Читать онлайн Экспозиция. За стеклом у лысых обезьян бесплатно

ЧАСТЬ I

Глава первая

Где-то в экспозиционной камере…

Личана Тана была очень серьёзной женщиной. Оно и понятно, старший научный сотрудник, как-никак. Один из ведущих специалистов по поведению людей «Института изучения высших приматов», коротко ИИВП. Личана вместе с семьёй работала в полевых условиях, на экспозиции. Она наблюдала за другими высшими приматами через стекло и старалась с ними взаимодействовать. У неё хорошо получалось, начальство называло её «прирождённой подстрекательницей» и очень ценило за это, но иногда и ругало.

В данный момент Личана делала зарядку, несмотря на неюный возраст, у госпожи Тана была прекрасная растяжка. Личана закинула ногу на белую канатную сетку и с удовольствием потянулась. Если бы в её отечестве существовала профессия балерины, она была бы примой. Её муж Джентон делал сразу три дела одновременно: лежал на полу, лениво жевал сельдерей и одобрительно разглядывал растяжку жены, уговорить его делать зарядку у Личаны не получалось. Пока дети не забежали в помещение, можно ещё немножко отдохнуть.

Личана с некоторым раздражением вспоминала вчерашний учёный совет. Они с коллегой Сандоканом Хапером пытались доказать, что на экспозиции ничего особенного не происходит. Конечно, для учёных это не очень-то логичное поведение, но… В их родном мире (если так можно говорить, хотя у Личаны и Сандокана было сомнение, можно ли называть пространство, в котором они живут, «миром» или следует ограничиться куда менее обширным термином, например, «страна», но начальство настаивало на «мире») высшие приматы, за которыми Личана и Сандокан наблюдали через стекло, не водились. На основании этого директор ИИВП считал, что экспозиция – это портал в другой мир.

– Госпожа Тана, вы ведёте себя недопустимо, – сообщил заведующий кафедрой господин Кёртис.

«А чё я сделала?!» – едва не выпалила Личана, но вовремя вспомнила, где находится. Вот что бывает, когда постоянно воспитываешь детей околоподросткового возраста.

– Что именно в моём поведении вы сочли недопустимым, господин Кёртис? – с изысканной вежливостью спросила Личана.

– Вы постоянно прыгаете у стекла, как девчонка! – господин Кёртис явно начал выходить из себя. Личана вспыхнула:

– Но изучение лысых обезьян предполагает взаимодействие с ними! К сожалению, мы не можем выбраться за стекло, поэтому вынуждены привлекать их внимание через стекло. Сидя в глубине экспериментальной камеры, сделать это тяжеловато.

– Но у господина Хапера же как-то получается! – назидательно произнёс господин Кёртис.

«Ага, стравить нас решил», – подумала Личана.

– Вы не правы, господин Кёртис, – сообщил Сандокан, – во-первых, я ауролог, и моя задача, по большей части, настройка аур и другого оборудования, во-вторых, в нашей семье взаимодействием или, если хотите, подстрекательством занимается моя тёща.

– Ну да, как мужчина понимаю вас, тёщу не жалко, – неожиданно ляпнул Кёртис.

– У меня прекрасная тёща! – возмутился Сандокан. И это была правда, Сандокан очень уважал Джапи. – И потом взаимодействовать с лысыми обезьянами безопасно, через стекло они ничего нам сделать не могут. А сведения, которые Личи добывает при этом общении, дают нам бесценные аурограммы.

– А вдруг лысые обезьяны тоже изучают нас. С другой стороны, – Кёртис, видимо, начал успокаиваться.

– А они и изучают, – скромно сказала Личана, – они даже выделяют для общения с нами специальных людей, «киперов». Мы сильно подозреваем, что они являются учёными со стороны лысых обезьян.

– Во-о-от, – протянул Кёртис, – а вы, госпожа Тана, ведёте себя не как учёный, а как, я извиняюсь, фотомодель. Постоянно вертитесь рядом со стеклом и позволяете себя фотографировать.

