Читать онлайн БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной бесплатно

Предисловие

В ноябре 2021 исполнилось 80 лет со дня первой крупной победы Красной армии в Великой Отечественной войне. Это радостное и судьбоносное событие произошло в Ростове-на-Дону 29 ноября 1941, когда войска Южного фронта, выбив немецких захватчиков из Донской столицы, погнали их к Таганрогу, к заснеженным берегам реки Миус.

Вражеская армия бежала 70 километров по степному Приазовью, бросая технику, убитых и раненых солдат.

Это было первое поражение немцев 1939 г. с начала Второй мировой войны.

В июле 2022 года исполняется 80 лет кровопролитному городскому сражению в Ростове-на-Дону. В то время ни один из городов мира не дрался так отчаянно на своих улицах, не защищал своих домов так, как в июле 1942 года оборонялась от немецко-словацких агрессоров наша Южная столица. Ополчение города, воины-чекисты, краснофлотцы, кавалеристы-казаки бились за каждый метр своего города, за каждый булыжник на его мостовых. Защитники Южной столицы СССР навсегда остались лежать на старых кладбищах города-крепости, в безымянных братских могилах, не отступив и не сдавшись врагу. О подвигах этих безымянных защитников Отечества нам до сих пор мало что известно. Зато мы знаем строки из приказа Nº 227 от 28 июля 1942 г., где есть такие жуткие слова: «часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск, без серьезного сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена позором». В то же время даже немецкие офицеры писали о том, что в июле 42-го года в Ростове-на-Дону они увидели «ад на земле», рассчитывали, что вся «немецкая армия погибнет в боях на улицах этого города».

Именно по этой причине уничтожение мирного населения Ростова, продолжавшееся с августа 1942-го по февраль 1943-го, приняло такие невероятные страшные масштабы. Десятки тысяч ростовчан были замучены, расстреляны, растерзаны в Змиевской балке, парке Авиаторов, Богатяновской тюрьме.

Ответом этому последовало беспрецедентное народное антифашистское движение, развернувшееся в Ростове-на-Дону во время оккупации.

В 2023 Южная столица отметит 8о-летний юбилей своего освобождения от немецких захватчиков. Битва за Ростов завершилась окончательно освобождением города 14 февраля 1943 г. Неприступная оборона вражеской армии на правом берегу реки Дон была сокрушена ударами штурмовых пехотных бригад Красной армии и казачьих кавалерийских корпусов. Но и об этой славной победе русского оружия сейчас мало кто знает и помнит.

В книге, которая сейчас у вас в руках, собраны и старые, и новые рассказы автора. Все они о ратном прошлом Ростова. Город-воин, город-герой, город-победитель – Ростов-на-Дону в рассказах Андрея Кудрякова именно такой: с каской защитного цвета на голове и автоматом ППШ на груди. На страницах книги мы видим и истории ребят из студенческой роты городского ополчения, и подвиги мужественных воинов-чекистов из частей НКВД, и борьбу подпольщиков, полную драматизма и самопожертвования. Рассказы поражают своей реалистичностью так, что, читая их, ты сам словно оказываешься в гуще рукопашной схватки за Красный город-сад или идешь в атаку с танкистами у поселка Чкаловский. Погружаясь в написанные простым, народным словом истории, невольно становишься их участником, одеваешь то старую шинель городского ополченца истребительного отряда, то берешь в руки поводок своей собаки, став бойцом роты сит (собак – истребителей танков), то поправляешь папаху на своей голове и садишься на коня, вливаясь в строй кубанской конной бригады, то горишь в истребителе, идущем на огненный таран. Но такие ощущения не случайны. Автор в полной мере смог погрузить нас, своих читателей, в атмосферу боев за Ростов-на-Дону 1941-1943-го годов благодаря комплексному использованием многочисленного, собранного по крупицам материала.

В основу рассказов Андрея Кудрякова легли результаты поисковых экспедиций, личное общение автора с очевидцами боев в Ростове и даже с их непосредственными участниками. Весь этот материал, умноженный на прекрасное знание архивных документов и собственный военный опыт, дал автору возможность сделать свои рассказы о военном прошлом Ростова лучшим образцом военной прозы современности. Хочется надеяться, что эта книга будет любима не только у знатоков военной истории, но и среди молодых людей – будущих защитников Отечества. И нет никаких сомнений в том, что каждый найдет в прочитанных рассказах пример прекрасной любви к родной земле и мужественного служения своему народу.

В.В. Булгаков

Герой России, генерал-полковник

Содержание:

88-й

Возвращение

Из дневников Ростовских курсантов

И умерли в один день

Пленных было немного

Пощады никто не желает

Мертвые кони

Солдатами не рождаются

Стальные часовые Ростова

Похороненный в облаках

Студент

Ростовская цитадель

Остров зелёный

Железный отряд

Подвиг танкистов

Непокоренные улицы

Иванова война

Бессмертный Иванов

Рассвет мы встретим в Ростове

Горящий снег

Герой, о котором молчит Ростов

Последний мост

Истребитель

Подружки

Ни шагу назад

Ростовчанки

Дни памяти защитников Ростова

Милиционер из Ростова

Террорист

Никто не придёт

Штурм Ростова. Песков. Начало

Штурм Ростова. Огненные дни. Мадоян

Лейтенант Берест

88—й

Перед самым началом Великой Отечественной была в Ростове-на-Дону школа военно-музыкантских воспитанников. Это был большой и дружный учебный военный оркестр. В нём не только учились музыке или военной науке, но и воспитывались мужественными и смелыми защитниками Родины. Такие оркестры музыкантских воспитанников были и в частях Красной Армии, и в подразделениях НКВД. Обучались в них мальчишки из детских домов, взятые из неблагополучных, неполных семей. Те, для кого был прямой путь в хулиганы и уголовники, становились прекрасными военными музыкантами и даже сочиняли собственную музыку. По выходным в многочисленных парках и скверах Ростова жители города с удовольствием слушали выступления оркестров музыкантских воспитанников. Когда в октябре 1941—го враг вторгся на территорию донского края, мальчишки из военных оркестров встали на защиту родной земли, только их оружием стали не винтовки и пулемёты, а музыкальные инструменты.

Унтер-штурмфюрер войск СС Курт Шварцмайер был фанатичным охотником. В его родном Шварцвальде найти стрелка лучше было сложно. Ему было безразлично, кого убивать. Косуля, кабан, заяц, тетерев – для трофея годилась любая живность. Только главным для Курта была не добыча, а сам выстрел: точный, рассчитанный, с предельно далёкой дистанции. Поэтому не случайно, когда началась война, он, офицер СС, стал снайпером. Бои, сражения, военные кампании стали для Курта ещё одной возможностью продолжить своё увлечение охотой. Только на этот раз мишенью для него были люди.

Польша, Франция, Болгария, Греция дали Курту счастье сполна насладиться охотой. В этих странах он открыл и хорошо увеличил свой личный снайперский счёт.

К началу кампании в России уничтоженных целей на счету Шварцмайера было с полсотни. На Восточном фронте Курт не только сменил свой маузер на более точную и современную советскую СВТ, но и значительно умножил количество трофеев. Шварцмайер мечтал довести свой счёт до 100 подтверждённых попаданий, но переживал, что война с Россией завершится быстрее, чем он успеет это сделать. При этом на Восточном фронте Курт старался уничтожать не простых солдат, а командиров Красной Армии. На обычных пехотинцев он, офицер лучшего подразделения войск СС «Лей—штандарт Адольф Гитлер», просто не хотел тратить свой талант и пули.

Но сегодня в Ростове всё шло не так. Вот уже полдня его штурмовая рота вместе с соседями из 60—й дивизии вермахта не могла продвинуться ни на шаг. Поначалу части бригады СС входили в Ростов так легко, что Курту казалось: город будет взят так же легко, как до этого Таганрог и Мариуполь. Но неожиданно ближе к центральной части перед ними стали появляться настоящие узлы обороны с замаскированными пулемётными точками и противотанковой артиллерией.

Таким был и этот проклятый посёлок, обозначенный на картах как Красный город – сад, о который разбилось уже несколько немецких атак.

Каждый маленький дом здесь стал крепостью, а из густых зарослей садов по бронемашинам стреляли пушки. С чердаков в танки летели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Цепь окопов на открытых участках улиц также не давала продвинуться атакующим гренадерам. Несколько раз бойцы бригады СС с танками пробовали обойти этот район с флангов, но всякий раз попадали в огненные мешки засад. Потеряв сгоревшими два танка и пять бронемашин, наступление на Красный город—сад остановилось. Курт и другие офицеры курили на ледяном ветру и ждали, когда по позициям Красной Армии отработают миномёты и артиллерия.

Шёл липкий, тяжёлый снег. Выл степной, пробирающий холодом до костей ветер. А в маленькие, укутанные снегом домики самого красивого посёлка Ростова летели снаряды и мины. Красный город—сад горел.

«Там не должно оставаться ничего живого», – думал Курт, затягиваясь французской сигаретой. Он заранее выбрал себе снайперское укрытие на небольшой возвышенности, с которой теперь с интересом смотрел на пылающие дома.

Спустя полчаса обстрел утих, и их штурмовая рота вновь начала атаку. Гренадеры в белых накидках, прикрывая друг друга, шли вперёд.

С позиций противника не доносилось ни звука.

Лишь ветер свистел, подгоняя снежинки, летящие в лица немецким солдатам. Курт пытался разглядеть в свою оптику хоть какое-то движение, но безрезультатно.

Никого не было ни видно, ни слышно. Казалось, посёлок, который только что так отчаянно сопротивлялся, вымер.

Неожиданно странный протяжный звук раздался над посёлком. Он был похож на звуки военного горна, только звучал как—то по—особенному тревожно. Пехотинцы штурмовой группы замерли в напряжении. Они были как раз перед самыми позициями Красной Армии, на открытом со всех сторон отрезке дороги. Курт пригляделся и увидел на одной из повреждённых снарядом крыш невысокого роста красноармейца в короткой шинели, который стоял, вытянувшись по струнке, как на параде, и играл на музыкальном инструменте, похожем на тромбон. Из трубы звучал сигнал «Тревога». Курт не успел сообразить, что ему делать, как со всех сторон в штурмовую роту полетели пули. Свинцовый огонь пулемётов, автоматов, винтовок разорвал строй немецкой пехоты. Кто-то упал, как подкошенный, кто-то пополз назад, кто-то пытался найти укрытие и спрятаться от огня. Шварцмайер выстрелил в маленького музыканта. И хотя расстояние между ними было шагов триста и дул сильный ветер, пуля попала точно в грудь трубачу.

Курт видел, как тот, выронив свой тромбон из рук, скатился с крыши.

«Это мой 86—й уничтоженный противник», – ухмыльнулся он и ползком покинул позицию.

Пуля красноармейца разбила каску на голове их командира роты.

Гауптштурмфюрер чертыхался и, сидя у рации с окровавленной головой, вновь и вновь запрашивал в штабе бригады огневой поддержки.

«В роте больше десятка убитых и раненых, а в вермахте ещё больше. Этот проклятый посёлок дорого нам обходится. Дайте нам срочно ещё огня и пришлите танки для поддержки!», – орал офицер, глядя на потрепанных в бою гренадеров.

Через полчаса подошли два лёгких Т-2, и спустя несколько минут их орудия вместе с гаубицами бригады и миномётами вновь стреляли по посёлку. И вновь свистели мины, дрожала земля от взрывов, пылали и рушились маленькие домики. Курт много раз видел подобное. Его не волновали мысли о том, что в горящих домах могли быть дети, старики, которые не сумеют выбраться из огня. Шварцмайер шёл на снайперскую позицию, чтобы продолжить свою охоту. После обстрела на посёлок по—чёрному от сажи снегу покатились танки, выкрашенные экипажами в грязно-белый цвет. За машинами, опасливо прижавшись к стальным корпусам, шли пехотинцы.

На позициях Красной Армии было тихо. Курт в напряжении следил за каждым кустиком, за каждым окошком в разбитых домах. Посёлок молчал. Лишь густой дым и запах гари стояли перед их штурмовым отрядом. Вдруг среди этой напряжённой тишины послышались ритмичный стук, удары, «бам-барабам, бам-барабам, бам-барабам, бам-бам» …

Где-то в центре позиции Красной Армии бил невидимый барабан.

И от этого барабанного боя сердце Курта и наступающих гренадеров наполнялось страхом и неуверенностью. Значит, не все враги полегли под шквалом огня. Курт нервно искал отважного барабанщика, ориентируюсь на звук, который становился всё громче и громче. В конце концов он увидел метрах в двухстах перед собой у развалившегося сарая одинокую фигуру русского солдата. Такого же маленького роста, как и первый, в короткой шинели и пилотке на голове.

«Даже каску не надел, самоубийца», – хмыкнул снайпер, целясь музыканту прямо в голову.

Но тут с разных сторон по наступающим немцам открыли огонь. Опять ожили пулемёты, стали слышны сухие, короткие автоматные очереди, взрывы гранат. Курт от неожиданности вздрогнул и выстрелил мимо. Пуля, судя по всему, лишь ранила бара—банщика. Тот выронил палочки, завалился набок, но тут же попытался встать, подбирая свои барабанные палочки. «Какой всё-таки герой, – глядя в прицел, решил Курт, – не боится смерти».

