, Марк, что же вы…

Она швырнула планшет на кровать, как обожжённая, и бросилась к стене, где был вмонтирован телевизор. Её пальцы, всегда такие точные и ловкие, теперь дрожали и скользили по сенсорной панели. Она включила общий канал.

На экране появился улыбающийся диктор в небесно-голубом костюме. Он рассказывал о рекордном урожае. За его спиной сияло идеальное голубое небо Ойкумены. Никакого пятна.

– Врёшь! – хрипло выкрикнула Райли и стала лихорадочно переключать каналы.

Детский канал – мультик про веселую молекулу воды.

Канал погоды – «Ясно, давление в норме».

Новости – репортаж об открытии новой спортивной площадки.

Везде – одна и та же картина. Идиллия. Спокойствие. Ложь.

– Они… они всё отключили. Где прямая трансляция? О, нет, нет!

Райли кинулась к себе в спальню и вернулась с телефоном, по пути что-то набирая на экране.

– Хейли, ну же!

Я слышала оглушительные гудки в зажатом ухом телефоне тети. Тишина.

– Маркус, возьми трубку! Чтоб тебя! – та же тишина. Райли набрала код городской экстренной службы – три цифры, которые знал каждый ребенок. Длинный гудок… и на другом конце – тихий, механический женский голос: «Все операторы заняты. Пожалуйста, не паникуйте. Следуйте указаниям на официальных каналах. Ваша безопасность – наш приоритет».

В этот момент свет в комнате погас. Лампочки на потолке потускнели до мягкого, тёплого свечения ночника. Затем и это свечение исчезло, оставив нас в полной темноте. Внезапно из этой тьмы раздался звук, который оглушительно ударил по барабанным перепонкам.

Низкий, рокочущий, идущий не из динамиков, а из самых стен, из пола, из воздуха. Он входил через кости, заставлял вибрировать зубы, стекла в шкафу, струны гитары в углу. Это был гул – такого масштаба, что его источником могло быть только что-то размером с… с Луну.

– Кэсси, оставайся тут. – Райли выбежала из моей комнаты и помчалась в сторону своей спальни.

– Райли! Подожди, не оставляй меня! – Какой нормальный ребенок будет слушать взрослого в такой ситуации? Тетю нельзя было оставлять одну, поэтому я бросилась за ней.

Райли стояла на балконе. Ночной ветер трепал тюль, скрывая ее силуэт. Она не шевелилась, устремив взгляд в ночное небо. Я знала: когда подойду к ней, то увижу что-то, что заставит мою кровь застыть от страха.

Бесконечная ночь, усыпанная ледяными бриллиантами звёзд, простиралась на километры вокруг, как чёрная бархатная бездна – ночь, о которой мне шептали папа и мама – на была прекрасной и ужасающей в своей бескрайности.

И на фоне этой бездны, закрывая собой полнеба, плыла на нас… Луна.

Это точно была Луна, – исполинская, пористая, как пемза или грунт под микроскопом, круглая стена из серого камня. Она была так близко, что я, казалось, могла разглядеть каждую трещину, каждую пропасть. И в глубине мерцал тусклый, зеленоватый свет, будто где-то в недрах этого чудовища тлели ядовитые болота. Она не вращалось – просто плыла прямо на нас.

После гулкого шума наступила оглушительная тишина. Я услышала, как тетя Райли с какой-то непонятной почтительностью произнесла самое страшное взрослое слово, какое я знала. Она повернулась ко мне. На её лице не было ни страха, ни слез. Никаких эмоций.

– Всё, Кис-кис, – сказала Райли хриплым голосом. – Игра закончилась. Одевайся. Тёплую кофту, штаны, носки. Сейчас же. И не забудь планшет.

Она уже не смотрела на меня. Тетя рывком вытащила из-под моей кровати чёрный, неприятный на вид рюкзак, который я раньше видела только краем глаза и считала частью скучного тетиного хлама. Теперь Райли открывала его, проверяя молнии и содержимое. Казалось, что она уже давно жила в ожидании этого момента.

Я двигалась на автопилоте, запихивая дрожащие ноги в штаны, натягивая колючий свитер. Планшет, всё ещё тёплый и пугающе тяжёлый, я засунула за пазуху, под свитер. Он прижался к ребрам, как второе, неровно бьющееся сердце.

Райли уже стояла в прихожей, застегивая на себе черный непромокаемый жилет поверх домашней одежды. Она воткнула в мои руки детские ботинки.

– Шнурки не завязывай. Просто сунь в них ноги. Быстро.

Её собранность действовала на меня завораживающе и пугающе. Я натянула холодные ботинки. В этот момент мне показалось, что домофон наконец заговорил. Но нет, голос доносился отовсюду – из стен, с уличных динамиков, проникая даже сквозь оконное стекло.

Это был ровный, металлический, лишенный всяких эмоций женский голос. Голос самой Системы.

«ВНИМАНИЕ, ГРАЖДАНЕ ОЙКУМЕНЫ. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЛАНОВАЯ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. УГРОЗЫ ДЛЯ НАСЕЛЕНИЯ НЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И ПРОСЛЕДУЙТЕ К БЛИЖАЙШИМ УБЕЖИЩАМ В ПОРЯДКЕ, УКАЗАННОМ НА ВАШИХ ЛИЧНЫХ ТЕРМИНАЛАХ. ПОВТОРЯЮ: УГРОЗЫ НЕТ. СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК».

Голос звучал так, будто читал прогноз погоды. На чёрном экране домофона, буквально на секунду мелькнуло реальное изображение с внешней камеры. Та же картина, что я видела в окне: чёрная бездна, звёзды и плывущая на нас гигантская серая Луна, вся в трещинах и язвах зелёного света. Изображение дернулось и погасло, будто его с силой выключили. Кто-то там, в центре управления, боролся с правдой и проигрывал.

Райли фыркнула.

– Учебная тревога, – повторила она с такой ядовитой горечью, что мне стало жутко. – Ну конечно. Встань, Кис.

Она накинула мне на голову капюшон, взяла за руку и рванула к входной двери. Её ладонь была влажной и холодной. Перед выходом она на секунду замерла, прислушиваясь. Снаружи доносился новый звук. Не гул, а нарастающий шум. Как рев водопада, но составленный из тысяч голосов: криков, плача, приглушенных воплей, топота ног. Звук толпы, которая перестала быть картинкой из учебника и стала живой, дикой, напуганной стихией.

Райли распахнула дверь.

Хаос вломился в наш холл.

Звук ударил по ушам, обрушился тяжелой, горячей волной. Воздух на лестничной клетке дрожал. Сверху, снизу – грохот бегущих по ступеням ног. Кто-то плакал, кричал чьё-то имя. Я увидела соседку, миссис Делла, которая всегда ходила с идеальной прической. Теперь она стояла в пижаме посреди лестницы, сжимая в руках клетку с канарейкой, и просто бессмысленно кричала, широко открыв рот.

– Держись за меня! – рявкнула Райли, и ее голос, такой знакомый и родной, резко прорвался сквозь шум. Она втянула меня в этот поток. Мы оказались на лестнице, и толпа понесла нас вниз, как щепку. Я цеплялась за тетину руку, ботинки шлёпали по ступеням, я едва касалась их. Вокруг мелькали лица – бледные, искаженные, с круглыми от ужаса глазами. Один мужчина нёс на плечах маленькую девочку, она ревела, уткнувшись лицом в его шею.

Мы вывалились на улицу.

Наш тихий, чистый переулок превратился в течение, куда со всех сторон вливались люди. Они текли из подъездов, как муравьи из разрушенного муравейника. Но не это было самым страшным. Все, абсолютно все, раз в несколько секунд поднимали головы вверх. И замирали.

Я тоже подняла голову.

Над нами нависал огромный купол. Обычно я его не замечала, потому что даже не подозревала о его существовании. Сейчас купол светился изнутри тревожным синим светом, как кожа медузы под ультрафиолетом. Сквозь мутное, потрескавшееся стекло купола виднелся гигантский серый объект. Он уже не парил вдали, а заполнил всё небо, оказавшись так близко, что я различала горные цепи на его поверхности и темные кратеры, похожие на слепые глазницы. Этот мир медленно приближался с чудовищным беззвучным скрежетом. Через купол доносился низкий гул – звук мощных гравитационных полей, которые разрывали нашу хрупкую защиту.

– Луна… На нас падает Луна!

– Не смотри! – крикнула Райли, дернув меня за руку. – Беги! Сюда!

Тетя потащила меня сквозь толпу. Люди вокруг уже не просто боялись. В их глазах поселилось оцепенение. Они шли, спотыкались, роняли вещи, не замечая этого. Ребенок уронил плюшевого зайца, и его тут же затоптали. Никто не обернулся.

На перекрёстке стояли люди в чёрной форме. У них были щиты из темного прозрачного пластика и короткие предметы в руках, напоминающие палки. Я никогда прежде не видела их так близко. Маски на их лицах были непроницаемыми, а визоры на шлемах – затемненными. Они не кричали и не пытались успокоить собравшихся. Просто стояли, образуя живую стену, которая разделяла улицы и направляла людей в другие стороны. Один из них монотонно, словно робот, выкрикивал в рупор:

– К СЕКТОРУ 7! УБЕЖИЩЕ, СЕКТОР 7! СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК! ВСЕ К СЕКТОРУ 7!

Над его головой, прямо в воздухе, подрагивая, горела голографическая стрелка, указывающая направление.

Райли, не раздумывая, рванула в указанную сторону. Мы бежали, вернее, нас несло течением человеческой реки. Я спотыкалась, наступала людям на пятки, меня толкали в спину. Вдруг где-то совсем близко, может, в соседнем квартале, раздался оглушительный треск, а потом грохот падающих конструкций. Толпа взревела. Послышались новые крики, уже от боли. Что-то рухнуло. Часть купола? Здание? Я не увидела, меня пригнули к земле спины впереди бегущих.

И в этот самый миг, когда казалось, что мир сжимается до размеров спин, ног и рёва, я подняла голову в последний раз.