– А почему нет, собственно? – спросил Сандокан, – Личи же прекрасно выглядит, пусть думают, что мы красивые.

– Спасибо, Сандокан, – вежливо сказала Личана. А про себя подумала: «Щас рванёт». И рвануло.

– То есть, по-вашему, господин Хапер, нам достаточно быть просто красивыми?! – взревел Кёртис. – Вас не смущает, что в глазах братского вида мы выглядим идиотами?

– Братский вид? – изумился Сандокан, – а пять минут назад были лысыми обезьянами, и очень опасными.

Обстановка уже конкретно так накалилась, Личана пыталась найти разумный выход, но получалось не слишком хорошо.

– Но ведь это вы запретили нам напрямую взаимодействовать с лысыми обезьянами, – осторожно начала Личана, – поэтому мы вынуждены придерживаться парадигмы «орангутаны», существующей у лысых обезьян. И вообще, вы думаете, мне очень нравится притворяться дурочкой?!

– Очень похоже на то!

Личана в этот момент подавилась от возмущения.

– Например, тёща господина Хапера просто смотрит на людей. А вы что-то исполняете, – тут Кёртис задумался, а стоит ли ходить уж совсем по тонкому льду и добавлять следующую фразу, но всё же решил добавить. – Хуже вас себя ведёт только ваш приёмный сын!

Увидев, что Личана готова взорваться, Сандокан торопливо заговорил:

– А Матику-то вам что сделал? Ну забавляется ребёнок, подумаешь…

– Он ведёт себя как полноценный подстрекатель.

– Он ведёт себя как ребёнок, обычный, – отчеканила Личана. И тут же мысленно засомневалась в своих словах.

– Среднестатистические дети обычно не пытаются выманить у лысых обезьян фотоаппарат! Это самая возмутительная экспозиционная аурограмма в истории! – сгустил краски Кёртис.

Те лысые обезьяны (самоназвание «люди»), которым, в отличие от киперов, было запрещено взаимодействовать с экспозиционщиками, условно назывались «посетителями экспозиции». Так вот, посетители экспозиции очень любили создавать аурографии и ауросъёмки экспозиционных обезьян с помощью своих устройств, которые назывались фотоаппараты, видеокамеры и смартфоны. Одна посетительница настойчиво фотографировала подошедшего к стеклу Матику. Матику, как водится, начал смотреть посетительнице в глаза. Среди понгинианцев (человеческое название – «орангутаны») это действие считалось весьма неприличным, но лысые обезьяны реагировали на него спокойно. Личана предполагала, что им даже нравится, но это, конечно, требует отдельных научных исследований. Так вот, Матику смог с помощью мимики и жестов каким-то образом донести до фотографировавшей его женщины, что он хочет заглянуть внутрь фотоаппарата. Во всяком случае, женщина вытащила из фотоаппарата какую-то мелкую деталь и показывала ему, а он рассматривал. И даже потом пытался объяснить Джентону и Джелаю, что он видел. Но они, похоже, не поняли.

– Эх, жалко, что не выманил. Мне было бы интересно, из чего он состоит, – прервал Сандокан мысли Личаны.

– Спроси у него, он расскажет, – ответила Личана.

– Вы обсуждаете это так, как будто бы всё нормально! – продолжал вопить Кёртис. – А между тем, у вашего Матику даже нет лицензии!

«Вот же идиотизм», – подумала Личана. Нет, не подумала, а услышала.

– Вот же идиотизм, – сказал Сандокан, – откуда у мальчишки лицензия на подстрекательство?

– Зачем вы вообще позволяете ребёнку подходить к стеклу экспериментального помещения? – строго спросил Кёртис.

– Дети у нас пока ещё наделены свободой перемещения, – ядовито ответила Личана, – Матику сам подходит к стеклу, потому что ему это нравится. Как я могу ему помешать? Привязать за ногу к дереву внутри экспозиционной камеры?

– Но вы же можете ему просто запретить!

– Как я ему объясню этот запрет? Он же ничего плохого не делает.