Его выстрел, попавший прямо в коротко стриженую голову музыканта, не дал вновь зазвучать барабану. Сделав ещё несколько пустых и безрезультатных выстрелов по пулемётчикам, Курт покинул позицию.

Его рота вновь отходила. Один танк горел, подожжённый бутылками с коктейлем Молотова.

Несколько гренадеров лежали без движения, других в окровавленных белых маскхалатах раненых вытаскивали из—под огня. И на этот раз взять посёлок не получилось. Густой чёрный дым от горящих домов закрыл бледно—снежное солнце. Курт не обратил внимание, как наступили густые сумерки. При свете фонаря он аккуратно сделал запись в своей снайперской книжке: «87—й – красноармеец, музыкант-барабанщик».

Вскоре унтер-штурмфюрер Шварцмайер вместе с другими офицерами сидел в штабе своего батальона и слушал, как истошно орал по радиосвязи их командир бригады

Зепп Дитрих: «Мы доложили нашему фюреру, что Ростов взят. Так какого дьявола я вижу красных солдат на его улицах? Город не захвачен даже наполовину. Целые кварталы в центре ведут бой с нашими парнями прямо сейчас. Армянская часть Ростова – под контролем красных, как и посёлок над железнодорожным вокзалом. Нахождение там врага – это опасность нашим флангам! Чёрт возьми, чтобы к утру, повторяю – к утру, везде, где сейчас идёт бой, были лишь мёртвые русские!!!».

Таким раздражённым командира редко приходилось слышать. К тому же офицеры почувствовали, что Зепп был изрядно пьян, хотя им в условиях боёв выпивать категорически запрещалось.

Все командиры батальона войск СС вышли из штаба в молчании.

Обычных после совещания шуток и анекдотов слышно не было. У каждого из командиров во взводах и ротах были большие потери.

Впервые с начала войны с Россией бригада теряла столько убитыми и ранеными. Штаб был расположен в каменном доме на холме, с которого открывался отличный вид на Ростов. Чёрное тяжёлое одеяло, сотканное из дыма пожарищ, копоти от горящей техники и безлунного ночного неба, укрыло то место, где когда—то светился огнями город. Исчезли весёлые маленькие улочки и скверы, стали не видны многочисленные горящие золотом огней дома и квартиры. С началом боёв в Ростове исчезло электричество, и в нём появилось то другое, страшное, тёмное, пугающее даже бывалых офицеров СС. Курту и другим командирам казалось, что они смотрят на гигантскую чёрную воронку, оказавшуюся на месте огромного города. Внутри этой бездонной ямы сейчас всё горело, взрывалось, стреляло. И именно туда, в самую её глубину, навстречу неминуемой смерти тянула немцев неведомая, яростно непреодолимая сила.

С рассветом 21 ноября в атаку на Красный город-сад пошёл весь батальон СС. Рядом с ними ползли танки и мотопехота 60—й дивизии. Всю ночь немецкая разведка пыталась пробиться на территорию посёлка и выяснить, какие силы скрывает здесь Красная Армия. Но ни одна разведгруппа с задания не вернулась. Поэтому для удара на Красный сад собрали всё, что имелось в наличии на северном направлении Ростова.

Курт привычно занял свою старую позицию и приготовился. В посёлке было тихо. За ночь густой снег укрыл и сгоревшие дома, и сожжённую технику, и развороченные взрывами деревья. Так, будто и не было здесь никакой войны. «Не могли же они под утро собраться и уйти на другой берег реки», – прикидывал Курт, не вполне понимая, что происходит. Он снял кожаную перчатку на правой руке и подул на замёрзшие пальцы.

Мороз пробирал ладони даже через перчатки. В этот миг Курт услышал громкий и чистый звук трубы. Он шёл откуда—то сверху, с неба. Немцы хорошо знали мелодию, которую издавала неведомая труба: «Вставай, страна огромная!», – любимый марш Красной Армии. Откуда-то сбоку его подхватила другая труба: «Вставай на смертный бой». Затем – барабан. И вот уже со стороны посёлка играл целый оркестр. Навстречу наступающему немецкому батальон неслись не пули, а торжествующие звуки русской победной песни.

Курт наконец увидел в прицеле трубача. Совсем ещё мальчишка, он стоял в одной гимнастёрке и в до блеска вычищенных сапогах.

«Должно быть, сын одного из комиссаров», – предположил Курт и выстрелил.

Пуля попала точно в грудь музыканта, остановив свинцом сердце и звуки песни.

«88—Й», – ухмыльнулся унтер-штурмфюрер Шварцмайер и стал искать в оптику своей винтовки других музыкантов. Те стояли рядом. Барабанщики, флейтисты – все они были ещё совсем юными.

«Чёрт возьми, здесь, в Ростове, даже дети воюют с нами!», – вышел из себя Курт, готовясь к очередному выстрелу. Но в следующее мгновение всё поле боя, по которому наступал батальон, заполнил пронзительный, душераздирающий свист, а затем – рёв оглушительных взрывов. Откуда-то со стороны замёрзшей реки летели в атакующих немцев с протяжным воем огненные стрелы. Взрываясь, стрелы резали осколками на куски штурмовой батальон СС, рвали на части броню крестоносных танков. И вскоре всё пространство перед посёлком было наполнено кровавой кашей из человеческих тел и пылающей брони.

С берегов скованного льдом тихого Дона защитников посёлка Красный город-сад из числа бойцов 343—й дивизии и мальчишек—музвоспитанников 43-й бригады войск НКВД прикрыл огнём всех трёх своих дивизионов 8-й гвардейский миномётный полк. Залповый огонь «катюш» разметал наступающих немцев, навсегда оставив многих из них лежать в ростовской земле.

Около 30 лет назад территорию, где находились маленькие домики посёлка Красный город-сад, начали активно застраивать. Тогда-то строители и натолкнулись на пожелтевшие от времени и разбитые осколками кости снайпера Курта и его комрадов из штурмовой роты «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Приехавшие на место находки поисковики вертели в руках ржавые, пробитые осколками каски с рунами СС на боках и пытались представить, что за бой разгорелся в этом месте в ноябре 1941го…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Каждый разведчик знает, как предательски коротка летняя ночь. Рассветный час всегда наступает неожиданно и быстро. С внезапным оживлением птичьего хора, солнце, как большая осветительная ракета, вспыхивает, разглядывая все cвоими лучами-прожекторами.

Разведгруппа 118 дивизии уходила на задание. Восход должен был застать разведчиков уже за линией фронта. Но здесь на Миусе возможно все. Не в чем нельзя быть уверенным. Кругом ловушки, засады, секреты, противник меняет схему обороны ежедневно. Можно быть уверенным только в своих товарищах, в тех, с кем пошла в разведку – так думала Настя, вжимаясь в сухую южную землю. Она не была опытным разведчиком и особенности немецких укреплений знала со слов своих боевых друзей. Разведчик на Миусе жил недолго, пустынный рельеф, поля, спрятаться негде. Очень редко, когда группе удавалось вернуться с задания. И еще реже группа возвращалась в полном составе. Ребята, которые ползли сейчас, срастаясь плотью с землей, рядом с Настей, ходили на тот берег дважды и дважды возвращались все вместе. Последний раз привели с собой языка майора-танкиста. За это их троих представили к орденам Отечественной войны. «Как три мушкетера» – вспоминала любимую книгу девушка – «Один за всех и все за одного». Разведчики из этой группы так и сказали Насте – «Либо вернемся все вместе, либо все вместе останемся на той стороне. Своих не бросаем». И ей почти не было страшно рядом с такими бойцами. Настоящие герои. Она только очень боялась их подвести – зацепиться маскхалатом за «колючку», наступить на сухую ветку или споткнуться под грузом тяжелой рации.

Настя была радистом группы. Даже не одной, а нескольких разведгрупп. А задача у этих небольших отрядов была одна – захватить высоту, и обеспечить переправу через Миус батальонов 118-й дивизии. Высота большая, на обратных склонах замаскированные танки и артиллерия. Только взобравшись на неё, возможно разглядеть все хитрости немецкой обороны и скорректировать огонь нашей авиации, гаубиц и минометов. И без рации в этом деле не обойтись.

Через Миус переправились тихо. Четыре темные тени легли на воду, как только луна спряталась за одинокую ночную тучку. Спустя несколько минут лунный свет вновь осветил реку, но тени исчезли. Лишь ветер слегка шевелил редкие заросли камыша на другом берегу. Разведчики несколько дней наблюдали за той стороной и теперь пробирались к позициям фашистов зная, что на их пути не будет замаскированных пулеметных гнезд и секретов. В этом месте два дня назад работал немецкий снайпер, которого вчера, наконец, снял наш охотник. Поэтому сегодня здесь тихо. Вот только впереди на крутых склонах безымянной высоты, сотни мин и несколько рядов колючей проволоки, увешанной банками от норвежских сардин и голландской тушёнки. Все пространство просвечивается прожекторами и каждый метр простреливается десятками пулеметов. Несколько групп дивизионной разведки должны были пройти эту полосу смерти, подняться на высоту, уничтожить врага, захватить позиции и закрепиться на них.

Когда появились первые мины, Настино сердце забилось часто-часто. Вспомнилось, как она с братом Мишкой лазила ночью из озорства в соседский сад за черешней. И сердце тогда так же стучало предательски громко. Как давно это было… Кажется эта война, длиться уже целую вечность. Усики шпринг мины, прыгающей мины-лягушки едва заметно торчали из земли. Стоит лишь слегка коснуться одного из трех смертельных усов и мина, выпрыгнув из земли, взрываясь сотней металлических осколков, уничтожая вокруг все живое. Тот, кто полз впереди, обезвреживая эти смертельные ловушки, как и Настя, отлично знал это. Знал и был предельно аккуратен. Шаг за шагом он расчищал тропинку сквозь минное поле. И по этой тропинке разведчики пробирались в темноту южной ночи, карабкаясь к подножию безымянной высоты. Казалось, прошла целая вечность, перед глазами у Насти пронеслось детство голодное, босоногое, но невероятно веселое и яркое. Детство, наполненное купанием в Дону вместе с братом, катанием на казавшихся огромными лошадях. Затем была школа, спортивный клуб «Динамо», первые места в соревнованиях по гимнастике и первая любовь. Радиокружок, в который Настя записалась, чтобы быть ближе к своему возлюбленному, мальчику из старшего класса, она не вспоминала. Радиокружок напоминал о себе тяжестью радиостанции, давившей острой болью на поломанную в гимнастических состязаниях спину. Но о своей спортивной травме Настя не рассказывала никому. Если бы кто-то узнал об этом – её могли бы не взять ни то, что в разведку, в армию могли бы не взять.

Так ползком прошли через вечность, проползли через воспоминания и уткнулись в настоящий железный лес. Только вместо деревьев из земли росли металлические колья с натянутой на них колючей проволокой, на которой росли пустые разноцветные банки немецких консервов.

На ветру эти жестяные листья шелестели неприятным металлическим звуком. На этот звук где-то вдалеке на высоте грозным лаем откликались немецкие сторожевые собаки. Настя любила собак. У них с братом тоже была собака. Немецкая чистокровная овчарка. Была… Собаку забрали в Ростовский Отряд Истребителей танков. Михаил сам повел её в атаку. Из этого боя они так и не вернулись. В Ростове говорили, что собачий отряд вывел из строя почти двадцать немецких танков.

Сквозь ряды «колючки» Насте приходилось пробираться с особой осторожностью. Боясь зацепить рацией проволоку, она ещё сильнее вжималась в холодную землю. Скоро осень и её любимый Ростов укроется золотом кленовых листьев. И зашуршат ростовчане по бесконечным городским паркам…

Невдалеке вдруг громыхнуло, затем заговорил пулемет, за ним другой. Тишина ночи улетела большой темной птицей. Прогнали ночную птицу взрывы, выстрелы, яркий свет прожекторов. Все пространство на склонах высотки казалось, пришло в движение. Внимание немцев было направленно чуть в сторону от Настенной группы, и разведчики, воспользовавшись этим, преодолели последние метры, отделяющие их от вершины высотки.

Внезапно Настя осталась одна. Ребята словно сквозь землю провалились. Буквально один за другим, нырнули разведчики, в какой-то огромный, но едва заметный блиндаж. Девушка даже не успела удивиться, как чьи-то сильные руки дернули её саму вниз, под землю.

Это был хорошо замаскированный немецкий ДЗОТ. На полу в крови трое немцев. Пулеметчики. Пытаясь проявить заботу, разведчики перевернули немцев лицом в пол, чтобы не пугать Настю жутким видом перерезанных глоток и разорванных кадыков. Но свинцовый запах крови густо висел в укрытии.

– Здесь и будем держать оборону – сказал старший группы, лейтенант по званию.

– Переправа отсюда как на ладони, нельзя фрицам позволить обратно захватить эту точку. Много наших отсюда положить могут. Стоять до последнего – говорил командир шёпотом, прислушиваясь к звукам ночного боя.

Тем временем Настя уже подготовила к работе передатчик. «Мы на высоте, заняли позиции, потерь нет, связи с другими группами нет» – отправилось в штаб первое сообщение. Тем временем двое Настиных товарищей выбравшись из укрытия, уничтожили находившийся рядом минометный расчет. Захватили 80мм миномет с запасом мин. Расширив сектор своей обороны, разведчики приготовились к отражению атаки. И противник не заставил себя долго ждать. Несколько немецких автоматчиков пригибаясь бежали к ДЗОТу. Короткие, в упор очереди из ППШ навечно положили врагов в миусскую землю. Один из убитых скатился с подножия высоты вниз. Его остановила колючая проволока, трупп запутался в железных колючках, растворившись в поднимающемся с реки тумане.