Там, наверху, в синем свечении купола, в двух шагах от нас, гигантская серая стена коснулась защитного поля, и в месте касания по куполу, как по льду от брошенного камня, побежали трещины. Сотни, тысячи молний из чистой энергии, рвущихся изнутри наружу. Они разветвлялись, росли, шипели ослепительно-белым светом. Сквозь эти трещины хлынул ветер – ледяной, солёный, дикий ветер, пахнущий океаном и пылью.

Последнее, что я увидела перед тем, как Райли резко наклонила мою голову и мы вбежали в тёмный, зияющий проем бетонного здания с мигающей надписью «СЕКТОР 7», было лицо женщины в толпе. Она не двигалась: смотрела вверх – на трескающийся купол и огромного монстра за ним. На её лице читалось изумление. Чистое, почти детское восхищение перед невероятным чудом конца света.

Потом стальные двери убежища с грохотом захлопнулись за нашей спиной, отсекая свет, ветер и рев. Нас поглотила тишина подземелья, пахнущая бетоном и страхом. Я вцепилась в руку Райли, чувствуя, как планшет под свитером жжёт мне кожу. Он был единственным кусочком того старого мира, что остался у меня. И единственным доказательством, что я не сошла с ума. Пятно было настоящим. Конец – настоящим. А мы – живыми. Пока что.

ГЛАВА 2. Уроки тишины

Ойкумена. Восемь лет спустя

Если бы мне задали вопрос о том, что же все-таки произошло после «Падения Аркоса», я бы не стала отвечать сразу. Особенно сейчас, когда меня держали в комнате с мягкими стенами и ждали, пока мои глаза перестанут светиться.

Во-первых – потому что нависшую над городом Луну не увидел бы только слепой: эта громадина висела так близко, что при взгляде на нее замирало дыхание и развивалась трипофобия. Я в жизни не видела такое скопление отверстий в одном месте!

Во-вторых – теперь нужно тщательно выбирать слова и хорошо понимать, чтои комуты говоришь: мне еще не настолько надоела относительно спокойная жизнь, чтобы привлекать к своей персоне ненужное внимание.

И главное – все, кто был за пределами Ойкумены, погибли.

Приближение Аркоса к Земле привело к катастрофическим последствиям. Вода с планеты устремилась к нему, словно бульдозер, смывая все на своем пути. Трудно представить, каково это – видеть волну высотой три километра над головой. Мы тоже этого не видели, находясь в убежище, но я уверена, что прибрежные города исчезли за считанные часы.

Спящие веками вулканы пробудились один за другим, вызывая «вулканическую зиму». Небо затянуло пеплом, и тьма опустилась на планету.

За три недели произошли все ужасы, о которых мы читали в учебниках географии или видели в фильмах: отказ электроэнергии, радиация, падение атмосферного давления, ядовитые дожди.

В живых остались только жители Ойкумены.

Почему?

На этот вопрос сложно дать однозначный ответ. Слова будут похожи на консервы, которые нам выдавали в убежище. Они сохранили жалкое подобие вкуса, а суть осталась лишь в воспоминаниях – ржавых обрывках, которые до сих пор глубоко режут душу.

Нас не учили добывать огонь или искать воду. Нас учили сдаваться. И позже я осознала, что это был главный урок новой жизни.

Представьте бетонную коробку. Нет, не комнату. Именно коробку, – без окон, с потолком, по которому бесконечно ползли трубы и мерцали желтые лампочки, тонущие в глубокой темноте. Ее рассчитали на пятьсот человек.

Нас было восемьсот.

– Быстро, Кис, за мной! – тетя Райли тащила меня, пробираясь сквозь лес спин и вытянутых рук. Люди стонали, как раненые звери, и их стоны сливались в один низкий, пугающий гул. Глаза у всех были огромными и белыми, будто они выцвели от ужаса.

Райли нашла нам место у дальней стены, где пахло ржавчиной и сыростью. Она поставила наш чёрный рюкзак, сняла свой жилет и очертила им на пыльном полу квадрат.

– Вот, – выдохнула она. – Наша территория. Видишь границу?

Я растерянно кивнула.

– Не выходи за нее без меня. Никогда.

На пыльном, сером бетоне лежал её жилет, очертив неровный прямоугольник. Мой новый мир состоял из нескольких шагов: два вперёд и два – назад, а вселенная сократилась до размеров собачьей будки. Я медленно опустилась на этот жилет, ощутив под собой его холодную, мокрую ткань. Поджала ноги, обхватив колени руками. Хотела спрятаться, стать маленькой-маленькой, чтобы вписаться в эти новые рамки.

На левой ноге был тёплый, шершавый ботинок. На правой – только колючий мокрый носок. Я вытянула ногу, разглядывая грязные полоски. Где второй?

Я обернулась, вглядываясь в хаос: мелькающие ноги в тапочках, кроссовках, просто босые. Мужские туфли с грязными носками. Детские сандалики. Серое море, которое колыхалось, гудело, но не приносило мне моего маленького, коричневого ботинка. Он исчез. Растворился в этом человеческом потоке. Моя первая безвозвратная потеря, которая случилась в первые полчаса.

– Райли, – я дотронулась до ее ноги. – Я ботинок потеряла.

Она даже не повернулась. Стояла спиной ко мне, плечами прикрывая наш квадрат, и смотрела в толпу.

– Ничего, – сказала она в пространство. – Потом найдётся.

Я знала, что не найдётся. И она знала. Это была наша первая совместная ложь в новом мире.

Позже, когда первые сутки растянулись в жёлтую от аварийного света вечность, я изучила законы нашей новой геометрии. Если вытянуть ноги, ты залезешь в чужой квадрат и тебя оттолкнут. Если лечь, над тобой нависают чужие спины.

Оставалось только сидеть, привалившись спиной к холодной стене.

Я смотрела, как по потолку ползли трубы. Жёлтые лампочки не столько светили, сколько тонули в темноте, отбрасывая дрожащие тени. Они мерцали в такт далекому рёву генераторов.

Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю: страх – это не просто эмоция. Это физическая субстанция, занимающая определённое место. У неё есть точные границы (наш квадрат), объем (восемьсот тел) и плотность. С каждым днём, с каждым часом Вселенная сжималась, а страх становился плотнее. Мы дышали им, он пропитывал нашу одежду, кожу, мысли, становясь частью нас. Мы превратились в живую, дрожащую массу отчаяния.

Время в бункере измерялось скрипом и лязгом тележки.

Ровно раз в день – мы знали это по тусклому миганию ламп, которое означало «утро», – в дальнем конце зала открывалась тяжелая дверь. Входили двое.

Они были похожи на призраков, завернутых в серый пластик. Защитные костюмы с капюшонами скрывали лица, на глазах – темные очки. Дышали через респираторы. Один толкал тележку на колесиках, которая скрипела на все лады. На ней маячили аккуратные пирамидки из одинаковых консервных банок с белыми этикетками, на которых было лишь два слова: «ПАЁК. СУТОЧНЫЙ». И рядом, в отдельной картонной коробке – главное сокровище: шоколадные энергетические батончики в серебристой обертке.

Очередь выстраивалась мгновенно и молча, с какой-то обреченной покорностью. Дети не толкались, взрослые не спорили. Все происходило, как на конвейере: называешь номер семьи, выжженный на белой повязке, и получаешь банку и батончик на двоих. Мужчина в сером костюме аккуратно отламывал батончик щипцами.

На третий день, когда я уже автоматически протягивала руку, привыкая к холодной жести банки, ритм нарушился. Перед нами стоял мужчина. Я запомнила его по седой, колючей щетине, пробивающейся на сером, словно пепельном лице, и по глазам, в которых ничего не осталось.

Он получил свою порцию – банку и целый батончик. Обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моему носочку без ботинка, и задержался. Он протянул руку. В ладони лежал тот самый серебристый брикет.

– На, девочка.

Тётя Райли, стоявшая позади, внезапно подняла руку, чтобы оттолкнуть мою. Но, остановившись в сантиметре от локтя, она внимательно посмотрела на мужчину. В его дрожащих, пустых руках ничего не было: ни ложки, чтобы есть кашу, ни сумки. Только этот батончик, который он протягивал.

– У меня… аппетит пропал, – сказал он еще тише, словно извиняясь. Потом резко развернулся и растворился в толпе, будто его и не было. Он не пошёл к своей семье. Он просто ушёл.

Я замерла с холодной жестяной банкой в одной руке и теплым, чуть помятым батончиком – в другой. Райли медленно опустила руку. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к тому месту, где исчез мужчина.

– Ешь, – сухо сказала она, не глядя. – Не заставляй его жертву пропадать даром.

Я села на жилет, положила холодную банку между ног и, дрожа, развернула обертку. Шоколад источал искусственный, химический аромат. Я откусила. Он был мягким, вязким, и горечь какао в нем боролась с приторным привкусом синтетических витаминов. Я жевала. Кусок никак не хотел покидать рот. Он прилипал к нёбу и зубам, словно боялся расстаться со мной.

Райли сидела, обхватив колени, и с каменным лицом смотрела куда-то в сторону.

Спустя десять лет я поняла: его поступок не был продиктован добротой – она в нашем мире умерла вместе с солнцем.

Это была сделка.

Мужчина обменял свою последнюю надежду на мою. Он списал себя и передал мне свой горький остаток – жалкий батончик будущего. Я всегда ощущала невыносимую тяжесть ответственности за его исчезнувшую мечту. Теперь я должна была желать жить не только для себя, но и для него. А я не была уверена, что действительно хочу.

Теперь, оглядываясь назад, понимаю: надежда была самой шаткой опорой тех дней. Никто не знал, что нас ждет за пределами убежища и когда закончится наше заточение. Её тратили, чтобы продержаться до следующего приезда тележки; ее теряли, как теряли носки и ботинки. Её крали. Но чаще всего её просто дарили. К концу третьей недели мой внутренний резерв исчерпался полностью.

В темноте, которая царила повсюду, даже под тусклым светом желтых лампочек, я научилась видеть ушами. Мои глаза часто обманывали, показывая лишь тени и далёкие спины. Но уши никогда не лгали – они словно рисовали карту нашего мира, слой за слоем. Когда я закрывала глаза, то могла улететь – не в небо, а в самую суть этого нового мира, а из многослойного шума.