– А зачем объяснять? Он же ребенок, – убеждённо сказал Кёртис.

– А я взрослая. И всё равно не понимаю. И вообще, давайте оставим в покое моего родственника. И объясним мне. Если я не должна прикидываться дурочкой на экспозиции, стало быть, я должна подойти к лысым обезьянам и сказать им: «Здраствуйте, я старший научный сотрудник Личана Тана, изучаю вас так же, как вы меня. А за легко переходимой границей у вас перед носом есть развитая цивилизация, о которой вы знать не знаете». Так?

Господин Кёртис был поражён. Искал контраргумент, но, очевидно, не нашёл и промямлил:

– Но, Личана, вы же не можете говорить по-человечески.

– Звуками не могу. А вот жестами – вполне себе. Если надо – выучу. Это не сложнее, чем универсальный жестовый язык, которым мы переговариваемся с обезьянами в соседних помещениями.

– Нет-нет. Не нужно таких радикальных мер, продолжайте исследовать, как всегда, – с рекордной скоростью слился Кёртис, – вам виднее, в конце концов, вы родились на экспозиции.

Это была правда, Личана родилась на экспозиции, и до определённого возраста даже воспитывалась киперами, поскольку мать отказалась от неё при рождении. У понгинианцев такое случается, бывает даже, что ребёнок какое-то время не признаёт себя орангутаном. Но у Личаны таких проблем не было, так как по другую сторону её быстренько взяла в оборот одна из многочисленных родственниц, и в целом до юности Личана доросла без каких-либо особых забот.

В юности, правда, одна проблема возникла – экспозиционным обезьянам довольно часто не удаётся найти себе пару в деревне. Нет, не потому что они непривлекательные, скорее, наоборот, во всяком случае, у Личаны с этим точно не было проблем. Просто девушек и юношей с экспозиции частенько заставляют вступать в брак по киперской разнарядке – то есть лысые обезьяны просто привозят тебе жениха или невесту, а то и того чище – отправляют тебя к будущему супругу. Разумеется, мнения самого экспозиционщика никто не спрашивает, а потом ещё удивляются, почему у пары нет потомства. Личану по киперской разнарядке выдали замуж за опасного самца Джентона. Все говорили, что он плохо обращается с самками. Возможно, так и было. Но Личана не знала о том, что Джентон опасный самец и его полагается бояться, поэтому при попытке будущего мужа отобрать у неё принесённый в экспериментальную камеру ананас Личана незатейливо огрела жениха поленом по голове. С этого дня у супружеской пары установились мир и покой.

Личана и Сандокан шли по домам. Разумеется, жили они не в экспериментальной камере, а в аккуратном посёлке городского типа под названием Тирокконт. В экспериментальную камеру они, что называется, прыгали, то есть проходили через сложную систему отсеков. Учёный совет также проходил не в экспериментальной камере, более того, господин Кёртис никогда не был на экспозиции.

– Хорошо хоть, это теперь проклятием не считается, – глубокомысленно изрёк Сандокан.

– Что? – спросила выведенная из задумчивости Личана.

– Нахождение на экспозиции, Личи, – мягко проговорил Сандокан, – не знаю, как ты, а я ещё застал те времена, когда экспозиционщиков больными называли и боялись.

– Ну, я, когда Коко совершила первый прямой контакт с человеком, в детском садике была, – припомнила Личана, – так что не очень застала. Скорее, почти не застала.

– А я застал, в меня пальцем тыкали и обвиняли в колдовстве, – вспомнил Сандокан тяжёлое детство.

– Ауролог – это почти колдун, – убеждённо сказала Личана, – но да, ребёнком это тяжело переживается. Я часто думаю о том: детей-то зачем на экспозицию помещать? Почему, если родители экспозиционщики, то дети автоматически получают этот статус?

– А что? – удивился Сандокан, – Алиса, по-моему, любит экспозицию: куча зрителей, можно не только перед родителями и бабушкой повыпендриваться. Посетители хлопают опять-таки. А мы, если и хлопаем, то по одному месту, а не в рамках аплодисментов. Алиске нравится, в общем.