«Скоро батальоны нашей дивизии должны пойти в атаку. Надо продержаться» – подумала Настя, смотря через амбразуру в сторону советских позиций.

– Пригнись – шёпотом приказал лейтенант и резко рукой пригнул её голову вниз.

И в эту секунду застучали по ДЗОТу немецкие пули. Казалось, бьют по нему со всех сторон.

Помещение сразу наполнилось пылью, дымом и понять ничего уже было не возможно. Разведчики вели огонь из трофейных пулеметов, на пол летели десятки стреляных гильз, от которых в ДЗОТе стало невыносимо жарко и совсем нечем дышать. Настя забилась в угол вместе со своей рацией. Рядом лежали пустые пулеметные коробки и большие похожие на чемоданы ящики с гранатами. Ещё девушка заметила несколько пустых бутылок из-под шампанского. Такие стояли в Настиной семье на Новогоднем столе, когда их открывали, под бой курантов, Настя всегда загадывала желание и желание всегда сбывалось. Сейчас единственным её желанием стало, только одно, чтобы весь этот кошмар немедленно прекратился. Шум стрельбы, взрывов, криков, падающих гильз слился в Настиных ушах в сплошной звон.

Она потрогала уши. Перед самой войной Настя хотела их проколоть, чтобы носить красивые бабушкины серьги. Хотела да не успела. Из ушей текла кровь. Она закрыла глаза, почти теряя сознание. Но через мгновение руки командира уже трясли её беспомощное тело.

– Сестренка передавай – передавай! – уже не шептал, орал лейтенант. – Мы на высоте одни, другие группы задание не выполнили, закрепились только мы. Продержимся ещё минут двадцать. Затем огонь на нас – вот координаты, передавай.

И Настя, моментально собравшись, как на занятиях, начала передавать в штаб слова командира.

За пределами ДЗОТа орали на ломанном русском: «Рус сдавайся. Сталин капут. Штыки в землю. Выходи нихт шизен».

Вместе с их криками в амбразуры заглянул рассвет. Первые лучики солнца осветили Настино лицо. Лицо, ещё совсем детское, широкие скулы, пухленькие губки, немного вздернутый нос и темные большие глаза отличницы, на которых от дыма едва заметно блестели слезинки. Из-под пилотки виднелась аккуратная чёлка каштановых прямых волос. Глядя на нее, разведчикам хотелось жить. Хотелось ещё и ещё встречать такой же ласковый летний рассвет… Но они понимали из этого боя живым не выйти. Настя не чувствовала страха в себе, хотя понимала, что жить им осталось совсем чуть-чуть. Но умереть за Родину, умереть за свою любовь не страшно. Страшно жить, без Родины, жить без любви, на коленях, жить с поднятыми руками и опущенной головой. Поэтому никто не слушал немецкие «Рус сдавайся» и даже не думал об этом. Ребята меняли стволы у пулеметов, проверяли рожки своих ППШ, Настя возилась со своим передатчиком. Разведгруппа, молча и сосредоточенно, готовилась к своему последнему бою.

«Так умеют умирать только русские», – подумал лейтенант и украдкой перекрестился. Через минуту со всех сторон в ДЗОТ полетели немецкие гранаты…

Солнечным летним утром четыре человека с трудом вскарабкались на безлюдную, безымянную высоту.

– Мы на высоте. Захватили позицию. Потерь нет, – пошутил один из них. Тащивший тяжелый рюкзак с поисковым оборудованием.

Маленькая группа единомышленников, поднявшихся на вершину высотки занималась поиском без вести пропавших в войну солдат нашей армии. В это пустынное место поисковиков привел рассказ местных жителей из соседней деревушки. Они говорили о нескольких разведчиках, захвативших плацдарм на высоте и насколько часов отбивавших атаки фашистов. Героев забросали гранатами, но они смогли прикрыть, помочь частям своей дивизии переправиться через Миус. Сотни жизней спасли своим подвигом безымянные солдаты. Местным об этом бое рассказали пленные немцы. И место, где находиться взорванный гранатами ДЗОТ с телами разведчиков в деревне знали многие старики.

– На самой вершине горы. Под одиноким сухим деревом, там их найдете, – объяснил поисковикам дед уверенным тоном свидетеля того боя.

Поисковики скептически отнеслись к его словам, но решили начать искать именно с этого места.

На самой вершине безымянной высоты кругом следы от воронок, заросшие шиповником линии окопов и глубокие пулеметные гнезда. Металлоискатель включать бесполезно. Каждый метр нашпигован осколками снарядов и мин, а на брустверах зеленеют гильзы от разных видов стрелкового оружия. И нашего и немецкого. ДЗОТ действительно оказался на самой вершине. Что-то подсказывало – разведчики там. Чутье, особый нюх редко подводит поисковика. Подсказывает как не зацепить ударом кирки мину, не потревожить лопатой опасный снаряд… И главное, интуиция помогает найти солдат. Тех, о которых забыли, тех, которые до сих пор на войне. Небольшой отряд начал раскапывать взорванный, засыпанный и заросший ДЗОТ.

Сплошной камень, вперемешку с корнями кустарника и сотнями стрелянных пулеметных гильз.

Попались осколки стеклянной красноармейской фляги и почти сразу кость человеческой руки, пробитая маленьким осколком от гранаты. Поисковики бережно освободили останки от камней.

Незаметно ясное небо заволокло тучами. В укрытие, где лежали ребята – разведчики упали слезы летнего дождя. Вдруг стало невероятно тихо. Не слышно было даже птиц. Природа, оплакивая дождем бойцов, устроила им минуту молчания. Тем временем с запада, с той стороны, откуда пришел к нам на землю враг, заходила на безымянную высоту грозовая туча. Сверкая стрелами молний, поливала стихия деревни, спрятавшиеся у подножия высоты. С востока, сильные с ветром летели на гору серые, ливневые облака. В них чувствовалась бесконечная мощь и энергия. И вот уже на восточные склоны холма обрушились полосы отчаянного летнего дождя. Только над поисковиками, косточка за косточкой достающих из небытия наших разведчиков, сиял огромный золотой купол солнечного неба. «Как будто сама Богородица укрыла нас своим золотым покрывалом» – подумал один из поисковиков и украдкой перекрестился. «Палец с впившимся в него маленьким осколком. Это говорит о том, что разведчиков буквально засыпали гранатами. Нет не одной целой косточки…»

Не успев додумать эту мысль, он увидел между корнями белеющие кости черепа, пробитые осколками в нескольких местах. Рядом лежали части радиостанции и поломанная взрывом женская изящная расческа. Такие покупают отцы, своим дочерям желая их побаловать. Привычным движением поисковик протер расческу и разглядел надпись, нацарапанную на ней.

Всего пять букв, аккуратных, маленьких буковок женского имени, Настя… Имя девочки-радистки группы. Как звали её боевых товарищей, мы никогда не узнаем. Разведчики не брали на задание ни наград, ни документов, ни солдатских медальонов. Только оружие, боеприпасы, немного еды и воды.

Разведгруппа 118-й дивизии задание выполнила. Разведчики все вместе возвращались из боя. Как и договорились. Светило ласковое утреннее летнее солнце. «Кумженский мемориал» Ростова-на-Дону встречал героев траурным «Прощанием Славянки» и приспущенными знаменами. Донская столица хоронила своих защитников. Настя вернулась в свой родной город.

Из дневников Ростовских курсантов

Делать дневниковые записи с начала войны запрещалось. Но часто, наиболее яркие впечатления оказывались записанными. Даже под страхом попасть в Особый Отдел Красноармейцы пытались описать то, что пришлось им пережить. Тетрадки, исписанные мелко, совсем ещё детским почерком, прятали под рубашку или на самое дно вещмешка. Для чего так рисковали авторы маленьких солдатских дневников? Что пытались рассказать в своих страшных записках?

Виталий Сорокин

8 октября:

Прибыли к разъезду Кошкино. Курсовой офицер объяснил боевую задачу, нужно ликвидировать вражеский десант, прорвавшийся к Таганрогу. Численность десанта уточняется. По возможности, брать немцев в плен. Нас 120-ть курсантов и преподавателей 2-го курса Ростовского Пехотного Училища. Вооружение 40 винтовок Мосина образца 1891-го, 2-а автомата ППД, 2-а пулемета Дегтярева, один Максим, бутылки с горючей смесью. У меня две бутылки с зажигательной жидкостью и коробочек спичек. Зачем мне эти бутылки? Десант, по идее, техники не имеет. Лучше бы дали винтовку. К вечеру окопались в редком кустарнике у железнодорожного полотна. Будем здесь поджидать фашистов.

9 октября:

Утром с рассветом услышали гул моторов. Неужели наши танкисты тоже приехали ловить десант! В осенней дымке прямо впереди наших одиночек видим десять мотоциклов, более двадцати бронетранспортеров и не менее полусотни танков и самоходок разных конструкций. Это не наши. Это немцы!

Из передового окопчика бежит Саша Сидоров. Он размахивает руками, что-то кричит, показывает в сторону мотоциклистов. Среди шума машин появился новый звук. Часто застучал барабан. Россыпью та-та-та, та-та-та, та-та-та! Саша неожиданно упал, не добежав до командира. Командир резко встал из своей одиночки, достал свой наган из кобуры и засвистел в свисток трижды. В АТАКУ! Сколько раз за это лето мы поднимались у учебную атаку. Теперь идем в настоящую. Все побежали вперед. И со всех сторон начали бить барабаны. ТА-ТА-ТА! ТА-ТА-ТА! Кругом спотыкались и падали мои друзья. Почему они спотыкаются? Неужели в высокой траве столько камней? Почему они не встают? Такие вопросы, крутились у меня в голове, пока я несся в атаку, боковым зрением наблюдая, что происходит вокруг. У кого были винтовки, те стреляли в мотоциклистов, остальные вместе со мной бежали к броневикам, чтобы кинуть в них бутылкой. Рядом со мной «Кузя», Сергей Кузнецов с Нахаловки. У него тоже в руках бутылка. Смотрю на него. Слышу тонкий свист и на моих глазах Кузина голова, вьющиеся русые волосы, покрываются темной, густой, кроваво серой жидкостью. В меня летят куски костей, волос с головы Сереги. Мое лицо, шинель – все в кроваво-сером. Мой друг убит. Я отметил это, с каким- то удивлением, машинально. Чуть впереди другой Серега, «Солдат», Сергей Солдатов. Опять свист, еще, еще и вспыхивает он светлым, ярким огнем. Понимаю, что в бутылки, которые «Солдат» держал, как и я в руках, попали пули фашистов. Серега закрывает лицо руками, падает на землю, кричит, пытаясь потушить пламя. Бегу дальше, впереди бронетранспортер. Кидаю в него бутылки. Одну, затем вторую. Падаю сразу как после броска гранаты. Так нас учили. Но машина продолжает движение. Я забыл зажечь фитиль, расположенный у горлышка бутылки. Они разбились о кабину бронетранспортера, не причинив ему вреда. Обидно от того, что так сплоховал. Слышу прерывистые свистки нашего сержанта. «Отходим-отходим». Рядом вспыхнул броневик, за ним еще легкий танк и еще броневик с немцами в кузове. Немцы выпрыгивают из кабины в объятых огнем мундирах. Некогда смотреть. Нужно отходить обратно на позиции. Бегу пригибаясь. Кругом лежат наши. Почему они не встают? Может они не слышат свистка сержанта? С такими мыслями возвращался я к нашему кустарнику. Сержант бежал впереди меня с винтовкой в руках. Он то и дело останавливался и свистел «отступление». За ним еще двое наших курсантов. Потом я. Вслед за сержантом мы перескочили железнодорожную насыпь и оказались в небольшой роще. Она была в тылу наших позиций. Нас оказалось четверо. Потом приполз еще один парень, раненый в живот. Ночью он умер. Это все, кто остались в живых. Утром нас было 120-ть. Будем прорываться с рассветом к своим.

Атака отряда курсантов Ростовского пехотного училища остановила немецкий разведывательный батальон. Фашисты не рискнули перейти железнодорожную насыпь у Кошкино, думая, что там, за переездом находятся основные силы Красной Армии. Организованное сопротивление практически безоружных мальчишек вызвало уважение у бывалых вояк из частей СС.

Из воспоминаний курсанта Ростовского артиллерийского училища Виктора Астахова:

8 октября 1941

Обидно быть простым заряжающим, когда можешь командовать батареей. Через год я должен получить звание лейтенанта. Мой отец, и в 1-ю Мировую, и в Гражданскую, командовал пушками казачьей артиллерии. Я пошел по его стопам. Отец погиб месяц назад под Ленинградом. Мне хочется отомстить фашистским оккупантам за его смерть.

Три наших противотанковых орудия расположились на господствующей высоте у дороги. Мы прикрываем путь врагу в деревню со смешным названием Носовка (деревня Носово под Таганрогом). Эти пушки руководство училища сняли прямо с учебной части. Из этих орудий мы учились стрелять на полигоне, поэтому каждое из них я знаю, как свои пять пальцев. Все наши расчеты, включая ездовых, без пяти минут лейтенанты, как я.

Мы встретим врага здесь, у этой Носовки. Может быть, придется погибнуть. Но враг не должен пройти.