Первый, самый верхний слой – это детский плач. Он не был похож на обычный детский плач, полный капризов и требований. Этот плач был безликим, высоким и пронзительным, словно сигнал тревоги, который никто не удосужился выключить. Плач никогда не прекращался, только менял источник: то раздавался справа, то стихал на мгновение и тут же начинал звучать слева, сзади или издалека. Иногда он превращался в хор – десятки маленьких, надломленных голосов, сливающихся в одну бесконечную ноту ужаса. Я почти не плакала, чтобы не расстраивать Райли, но этот стеклянный дождь детских голосов резал моё сердце, и я украдкой вытирала слезы тыльной стороной ладони.

Второй слой, средний – гудение улья.

Шёпот взрослых был вязким, тягучим, тёплым, в отличие от ледяных детских криков. Если прислушаться, можно было уловить отдельные слова. Не фразы, а обрывки, вырванные из контекста и нанизанные на нить общего отчаяния. Я собирала их, как собирают редких бабочек, и складывала в копилку памяти.

Гравитационный. Аркос. Никто.

Эти слова звучали как заклинания из чужой магии, непонятные и пугающие. Из обрывков мыслей складывалась ужасная картина происходящего снаружи. Это было страшнее, чем просто не знать.

Третий слой звуков был фундаментом всего – рёв генераторов.

Монотонный гул, проникающий сквозь бетонный пол и входящий в тебя через пятки, поднимающийся по костям. От него тряслись зубы, звенели банки, колыхались тени. Он не имел ни начала, ни конца, он был просто фактом. На этом фундаменте держались все остальные звуки. Если бы гул исчез, мир бы рухнул. Мы это знали инстинктивно.

И над всем этим – четвертый слой: тишина.

Но это была необычная тишина. Она была живой, давящей и напряженной, и возникала в особые моменты. Обычно это случалось поздно вечером, когда стеклянный дождь превращался в тихие всхлипы, а гудение улья становилось похожим на тяжёлое дыхание спящих.

В этой относительной тишине раздавался самый страшный звук. Он был тихим, почти интимным – шуршание ткани. Тётя Райли осторожно, стараясь не разбудить меня, доставала свой телефон из внутреннего кармана. Тот самый телефон с розовым чехлом, который раньше всегда звенел веселыми мелодиями. Но теперь экран был темным и безжизненным.

Она прижимала его к уху. Её пальцы белели от напряжения. Она закрывала глаза и беззвучно шевелила губами:

– Хейли… – Пауза. В ответ – тишина. – Марк…

Еще более долгая пауза. В её горле слышался тихий щелчок – она сглатывала слезы.

– Ответьте… ради всего святого… просто дайте знак…

Я притворялась спящей, зажмурившись так, что перед глазами всплывали звёзды. И слушала. Эта многослойная симфония ада – плач, шёпот, рёв и тишина – была моей хроникой тех недель, которая просто констатировала факт: мир, который мы знали, умер.

Еще через десять дней произошло нечто удивительное: вместо тележки с пайком двое внесли огромный телеэкран, который тут же засветился.

Сначала на нем возник яркий белый прямоугольник, заставив всех невольно ахнуть и зажмуриться после долгих месяцев тусклого желтого света. Затем цвета ожили, сливаясь в успокаивающий сине-голубой градиент. На этом фоне, словно на пьедестале, появился Он.

Такого мужчину я ещё не видела. Его словно выточили на совершенном станке и отполировали до блеска. Тёмные янтарные волосы были уложены идеально, каждый волосок лежал на своём месте. Лицо – гладкое и без единой морщинки, он выглядел как дорогая кукла, только что вынутая из коробки.

– Граждане. Выжившие, друзья, – сказал он. – Меня зовут Кассиан Авис, я Представитель орды Патрициев. Обращаюсь к вам в этот критический момент.

Люди замерли, уставившись на мерцающий экран, как древние на явление божества.

– Первое и главное: технический сбой в защитных системах нашего купола полностью устранен. Угроза для вашей безопасности миновала.

Слово «сбой» казалось слишком маленьким и безобидным для того, что мы пережили. Оно не могло передать ни рёв ветра, ни треск купола, ни гигантскую тень, пожирающую небо. Я даже не знала, что наш город защищён куполом – это открытие стало шоком не только для меня. Что еще они скрывали от нас?

– Данные с внешних сенсоров неопровержимы, – голос Кассиана Ависа стал чуть твёрже. – Вне наших стен жизни не осталось. Атмосфера непригодна. Биосфера уничтожена. Вы – не просто выжившие. Вы – избранные. Последние носители семени человечества. Хранители будущего.

В толпе пронесся протяжный, сдавленный стон. Кто-то упал на колени. Я же не могла оторвать взгляда от рта мужчины на экране.

– Тёмные дни остались позади. Сила Аркоса остановила хаос, а ваша стойкость помогла всем пережить испытание. Но такая катастрофа не проходит бесследно. Она разрушает старый мир и создает новые правила, где права идут рука об руку с ответственностью.

– В этих условиях, – продолжила марионетка, – наш главный долг – это порядок. Начинается всеобщая регистрация. Каждому присвоят новый статус. Мы заключаем новый общественный договор.

Рядом со мной тётя Райли затаила дыхание.

– Прослушайте Заповеди Ойкумены, которые теперь будут действовать для всех без исключения.

По толпе пробежал удивленный и возмущенный ропот.

– Заповедь Первая: Единство. – продолжил Кассиан величественным голосом. – Ойкумена – более не часть чего-либо. Отныне и навсегда Ойкумена есть альфа и омега, начало и конец, единственное человеческое государство под небесами. За ее пределами – мёртвая зона. Мы – избранные. Каждый из вас – драгоценная клетка единого организма. Разделение убьет нас. Поэтому все ресурсы будут распределяться централизованно, по единой карточной системе, дабы ни один гражданин не страдал от произвола или жадности. Отныне ваша талонная книжка – второй паспорт.

– Талоны?

– Мы что, вернулись в Каменный век?

– Да замолчите вы! Слушайте!

– Заповедь Вторая: Бдительность, – продолжала марионетка как ни в чем небывало. – Ночь – время уязвимости. Чтобы зло, порожденное страхом, не проникло в наши дома, с девяти часов вечера и до шести утра устанавливается обязательный комендантский час. Улицы будут патрулировать Ликторы. Это не надзор, а забота. Ваша безопасность – наш священный долг. Ваш дом – крепость. Не покидайте ее в час, отведенный для сна и восстановления сил.

Люди снова возмущенно загудели.

– Заповедь Третья: Благодарность. Над нами висит не просто небесное тело. Висит Аркос – наш Спаситель, наш Щит, источник гравитации, удержавший наш купол в момент вселенского катаклизма. Заблуждение – считать, что мы спаслись случайно. Мы были избраны. И долг избранных – благодарить. Поэтому каждое воскресенье в полдень на Главной площади будет проводиться Общенародное Благодарение. Участие – обязанность и честь каждого гражданина. Пренебрежение благодарностью есть высшая форма неблагодарности и будет караться в соответствии с Кодексом Единства.

– Эта махина нас чуть не убила! Какой же это спаситель? Вы там с ума посходили? Выпустите меня!

Мужчина, стоявший недалеко от нас, стал прокладывать себе путь через толпу к выходу. Но дойти он не успел – двое, которые привезли экран, уже стояли наготове. Мужчина приблизился, и, когда один резко ударил нарушителя порядка по колену сзади, другой приложил что-то к его шее. Раздался оглушительный треск, и мужчина без сознания рухнул на пол.

Никто не произнес ни слова.

– Заповедь Четвертая: Чистота. Прошлое отравлено. Оно тянет нас в пропасть тоски, разобщает воспоминаниями о том, чего больше нет. Оно – яд для нового начала. Поэтому мы объявляем прошлое, мир «До Падения», закрытой темой. Его обсуждение, изучение архивов, хранение запрещенных артефактов – действия, подрывающие единство и наносящие вред психическому здоровью общества. Взгляд гражданина Ойкумены устремлён вперёд. Не оборачивайтесь. Там – лишь прах и тени.

– Заповедь Пятая: Служение. Человек без цели в замкнутом мире – балласт. Каждый гражданин должен приносить пользу Республике Ойкумены. На основе ваших навыков, здоровья и данных психодиагностики вы будете приписаны к одной из Священных Орд. Отныне каждый из вас получит своё место, свою роль и свою орду, – произнёс Кассиан, поднимая руку. На стене за ним вспыхнули силуэты – пять нечетких человеческих фигур. – Патриции будут управлять и разрабатывать стратегию для нашего будущего, – продолжил он. – Без порядка мы лишь стадо. Ликторы обеспечат безопасность и порядок, чтобы вы могли спать, не опасаясь за свою жизнь.

Авис выдохнул. За ним появился силует в белой тунике.

– Авгуры займутся знаниями и технологиями, – сказал Кассиан. – Они будут следить за работой техники и предотвращать болезни. Фаберы отвечают за созидание и ремесло: хлеб, одежда и другие жизненно важные вещи, которые поддерживают нас на этой земле. А Сервы – за чистоту и поддержание порядка. Без них город утонет в собственных отходах.

Он замолчал. Тишина сгустилась, став почти осязаемой.

– Это не наказание, – добавил Кассиан тише, но твёрже. – Это наш единственный шанс выжить. Каждый должен быть на своём месте. Вы все – части единого целого. И если кто-то решит, что его место не здесь, что он хочет свободы… – Кассиан усмехнулся. – Увы, свобода закончилась там, наверху, вместе с чистым воздухом и старыми надеждами. Теперь мы обязаны служить человечеству в Республике Ойкумене.

Он опустил руку, и силуэты на стене погасли.

– От своих орд вы получите крышу над головой, еду и высшую награду – смысл жизни, – продолжил Кассиан. – Ваш труд станет кирпичиком в нашем новом доме. Выбирайте свой путь и помните: от этого выбора зависит не только ваша жизнь, но и жизнь тех, кто рядом с вами.

Кассиан сделал самую длительную и неуместно драматичную паузу.