– А Джелаю – нет! – Личана, наконец, решила рассказать, что её беспокоит. – Он регулярно спрашивает, почему посетители на него пялятся.

– Не сахарный, привыкнет, – довольно жёстко сказал Сандокан, – все же привыкают.

– Я не сомневаюсь, что он привыкнет, – Личана не знала, как сформулировать мысль, что случалось с ней крайне редко, – дело в другом, Джелай периодически… Не знаю, как это назвать… Дуреет, что ли. Нам киперы в экспериментальную камеру тканей накидали. Хорошие ткани, кстати, я одну даже забрала на платье. Так вот, он в эти ткани кутается.

– Ну, играет ребёнок. Что такого-то?

– Это он на экспозиции в ткани кутается. Потом выходим с экспозиции, а он лезет дома в шкаф и мои платья рассматривает. Как-то неправильно это. Ведь мальчишка же он, не девочка.

– Может, структуру ткани изучает? – попытался обелить Джелая Сандокан.

– Как-то слабо верится. А ещё нам накидали конусов из незнакомого материала, ну, того самого, который мы с тобой на материаловедческую экспертизу отправили. Кстати, есть результаты?

– Ещё нет.

– Так он напялил этот конус на голову и вопил, что он волшебник, – Личана осуждающе вздохнула, – у Алисы такого не бывает?

– Нет, она всё больше едой кидается. Тоже достала просто, – пожаловался Сандокан (дома пожаловаться на дочку не получалось, жена и тёща его бы за это осудили), – ну, ничего, у вас ещё Матику есть.

– А Матику – вообще тихий ужас, – Личана немного подумала, – нет, громкий. Джелай, значит, этот конус на голову надел, а Мотя в него орал. В конус, а не в Джелая. Звук разносился по всей экспериментальной камере. Как будто его без усилителя не слышно! И так без конца орёт…

– Интересный эффект, нужно исследовать, – неожиданно заключил Сандокан.

– Только не в моей экспериментальной камере, – сказала Личана и засмеялась.

Засмеялся и Сандокан.

Эти события Личана во время утренней растяжки пересказывала Джентону. Он проникался.

– То есть тебе за Мотины выходки теперь не только на родительском собрании, но и на учёном совете попадает, – хихикнул Джентон. И тут же об этом пожалел.

– Ты часто на родительские собрания ходишь? – неласково спросила у него супруга, – сходил бы и полюбовался на своего любимчика.

– Нет у меня никаких любимчиков, – веско заявил Джентон и тут же с тревогой произнёс, – что он опять натворил?

– Пока ничего, но обязательно натворит, это же Матику.

– Ну почему ты всегда ждёшь от Моти чего-то плохого?

– Может, потому что он постоянно делает что-то плохое?

Джентон хотел возразить, но Личана предупреждающе подняла руку:

– Джентон, дети.

Резко открылась дверь, и из внутреннего помещения послышалась возня. Потом в экспериментальную камеру радостно, с триумфальным выражением лица заскочил мальчишка-орангутан околоподросткового возраста (по человеческим меркам пятиклассник или шестиклассник), мелкий, худой, но с круглым лицом. Мальчик двигался очень быстро, но при этом его движения были дергаными и резкими. Он сделал круг почёта по экспериментальной камере, попутно уронив пластиковую канистру, на которую Личана заботливо разложила ткани, и взлетел на середину дерева. Дерево располагалось в экспериментальной камере под углом сорок пять градусов к полу. В этот момент в камеру лениво вошёл ещё один мальчик такого же возраста или чуть постарше. Он был крупнее первого, более крепкого телосложения. Его узкое умное лицо выражало подчёркнутую надменность. Он никуда не спешил. Первый мальчик на дереве показал язык и издал неприлично-фыркающий звук. Второй мальчик медленно посмотрел на первого и спросил:

– Ты дурак, Джелай?

– Привет, парни, – улыбнулся Джентон.