9 октября:

Утром женщины из деревни принесли молока, вареной картошки, хлеба. Очень просили не пускать немцев в деревню. Сказали, что не пустим, остановим фашистов. Поели очень вкусно. Поймал себя на мысли что с момента выезда из Ростова толком ничего не ели. Наверное, от волнения все эти дни есть не хотелось. Написал письмо матери и невесте Маше. После обеда продолжали окапываться. Соединили орудия ходом сообщения, углубили укрытия для расчетов.

Под вечер на горизонте появились облака пыли и дым. Над нами пронеслись четыре немецких самолета, но, кажется, не заметили. Не зря мы тщательно маскировали орудия. Затем мы увидели три мотоцикла с колясками и небольшой полугусеничный броневик. Они направлялись в деревню. Судя по всему – это передовой отряд. Разведка. Подпустив ближе, первым выстрелом подбили бронемашину. Водителя и переднего пассажира убило наповал. Машина густо задымила и ребята дали еще несколько выстрелов по мотоциклам, но не попали. Те умчались прочь от деревни. Первая победа. До вражеского бронетранспортера – 1000 метров, может чуть больше. Мой друг Леха побежал к подбитому врагу за трофеями. Вернулся и притащил с собой автомат, винтовку, пистолет, награду в форме черного креста со свастикой внутри и планшет с документами. Не успели мы, как следует рассмотреть трофеи, как появились танки. Десять тяжелых танков шли к деревне, выстроившись в боевой порядок. Командиры танков, высунувшись из люков, и искали в бинокль нашу позицию. Увидели. Вспыхнуло огнем дуло одной из стальных махин. За батареей разорвался один снаряд. Далеко! Перелет. Следом выстрел другого танка. Опять перелет. Теперь и мы открыли огонь. Мое орудие сразу попало в гусеницу одной из вражеских машин. Танк дернулся и замер. Я достал еще один снаряд. Орудие еще раз выстрелило, снаряд чиркнул вскользь башню этой же машины. Заряжаю третий бронебойный. Улыбаюсь, сейчас добьем гада. Но не успели… Откуда-то сбоку прилетел снаряд и к нам. В нескольких метрах позади орудия взрыв. Огромная сила вытолкнула меня из капонира, что-то ударило по голове, и я потерял сознание, перестав, что-либо чувствовать, видеть, понимать…

11 октября 1941.

Ночь. Очнулся в темном помещении. Пахнет навозом. Рядом стоит корова и смотрит на меня. Весь в липком. Это кровь. Неужели ранен! Очень болит голова. Услышав мои стоны, в сарай вошел пожилой мужчина. Говорит, это он притащил меня сюда, увидев, что я живой. Рассказал: от батареи ничего не осталось, орудия разбиты, ребята все погибли. Как стемнело, из деревни пришли мужики, женщины и похоронили всех, кого смогли найти. Собрали руки, ноги, головы, все, что осталось от наших курсантов и закопали в воронках рядом с батареей. Я спросил, есть ли немцы в деревне. Оказалось, что нет. Они потеряли несколько танков и дальше не пошли. Все-таки не пустили мы врага в деревню. Выполнили обещание. Я заплакал, встал, и пошатываясь вышел из сарая…

Из воспоминаний Марка Рабиновича курсанта военно-политического училища:

Готовили из нас политруков рот. Военная подготовка тоже имелась. Умели стрелять из винтовки, пистолета, знали штыковой бой, могли окопаться. Но больше внимания уделяли полит. занятиям, разъясняли звериную сущность фашизма, рассказывали, как беседовать с бойцами в ротах. Каждый из нас готов был рвать оккупантов зубами, у многих братья, друзья к тому моменту погибли на фронте. Так что, в бой мы курсанты рвались, хотя, как обстоят там дела на самом деле, не знали. И что враг у стен Ростова, было для всех полной неожиданностью. В ночь с 6-го на 7-е октября училище подняли по тревоге, раздали, какое было оружие, бутылки с керосином, гранаты и отправили под Таганрог останавливать немцев. Никто толком не знал ни численности противника, ни то, какая у него техника. Был приказ «остановить любой ценой». Вот как я описал наш бой.

12 октября 1941.

Наш курс, как и все наше военно-политическое училище, разбросали по разным участкам предполагаемого наступления немцев. Моему взводу достался участок в нескольких километрах от хутора Кошкино. Мы, вместе с неполной ротой 75-го Донского полка, прикрываем переправу через реку Миус. В этом месте река не широкая, летом, говорят, здесь проходит, колхозный скот на другой берег. Значит, может пройти вражеская техника, танки. У воды готовим замаскированные точки наблюдения, копаем чуть дальше себе одиночные окопы. У нас, курсантов, настроение боевое, приподнятое, а вот пехота копает неохотно, всё время шепчутся между собой, поглядывая на нас. Солдаты жалуются на голод. Кухни действительно нет. Те, кто отправились на хутор, вернулись с пустыми руками, не найдя там ничего съедобного. Ближе к полудню на противоположном берегу появились наши солдаты из отступающих, бегущих от врага частей. Они, представляли из себя, жалкое зрелище. Переправляясь через реку группами и по одиночке, многие без оружия, просили есть, утверждая, что бегут от самого Бердянска. Говорили, что немцы буквально у них за спиной и вот-вот будут здесь и что врагов так много, что мы его не остановим. Наш командир, вместе с командиром роты пехотинцев пытался остановить отступающих. Некоторые действительно остались. У тех, кто особо настойчиво рвался в тыл, отбирали оружие. У нас, курсантов, в лучшем случае одна винтовка на троих была. За счет этих «беженцев» вооружились немного. А враг действительно не заставил себя ждать. Несколько бронемашин, грузовиков, мотоциклов довольно быстро приближались к переправе. Близко их не подпустили.

Заговорил «Максим» наших пехотинцев, остановив немцев. Фашисты быстро повыпрыгивали из грузовиков и рассыпались вдоль берега Миуса. Раздались сухие выстрелы немецких карабинов, автоматные и пулеметные очереди. Враг прощупывал оборону, пытался определить наши силы. Мы не могли активно стрелять, патронов почти не было, да и оружие было не у всех. Так фрицы решили, что нас мало и попытались переправиться под прикрытием огня своих пулеметов. Вот тут мы им всыпали. Стреляли то наши, метко, не зря учились. Два десятка немцев мертвыми поплыли по течению.

Обозлились враги и обрушили на наши позиции минометный огонь. В бессилии ничего не могли мы сделать. Один за другим гибли мои друзья в своих одиночках. Мины иногда попадали прямо в окоп, и тогда бойца буквально разрывало в клочья. Голова, руки в одну сторону, туловище в другую. Зато сразу на смерть, без всяких мучений. Хуже, когда осколком отрывало ногу или распарывало спину, живот. Те, кому достались раны от осколков, дико кричали от боли. И этот крик был невыносим. От него становилось жутко.

Каждый из нас думал, что лучше бы сразу в клочья, чем так мучиться от нестерпимой боли. В какой-то момент пехота дрогнула. Не отступила. Хуже! Они начали вставать из своих неглубоких окопчиков с поднятыми руками. Один, затем еще и еще. Человек 15-ть таких набралось. Все взрослые, возраста моего отца. «Как им не стыдно!» – думал я, глядя на идущих в плен. Немцы прекратили огонь.

– Дядя, оставь винтовку, – неожиданно попросил кто-то из наших курсантов.

– Чтоб ты мне из нее в спину шмальнул – ответил солдат и еще выше поднял руки с оружием над головой.

– Ну, хоть патронов оставьте! – попросил уже дугой наш товарищ.

Несколько человек бросили к нам в окопчики обоймы со своими патронами. Я тоже попросили патронов у проходящего мимо бойца. Он посмотрел на меня сверху вниз глазами полными слез. На вид ему было лет 50-т, не меньше. Лицо черное от загара, все в глубоких морщинах, небритое, обветренное.

– Прости, сыночек, не могу я здесь с Вами погибать. Дома семеро деток, кто их кормить будет? – сказал он мне еле слышно и положил мне в окоп две гранаты и десяток патронов.

С поднятыми руками солдаты подошли к берегу и собрались вброд перейти реку. В этот момент наш командир встал во весь рост из своей одиночки. Фуражка слетела с его головы. Он был весь в крови. Правая рука его была оторвана выше локтя, гимнастерка порвана осколками на груди, портупея сползла с плеч. Пытаясь достать свой револьвер из кобуры левой рукой, командир кричал нам: «По изменникам Родины огонь! По предателям огонь!».

Но никто не выстрелил. Серега Санин, который лежал недалеко от меня довольно громко сказал: «Как же мы, в своих, стрелять будем? Они же не враги, не немцы!». В мыслях я с ним согласился. Мне казалось невозможным выстрелить в спину отцу семерых детей, который только что оставил мне патроны. Он по возрасту был как мой отец, может они даже знали друг друга. Никто из нас не выстрелил. Командир наш не нашел своего пистолета в пустой кобуре. Он еще несколько раз крикнул «Огонь! Огонь!» и упал без сил, потеряв сознание. Больше я его не видел. Пехотинцы переправились к немцам на другой берег, и мы видели, как фашисты обыскивают их, а затем пинками и ударами прикладов погнали к своим машинам. Обстрел прекратился. Минут через пятнадцать группа гитлеровцев вновь попыталась переправиться на нашем участке. И как в прошлый раз встретили врага меткими выстрелами.

Опять поплыли трупы немцев по реке. После этого они уже не пытались переправиться в этом месте. Прошел час, может больше. Напряжение начало сменятся усталостью. Потянуло в сон, глаза стали закрываться. И в этот момент сзади, прямо у нас за спиной ударил пулемет, затем еще один, откуда то, с боку, совсем рядом. Нас обошли, окружили. Я почувствовал сильный удар в плечо, и боль как от ожога раскаленным утюгом. Развернувшись в стороны пулеметного огня, я начал стрелять, не видя противника просто в его сторону. В голове все плыло, рукав моей шинели мокрел чем-то теплым, тягучим. Вокруг творилось, что-то невообразимое. Пыль, дым, взрывы, выстрелы отовсюду. Немцы начали опять переправляться через реку. «Видать, очень нужна им эта переправа» – крутилось мысль в голове, «танки, технику, хотят, наверное, здесь пустить». И еще надеялся, что вот-вот подоспеют наши, подойдет Красная Армия. Прилетят самолеты, подъедут танки, сверкая красными звездами на броне, прискачет кавалерия с шашками наголо. Никто не пришел на помощь. Расстреляв все свои патроны, лежал я на животе в своем окопчике, вжавшись в землю. Выстрелы постепенно стихли, стала слышна немецкая речь. Пошевелился, пытаясь понять, в чем дело. В этот момент кто то, с силой схватил воротник моей шинели и рывком достал меня из окопа. На берегу реки нас, курсантов построили в шеренгу. Двенадцать. Неужели это все, кто выжил из нашего отряда. Пехотинцев из 75-го полка тоже было примерно столько же, но они стояли в стороне от нас, сбившись в кучу, прижимаясь друг к другу. Мои товарищи все были ранены. Я сам не чувствовал свою руку, которая плетью висела вдоль туловища. Я сразу понял, что нас будут расстреливать. Они ходили вдоль нашего строя и повторяли «Комиссар, комиссар», показывая на нас. Мы действительно были будущими комиссарами. Еще очень жалко было, что я забыл о своих гранатах, которые мне оставил сдавшийся боец. Растерялся и не использовал их. Все мы растерялись, не смогли организовать оборону, оставшись без командиров. А с другой стороны, патронов у нас все равно не было.

Тут кто-то из нас запел «Интернационал» – «Вставай проклятьем заклейменный» – прямо как в фильме «Мы из Кронштадта». Все подхватили. Немцы растерялись. Кто-то из них в нас выстрелил, затем еще и еще. Слаженного расстрела у них не получилось, гады, просто стреляли в нас без команды, не залпом, а разрозненно, кто как хотел. Может быть, это меня и спасло. Пуля, выпущенная из пистолета, попала в мой значок Ворошиловского стрелка, который был прикреплен к гимнастерке. Фашисты не сорвали, не заметили его. И знак спас мне жизнь. Пуля вошла не глубоко. Но от выстрела я упал в воду, и течение подхватило меня и потащило к камышам. Были сумерки и фашисты, вероятно, приняли меня за убитого. Всю ночь я пытался плыть вдоль берега по течению, прячась за камышами. Всюду были немцы, пускавшие осветительные ракеты. Только под утро нашел я позиции наших.

Это были чекисты из 33-го мотострелкового полка НКВД. Они достали меня из воды. И в этот момент я потерял сознание. Очнулся уже в Ростове в госпитале, где и пишу свой дневник.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В прошлом 2011 г. мы нашли и похоронили в Кумженском мемориале останки нескольких Ростовских Курсантов. Удалось установить фамилию лишь одного… Алексей Павлович Квач, беларус. Родился в Слуцком районе, что под Минском. Кроме него в семье было восемь братьев и сестер. В родном селе ждала его невеста Вера. Её имя он выцарапал на своей алюминиевой курсантской ложке. Ей через день писал письма. Вера всю жизнь ждала Алексея Квача в их родном селе Гресек. Она так и не вышла замуж, и умерла несколько лет назад, так и не узнав судьбу своего Алеши…

А Мы, поисковики, уже несколько лет, по копейкам, собираем средства, чтобы установить хотя бы маленький памятник Подвигу Ростовских Курсантов, погибших в боях за Донскую столицу.