– И наконец… особое слово к родителям. Катаклизм оставил не только шрамы. Он дал дар. Возможно, у некоторых из ваших детей могут проявиться… необычные способности. Не бойтесь. Это не болезнь. Это – знак. Знак того, что Аркос отметил новое поколение. Эти дети – Палладии, будущие защитники Ойкумены. Они будут взяты под опеку государства, обучены и воспитаны, чтобы их дар служил всем нам. Это – великая честь для вашей семьи.

Кассиан посмотрел прямо в камеру, и его лицо смягчилось на полградуса.

– Вот новые правила нашего общего дома. Суровые? Да. Но таковы законы жизни в ковчеге, несущемся через океан вечной ночи. Они – гарантия того, что наш свет не погаснет. Что семя человечества даст росток. Слушайте. Подчиняйтесь. Трудитесь. Благодарите.И помните: ваше выживание – наша единственная цель. Ваше неповиновение – угроза этому выживанию. Да пребудет с нами воля Аркоса. Да здравствует Республика Ойкумена!

Райли тихо обняла меня за плечи и прижала к себе.

– И в знак доброй воли, – голос Кассиана снова стал «тёплым», – в обмен на лояльность и своевременную регистрацию, каждому домохозяйству будет гарантирован увеличенный паек. Включая специальные витаминные добавки для детей – для их роста, здоровья и счастливого будущего.

В этот момент пальцы Райли впились мне в плечо с такой силой, что я вздрогнула. Я подняла на неё глаза. Она смотрела на экран и ее губы беззвучно повторяли: «Витамины… для детей…». В её глазах я прочла не благодарность, а холодный, животный страх.

Спустя годы я поняла, что это не просто ложь, а утверждения, которые создают реальность одним своим звучанием, если они произнесены с достаточной силой. «Вне стен нет жизни»– и она исчезает. «Вы избранные»– и мы перестаём быть жертвами, становясь элитой. Ложь, вводимая в мир такими аккуратными, тщательно отмеренными дозами, всегда несет в себе что-то гнилое. В том вонючем бункере мы даже не представляли, что скоро будем дышать этим гнильем полной грудью, наши лёгкие привыкнут к нему, а мозг начнёт считать этот ядовитый газ чистым воздухом Истины.

В последнее утро нас построили, выдавая белые тканевые повязки с геометричным чёрным штрих-кодом.

– Временные идентификаторы, – монотонно объяснял серый человек. – Без них выход невозможен.

Райли взяла две повязки. Её руки, обычно такие быстрые и точные, дрожали. Она завязывала повязку на моем рукаве, но пальцы казались холодными, словно она связывала не ткань, а нас с ней по рукам и ногам.

– Минута молчания, – раздался голос из динамиков. – Мысленно попрощайтесь с миром, который был. Он больше не вернётся. Примите новый. Ради вашего же блага.

Я закрыла глаза. Попыталась увидеть мамину улыбку, папины веснушки на носу. Но вместо этого передо мной встали, выжженные огнём, алые буквы на планшете: «ВЕРОЯТНОСТЬ СТОЛКНОВЕНИЯ 97.8%».

Прощаться надо было не с миром. Мир был мёртв. Прощаться нужно было с правдой, – она погибла там, снаружи, раздавленная гравитацией падающей Луны и ложью с экрана. То, что ждало нас за дверью, было чем-то другим.

Подделкой. Красивой, но страшной подделкой.

Я открыла глаза. Рядом стояла Райли. Её лицо было обращено к полу, по щекам текли две молчаливые слезы. Она вытерла их тыльной стороной белой повязки, оставив на ткани мокрые тёмные пятна.

Если бы меня спросили, когда умерла старая Ойкумена, я бы назвала точную дату. Не тогда, когда треснул купол, о котором мы даже не знали. Нет, она умерла, когда восемьсот человек в бетонной коробке безмолвно позволили надеть себе на руки белые петли и кивнули, притворяясь, что верят в сказку. Мы сами закрыли дверь в тот мир своими руками.

Двери бункера с глухим стоном разъехались в стороны.

Свет, ворвавшийся в помещение, не был солнечным. Он был белым, ослепительно ярким, резал глаза и пространство вокруг. Воздух ударил в лицо – не свежий, а густой, с запахом озона, гари и ещё чего-то сладковато-гнилостного.

Над всем этим, закрывая четверть неба, нависал Аркос.

Не пятно и не Луна. Громада. Серая, пористая, мёртвая планета-призрак. Она висела неподвижно, как гвоздь в ткани реальности.

Райли взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и твердой. Мы сделали шаг вперёд, потом ещё один. В новый мир, построенный на лжи, страхе и молчаливом камне в небе.

Я подняла голову и посмотрела на Аркос сквозь небольшое окно под потолком. Вспомнила ужас двенадцатилетней девочки, увидевшей эту громаду после долгого заточения. Но сейчас внутри меня жило лишь холодное, чёткое понимание девушки, которая больше ничего не боялась.

ГЛАВА 3. Осколки старого мира

Когда я думаю о слове «дом», то ощущаю пустоту. Словно кто-то вынул из него суть, оставив лишь оболочку. Если произнести это слово слишком громко, она треснет, обнажив холодный мрак.

Выйдя из бункера, я не осознавала этого. Я думала, дом – это место, где тебя всегда ждут. Где пахнет корицей, папиным кофе и лежит забытый рисунок ракеты на полу. Мы шли с Райли по улице, и я надеялась, что всё вернётся. Что мир снова станет прежним.

Но этого не случилось.

Райли резко остановилась, и я врезалась в её спину. Подняв взгляд, я увидела, что она смотрит вперед, не говоря ни слова. Её ладонь была мокрой, но она так сильно сжимала мою, будто хотела срастить наши кости. Видимо, на случай, если придётся бежать.

Но, проследив за ее взглядом, я поняла: бежать было некуда.

В конце улицы виднелся многоквартирный дом – я видела мое окно на мансарде, балкон Райли, даже трещинку на асфальте, где однажды разбила коленку.

Недалеко от нашего дома возвышалась гора черного скрученного металла, похожая на скелет гигантской птицы, разбившейся о невидимую стену. Вокруг скелета лежала стеклянная крошка. Её не убрали – все это обнесли бархатной верёвкой, будто экспонат в музее. На табличке у основания уже мерцала ровная, красивая надпись: «Фрагмент защитного купола. Сектор 7. Поглотил кинетический удар в Час Падения».

Вот так разрушение стало памятником, а ужас – частью экскурсии.

И всё же это была не самая страшная часть картины.

Страшнее было то, что висело над всем этим.

Я подняла голову, следуя за взглядами людей. Они вышли из убежища вместе со мной, и их глаза, будто на невидимых нитях, тянулись вверх. И забыла, как дышать.

Я ожидала увидеть Луну, о которой мама рассказывала истории – серебряную, далекую и одинокую. Но это была не Луна, а глыба. Огромный камень висел прямо в центре неба. Он казался таким близким, что, если забраться на крышу самого высокого дома, можно было бы потрогать его шершавую, пористую поверхность с ямами-глазницами. Из этих глазниц сочился тусклый, ядовито-зелёный свет. Дома под Аркосом выглядели игрушечными, люди казались муравьями, а привычного неба, которое я видела из своего окна в потолке, больше не было.

Внезапно тишина разорвалась, и раздался ровный нечеловеческий голос: над нами, почти бесшумно, проплывал дрон – изящный, серебристый, с голубыми огоньками по бокам. Из него и лилась речь, будто записанная на самой качественной аппаратуре:

«ВНИМАНИЕ ВЫЖИВШИМ. ДВИГАЙТЕСЬ ПО ОБОЗНАЧЕННОМУ КОРИДОРУ К ПУНКТУ РЕГИСТРАЦИИ «ДЕЛЬТА-7». СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ВЫ – СПАСЕННЫЕ. ВЫ – ИЗБРАННЫЕ. РЕСПУБЛИКА ОЙКУМЕНА ЗАБОТИТСЯ О ВАС. ДВИГАЙТЕСЬ».

Прямо на асфальте перед нашими ногами вспыхнули ярко-салатовые стрелки. Они пульсировали, указывая путь, образуя узкую дорожку, ведущую в сторону от нашего дома.

Сзади и сбоку раздался ровный стук шагов. По краям улицы выстроились люди в черной форме. Они не напоминали солдат из старых фильмов. Скорее, это были манекены в пластиковом обмундировании. Лица скрывали зеркальные шлемы, в которых толпа отражалась искаженной, маленькой и жалкой. Ликторы стояли неподвижно, их руки свисали вдоль тела рядом с устройствами на поясах. Это были не пистолеты, а нечто угловатое и непонятное. Угроза исходила не от оружия, а от их застывших фигур.

Райли сделала шаг вперед, будто ноги двигались сами по себе. Я последовала за ней, чувствуя босой ногой холод асфальта, пыль и мелкие острые предметы – осколки стекла и пластика. Я не остановилась, понимая правило Нового мира: здесь останавливаться нельзя.

Мы шли вдоль указателей, а я озиралась по сторонам, пытаясь осмыслить всё, что произошло за последний месяц. Над головой нависла громада Аркоса, а голос дрона твердил о спасении. По сторонам стояли безликие зеркальные стражи. Под ногами мелькали зеленые стрелки, а в груди поселился тихий, ледяной ужас, который шипел, как утекающий газ: всё только начинается.

И теперь все это называется «дом».

Без маминых сказок перед сном. Без папиного смеха и рассказов о космосе. Без его теплых объятий и заразительного смеха.

Райли шагала вперед, глядя прямо перед собой. Я держалась за её руку, сунув замёрзшие пальцы в разорванный карман. Она больше не была моей тетей, которая пекла звёздное печенье. Теперь она стала моим единственным ориентиром в новом мире.

Мы свернули на перекрёстке, и я увидела, что наш дом закрыт. На двери висела аккуратная голографическая печать – сияющий круг с цифрой «7». Я потянула Райли за рукав:

– Почему мы не идем домой? – прошептала я.

Она наклонилась ко мне, и на уголке ее рта появилась тонкая складка.

– Позже, Кис-кис, – тихо ответила она. – Сначала нужно отметиться. Правило такое.

Я кивнула.