Личана в этот момент злобновато группировала ткани:

– Доброе утро, дети. Хотя какое оно доброе? Ты мне все ткани разбросал, паразит. А я только выкройку наметила.

– Мам, я помогу, – Джелай спрыгнул с дерева и, получив в полёте явно неестественное ускорение, предположительно от пинка, рухнул у ног матери.

Матику аккуратно рассматривал свои ногти. Личана живо представила сына, изучающего платья, и сказала:

– Не надо, я сама, – потом вспомнила о просьбе Сандокана, – Матику, дядя Сандокан хотел с тобой поговорить.

Ногти стали ещё интереснее.

– А чё я сделал? – произнёс Матику. Он был явно чем-то обеспокоен.

«Опять где-то накосячил, а мы ещё не в курсе», – догадалась Личана.

– Я не знаю, – спокойно объявила Личана, – но Сандокан разберётся.

Джентон посмотрел на жену и возмущённо приподнял надбровные дуги. Матику явно собирался писать диссертацию по ногтям, но, поняв, что его ногти разглядывает вся семья, наконец, объявил:

– Я не виноват, она первая начала.

«Ах, вот оно что! Алиса. Опять», – безошибочно определила Личана.

– Хватит уже, – одёрнул жену Джентон, – Сандокан тебя про самку лысой обезьяны с фотоаппаратом, с которой ты через стекло разговаривал, спросить хочет.

– Педагогика насмарку, – сказала Личана Джентону, а Матику объявила:

– Сандокан зайдёт сегодня после обеда.

Глава вторая

Внук неопределённого статуса

Личана вздохнула, вечером она явно прослушает лекцию Джентона о том, что придирается к Матику и что нельзя было выводить его на чистую воду путём манипуляций. Личана и сама понимала, что часто несправедлива к мальчишке, но ничего поделать с собой не могла. Матику приходился им с Джентоном не сыном, как думало большинство окружающих, а внуком.

У Личаны и Джентона было пятеро детей, впрочем, двух дочерей киперы забрали почти сразу после рождения, так что чета Тана их не воспитывала. С девочками они общались от случая к случаю, просто по-родственному, детско-родительских отношений, понятное дело, с Джуди и Лорейн не было. Зато Личана периодически помогала воспитывать чужих малышей, приведённых в их локацию киперами, потом малышей забирали киперы, с ними Личана тоже поддерживала отношения. Из своих родных детей Личана с Джентоном воспитывали троих – Захара, Мишель и вот теперь Джелая. Впрочем, «воспитывали» – громко сказано, Джентон, скорее, придерживался воспитательной политики жены.

Старший сын Захар был беспроблемным ребёнком, прямо эталонно-приличным, поэтому Личана наивно считала себя и мужа (ну, прежде всего, конечно, себя) гениальными педагогами. И очень сильно удивилась, когда Мишель оказалась в положении в подростковом возрасте. Проблемы усугублялись тем, что Мишель успели отправить замуж по киперской разнарядке в место, весьма далёкое от их родного дома. Личана навела справки о женихе, по счастью, сделать это было нетрудно, ведь Бату, будущий муж Мишель, был соседом Захара по экспозиции.

Бату оказался нормальным парнем, правда, доставляющим киперам немало проблем, чего стоит выманивание бананов у посетителей путём забрасывания из экспериментальной камеры удочек, которые он находчиво сооружал из тряпок. Ну и бог с ними, с методами на экспозиции, главное, что дочке повезло: у них с Бату случилась любовь с первого взгляда, что в браках по киперской разнарядке является большой редкостью и удачей. Но дальше всё пошло не так удачно. В положенный срок Мишель родила сына, мальчик родился с переломом теменной кости. Травма была очень серьёзной, новорожденного Матику долго лечили человеческие лекари и, в конце концов, вылечили. На этом неприятности не кончились, наоборот, для Матику и Личаны они только начались. Мишель категорически отказалась воспитывать сына, причём Бату, как удалось позже узнать Личане, не возражал против появления пасынка. Лысые обезьяны подумали и решили отправить мальчишку, которому не было ещё и года, в город, где на экспозиции работала его бабушка.