«…и умерли в один день»

Вася своими руками похоронил её. Без слез. Без лишних слов. Молча. Не дав положить Зою в общую могилу с другими погибшими, он нашел для нее место чуть в стороне, у старой одинокой ивы. «Здесь тебе будет хорошо, любовь моя» – и принялся долбить ломом мерзлую глинистую землю. «Летом здесь будет прохладная тень, а каждую весну раскидистая ива станет оплакивать мою Зоюшку струйками своих ветвей»– думал он. откалывая частыми торопливыми ударами кусочки рыжего грунта. Мысли в его голове путались и находили одна на одну: правильно, что не дал положить ее в братскую могилу. Там все мужчины, ставшие в смертельном бою братьями, а она им сестра и поэтому пусть лежит отдельно. Хоть и не настоящая, а медицинская, но все ж сестра и скольких бойцов спасла, вытащив на себя из—под огня. Их сохранила, а себя сберечь не смогла.

Вдоволь намахавшись ломом и потратив полчаса, Вася понял, что в такой застывшей, как бетон, земле яму ему одному придется долбить весь день. А столько времени у него, командира 1 батальона 175 стрелкового полка НКВД, старшего лейтенанта Василия Камардина просто не было. Немцы в любой час могли перейти в контратаку на позиции полка. Он вызвал саперов из своего батальона, чтобы ускорить похороны. Бойцы пришли и быстро взрывами небольших толовых шашек пробили мерзлоту ледяной земли. Затем дружно вырыли глубокую могилу для Зои. Вася стоял и молча наблюдал, как равняют саперы края ямы. Было видно, что такой труд привычен для них. Большинство из батальона шахтеры. Взрывать породу, заложив нужный заряд, рубить ломом неподатливый грунт было для них делом обычным, знакомым с детства. Горняки из Горловки, с малых лет помогали они своим отцам в забое. Такие в бою не подведут, не дрогнут, – в тысячный, наверное, раз думал комбат, глядя на своих саперов.

– Ну что, батя, всё готово! – негромко и совсем не по-солдатски сказал высокий пожилой сержант, отряхивая свой ватник от налипших земли и снега и добавил: «можно класть», совсем уже шепотом.

Вася посмотрел на него – вылитый поп. Одеть на него рясу с крестом, отрастить ему бороду, отпустить волосы и будет настоящий батюшка. Вася уже видел таких в своем детстве. Эту картину он запомнил на всю жизнь. Тогда. в гражданскую, у деревни, где он пас коров, был большой бой, длившийся целый день. А когда он закончился, бабы вышли, чтобы помочь раненым. Но таких не оказалось. Победители собрали своих, а чужих добили. Мертвые же лежали кучами – и белые, и красные. Никто не знал, что с ними делать. И тогда появился поп из деревенской церкви и сказал бабам хоронить погибших всех вместе. на погосте. Так и сказал: «Можно класть их всех в одну могилу. Для Господа нашего они все русские люди. Бог цветов не различает.

Вася хоронил погибших тогда целый день. Таская с братьями окоченевшие, окровавленные тела на телеге. Василий ещё раз посмотрел на сержанта и, понимая, что делает это последний раз, поднялся с земли, взял на руки свою Зоюшку. Её замёрзшее тело казалась ему двухметровому таким маленьким, хрупким. почти детским. Вася в последний раз прижал свое небритое, обветренное скулистое лицо к её бледной щеке. На глазах лейтенанта заблестели слёзы. Он вспомнил сказку из детства про спящую красавицу и представил на мгновение, что его поцелуй может оживить её. Но в сказки он, старший лейтенант Внутренних войск НКВД давно не верил. Зоя, его жена, его любовь, смысл его жизни была мертва. Ее осколком в висок убило сегодня утром в 22 день ноября 41 года.

Минометная рота, где Зоя была санинструктором, поддерживала огнем своих восьмидесяток атаку полка, действуя на самом переднем крае. Немецкий снаряд накрыл прямым попаданием один из мимолетных расчетов. Зоя под свинцовым дождем из пуль и осколков бросилась к месту взрыва. В это мгновение вражеская мина достала огненно-рыжую голову Зои кусочком смертельной стали. Ее товарищи кинулись к сестричке, вытащив из-под огня, но спасти Зою было, увы, невозможно. Санинструктор-доброволец 175 полка НКВД Зоя Камардина погибла на месте мгновенно.

Василий бережно положил жену, на плащ-палатку, бережно расстеленную в глубине ямы. Так нежно он мечтал укладывать в кроватку своих детей, о которых они часто мечтали вместе с Зоей. Василий вдруг осознал, что положил сюда, в могильную сырость не только своего любящего человека, но и свое сердце, свои мечты, свое желание жить. Жизнь его сейчас тоже как бы закончилась, переставая иметь смысл. Он еще раз посмотрел на Зою. Ему показалось, что на ее губах, немного тонких, застыла едва заметная улыбка. Прядь рыжих волос непослушно выбилась из—под офицерской шапки –ушанки, так что Василию захотелось поправить её. Прядь волос с налипшей на них черной кровью.

Саперы положили сверху Зои еще одну плащ—палатку и начали засыпать. Вася постоял немного в стороне и, взяв лопату у одного из бойцов, принялся кидать землю в могилу. Ему так было легче. Вскоре под ивой вырос небольшой холмик мерзлой земли, на который положили белую каску с красным крестом, пробитую пулей. Комбат дождался, когда прибежал командир минометной роты и воткнул в кучу земли табличку с надписью «Зоя Анатольевна Камардина», санинструктор 175 полка НКВД 1917—1341г. Погибла смертью героя в бою за Родину».

У комроты была перебинтована голова. Он показал Василию на свое ранение и тихо сказал «если б не Зоя, я бы сейчас в этой яме лежал». Постояв еще несколько минут у невысокого холмика, посмотрев, как редкие снежинки задумчиво падают на еще одну могилу, Василий отправился в батальон.

В штабном блиндаже его уже ждали командиры взводов и рот. Старший лейтенант молча выслушал доклады своих офицеров. Больше всего он хотел знать о том, какую цену заплатил батальон за захват плацдарма у станицы Больше Крепинская. До начала атаки в ротах было по 100 человек, а командиров сейчас 30, от силы 40 бойцов, способных держать оружие. Легко раненые отказались покидать окопы. Все, кто остались в строю, готовы были драться до конца. Так говорил каждый боец из его батальона.

Конечно, в тот вечер все командиры уже знали, что в этой атаке их комбат потерял свою жену. Прекрасно знали они и то, насколько любил ее Камардин. Большинство офицеров и сами были знакомы с Зоей Антоновной, уважали за то, что она пошла на войну вслед за мужем, ценили ее доброе отношение к солдатам, ее способность быть всем другом и никогда не унывать. Молча, не сговариваясь, разлили спирт после совещания. Комиссар батальона сказал несколько простых и понятных слов. После этого выпили, не чокаясь из железных кружек и замолчали каждый о своем. У многих в их городах, станицах, домах уже хозяйничали немцы. Там остались семьи. И все знали, что семьи коммунистов, чекистов. офицеров Красной армии враги не щадили. А они все были коммунистами, чекистами и офицерами.

Кто—то закурил, нервно глотая злой дым махорки, кто—то жевал черный хлеб с тушенкой, кто—то наливал из стеклянной фляжки еще по одной. Выпили еще. И по третьей. После этого комбат пожал каждому из своих командиров руку и поблагодарил. Благодарностью мужа, потерявшего жену, благодарностью боевого товарища, готового вместе со всеми взглянуть в глаза смерти. Все знали, что немцы могли перейти в контратаку в любой час. Там, в стороне, где окопались отступившие гитлеровцы, все небо было светлым от осветленных ракет, ревели заведенные двигатели танков и машин, шла стрельба трассерами беспорядочная, суетливая. Первому батальону, стоящему на самой передовой, предстояла бессонная ночь. Чекисты понимали, что враг копит силы и готовится сбить их с занятого плацдарма.

Василий остался один в полутьме сырого, холодного блиндажа. Маленькая трофейная буржуйка давала мало тепла. Комбат поёжился и накинул белый командирский тулуп на широкие плечи. Прошелся по блиндажу из стороны в сторону и ощутил страшную пугающую пустоту вокруг. Он вспоминал, как Зоя каждый вечер прибегала к нему проведать, узнать о его здоровье и настроении, поболтать, рассказав свои смешные, пустяковые женские новости о том, как прошел ее день. Сегодня она не придёт … И завтра тоже. Не дотронется он больше до ее тонких, длинных пальцев, не погладит солнечные кудряшки волос.

Стены блиндажа, покосившийся накат потолка начали давить на Василия, так что в груди вдруг сделалось тяжело и дышать стало невыносимо трудно. Комбат вышел наружу. Там в двух шагах от штаба дожидался его командир взвода разведки.

– Василий Ефимович, подскажите с этими что делать? – показал он взмахом головы на находившуюся чуть в стороне группу пленных. Они сидели на бруствере глубокого капонира. Человек десять. О чем-то болтали в полголоса, кто-то из пленных спал, кто-то смотрел на черное звездное небо. В нескольких шагах от них стояли два автоматчика из разведвзвода и курили.

Василий подошел к пленным ближе. Караульные поздоровались с комбатом. В их блестящих глазах прочел командир ответ на вопрос командира разведки.

– Постройте их, – приказал комбат конвою.

Через минуту перед ним стояли двенадцать здоровенных ССовцев. В изодранных белых масках халатах, накинутых поверх ватных пятнистых курток, они держались надменно, даже вызывающе. Свой плен они явно рассматривали как поправимое при случае недоразумение. Их надменность напомнила Василию увиденных в детстве пленных белогвардейских офицеров. Беляки стояли на площади у церкви без обуви, без ремней и без погон. Стояли спокойно с высоко поднятой головой. Пять офицеров, не боявшихся смерти. Их закололи штыками солдаты с красными лентами на папахах, а потом стонущих от боли, но живых добили ударами перекладов по голове. На той войне врагов не жалели. А на этой тем более.

Комбат отлично понимал, что конвой не доведет в тыл пленных немцев, не сможет доставить их в особый отдел по ночи. ССовцы явно попытаются убежать, убив свое сопровождение. Он видел их в бою. Сражаются отчаянно смело-опасный враг. Василий подошел к их офицеру. Стальные кубики на петлицах, молнии войск СС, мертвая голова на шапке ушанке из кроличьего меха.

– Гитлер – капут? – громко спросил Василий у офицера, так чтобы все слышали.

– Нихт! – так же громко и четко выкрикнул с каким-то вызовом немец.

Комбат, не спеша, как бы давая время, давая опомниться, достал из кобуры свой наградной кольт. ССовец даже не пошевелился. С какой-то ухмылкой смотрел он на Василия. Смотрел прямо в глаза. Комбат взвел курок и спросил еще раз: «Гитлер капут?», как бы давая немцу тем самым последний шанс на спасительный ответ. Но немецкий офицер еще громче прорычал: «Нихт!», широко открыв рот, так что стали видны е зубы. Василий, не секунды больше не думая, выстрелил прямо в пасть врага и резко отошел в сторону. Он знал, что тот, в кого в упор попадает смертельная пуля, обязательно падает в сторону выстрела. Офицер как раз ушел на то место, где мгновение назад стоял Василий, прямо на грязный, вытоптанный снег. Бурое пятно тяжело расплывалось вокруг его разорванного черепа.

Комбат подошел к следующему ССовцу и спокойно задал тот же вопрос. «Nicht» —последовал тот же ответ— «Alles fur Deutsehland» – успел выкрикнуть немец в лицо стрелявшего в него комбата. Враг падал, Василий шел к следующему гитлеровцу. Неожиданно тот, к которому подошел командир, затянул песню.

Heute wollen wir marschier`n

Einen neuen Marsch probieri`n

In dem schoenen Westerwald

Ja, da pfeift der Wind so kalt

Камардин пожал плечами и, обернувшись к командиру взвода разведки, коротко бросил: «Кончайте с ними». Комбат отошел на несколько шагов, когда услышал, как звуки немецкой песни заглушили сухие автоматные выстрелы.

Василий решил проверить позиции своего батальона. Пользуясь темнотой, комбат принялся в узких трещинах проверять ротные узлы обороны. Бойцы сели в немецких окопах, расширили их, выкопали под брустверные углубления на случай артобстрела. Батальон был готов к отражению атаки. Но все жаловались на то, что мало боеприпасов. «На час боя, батя» – говорили ему. По началу Василий стеснялся такого обращения. К нему, тридцатилетнему лейтенанту, только получившему батальон, так обращались горловские шахтеры— добровольцы, многие из семей донских казаков. Иные годилась ему в отцы. Чуть позже Василий узнал, что «батей» казаки уважительно называют своих атаманов. Зоя поначалу очень смеялась над «Батькой Камардиным». Вспоминала знаменитого анархиста Махно, который так же воевал в этих местах. Его тоже называли «Батей».

Зоя хорошо знала историю Гражданской Войны. Ее отец был известным красным командиром. Имя Антона Маевского наводило страх на махновцев и белогвардейцев. «Имея такого отца, могла ли она поступить иначе?» – размышлял Василий об отчаянном поступке своей жены. Он хорошо помнил тот день, когда пришел приказ о том, что их полк отправляется на фронт. Василий пришел домой и долго не решался рассказать жене, что через день уезжает на войну. Боялся слёз, боялся тяжелого прощания. Но вместо этого Зоя просто и даже без долгих размышлений сказала ему:

– И я с тобой, – и добавила, – куда ты – туда и я.