Стрелки указывали на бывшую площадь Свободы. Теперь на гранитном постаменте, где раньше стояла абстрактная скульптура «Гармония», возвышалась другая. Это был огромный шар, грубо высеченный из тёмного камня, с рельефным покрытием, напоминающим хаотично расположенные углубления. Один глаз шара был закрыт, другой – широко раскрыт, и смотрел прямо в небо, на Аркос. Под ним золотыми буквами сверкала новая надпись:

«ПЛОЩАДЬ БЛАГОДАРЕНИЯ».

Но нас гнали не на площадь. Стрелки свернули в широкие ворота Главного стадиона – того самого, куда папа брал меня с собой на футбол. Теперь над входом висела простая, чёткая вывеска:

«СТАНЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ АДАПТАЦИИ. ДЕЛЬТА 7».

Внутри нас настиг звук – гул сотен голосов, приглушенных высокими потолками, перебиваемый ровными, металлическими объявлениями: «Граждане с номерами семьдесят-ноль-ноль и семьдесят пять-ноль-ноль, пройдите к сектору «Альфа». Следующие за ними – к сектору «Бета». Сохраняйте спокойствие. Имейте при себе временные идентификаторы».

Здесь уже работал конвейер.

Всех, кто пришел из убежища «Сектора 7», встретила женщина в белом защитном костюме. Она сняла маску и широко улыбнулась.

– Приветствую вас! Меня зовут Глория, я – ваш проводник на сегодня. – она подняла руку и указала в сторону. – Первая остановка – дезинфекция. Прошу следовать за мной.

Нас заставили встать под дуги, похожие на те, что стояли в аэропортах, но вместо тихого гудения на нас обрушились потоки ледяной розовой жидкости. Она шипела на коже, пропитывала одежду, оставляя мокрые темные пятна и резкий химический запах. Я закрыла глаза и задержала дыхание, как учила мама перед погружением в воду. Рядом вскрикнула женщина, пораженная неожиданным холодом.

На втором этапе нас ждал осмотр.

Нас построили в цепочку перед столами, за которыми сидели люди в белых халатах и прозрачных масках. Их глаза выглядели усталыми. Когда подошла наша очередь, женщина-медик, даже не взглянув на меня, приложила белый прибор к моему лбу и посмотрела на экран планшета.

– Температура в норме. Дыхание чистое, – монотонно сказала она соседке. Та поставила галочку. Потом та же женщина взяла мою руку, резко дернула вниз, чтобы посмотреть на ладонь, на ногти. Её взгляд задержался на грязном носке и босой ноге.

– Травм видимых нет. Признаков лучевой болезни нет. Психомоторное возбуждение в пределах допустимого для возраста, – отчеканила она. – Статус: условно годна к адаптации. Категория: «Дельта-7. Стандарт».

Она протянула Райли два новых металлических жетона на цепочках, один из которых она надела мне на шею. Я взяла свой жетон в руку. На небольшом черно-белом экране читался штрих-код, маленький герб Ойкумены и надпись:

«КАССАНДРА РЕЙС. ОРДА: НЕ НАЗНАЧЕНО. КВОТА: СТАНДАРТ».

На третьей остановке нас ожидало анкетирование.

За столом сидел молодой человек с идеально уложенными волосами и неестественной улыбкой. Он устало постучал стилусом по экрану.

– Райли Рейс, – сказал он. – Ваше последнее место работы?

Райли задумалась. Её губы дрогнули. Она была старшим биотехнологом в проекте «Зерно будущего». Выводила новые сорта пшеницы, способные расти при искусственном свете. Тетя спасала мир еще до того, как он решил, что его спасать больше не нужно.

– Биотехнолог, агросектор, – тихо ответила она.

Молодой человек даже не поднял глаз. Его пальцы быстро скользили по экрану, отмечая пункты.

– Навыки: базовое понимание биологических процессов, работа с оборудованием, соблюдение протоколов, – бормотал он. – В условиях мобилизации ваши навыки оцениваются как пригодные для орды Фаберов. Подкатегория: пищевые технологии, 3-й разряд.

Он поставил печать. На экране жетона Райли что-то щелкнуло. Информация обновилась. Теперь там высветилось:

«РАЙЛИ РЕЙС. ОРДА: ФАБЕРЫ. РАЗРЯД: 3. КВОТА: СТАНДАРТ».

Райли просто смотрела на эту надпись.

– Извините, но что значит «Фабер»?

– Ремесленник. Теперь вы – винтик большой, но важной системы восстановления и формирования нового общества.

– Но…

– Проходите, пожалуйста дальше, не задерживайте очередь.

– Извините, – тихо произнесла Райли, и, взяв меня за руку, прошла дальше.

Когда мы подошли к следующему столу, я уловила запах выпечки и шумно сглотнула. Женщина в серой форме выдала нам по пакету и велела отойти в сторону. Райли потянула меня за руку в сторону трибун.

– Кис-кис, посмотри, что у тебя в пакете.

Мне тоже не терпелось узнать, что внутри. Я с радостью развернула пакет.

Там оказались две простые бежевые туники, льняные брюки, два куска мыла, зубные щетки и паста в невзрачном тюбике. На самом дне, завернутая в вощеную бумагу, лежала желтая витаминка в форме медвежонка. У неё была глупая нарисованная улыбка. На упаковке было написано: «Для укрепления иммунитета. Принимать каждое утро после еды».

Райли, стоявшая рядом, резко, почти незаметно качнулась вперёд, будто хотела выбить витаминку у меня из рук. Но застыла. Её пальцы впились в спинку сиденья, побелев.

– Пойдем, малышка. Сложи все обратно в пакет и идем.

Пятой и последней остановкой был инструктаж.

Нас, уже прошедших весь путь в мокрой одежде, с мерзлыми руками и новыми жетонами на шее, загнали в небольшой зал. На сцене стоял экран, в котором снова появился Кассиан Авис. Он выглядел ещё более идеальным, почти сияющим.

– Поздравляю вас, граждане, – зазвучал его голос, теплый и отеческий. – Вы прошли первичную адаптацию. Вы – часть организма под названием Ойкумена. Ваши жетоны – это ваша жизнь. Потерять их – значит потерять себя. Ваша орда – это ваша семья и ваше предназначение. С сегодняшнего дня комендантский час начинается в 21:00. В воскресенье, ровно в 12:00, явка на Площадь Благодарения обязательна для всех. В ваших жилищах установлен виртуальный помощник, с которым будет легче разобраться в устройстве нового мира. Вопросы о прошлом вредят вашему психическому здоровью и здоровью общества. Ваша лояльность будет вознаграждена. Ваше неповиновение… – он сделал паузу, и его идеальная улыбка ни на йоту не дрогнула, – …будет пресечено. Ради общего блага. Да пребудет с вами воля Аркоса. Добро пожаловать домой.

Домой.

Мы вышли со стадиона, когда короткий, серый день уже клонился к вечеру. Аркос на небе зажегся чуть ярче, его зелёное свечение теперь отбрасывало резкие, чёрные тени. Жетон на шее оттягивал кожу, как ошейник.

Дойдя до подъезда, Райли вытащила ключи из кармана жилетки и приложила к домофону. Раздался писк, но дверь не открылась.

– Они сменили замки… – выдохнула она в ужасе.

– Может, нужен жетон? – я не знала, откуда взялась эта мысль, но Райли молча поднесла свой жетон к панели, и дверь, открывшись, тихо щелкнула.

Мы поднялись на наш этаж. У двери была чёрная панель. Райли вздохнула, приложила жетон, и дверь открылась.

Внутри стоял запах нашей старой квартиры – пыль, дерево, воспоминания, – но сверху пробивался едкий аромат химической чистоты. Кто-то здесь побывал. Всё «привели в порядок».

На полу в прихожей лежала аккуратная стопка наших вещей – одежда, постельное бельё. Всё постирано, поглажено и… безлико. Без запаха, без воспоминаний. Фотографии со стен исчезли. Папины схемы с холодильника пропали. Мамин вязаный плед с дивана тоже исчез. Остался лишь пустой кокон, в который нас заточили.

Райли прошла на кухню, включила свет. На идеально чистой столешнице стояли новая индукционная плита и две тарелки из тёмного пластика. Больше ничего.

Она молча положила серый пакет на стол. Достала туники, мыло, затем медленно вынула жёлтую витаминку. Положила на ладонь и долго на неё смотрела. Лицо тети в тусклом свете Аркоса, пробивающемся сквозь окно, казалось беззжизненной маской.

– Кис-кис, – тихо произнесла она, не отрывая взгляда от медвежонка. – Запомни. Это… самое важное правило. Ты никогда, понимаешь, никогда не должна задавать вопросы о маме и папе. Никому. Даже мне. Это… опасно. Для нас обеих. Их больше нет. – Голос ее дрогнул на последних словах, стал тонким, как лезвие. – Ты должна принять это. Как мы приняли всё остальное. Это цена за то, чтобы остаться здесь. Вместе. Ты понимаешь?

Я стояла посреди этой чистой, мёртвой кухни, с холодным металлом жетона на шее, и смотрела на её сгорбленную спину. Я видела, как её плечи мелко-мелко дрожат, хотя она не издавала ни звука.

Всё, что диктовал этот мир, было нелегко принять. Но я поняла главное: чтобы выжить в этом новом «доме», мне нужно было сделать две вещи: проглотить желтого медвежонка и убить в себе всё то, что тосковало по прежней жизни.

Я молча кивнула. Слова теперь стоили дорого.

– Умница, малышка, – прошептала она. – Иди ложись. Завтра начнется новая день.

***

Новая жизнь превратилась в бесконечный, серый и тихий сон наяву. Прошлое в бункере иногда вспоминалось почти с ностальгией – там был враг, которого можно было увидеть: голод, теснота, темнота. Здесь же враг был невидим. Он скрывался в правильных углах домов, в безупречном графике и тишине, которой мы научились дышать. Мы стали частью механизма, и самым страшным оказалось понять, что это начинает нравиться. Нравится не думать, нравится, когда за тебя уже всё решили.