В результате в один из дней на экспозицию, где Личана разрывалась между рабочими обязанностями старшего научного сотрудника и заботой о новорожденном Джелае, принесли внука. Поймите Личану правильно, в тот момент она не испытала нежной привязанности к внезапно свалившемуся ей на голову родственнику. Плюс ко всему они с Джентоном были в шоке от поведения дочери. Но нужно было что-то делать.

– Мы не потянем одновременно двух детей, Джентон.

– Потянем, ведь бывают же у обезьян близнецы, – убеждённо сказал Джентон.

– Если ты про Ферразов, – одна из их соседок в посёлке в том же году родила близнецов, – то Вероника Ферраз – домохозяйка, а я всё-таки работаю…

И тут им в экспозиционное помещение принесли Матику, до этого его показывали лишь через стекло. Личана посмотрела на внука и насторожилась. У Матику был удивительно осмысленный взгляд и странное выражение лица. Джелай сполз с её коленей и потянул к Матику ручки. Личана ещё раз посмотрела на Матику, она поняла: его выражение лица было почти человеческим, Мотя, как его называли киперы, смотрел, как кипер.

– Я не уверена, что мы справимся, – снова сказала Личана.

– Я сам буду его воспитывать, – вдруг сказал Джентон.

Проблемы начались почти сразу, киперы проводили что-то, что у них называлось «адаптация», то есть изначально внука выдавали на пару часиков, а перетащить его на другую сторону экспозиции не удавалось. Адаптация затянулась надолго, в результате к тому возрасту, в котором дети начинают говорить, Матику не знал понгинианского. И не особо хотел знать, родным языком Мотя считал язык лысых обезьян. Матику периодически пытался говорить по-человечески, что у него, разумеется, не получалось, речевой аппарат лысых и нелысых обезьян устроен по-разному, Личана, как специалист, это хорошо понимала. Джентон же был вынужден в спешном порядке вспоминать человеческий жестовый, который он неплохо знал когда-то, и учить внука разговаривать через жесты. Это было довольно сложное мероприятие и довольно долгое. В конце концов, Матику заговорил на понгинианском, правда, то, что они вскочили буквально в последний вагон формирования речевых способностей, всё же сказалось, Мотя разговаривает как бы с акцентом, рублеными фразами. «Слишком много разговаривает», – вставила про себя Личана.

На данный момент Матику «слишком много» разговаривал с Сандоканом.

– А как ты смог донести до самки лысой обезьяны, что тебе интересно устройство фотоаппарата?

– Мне неинтересно устройство фотоаппарата, дядя Сандокан, – несколько виновато произнёс Матику, – я просил её изображение показать, но она не врубилась. Ужас какая тупая.

– Ты ей ногой в стекло постучал, она просто офигела, – предположил Джелай.

– Джелай! Что за слова! – на всякий случай сказала Личана.

– Но она же правда офигела, мам, – простодушно повторил Джелай.

– Джелай!

– Но если действительно офигела, – подтвердил Джентон.

– Джентон! – Личана подняла лицо к небу и страдальчески произнесла: «А-а-а!» Этот жест обычно производил фурор на экспозиции. На домочадцев он не особо действовал.

– Потом она что-то вынула из фотоаппарата и стала махать этой маленькой штучкой, – Матику в воздухе помахал ладонью.

– А что за штучка, ты не рассмотрел? – продолжал расспрашивать Сандокан.

– Не особо, она плоская и во-о-от такусенькая, – Матику пальцами отмерил в воздухе пространства два на три сантиметра, – сделана, видимо, из того же материала, что и наши канистры.

«Ни фига себе – не особо», – про себя восхитился Сандокан, а вслух добавил, обращаясь, по большей части, к Личане:

– Теперь, главное, понять, для чего лысым обезьянам эта штука.

– Зачем? – некстати спросил Матику.

Такие вопросы раздражали Личану, особенно тогда, когда она не знала на них ответа. Как сейчас.