Так Зоя Камардина, жена комбата и дочь героя революции стала добровольцем 175—го полка НКВД. Вместе с ней в часть записались многие Зоины подруги. 18, 19,20 лет— совсем молодые девчонки— студентки.

«Мало кто из них дожил до сегодня» вспоминал Василий веселых подружек жены. Жизнь девчонок санинструкторов на войне была недолгой.

Пуля, затем ещё одна и ещё как капли начинающегося дождя вывели комбата из воспоминаний. Немцы разглядели движение на опорном пункте, где находился Василий, открыли, по нему беспорядочный, но плотный огонь. Весь передний край был подсвечен ракетами. Камардин спокойно смотрел на неровные линии трассирующих пуль, летящих казалось прямо в него. Не спеша покинул комбат свой наблюдательный пункт. Всю дорогу обратно, пока он пробирался по извилистой линии неглубоких траншей, пули свистели прямо над головой. Но он особо не прятался, находясь в своих только ему понятных мыслях. Бывалые бойцы батальона с горечью вздыхали: «Батя смерти ищет».

Остаток ночи Василий проспал тяжелым сном. Когда он ложился, то втайне надеялся, что сможет хоть во сне вновь увидеть Зою. Но сон солдата глубокий и тревожный. Солдату редко снятся сны. Сон, в котором солдат может увидеть близких, – это праздник. Во сне Василий так и не встретил свою Зоюшку.

Ранним утром Камардина разбудил звонок командира бригады. Полковник Подоляко по-человечески выразил соболезнования:

– Василий Ефимович, знаю о твоем горе. Зоя для нас всех была как сестра. Ты держись, духом не падай, мы за неё обязательно отомстим, – голос полковника звучат так по-отечески, искренне – но только глупости больше не делай, комбат, пленных стрелять дела последнее, но уверен, что другого выхода у тебя просто не было.

Полковник вдруг резко замолчал.

Василий не удивился, что за ночь кто-то успел доложить о происшествии с пленными ССовцами в штаб бригады. В войсках НКВД иначе и быть не может, здесь все как одна семья. Младший сын нашалил – Батька быстро обо всём узнает.

– И вот ещё что, – голос в трубке появился вновь, – скоро на твоем направлении погоним фрицев. Так что сегодня пополню тебя бойцами из Ростова, встречай.

– Есть встретить пополнение, – только и успел сказать Камардин, после этого в трубке вновь началось шипение и треск.

В течение следующей после смерти Зои неделе, растянувшийся для Васи одним большим нескончаемым днём, он готовился к наступлению. Возился и знакомился с пополнением. Тщательно изучал передний край немецкой обороны, засекал пулемётные точки и миномётные позиции врага. Определял укрытия, наблюдательные позиции и даже выяснил по следам на снегу, где у гитлеровцев штабной блиндаж. Он был в глубине вражеской обороны под заросшим кустарником холмом. Сделать это было несложно. туда постоянно ходили офицеры и связисты возились вокруг него не переставая. Да и сами немцы, не ожидая наступления, не особо стремились что-то скрыть. Они по-прежнему вели себя нагло, чувство собственного превосходства во всём их не покидало.

Когда 29 ноября батальону сообщили о разгроме немцев в Ростове и окрестностях. стало ясно, что наступление начнётся на следующий день. В пополнении было много ростовчан, и все радовались освобождению родного города. Да и батальон был вдохновлен такой крупной и долгожданной победой. Василий сам был в нетерпении, поэтому звонок начштаба бригады с уточнениями времени наступления Камардин воспринялся с нескрываемой радостью. Майор Кузнецов напоследок передал слова комбрига: «Береги себя и людей, Василий Ефимович. Тебе в наступление тяжелее всего придётся. Напротив тебя весь полк Вестланд стоит в полном составе. А в нём весь сброд со всей Европы служит. Убийцы, уголовники, маньяки, браконьеры, наемники. Так что не подведи.» Василий воспринял эти слова близко к сердцу. А сердце, в котором жила Зоя говорило, что это будет его последний бой.

Холодной и ветреной ночью в последний день осени 1941го батальон Камардина готовился к атаке. Те, кто уже успел побывать в боях, дремали, прислонившись к мерзлым стенам окопа. Молодые бойцы нервно курили и в беспокойстве ежеминутно проверяли свое оружие из снаряжения. Командиры отдавали последние распоряжения, прислушиваясь, обходя свои взводы и роты. Перед рассветом батальон усилили миномётчиками. Им предстояло после артподготовки поддерживать наступление прицельным огнём по огневым точкам врага.

Многих ребят из миномётной роты Камардин знал лично. Еще бы – там служила Зоя. Командир минометчиков показал Василию ящик с минами. На каждой было выведено белой краской: «За Зою!».

– Мы отомстим. товарищ старший лейтенант, Василий Ефимович – зло сказал офицер.

Командир обнял его за плечо и тихо сказал: «Спасибо».

Под утро начался легкий снежок. Стих ветер и первые лучи солнца осветили нейтральную полосу. Комбат посмотрел на часы – без одиннадцати семь. Сейчас начнется. Его мысли прервал гул летящих снарядов и раздавшиеся спустя мгновения звуки взрывов. Через минуту комбат услышал визг реактивных ракет. «Катюша». Это был персональный подарок батальону от штаба 37 Армии. Камардин с улыбкой слушал артиллерийскую симфонию и смотрел, как передний край немецкой обороны исчезал в дыму и снежно—земляной пыли. В небо летели доски, куски металла, какие—то тряпки. Василий уже знал, что так, большими кусками материи выглядят издалека солдаты, которых разрывает, поднимая в воздух кусками плоти, прямое попадание снаряда.

Едва получасовой удар артиллерии стих, комбат 1-го батальона Василий Комардин, не давая немцам опомниться, лично повел своих бойцов в атаку.

«Ура!» – что есть силы кричал он.

«Вперед!!» – и про себя добавлял – «За Зою!!!».

Его, первым выбравшимся из окопа уже обогнали офицеры батальона, разведчики, прикрывавшие своего комбата. В основном кричали «Ура!», но некоторые орали «За Родину» «За Сталина» «За Ростов». 2-я и 3-я роты наступали с флангов из заросших камышом берегов реки Тузловки. Таков был его план. Оттуда немцы меньше всего ждали удара. Бегом сквозь проход минных полях шел батальон. Над речной долиной раздавалось мощное и радостное «Ура». В двух местах зарычали немецкие пулеметы. Несколько бойцов упали в рыхлый снег. И тут же по ним стали работать минометчики, поддержали их сухими очередями и «Максимки» батальона. МГ тут же замолкли. Камардин на бегу заметил, что немцы начали в спешке отходить, опасаясь быть отрезанным атакой с фланга.

Наконец первая линия вражеской траншеи. Василий прыгнул в окоп и тут же почувствовал под ногами какое-то месиво. Он нагнулся и разглядел на дне части туловища и руку вражеского солдата.

«Прямое попадание мины» – решил комбат и побежал по окопу вперёд, преследуя немцев. В его руках ППД, с которым он никогда не расставался. На бегу в атаке Василий закидывал его за спину, а во вражеских окопах пистолет—пулемёт Дегтярева был незаменим. Неожиданно из отхода на него выскочили двое гитлеровцев.

В белых касках и балаклава, скрывающих лица. они были похожи на дьявольских снеговиков. В руках у немцев блестели винтовки с примкнутыми штык —ножами. Василий, чуть присев, дал очередь из ППД. Расстояние в несколько шагов оказалось достаточно, чтобы положить врагов наверняка. Комбат чётко увидел, что одному ССовцу пули разворотили лицо и сбили с головы шлем, а другому попали в грудь и шею. Немец упал на своего комрада и хрипел, заливая снег кровью. Справа и слева от комбата сверху окопа по брустверу бежали вперёд бойцы его батальона, сжимая в почерневших от пороха руках свои СВТ- 40. Стреляли на ходу в силуэты отходивших немцев.

«Важно успеть ворваться во 2-ю линию окопов на спинах отсутствующих» – думал Комардин и бежал вместе с остальными вперёд. Враг пытался отсекать наступающих чекистов беглым огнём из стрелкового оружия.

Но это была беспорядочная пальба. Бойцы полка НКВД продвигались дружно, прикрывая друг друга. То тут, то там слышалось «Ура!» и раздавались звуки боя. Боец-разведчик, бежавший теперь впереди комбата и прикрывающий его. вдруг резко сделал короткий выпад вперёд и ударил штыком своей СВТ кинувшегося на него из глубины окопа фашиста. Удар пришелся противнику в верхнюю часть живота. Разведчик резким движением провернул свой штык-нож в животе у немца и только потом вынул вместе с намотанными на него кишками. Комбат, застыв на мгновение. Видел, как удивлённо враг смотрел на вылезавшие из него куски внутренностей. Из оцепления длившегося секунду Василия вывели сухие выстрелы. Бах-Бах-Бах, немецкий офицер стрелял из своего пистолета в упор, пулю за пули посылая в грудь разведчика. Боец упал на дно окопа, а стрелявший в него враг нырнул в чёрную щель, едва заметного блиндажа. Вслед за ним в блиндаж полетели гранаты. Oдну за другой кинул Василий в укрытие две лимонки. В глубине блиндажа послышались взрывы и крики боли.

Василий, пригнувшись заскочил в щель полную дыма и разрядил по тем, кто находился внутри диск своего ППД. Сквозь свет пробирающийся из—под провалившийся брёвен были видны три тела, порванные осколками и пулями в тесном пространстве укрытия. «Это вам за мою Зою, гады» – сказал про себя Василий. меняя диск своего ППД. Выбравшись из разрушенного взрывами блиндажа, комбат оглянулся. Линия немецкой обороны. которая располагалась на господствующей высоте. была полностью захвачена и защищена. Отсюда хорошо просматривалась лежащие впереди заснеженные поля. Перерезанные балками, они уходили далеко за горящий солнечными лучами кроваво—красный горизонт. И ещё там внизу в километре был едва различимый хутор, спрятавшийся в заснеженных фруктовых садах. И оттуда по полю разбегались во все стороны перепуганные немцы. Комбат стал разглядывать их в бинокль. В наспех накинутых куртках, некоторые даже в нижнем белье, враги бежали из домиков посёлка.

Комардин приказал занять хуторок второй роте, а сам продолжил с тревогой вглядываться в горизонт и ждать, когда к нему дотянется связь своими чёрными проводами с полком. Но немецкие танки появились быстрее, чем телефонная трубка в руках комбата. 5—10—15—20 танков ползли на только что отбитые у немцев позиции. Вместе с ними. прикрываясь сталью машин, двигалась пехота.

– Сейчас они попытаются сбросить нас с занятых высот, – спокойно сказал комбат офицерам 1-й роты, стоящим рядом с ним. «Приготовиться!» – прокричал он и осмотрелся. Стрелки ПТР смотрели в прицелы своих ружей, миномётчики тоже ждали приказа. В этот момент тяжелые немецкие танки открыли огонь.

Только на следующий день на высоты, занятые 1-м батальоном, подошло подкрепление из армейского резерва. Командир 71-й бригады войск НКВД не смог найти ни одного бойца, чтобы помочь погибшему на захваченном плацдарме батальону Камардина. Весь 175-й полк, как и вся бригада полковника Подоляко, сошлись в схватке с одной из самых сильных частей гитлеровской Германии дивизией СС «Викинг». И основной удар её частей пришелся как раз на батальон Василия Камардина.

Молодой лейтенант вместе с ротой курсантов из Ростовского пехотного училища появился на позициях батальона Камардина после обеда в первый день декабря. Курсанты шли по выезженной, покрытой воронками и ещё дымящейся земле. Всюду на высоте были разбросаны разбитые ящики, обрывки шинелей и бушлатов, пробитые каски, гильзы и осколки. В самом центре красовался выгоревший дотла немецкий танк с опущенным почти до земли стволом. Живых на высоте не было никого. Лишь опустившись чуть в сторону, курсанты увидели глубокую. свежую траншею и в ней погибших без счёта чекистов. лежавших на дне один на одном. А в отходах, смотрящих в сторону врага, лежали те немногие и мало уже похожие на людей, кому посчастливилось остаться в живых. Чёрные от крови и пороховой гари живые лежали вперемежку с погибшими и ждали своего часа А ещё там внизу на склонах высоты курсанты увидели неподвижные немецкие танки и сотни вражеских солдат на перепаханной войной земле.

– Где командир? Кто старший? – спросил лейтенант, пробравшийся на корточках к лежавшим в отходах чекистам.

– Я за старшего, – послышался голос из дальнего конца траншеи.

Пригнувшись к лейтенанту, пробрался боец в прожженном ватнике с петлицами старшего сержанта. За поясом его блестела заточенная, как бритва пехотная лопатка.

– Все офицеры, кто погиб, кто ранен, так что командование здесь на мне – доложил боец лейтенанту и добавил, – принимайте командование, будем вместе драться.

Командиры пожали друг другу руки и обнялись. Командир курсантов уже не раз бывавший в бою хорошо понимал, какие страшные схватки шли здесь ещё с утра.

– А где ваш комбат, ранен? – спросил наконец лейтенант, закуривший с сержантом припасённую папиросу.