В первую ночь после освобождения из бункера я долго не могла уснуть, с ненавистью глядя на проклятое окно в потолке и вспоминая последнюю мамину сказку. Это чувство душило, сжигало изнутри. Боясь, что Райли услышит, я уткнулась лицом в подушку и впервые за долгое время заплакала. Беззвучно крича, я осторожно стучала кулаками по одеялу.

Когда силы иссякли, я провалилась в сон.

Утро начиналось с писка встроенного в стену гостиной терминала – ровно в шесть тридцать. Он сообщал погоду («ясно, давление стабильное»), план работ для Орды Фаберов (это касалось Райли) и… доброе утро от имени Республики. Райли, уже одетая в простую бежевую тунику фабера, молча ставила на стол две порции пищевого концентрата – безвкусную серую кашу с запахом овсянки и пыли. Рядом с моей тарелкой всегда лежал желтый мишка.

– Привет, Кис-кис.

– Привет, Райли.

Ни «Доброе утро», ни «Как спалось?» – ничего из привычных приветствий теперь не подходило.

Райли наблюдала, как я сажусь за стол и кладу мишку в рот. Сладкий, приторный вкус прилипал к зубам и горлу, вызывая легкую тошноту. Я сглотнула. Её лицо на мгновение смягчилось, но тут же снова стало непроницаемым, готовым к рабочему дню.

Так повторялось каждый день.

Витаминки раздавали в пункте выдачи пайка раз в неделю, и за ними выстраивалась идеально ровная, молчаливая очередь. Отказаться было нельзя – это фиксировали, а «недостаточная забота о здоровье подрастающего поколения» могла снизить категорию пайка. Однажды я увидела, как мальчик выплюнул своего мишку в лужу. Через час к его матери подошли два ликтора. Они не кричали. Они тихо, вежливо поговорили с ней. На следующий день мальчик стоял в очереди с глазами, полными тихого ужаса, и, давясь, глотал свою порцию. Больше его не видели на улице в одиночку. С ним всегда была мать, держащая его за руку слишком крепко.

В девять вечера по громкой связи на всех улицах звучал ровный, мелодичный гонг: «Граждане Ойкумены. Наступает час покоя. Республика заботится о вашем сне. Возвращайтесь в свои дома. Спокойной ночи». После этого на улицах оставались только ликторы. Их черные силуэты, освещённые желтоватым светом фонарей и мертвенным сиянием Аркоса, были частью пейзажа. Как фонарные столбы. Как скамейки. Неодушевлённые и вездесущие. Окна в домах гасли ровными рядами, будто по команде, включая окна нашей квартиры, которые гасли одними из первых. Райли выключала свет, и мы сидели в темноте, прислушиваясь к мерным шагам на улице. Сердце замирало от приближающихся к дому шагов, даже если ты не делал ничего плохого.

В конце недели был День Благодарения.

Впервые мы шли туда, как на казнь. Площадь была переполнена людьми. Тысячи людей, одетых в цвета своих орд: бежевый и коричневый оттенки фаберов, черные полосы ликторов, белые пятна авгуров. На специально отгороженной трибуне редкие пурпурные каймы патрициев сверкали, как драгоценные камни. Тишина была настолько плотной, что казалось, можно было услышать, как падает волос. Не было ни разговоров, ни детского плача. Дети стояли с опущенными глазами и прижимались к ногам родителей.

В полдень на балконе Капитолия, как теперь называли бывшее здание парламента, под каменным ликом Аркоса появился Жрец. Не рыжий Авис, а другой, старый. Его лицо изрезали глубокие морщины, а глаза казались живыми и мертвыми одновременно. Он не использовал микрофон. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал прямо в голову, словно его вложили в череп.

– Взгляните! – прогремело у меня в висках, и тысячи голов, будто на невидимых нитках, поднялись к небу. – Взгляните на Щит наш! На Спасителя! Он недвижим! Он вечен! Он принял на себя удар Хаоса, дабы вы жили! И разве вы не чувствуете Его взгляд? Его заботу? Он не просто камень. Он – Око, что не спит. Он видит вашу стойкость. Вашу благодарность. И горе тому, в чьём сердце Он найдёт червоточину сомнения!

Жрец говорил долго. О жертвах. О долге. О том, что все мы – части единого тела Ойкумены, и это тело должно быть здоровым. В его словах не было угроз, только факты, как прогноз погоды: «Завтра будет дождь. Неблагодарные будут изъяты ради здоровья Ойкумены».Мы стояли, глядя на огромный, бездушный камень, и пытались ощутить благодарность. Страх – отличный катализатор для такого чувства.

Я думала о папином планшете. Он лежал у меня под матрасом, мертвый, с разряженной батареей, и был единственной правдой в этом мире. Всю остальную технику у нас забрали. Я поклялась себе, что найду способ оживить его. Что бы ни говорил жрец и как бы ни давила тишина комендантского часа, голос отца в наушниках звучал громче всех их молитв.

Жрец поднял руки. Наступила тишина, настолько глубокая, что я слышала биение собственного сердца.

– Повторите за мной, дети Аркоса! – его настойчивый голос, звучащий у меня в голове, стал глубже. – Воля Твоя – закон мой. Свет Твой – путь мой. Благодарю за кров и хлеб. Благодарю за тишину и порядок.

Тысячи губ беззвучно двигались, повторяя слова. Я видела, как шевелятся губы Райли. Её лицо оставалось пустым, но губы двигались. Я тоже открыла рот, но не издала ни звука, лишь имитируя движение. Страх сковывал. Я боялась, что Аркос увидит, что я не повторяю слова, что его Око заметит дефект в моём организме.

С тех пор воскресенья превратились в рутину. Днем город на час становился одной огромной сектой, все дышали в унисон. Вечером, расходясь по домам, люди снова становились обычными – уставшими и серыми.

Когда мы вернулись домой, Райли, снимая пальто, бросила через плечо:

– Прости, кис.

И ушла наверх. Дверь её комнаты закрылась. Я осталась одна в пустой гостиной. За окном, в синих сумерках, зловеще мерцал свет Аркоса.

По ночам, лежа в кровати, я вместо привычного страха перед новой жизнью и будущим сталкивалась с более холодным и настойчивым вопросом, который мешал мне погрузиться в сон.

Папины уроки физики, схемы орбит и силы притяжения тихо, но логично напоминали мне о том, что «что-то большое» не может просто висеть в воздухе. Оно должно либо упасть, либо вращаться вокруг своей оси. А Аркос не делал ни того, ни другого. Он просто был там, наверху, как картинка, приклеенная к небу.

Почему?

Я пыталась избавиться от этой мысли, которая казалась безумной и пугающей.

Страх можно было скрыть. Но если высказать эту мысль вслух, меня могли счесть ненормальной – той, кто покушается на основы нового мира.

***

На следующее утро Райли отправилась на распределение. Это была её первая смена в пищевом секторе Орды Фаберов. Вечером она вернулась домой, но пахла не едой, а стерильностью и усталостью. Обычно ловкие пальцы слегка дрожали, когда она разминала протеиновый брикет.

– Что там было? – спросила я, наблюдая, как она механически крошит коричневую массу.

– Конвейер, – ответила она коротко. – Стерилизация, формовка, упаковка. Ничего из того, чем я занималась… раньше.

После ужина я заметила, как Райли, согнувшись, моет единственную миску в раковине. Я ушла в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится. Из кухни доносился шум воды. Сейчас или никогда.

Залезла под кровать, в дальний угол, и вытащила сверток, спрятанный в старом свитере. Никто не догадается искать запрещённую технику у ребёнка.

Планшет папы был холодным и безжизненным. Кнопка питания не реагировала: батарея села после последнего сканирования неба. Но я знала, что в прихожей, в ящике с инструментами, лежит устройство для беспроводной зарядки. Это был старый диск от давно забытых гаджетов.

Я проскользнула в прихожую, как вор, крадущий не хлеб, а ключ от тюрьмы. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно через стены. Нашла зарядное устройство – плоский серый диск, – и проводные наушники. Я не знала, подойдет ли зарядка к планшету, но у меня не было других вариантов.

Вернувшись в комнату, я прижала диск к задней крышке планшета. Никакой реакции. Никакой жизни. Слёзы бессилия выступили на глазах. В отчаянии я сунула зарядку вместе с планшетом под футболку, прижала к животу – к самому теплому месту – и закрыла глаза, пытаясь передать ему хоть каплю энергии силой мысли.

Не знаю, сколько прошло времени: минута или десять. Но вдруг я почувствовала лёгкую вибрацию под тканью, а затем тусклое свечение пробилось сквозь материал.

Я замерла. Осторожно, дрожащими руками вытащила планшет. На чёрном экране горел красный значок молнии рядом с почти невидимой полоской – один процент. Этого хватит на пять минут, может, меньше.

Я запустила планшет, отключив все опции и Wi-Fi (хотя кто теперь знал, работает ли он вообще). Нашла скрытую папку «Протоколы». Она была на месте. Внутри лежал единственный файл без названия, только с датой – день их отъезда.

Вставила наушники, глубоко вздохнула и нажала «воспроизведение».

Сначала шум: фоновый гул, скрежет, далекие шаги. Лаборатория папы. Затем его голос, не такой мягкий и веселый, как обычно. Сосредоточенный, острый, как лезвие.

– Повторяю, данные с «Горизонта» не поддаются стандартной классификации. Объект не отражает сигнал в привычном спектре, – послышался нервный голос папы. – Он его поглощает и модулирует. Как чёрная дыра, но живая. Эхо идет с задержкой. Если мои расчёты верны, контакт не просто возможен. Он неизбежен. Протокол изоляции может быть ошибкой. Может, нам нужно не строить барьеры, а попытаться декодировать сигнал? Попробовать понять, что он хочет?

Тишина. Затем лёгкий скрип стула. Голос мамы, тихий, ближе к микрофону:

– Марк, ты с ума сошёл. Ты знаешь их протокол: любой неконтролируемый контакт – угроза первого уровня. Уничтожение данных и изоляция источника. Если они узнают, что ты рассматриваешь такую возможность… если узнают, что мы сохранили данные с «Горизонта»…

– Мы не можем этого игнорировать, Хейли! Это не астероид! Это…

Запись оборвалась внезапно, будто её намеренно остановили или стёрли. Я сидела в темноте, оглушенные тишиной. В голове крутились слова, складываясь в мрачную мозаику.

«Контакт неизбежен. Протокол изоляции – ошибка. Уничтожение данных».

Родители что-то знали. Они не просто предполагали – они видели это в данных. И хотели понять. Система, правительство, Кассиан Авис стремились уничтожить эти данные и изолировать… кого? Родителей или источник сигнала?

Планшет тихо погас. Батарея разрядилась окончательно. Но в моей голове вспыхнула новая, до чертиков пугающая мысль.

Всё вокруг – талоны, комендантский час, проповеди – служило лишь прикрытием. Система не просто наводила порядок, она скрывала истину. Возможно, Аркос был не просто слепой силой природы, а чем-то, способным говорить. Родители, скорее всего, хотели установить контакт, но система их остановила.

Если так – что с ними стало? Их «изолировали»? Или они действительно исчезли вместе со всем остальным человечеством?

Я убрала планшет в тайник. Руки больше не дрожали, внутри всё застыло. Из гостиной донесся шум шагов Райли. Я вылезла из-под кровати, стерла пыль с колен и сделала глубокий вдох. Она заглянула в комнату.

– Всё в порядке?

– Да, всё хорошо. Спокойной ночи, – ответила я, забираясь под одеяло.

– Сладких снов.

Райли вышла, закрыв за собой дверь, но я еще долго лежала без сна.

ГЛАВА 4. Невидимка

Прошлое умирало медленно. Люди перестали называть друг друга старыми прозвищами. На работе Райли стали звать «Фабер Рейс, третий разряд». Сосед-инженер – «Фабер Корвин». Мы научились избегать прямых разговоров. «До Падения» превратилось в призрачную фразу, которую обозначали паузой, опущенным взглядом и сменой темы. Дети задавали вопросы о прошлом, но получали не подзатыльники, а испуганные взгляды родителей и поспешное изменение темы. Правду убили не ликторы, а страх. Мы защищали детей от их же любопытства.

Шли месяцы и годы. Аркос на небе стал привычным, как облака в мире «До Падения». Я росла. Училась в новой школе, где преподавали не историю, а Основы Гражданственности Ойкумены. На уроках естествознания мы изучали не природу, а «благотворное влияние Аркоса на биоритмы города».

Я стала тихой и наблюдательной. Научилась чувствовать настроение класса, напряжение в плечах учителя и притворную радость одноклассников.

А потом, когда мне было почти пятнадцать, произошел «Эпизод Кроноса».

Было воскресенье. Мы стояли на площади, повторяя молитву благодарности. Жрец говорил о «даре внимания Аркоса к избранным детям». Вдруг… голос в голове захрипел, оборвавшись на полуслове с болезненным скрежетом.

Голограммы на зданиях Капитолия погасли и задрожали. Я подняла голову, нарушив правило – держать глаза опущенными в молитве.

На мгновение, всего на долю секунды, сияющий купол над площадью треснул. Это не было похоже на катастрофу в день Падения. Скорее, на сбой в проекторе. В небе проступили очертания чего-то огромного – не пористого камня Аркоса, а плотной паутины, сотканной из теней в виде щупалец, уходящих за пределы видимости.

И тут сверху звуковой волной хлынула оглушающая тишина. В ушах зазвенело, и я увидела, как люди вокруг стали падать, словно подкошенные.

Я стояла на краю толпы рядом с Райли, зажатая между телами и холодной стеной здания.

– Кэсси…

Райли пошатнулась, теряя сознание. Я подхватила её под руки.

– Райли, держись! Обопрись на меня, давай же!

Я снова посмотрела на небо, и мне показалось, что я не только увидела щупальца, но и почувствовала их. Холод. Безразличие. И… голод. Не злой, не осознанный. Голод пустоты, которую нужно было заполнить.

Изображение внезапно изменилось, как будто переключили канал. Вновь появилось серое небо и неподвижный Аркос. Голос жреца в голове стал чистым и властным, как будто ничего не произошло. Однако на площади лежали десятки людей, из носа и ушей многих текла кровь, включая детей.

Началась паника. Люди пытались подняться, помочь другим. Но тут же, словно из-под земли, выросли ликторы и люди в белых халатах – авгуры.

– Спокойно! – раздался усиленный голос чиновника с трибуны. – Произошел выброс защитной энергии Аркоса. Это благословение! Он отметил избранных. Не мешайте медикам!

Тех, кто быстро пришёл в себя, начали вытеснять с площади. Я оглянулась в последний раз и увидела, как авгуры укладывают на носилки бледных детей. Среди них была девочка из моего класса – Лина. Из её носа текла алая струйка, глаза были открыты и смотрели на небо с пустым изумлением.

Райли резко схватила меня за руку и потащила домой. Её дыхание было частым и прерывистым.

– Опусти голову, быстро! У тебя кровь идет носом, – прошипела она и прижала моё лицо к своему плечу. – Не вытирай, привлечешь внимание. Просто иди.

Я послушно прижалась к ней, но всё ещё чувствовала холод и голод, который прорвался ко мне с неба.

На следующий день на уроках объявили, что несколько наших одноклассников получили «знак внимания Аркоса». Их переведут в «Академию Палладиев». Это была большая честь.

Лина с нашего класса исчезла навсегда, и её место за партой теперь пустовало, как вырванный зуб. Учительница, миссис Элоди, обходила его стороной, будто боялась заразиться. Первую неделю после исчезновения Лины в классе стояла гробовая тишина. Потом одноклассницу стали постепенно забывать. Но не все.

Мальчик по имени Тобиас, сидевший сзади меня, как-то на перемене прошептал, глядя в окно на Аркос:

– Говорят, у неё теперь глаза светятся в темноте. Как у кошки.

– Ты о ком? – Я обернулась.

– О Лине. – Тобиас смотрел на меня, и я почувствовала колючий, исследующий взгляд. Будто он ждал, не появятся ли и у кого-то еще «симптомы». Я опустила глаза в учебник, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать. Я боялась, что если кто-то посмотрит мне в глаза слишком пристально, то увидит в них отблеск желтого света и голода, что исходил от теней в небе в момент «Эпизода». Я стала носить чёлку, закрывающую пол-лица.

Той ночью я проснулась от странного ощущения. Мои ладони горели. В зелёном свете Аркоса я увидела на коже призрачные жёлтые узоры, похожие на трещинки. Они исчезли, когда я потерла ладони. Сердце колотилось где-то в горле.

Я никому об этом не рассказала, даже Райли.

С того дня я поняла главное правило выживания в Ойкумене: самое опасное – быть особенным, самое страшное – быть замеченным.

Я решила быть незаметной.

***

Шли годы. «Эпизод Кроноса» превратился в часть фольклора. Матери пугали детей: «Ты же не хочешь, чтобы Аркос отметил тебя, как ту девочку?» Это работало лучше любой дисциплины.

Я стала экспертом по незаметности. Мои оценки были стабильно средними – не хуже и не лучше, чтобы не вызывать подозрений. Я научилась улыбаться ровно столько, сколько требовалось, и молчать, когда все молчали. Темно-русые волосы, как у папы, я заплетала в две косы. Я была призраком в системе.

Но внутри меня тлела память о прошлом, и противоречия накапливались друг на друга, как снежный ком.

Как-то раз на уроке Гражданственности нам показали старую карту Океании, нашего континента «до». Ойкумена выглядела крошечной точкой в центре огромного материка. От края до края простирались тысячи километров. Учительница, миссис Элоди, рассказывала о «великом потопе», который смыл греховный мир, и о куполе, защитившем Ойкумену от волны. Я смотрела на карту и думала: чтобы затопить весь материк до горных хребтов, потребовалось бы больше воды, чем во всех океанах Земли. Откуда взялась вода и куда потом делась? Вопрос повис в воздухе, но никто не поднимал руку. Мы уже привыкли не задавать лишних вопросов.

Иногда я украдкой смотрела на ночное небо. Оно было красивым, но что-то меня в нем настораживало. Спустя несколько лет, благодаря своей фотографической памяти, я заметила: созвездия повторяются. Каждые три года ночное небо выглядит точно так же. Настоящее небо не должно меняться так кардинально.

Когда мне исполнилось шестнадцать, в нашу и другие квартиры установили небольшие терминалы с биометрическим сканером. Техник-авгур объявил: «Ежемесячный контроль состояния здоровья молодого поколения. Для вашего же блага. Республика должна быть уверена в здоровье своих будущих граждан».

Аппарат был простым: нужно было приложить ладонь, посмотреть в линзу, подышать в трубку. Через десять секунд он показывал результат: «Показатели в норме. Категория: Стабильная» и отправлял данные в сеть.

Для Райли ежемесячные проверки стали источником тихой паники. За неделю до назначенного дня она начинала пичкать меня травяными чаями, следила, чтобы я высыпалась, и запрещала волноваться. Ее страх был осязаем. Райли боялась не за мое здоровье, а за аномалии, опасаясь, что машина заметит то, чего не видела она.

Я же боялась своего тела. С тех пор как в пятнадцать лет увидела золотистые трещинки на ладонях, странные вещи стали происходить всё чаще. От усталости или стресса у меня болела голова, в ушах стоял тонкий звон – будто я слышала чужие мысли: скуку учителя, страх отличницы перед контрольной, тихую ненависть Тобиаса ко всем и вся. Однажды, когда соседский мальчик разбил окно и громко плакал, у меня из носа пошла кровь. Я успела стереть её, пока никто не заметил, скрывая симптомы, как преступник улики.

Чтобы успокоить Райли и себя, я согласилась на её план: через шесть лет подать заявку на вступление в орду Фаберов. Это было неизбежно. Дети наследуют орду родителей, что давало стабильность, паёк и официальный статус, который должен был сделать меня неинтересной для сканера. «Будь полезным винтиком, и система оставит тебя в покое»,– говорил усталый взгляд Райли.

После окончания школы я училась быть незаметной. Меняла работы – помогала на общественной кухне, сортировала пайки, убирала склады. Везде старалась раствориться и не задерживалась на одном месте дольше полугода, – чтобы не привлекать внимания. Райли ворчала, что я не могу найти своё место, но в её глазах читалось облегчение. Чем меньше меня замечали, тем ей было спокойнее.