Боец вздрогнул: «Пойдём покажу». И они месте отправились по извилистому окопу куда-то к центру высотки. Там в мелком отходе рядом с искореженным противотанковым ружьем лежал погибший, накрытый немецкой шинелью. Из-под шинели были видны хромовые грязные офицерские сапоги и рука, сжимающая что-то в окоченевшим кулаке. Лейтенант присел к мёртвому командиру.

– Только не снимай с него шинель, не надо, – попросил сержант – снаряд рядом танковый разорвался, его осколками сильно посекло.

Лейтенант кивнул, но продолжал смотреть на синий кусок материи, зажатый в кулаке офицера.

– Умер хоть сразу? – спросил курсант вздыхая.

– Да если бы, – затянувшись папиросой, добавил боец – с полчаса мучился, Зою звал.

– А что за Зоя, кто она? – поинтересовался лейтенант, не сводя глаз с помертвевшей руки офицера.

– Зоя – жена Василия Ефимовича. была у нас медсестрой в полку, да погибла накануне. А сегодня вот и он, – вдохнул сержант мерзлого воздуха – считай в один день смерть встретили. Бывает же такое.

Помолчали: «А что это в руке у него?». Лейтенант поднял глаза и посмотрел на рассказчика глазами человека, не способного уже чему- то удивляться.

– Да это платок жены его. Видать, она ему, как в песне, синий платочек и подарила, – сержант тоже нагнулся к погибшему – он перед смертью достал его из кармана, сжал в кулаке и так с ним и умер.

Курсант ещё раз взглянул на кусочек синей материи, зажатой намертво в кулаке погибшего комбата.

– А я-то думал, что на войне любви не место, – размышляя вслух, сказал лейтенант, обращаясь к Камардину – так невесте и сказал, она меня в Азове ждёт. Тоже со мной просилась. – но он не успел закончить свою мысль.

Перед траншеей прогремел взрыв, затем ещё один и ещё.

– Занять позицию! – уже орал он, видя, как на поле из оврага выползали сырые силуэты немецких танков.

Лейтенант ещё раз взглянул на погибшего комбата и побежал по извилистой траншее навстречу бессмертию…

Пленных было немного

Дедушка Ваня часто сидел на неприметной скамеечке в парке Революции. Тихими весенними вечерами он слушал голосистого соловья в тени аллеи, осенью любовался золотом кленовых листьев. Никогда не надевал он свой пиджак с медалями и орденами, хотя возможно их у него просто не было. Но уже одно то, что дедушка Ваня, участвовал в боях под Ростовом в составе Ростовской 339-й стрелковой дивизии, делает его достойным самой высокой награды.

«Пленных было не много. Не больше ста человек. Израненные, контуженные, голодные, обмороженные сидели мы в грязи на окраине какого-то небольшого хутора» – с этого воспоминания начал свой рассказ о войне дедушка Иван – «сидели в грязи и грязь была какая-то жидкая, смешанная с кровью и нечистотами. В этом месте, наверное, держали свиней, думал я, а еще думал – неужели это все, кто остался от нашей 339-й Ростовской дивизии? Ведь из Ростова нас вышло 12 тысяч, а теперь и ста человек не наберется… А еще очень хотелось жить, по-звериному дико хотелось жить. Мне ведь только 18-ть исполнилось и много чего в жизни мечталось увидеть. Но страха тогда не было, была какая- то надежда что именно я выживу… Страх появился позже, когда из нашей группы немцы вывели политрука соседней роты. Светловолосый, молодой парень, с голубыми и как мне показалось детскими глазами. Его повалили в грязь и долго били прикладами ружей. Он не кричал, только хрипел, пытаясь закрывать голову руками. Поэтому, в начале, ему сломали сапогами руки, а потом были прикладами по голове. Хруст ломающегося черепа я слышу до сих пор. Ружья у немцев были в светлых волосах, крови, и мозгах нашего политрука. Всё это они тщательно вытирали о гимнастерку забитого до смерти парня. Тогда я еще надеялся, что выживу – ведь я ж не политрук и даже не сержант. Простой солдат – что с меня взять. Но когда эти гады вытащили из нашей группы повара дядю Вову, мне стало жутко. Дядя Вова все время повторял: «Не надо! Не надо!», а они били его штыками, били неумело, попадая то в плечо, то в руки, то в грудь не глубоко. Потом здоровый унтер повалил повара на живот, схватил его за волосы, резко оторвал голову дяди Вовы от земли и перерезал ему горло своим штыком. Еще несколько минут тело нашего товарища вздрагивало в судорогах, лежа в грязи. А немцы выстроились напротив нас, хохоча, сплевывая на землю семечки, выбирали себе новую жертву. Вот тогда стало действительно жутко. Каждый из нас старался сделаться невидимым, вжимал голову в плечи в каком- то оцепенении. В детстве мама читала мне сказку про шапку- невидимку. Как я хотел иметь в тот момент такую шапку. Как я хотел к маме… Как я хотел жить…» – дедушка Ваня вытер серым выглаженным платочком невидимую слезу, – «Тогда из Ростова нас вышло 12 тысяч. В Персиановских лагерях приняли присягу в начале сентября 41-го и начали учить нас военной науке. В основном ребята были из Ростова, много с нашего Лендворца где я жил до войны, из Таганрога были, из Сальска, Азова. Все ждали, когда стрелять начнут учить, но оружия мы толком и не видели. Только учебные винтовки, которыми нас учили приёмам штыкового боя. Некоторым потом выдали эти учебные винтовки в бой идти. Сказали в бою себе настоящие найдете. Так что, стрелять нас так и не научили. Хотя многие, конечно, умели. Кто Ворошиловские нормы сдавал, а кто и вовсе в Гражданскую с Буденным воевал.

День 8-го октября я помню хорошо. В этот день нас подняли по тревоге и объявили, что отправляют в бой «прорвались немецкие танки». Вооружали на ходу. Здесь уже кому как повезло. Кому- то выдали учебные макеты винтовок, мне досталась французская винтовка 1877-года выпуска со здоровенным штыком и 20-ть патронов, которые я потом выкинул – не подходили они к моему оружию. Выходили в ночь, лил ледяной дождь, холодный северный ветер. И вот по такой погоде, по колено в грязи наша дивизия шла к реке Миус. Многие натерли портянками ноги в кровь, многие падали от усталости, многие простудились, получили воспаление легких – дивизия ещё на марше лишилась нескольких сотен бойцов, но мы пришли и 12 октября услышали первые выстрелы. Потом сказали, что ребята из нашей разведки подкрались и уничтожили немецкий отряд, который грабил нашу деревню. Захватили первых пленных, первые трофеи. Дивизия праздновала первую победу, первое боевое крещение.

А мой первый бой произошел уже на следующий день. Хорошо помню, как нам удалось пообедать, что было большой редкостью в те дни. Наш повар дядя Вова, раздобыл, где-то картошки, курей и сделал удивительный суп. После котелка этого вкуснейшего лакомства уже не хотелось никуда идти, но рота получила приказ, и мы стали окапываться возле какого- то заросшего кустарником оврага. Не успев окопаться, увидели на другой стороне две машины и мотоциклы с немцами. Я не услышал команды и удивился, что все начали стрелять в сторону врага, хотя с такой дистанции попасть было невозможно. Я не стрелял, ведь патронов у меня не было, а просто лежал и смотрел. Немцы сразу уехали и очень быстро накрыли наши позиции минометным огнем. Затем, подоспели их самолеты и начался кошмар… Человек двадцать мы потеряли убитыми и столько же, а то и больше ранеными. Ещё тогда я подумал, что лучше сразу быть разорванным на куски от взрыва бомбы, как мой сосед Саня, чем как Паша с Таганрога лишиться обеих ног и ползать по полю на руках с вытаращенными от боли глазами. Вот таким был мой первый бой. В нем я заполучил себе оружие – короткий кавалерийский карабин 1906 года выпуска и почти 50-ть патронов к нему. Карабин был Санин – это все что от него осталось. А на следующий день наша дивизия пошла в наступление. Да – да я ничего не путаю! Красная армия отступала на всех фронтах, а Ростовская 339-я дивизия – наступала. Это кажется невероятным, но так было. И это придавало нам сил. Ведь за три дня наступления все мы совершенно не спали. Сплошные бои. Из одной схватки в другую. Атаки, бомбежки, артобстрелы. Побили мы гансов хорошо! Десятки их танков сожгли, самолеты сбивали, сотни фашистов положили. Но и нам конечно досталось. Наверное, половину дивизии потеряли за три дня, а всего 20-ть километров прошли, только несколько сел освободили. Все равно – это была победа.

На четвертый день немцы бросили против нашей дивизии все свои силы. Столько танков сразу я не видел никогда. Огромное поле впереди наших позиций всё до самого горизонта было заполнено бронированными машинами врага. Между танками шли группы автоматчиков. Казалось, им нет числа. Не помогли ни артиллеристы нашей дивизии, ни батарея Ростовских курсантов, которая сражалась рядом с нашей позицией. Курсантов из артиллерийского училища у меня на глазах давили танками. У них кончились снаряды, а отойти они не успели или не захотели. Так и погибли все под гусеницами танков, которые за несколько минут сравняли батарею с землей. К вечеру стало ясно – мы попали в окружение. Немцы были повсюду. В хуторе Карасенко, где находился штаб нашего полка, собрались все, кто уцелел за день – пехотинцы, артиллеристы. Немцы то и дело бомбили хутор, загорелся штаб, и кто-то из разведчиков еле успел спасти знамя нашего полка, которое висело на крыше штабного здания. У разведчика загорелась одежда, но флаг он вынес, хотя и сам сильно обгорел. Ночью пошли на прорыв. Впереди разведка, командир полка, офицеры, политработники. Они первые на пулеметы шли. Мы, кто помоложе, замыкали прорыв, прикрывая отход. Каким-то чудом вырвались. Стреляли в нас отовсюду, спереди, сзади, с флангов, но мы упрямо шли, прорываясь из окружения, даже не помышляя о сдаче в плен, хотя были у нас и те, кто сдавался. Из 2-х полков и батарей артиллерии из окружения вышло меньше батальона. Присоединились к Сальскому полку и снова в бой. Немец всеми силами рвался к Ростову, к моему городу, где я родился и вырос, к моему дому рвался враг, стремясь его уничтожить, убить моих родителей, близких мне людей. К тому времени я уже насмотрелся на немцев, и видел, на что они способны. У меня на глазах эти выродки сожгли маленький хутор, всего четыре дома.

Когда мы подошли, то увидели, что в этих домах находились женщины и дети. Гады сожгли их из огнеметов живьем.

И вот теперь, эти нелюди рвались к Ростову. Но что мы могли сделать против них. У нас не осталось ни одной пушки, а противник опять наступал танками. Отбиваясь гранатами, бутылками с горючей смесью, и, хотя танки не подпускали выстрелами из пулеметов никого на расстояние броска гранаты, удалось все же поджечь несколько танков. Когда кончились гранаты и патроны, стали отходить к КП полка. Он находился в широкой балке. В сумерках собралось нас возле блиндажа человек 300-а, а по обеим сторонам оврага немцы. Опять попали в окружение. Опять будем прорываться. Я видел, как командир Сальского полка майор Кузнецов, вместе со своим политруком и военкомом поднялись в свой последний бой. Они повели нас, уже почти отчаявшихся и обессилевших за собой. Эти герои со связками гранат в руках бросились на танки и взорвали их вместе с собой. Немцы дрогнули, опешили, оторопели, потеряв свое бронированное прикрытие, и в этот момент мы пошли в атаку, началась рукопашная. Я сцепился со здоровенным фашистом с черным крестом-наградой на груди и в этот момент другой ударил меня прикладом по затылку. Каски у меня давно не было, и я мгновенно потерял сознание. Так оказался в плену»– закончил свой рассказ дедушка Ваня, еще раз промокнув невидимую мужскую слезу аккуратным платочком.

А вообще немец все время повторял – «Под Ростовом мало пленных, очень мало. Одни убитые. Никто не сдавался…»

Четыре жутких года немецких лагерей. Затем еще столько же сибирских. В 1950-м он вернулся в родной город 26-ти летним стариком. Дедушка Ваня никогда не участвовал в Парадах Победы на 9-е Мая, никогда не общался с однополчанами. Позор плена навсегда перечеркнул его судьбу. В молодости отчаянно цепляешься за жизнь. Страх смерти заставлял терпеть все унижения и издевательства. А стоит ли жизнь, прожитая с клеймом предателя, тех мучений, что довелось перенести…?

Одиночество и этот Ростовский парк – вот все что осталось от его жизни. И еще голуби. Их Иван Иванович приходит кормить каждый день. Подолгу сидит он на скамеечке и крошит хлебный мякиш своим пернатым друзьям.

Из 12-ти тысяч ростовчан, 339-й дивизии, ушедших защищать родной город в октябре 41-го, в живых сейчас остался только дедушка Ваня.

Пощады никто не желает

Самое страшное, что могло случиться со мной на войне – произошло. Я, Федор Климов, разведчик 68 морской стрелковой бригады, награжденный медалью «За Отвагу», комсомолец, попал в плен под Ростовом. Сидя на потрескавшейся от жары каменистой земле, мне не хотелось в это верить. И только лай сторожевых собак, и немецкая речь охраны убеждали в реальности происходящего. От страшной жажды и многодневного голода я находился в полузабытьи. Мои друзья из взвода разведки не узнали бы сейчас своего товарища. Одетый в рваную окровавленную гимнастерку с чужого плеча, без обуви, в выгоревшей пилотке, я совсем не был похож на того бравого моряка, с гитарой в бескозырке, лихо державшейся на затылке, которым был еще месяц назад.