Райли трудилась на износ, и я старалась облегчить её жизнь. Стояла в очередях, относила пайки соседям, когда те болели, штопала одежду. Эти мелочи помогали нам выживать.

Друзей я не искала. Друзья – это лишние вопросы, взгляды и ненужный нам риск. Вместо этого я создала свой ритуал. Каждую субботу перед сном доставала папин планшет и слушала голос родителей. Одна запись, три минуты. Потом выключала и смотрела в потолок. Это был мой якорь, напоминание, что я – не просто винтик в системе. Что у меня было прошлое, и что должно быть будущее. Если я, конечно, до него доживу.

Вскоре я встретила свои двадцать лет. Прибор показывал норму моего физического состояния, и Райли начала расслабляться. Мы иногда смеялись – редкие островки тепла в море рутины. Я подала документы на курсы фаберов и получила вызов на финальное собеседование.

А потом всё кончилось. За день до собеседования.

Я возвращалась из центра, где взяла справку о здоровье. В руках – скудный паек на два дня. Вечерний воздух был ледяным, зелёный свет Аркоса ложился на пустынные переулки плотной, ядовитой глазурью. Я свернула на нашу улицу.

Их было трое. Это были не просто подростки, а настоящие хищники. Они бесшумно появились из тени арки, преградив путь без единого слова. Самый крупный из них, со шрамом, пересекающим его сросшуюся бровь, внимательно посмотрел на мой пакет. В его взгляде читался не просто голод. Это был голод насилия, который застоялся внутри и давно искал выход.

– Эй, фаберша, – его голос звучал хрипло, словно он только что выкурил что-то едкое. – Поделись добром. Говорят, вам пайки увеличили.

– У меня только норма, – сказала я, прижимая пакет к груди. Сердце колотилось, как барабан, отбивая тревожную дробь. Главное – не провоцировать. Отдать и уйти.

– Так норму и покажи. – он сделал шаг вперед, опасно сокращая расстояние. Его друзья обошли меня с флангов, отрезая пути к отступлению. Дыхание перехватило. Это был не просто грабеж. Это была настоящая травля, и они явно наслаждались моментом.

Тощий парень с нервно дергающейся щекой рванулся вперёд, пытаясь выхватить пакет. Его холодные и цепкие пальцы впились мне в запястье. Паника, острая и ослепляющая, вспыхнула во мне, как огонь. В голове не было ни одной мысли – только животный инстинкт. Крик всего моего существа вырвался наружу, словно пуля из ружья:

«ОТВАЛИ!»

Слово сорвалось с губ молнией, заставляя пространство искриться. Воздух загустел и задрожал, как над раскаленным асфальтом. Я не видела волны, но ощущала её кожей на лице – горячий, сдавленный удар, будто хлопнули большой металлической дверью. В ушах вместо звона застыла тишина, в которой пульсировала только собственная кровь.

Тощий парень застыл. Его ладонь разжалась, он отшатнулся, будто увидел что-то ужасное. Его глаза остекленели, зрачки расширились до черноты. Он медленно развернулся и, спотыкаясь, пошёл прочь. Его товарищи переглянулись, их лица исказились от испуга. В глазах вспыхнул первобытный ужас. Они увидели не жертву, а чудовище.

– Глаза… Отмеченная… – хрипло произнес парень со шрамом и резко замолчал. Оба бросились бежать, их шаги гулко ударялись о стены переулка.

Я осталась одна, сжимая пакет и тяжело дыша. В ушах звенела оглушительная тишина.

А потом пришла расплата.

Внезапная боль пронзила затылок. Острая, сверлящая, она была невыносимой. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. Мир закружился, зеленые отблески превратились в ядовитое марево. Колени предательски подкосились, и мир накренился, уплывая в зелёное марево Аркоса.

***

Я очнулась дома. Райли выглядела бледной и встревоженной. Она рассказала, что нашла меня без сознания у подъезда.

– Что случилось? – спросила она.

– Споткнулась и упала, – ответила я, стараясь не смотреть ей в глаза. – Ничего страшного.

– Точно? – Райли нахмурилась.

– Конечно, – солгала я, чувствуя, как внутри все сжимается. Я видела в ее глазах тень подозрения и новый, еще более пугающий страх. Она молча кивнула, и мы больше не говорили об этом.

Наступил день собеседования.

– Кис-кис, может не пойдешь? Посмотри на себя – ты бледная, как мел. – Райли одевалась, чтобы проводить меня до гильдии Фаберов.

– Я должна, ты же знаешь, – ответила я.

– Знаю, Кис. Тебе ведь лучше? Голова не кружится? – она внимательно посмотрела на меня.

– Все в порядке, не волнуйся, – я поцеловала ее в щеку. Райли была всего на десять лет старше меня. Ее некогда ярко-розовые волосы теперь выцвели, а темные корни отросли, но черты лица оставались мягкими и светились почти забытой радостью. Глядя на нее, я часто вспоминала папу.

Мы под руку подошли к зданию Фаберов – мрачного, функционального сооружения из серого бетона.

– Удачи, Кис-кис, – она сжала мою руку, и её ладонь показалась мне ледяной. – Я буду ждать здесь.

Её взгляд говорил: «Просто солги, если что. Придумай что-нибудь, солги как следует».

Я кивнула и порывисто обняла Райли. Теперь лишь она одна была моим домом и связующей нитью с прошлым. Чмокнув тетю на прощанье, я подошла ко входу и потянула на себя стальную дверь.

Внутри пахло пылью, металлом и страхом. Меня провели в небольшую комнату с зеркальной стеной и столом. За ним сидели мужчина и женщина в строгих белых туниках авгуров. На столе стоял прибор, отдаленно напоминавший старый детектор лжи, но с куда большим количеством датчиков и голографическим экраном.

– Кассандра Рейс, – начал мужчина без предисловий. – Вы подавали заявление в орду Фаберов. Последний этап – проверка на психофизиологическую стабильность. Работа на конвейере требует абсолютной надежности. Вы понимаете?

Я кивнула, шумно сглотнув. Что, если мне не удастся убедительно соврать? Даже с Райли у меня это плохо получалось, просто тетя делала вид, что верит мне. Но тут… Я почувствовала, как в горле пересохло.

– Начнем.

Они задавали простые вопросы: имя, возраст, адрес. Экран оставался зелёным. Потом женщина спросила:

– Вы когда-либо испытывали неконтролируемые эмоциональные всплески? Панику, необъяснимую агрессию?

– Нет, – прошептала я.

На экране дрогнула жёлтая полоска. Женщина подняла бровь.

– Вы уверены? Возможно, в детстве? После «Эпизода Кроноса», например?

Лина.

Имя знакомой прозвучало в голове, хотя женщина молчала. Через стекло я почувствовала ихэмоции: не любопытство, а холодную уверенность. Они что-то подозревали.

– Нет, – сказала я громче, но голос дрогнул.

Жёлтая полоска заколебалась. Мужчина наклонился вперед.

– Кассандра, – его голос стал мягким. – Иногда организм скрывает травмы. Это может быть опасно для вас и окружающих на производстве. Были ли у вас головные боли? Кровотечения из носа? Может, странные сны или… видения?

Каждое слово било в цель. Меня начало трясти. Я чувствовала их удовлетворение и холодное любопытство. Но ярче всего я ощущала собственный страх, который поднимался внутри, как лава, горячий и губительный. В висках зазвенело. Я попыталась сглотнуть, сжать кулаки под столом, но страх уже бурлил во всю силу. Они не заберут меня у Райли!

– Я… я не… – задыхалась я, воздуха не хватало.

На экране прибор взорвался алой вспышкой и пронзительным писком. Женщина резко встала.

– Тета-взрыв! Эмоциональный диссонанс зашкаливает!

Дверь распахнулась, вошли двое в черной форме. Но теперь я видела их иначе. Они казались сгустками холодной непоколебимой воли, и их пристальное внимание ударило по мне, как удар током.

– Нет, – простонала я, откинувшись. Голова раскалывалась, из носа снова потекла кровь. В глазах потемнело. Мои руки озарились призрачным золотым светом, который я видела лишь однажды ночью.

– Контакт! У неё контакт! – крикнул мужчина-авгур.

Кто-то схватил меня за плечо, обжигая прикосновением. Все эмоции – страх, азарт, холодный расчет – обрушились на меня волной. Я закричала. Мир сузился до белой вспышки боли и алого света.

Последнее, что я увидела, прежде чем тьма поглотила меня, было двустороннее зеркало. В нем отражалось мое лицо – бледное, искаженное страданием. И глаза… светло-карие, с крошечными ядовито-золотыми искрами в глубине.

Я не почувствовала, как меня подхватили. Не услышала ни слова из их разговоров. Очнулась уже в движении, на носилках, которые несли по длинному белому коридору. Чужие лица в масках мелькали надо мной.

Сквозь туман в сознании до меня доносились обрывки фраз:

– Первичная эмиссия подтверждена… класс восьмой, высокая нестабильность… немедленно в изолятор…

Я попробовала повернуть голову. В конце коридора, за стеклянной дверью, увидела знакомое лицо – Райли, которую прижали к стене два ликтора, её рот был открыт в беззвучном крике. Наши взгляды встретились всего на мгновение, но я успела увидеть в её глазах не страх за себя, нет. Я увидела наш с ней конец. Конец надежды. Конец тихой, серой жизни вместе.

Дверь захлопнулась, отрезав её от меня. Навсегда.

Лифт вез меня вниз, в недра системы. В кармане новой туники, которую мне выдали на днях, должен был лежать пропуск на курсы фаберов. Но его, увы, не было.

Моя многолетняя работа по превращению в невидимку провалилась.

Система не просто заметила меня.

Она вырвала меня с корнем и теперь собиралась изучить каждый кусочек.

ГЛАВА 5. Между молотом и наковальней

Я заметила, как открылась дверь, и в помещение ворвался яркий свет. После темноты подвала он резал глаза. На мгновение я зажмурилась, но перед глазами все равно стояла Райли, кричащая через стекло. Она там, ждет меня. Эта мысль стала якорем, за кот