Нас пленных, едва живых оцепили немцы и полицаи, с автоматами наперевес. Предатели вместе с немецким офицером ходили между сидящими на земле обессиленными бойцами и кричали – «Евреи, коммунисты, комиссары, встать!» Также искали моряков, бойцов частей НКВД и пограничников. Все сидели на месте. «Кто укажет на командира, еврея, коммуниста, получит холодную воду, тушенку, хлеб, колбасу» – решили сменить тактику фашисты. Но никто не шелохнулся, хотя пить и есть хотелось каждому из сидящих под палящим солнцем. И конечно, каждый знал, что среди нас были и коммунисты, и офицеры, и моряки. Но никто никого не выдавал. Через час после безуспешных попыток найти евреев и комиссаров к пленным, в клубах пыли, подкатил бронеавтомобиль с пулеметом, установленным поверх темно серой кабины. Немецкий офицер взгромоздился на кабину и стал орать что—то на своем языке. Сидящий рядом на капоте переводчик объяснял нам его слова – «Если сейчас с земли не встанут те, кого мы ищем, вы все будете немедленно расстреляны из этого пулемета». Солдат с закатанными по локоть рукавами кителя и в зеленых противопыльных очках передернул для убедительности затвор своего МГ. Я не спеша поднялся с земли. К тому моменту мне рассказали, что гитлеровцы нас, моряков, в плену не держат. Бояться. Встал с земли и сидевший неподалеку комиссар нашего батальона, отряхивая с себя южную густую пыль. Вот поднялся еще боец, который лежал с перебинтованной головой и, казалось, был без сознания. Немцы заулыбались, предатели оживленно защелкали затворами в нетерпении. А с выжженной земли вставали, один – за – одним, пленные красноармейцы. И вот уже через минуту все в полный рост стояли перед немецким броневиком. Даже тяжелораненые попросили своих товарищей, чтобы их подняли.

Немцы опешили. Застыв в каком—то оцепенении, они смотрели на пленных, стоящих перед ними с гордо поднятыми головами. Несколько мгновений висела такая тишина, что, казалось, было слышно стук сердец всех, кто поднялся навстречу смерти. Молчали даже овчарки, с хищным любопытством ожидая, что произойдет дальше. Вот—вот в лица пленных плюнет свинцом ствол немецкого пулемета. Пауза, длившаяся меньше минуты, показалась нам пленным вечностью. Прервал ее немецкий офицер, сорванным голосом прооравший «Шайзе!» И началось. Собаки захлебнулись в лае, кричали немцы, неистово матерились полицаи. Все бегали среди стоящих бойцов, тыча в наши исхудавшие лица стволами, паля в ярости в воздух, осыпая всех ударами палок и прикладов. Мы понимали, что это дикая злость – она от растерянности. От того, что не ожидали враги такого братского единства от обреченных людей. А я стоял и слегка улыбаясь думал «Это Победа!». Гитлеровцы рассчитывали, что, цепляясь за жизнь, мы начнём выдавать им своих товарищей. Рассчитывали на подлость, трусость, предательство. Но сволочей среди нас не нашлось. Все мы оставались людьми. Настоящими, русскими солдатами. Армяне и грузины, украинцы и белорусы, казахи, татары и евреи были частью одной страны, одной армии. Армии русской по духу, по совести, по принципам. Воинов этой армии учил Суворов – «сам погибай, а товарища выручай». Вот мы и отдавали жизни свои друг за друга.

Ничего не добившись, немцы погнали наш строй по пыльной дороге. Шли в сторону, где еще совсем недавно гремели бои. Мы брели по грунтовке, а полицаи, с белыми повязками на рукавах, злорадствовали – «вы еще не знаете, что вас ждет! Вы еще пожалеете». Но нам было плевать на то, что они шипели. Только что каждый из нас готовился умереть, ожидая расстрела. Что могло быть хуже, страшнее этого ожидания? Мы брели по выжженной солнцем глине. Радуясь тем редким моментам, когда нечаянные тучки закрывали жгучее солнце, давая нам нежную прохладу тени. В такие моменты казалось, что над строем пленных прилетал свежий горный ветерок и ничего лучше этого быть не может. Мы глядели по сторонам. Степной пейзаж. То тут, то там виднелись воронки от снарядов разных калибров, чернели остовы сгоревших автомобилей. Нам на глаза попадались перевернутые повозки, разбитые ящики с патронами и снарядами и вздувшиеся от жары трупы погибших лошадей, над которыми, жужжа, вертелись рои мух и ос. Я больше смотрел под ноги, опасаясь порезать свои босые ступни острым стальным осколком мины или снаряда.

Вскоре мы увидели обугленные окопы Ростовского рубежа обороны. Впечатление было такое что земля вокруг них еще не остыла от боя, от страшных рукопашных, от яростных атак, которые кипели здесь несколько, суток тому назад. Над окопами стаями летали вороны, и стоял сладковатый запах разложения от сотен неубранных засыпанных под брустверами и в воронках трупов. Нам казалось, что строй ведут на уборку гниющих тел, но нет. Мы прошли линию окопов и пошагали дальше, к нейтралке, туда, где лежала поваленная взрывами колючка. Туда, где по законам войны находились минные поля.

Вскоре я обратил внимание что вся нейтральная территория размечена какими—то красными флажками, а возле поваленной у брустверов окопов колючей проволоки лежат наготове, сложенные с немецкой аккуратностью, штабеля больших длинных палок—шестов. Я сразу все понял. И ужаснулся от своей страшной догадки.

Мы должны были разминировать это поле. Собой. Нас было больше двух сотен. Построились. Немецкий офицер так и объяснил, что впереди мины и наша задача их найти. «Все, до одной», – сказал он и рассмеялся. Среди моих товарищей послышался ропот – «лучше б нас всех из пулемета положили, когда мы встали». Полицаи, ехидно улыбаясь, вручали каждому шест и выстроили в две шеренги. В строю, между нами, расстояние – вытянутая рука. Справа от меня – грузин Шалва из 339 Ростовской дивизии, а слева – артиллерист – украинец Мыкола. Мы оказались во второй шеренге, которая стояла шагов на десять позади первой, смещенная так, чтобы перекрыть просветы. Сзади нас в метрах 50 смеялись и покуривали немецкие автоматчики. Офицер продемонстрировал всем как нужно орудовать палкой – щупом и предупредил – «кто будет плохо арбайтен – работать, то есть, тот есть капут» и показал рукой на автоматчиков.

Лично у меня ноги налились свинцом, приросли к земле. Может быть, впервые с начала войны я испытал такой страх. Но свой выбор мы все сделали час назад, когда, отказавшись предавать своих товарищей, встали как один под дуло пулемета. Мы посмотрели друг на друга последний раз, прощаясь. Я обнял Шалву, пожал сухую руку Мыколе. Впереди меня, в первой шеренге два маленьких казаха смотрели друг на друга глазами полными слез. Возможно, они были братьями. И тут кто—то из первого ряда запел:

«Наверх вы товарищи все по местам…»

Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:

«…Пощады никто не желает…»

И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.

Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:

«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»

Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»

Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.

Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.

Пятнадцать! Пятнадцать выживших из более чем двух сотен бойцов. Мои товарищи, как и я, стали подниматься с земли и собираться в группу. Некоторые подходили, шатаясь, как пьяные. Кто—то плакал, но большинство не могли, как и я, ни плакать, не улыбаться. Просто обнимались как братья. Страшные братья. Все мы были в изодранных грязных гимнастерках. Наша форма покрылась бурыми пятнами крови. Почти все, как и я раненные. А лица… Лица у нас всех были как у шахтера Стаханова, черные от пыли и пороховой гари и по этой въевшейся черноте струился пот, перемешанный с грязью и кровью.

В исступлении смотрели на ту территорию смерти, по которой мы только что прошли. Жуткий пейзаж. Все поле было перепахано еще дымящимися воронками, а между ними, куда не посмотри, разбросаны останки наших павших товарищей. Туловища, руки, ноги, головы, добитые выстрелами раненные. Черная земля минного поля, казалось, была вся залита кровью, залита нашим страданием. Вот это настоящая война.

Такую ни в одном фильме не покажут. И в самом страшном сне этого не увидишь.

А нам всем не верилось, что мы остались живы. В тот момент война для нас как бы закончилась. Может быть потому, что мы побывали в самом пекле, там откуда не возвращаются, там, где война смотрит на тебя свинцом своих злых глаз и говорит: «ты теперь мой». А если кому—то, посчастливиться вернуться, вырваться из этой зловонной пасти войны, то для него она уже заканчивается. Как заканчивается шторм для тех моряков, которые сумели выжить на гребне самой большой и опасной волны. После нее все остальные волны кажутся штилем

Чуть в стороне, в шагах тридцати от нас, стояла группа немецких автоматчиков. Они обошли минное поле стороной и теперь стояли, молча, и глядели на нас, как бы размышляя, что с нами делать.

Немного позднее я понял причину их замешательства. Всегда наглые, самоуверенные немцы вдруг поняли, что им не победить русского солдата. И они испугались. Испугались нас, горстку израненных, но непобедимых. Когда они, молча, вели нас в лагерь, я видел страх в их голубых глазах, страх того, что мы «не пожелавшие пощады» победим и отомстим им за все.

Когда нас гнали в лагерь, мы увидели, что к нейтральной полосе, на которой еще оставалось много минных полей, гонят очередную колонну пленных. Мы были уже далеко, когда послышались первые звуки взрывов, и нам на секунду показалось, что были слышны звуки нашей песни: «Наверх вы товарищи все по местам, последний парад наступает…»

Мертвые кони

Если кто—то думает, что в донских степях полным-полно лошадей, то он ошибается. На Дону лошадей не найдёшь. Зато здесь живут лучшие в мире кони. Так казаки зовут своих скакунов. Лошадь же, считают жители Дона, живёт в центральных областях России. Это животное послушное, робкое, её можно многократно передавать от хозяина к хозяину и к каждому она привыкнет, со всеми найдёт общий язык. Иное дело Донской конь, он предан лишь одному человеку, только ему служит верой и правдой. Если хозяин погибал в бою, его конь очень часто уходил в степь и там постепенно дичал, живя своей вольной жизнью. В годы войны такие табуны, лишившиеся своих хозяев и осиротевших скакунов, можно было встретить в донских степях, цветущих разнотравьем долинах рек Миус, Маныч, Сал. Никто из местного населения, хорошо зная упрямый характер этих преданных и гордых животных, не пытался прибрать их в свое хозяйство. Лишь жеребят забирали на конезаводы, да и то, когда те достигали определённого возраста.

Поэтому настоящий казак своего коня никогда лошадью не называл. Уважал своего друга за преданность. В казачьих землях вообще все по—другому. Иной язык, иные обычаи, которых больше нигде не встретишь. И истории на Дону такие, которые могли произойти только здесь.

Эта история произошла осенью 1941—го. В тот огненный месяц немецкие танки в клубах гари и пыли тяжело переползли границы донской земли. Сжигая неубранные поля и колхозные фермы, Красная армия отходила. Колонны вражеской техники, растянувшиеся на многие километры, были нацелены на Ростов. Гитлеровские генералы рассчитывали захватить его с ходу, как взяли до этого Мариуполь. Навстречу пыльным серым танкам и бравым воякам, груздями, сидящими на броне, вышли из корпусов своих военных училищ курсанты Ростова. Среди них были и вчерашние школьники, и без пяти минут офицеры. Но все они встали на защиту Донской столицы и закрепились в неглубоких окопах у переправ реки Миус под Таганрогом. Запылали десятки немецких танков, сотни вояк в тёмно зелёных кителях упали в быструю и глубокую воду Миуса. Как каменный скалистый остров стали отряды ростовских курсантов на пути грязного вражеского потока бронемашин, самолётов и гренадёров с рунами на шлемах. Несколько дней разбивались о стальные штыки курсантов гитлеровские полки. Таких потерь ещё не видела 1 танковая армия генерала фон Клейста. Не встречали немцы нигде в покоренной Европе такой отваги и мужества.

Обошли гитлеровцы позиции курсантских отрядов и, захватив Таганрог, решили отрезать их от основных сил Красной армии. Усталые генералы штаба войск Южного фронта, склонившись в сизом папиросном дыму над картами, увидели угрозу окружения и приказали курсантам немедленно отходить к Ростову. А на выручку им уже скакали, выбивая пыль из донских дорог, конные казачьи полки. Кавалеристские части как единственный резерв Красный армии бросили на помощь отступившим курсантам. Навстречу врагу.

Огрызаясь короткими пулемётными очередями, остатки курсантских училищ уходили с поля боя. Неся на руках своих раненых товарищей, катя по просёлочным тропинкам свои побитые осколками орудия, обвешанные трофейными карабинами и автоматами, выходили из окружения вчерашние ростовские мальчишки, в пекле трёхдневного сражения получившие мужскую закалку. Немецкая авиация, увидев отход отрядов с позиции, немедленно сообщила об этом в штаб фон Клейста. И спешили наперерез окровавленным отходящим частям курсантов немецкие танки, торопясь завязать смертельную петлю окружения и отомстить за свои потери. И в тот самый страшный час, когда немецкие танки готовились ударить всей мощью своего бронированного кулака по отходившей к Ростову колонне курсантов, появились они.