– Затем, что мы с Сандоканом – учёные, и должны исследовать любые проявления людей.

«Как же пафосно у меня получилось», – не похвалила себя Личана, а Сандокану сказала:

– Может, зарядное устройство? – они знали, что человеческой электронике нужна подзарядка.

– Человеческие зарядники офигеть какие большие! – сообщил Матику. – Я видел на ветеринарном тренинге.

– Снова «офигеть»? Вы других слов не знаете, что ли? – возмутилась Личана. И три её мужика радостно ответили:

– Да.

Личана задохнулась от возмущения, а мужчины, между тем, продолжали оживлённый научный диспут.

– Не знаю, может, та мелкая штучка – портативный принтер? – выдал умную фразу далёкий от науки Джентон.

– Принтер – это большая штуковина, в такой корпус, как показал Мотя, не поместится, – возразил Сандокан.

– Может, это переносчик, – сказал Джелай.

– Ну уж, – усомнилась Личана.

– Ну, вот папа говорит – принтер, а ведь проще донести информацию на маленькой штучке, чем печатать из фотоаппарата.

– И потом, я видел у лысых обезьян печатающие фотоаппараты, – сказал Сандокан, – они выглядят по-другому. Вот если бы перетащить за стекло такое устройство…

– Как его перетащишь? – спросила Личана. Вопрос был преимущественно риторическим, но внук почему-то решил ответить:

– Можно с ветеринарного тренинга свистнуть.

Личана и Джентон одновременно сделали строгие лица, но не успели ничего сказать.

– А что? Взять шест подлиннее, тогда можно через решётку действительно достать. Тем более что большинство человеческих фотоаппаратов имеет вязочку сбоку. Её можно подцепить. Но ведь киперы обычно с фотоаппаратами наперевес не ходят. И на тренинг их тоже не тащат.

– Сандокан, ты серьёзно?! – воскликнула Личана, – Матику только что предложил обворовать представителей сестринского вида, а ты рассматриваешь это предложение! Он-то, ладно, не соображает, но ты-то взрослая обезьяна!

– Но идея, правда, рабочая, – начал оправдываться Сандокан.

– Это же воровство. И, в конце концов, это неприлично, – Личана приняла горделивую позу.

– Кстати, о воровстве, – неожиданно вспомнил Сандокан и повернулся к Матику, – Матику, ты случайно не знаешь, зачем моей дочери потребовались мелки с ветеринарного тренинга, да ещё и в таком количестве, что они не помещались в руки.

У Матику забегали глазки.

– Может, погрызть хотела? – самым невинным тоном сообщил он.

– У нас этих мелков целый склад, – сообщил Джентон, – я ещё удивлялся: вроде как, их положено возвращать. То есть это не остатки, а ты их с ветеринарного тренинга украл?

«Опять развёл Джентона, как ребёнка», – подумала Личана. Матику молчал.

– Почему у вас с Алисой одновременно проснулась жгучая потребность в мелках в организме? – Личана сделала упор на слове «одновременно».

– Нельзя, что ли, мелок погрызть? – довольно агрессивно спросил Матику.

– Да ладно, мелки, – вздохнул Сандокан, – у Алисы руки ещё и в угле были…

«Вот бестолочь. Не могла, что ли, руки помыть?» – неприязненно подумал Мотя про свою подельницу.

– Если Алиса где-то залезла в уголь, я-то тут причём? – совершенно искренне возмутился Матику.

Личана выразительно махнула рукой на внука.

– А Алиса что про всё это говорит? – спросила Личана у Сандокана.

– Сказала, что хотела накраситься, – Сандокану даже произносить это было неловко.

«Накраситься? Углём?! Чтоб я ещё когда-нибудь в жизни связался с девчонкой!»

– На самом деле, мы просто хотели порисовать, – Матику собрал волю в кулак и собрался врать дальше.

– Ты не умеешь рисовать. Вообще, – сухо прокомментировала Личана.

– Именно! – Матику почуял надежду, – поэтому Алиса меня подтягивала. Честно-честно, дядя Сандокан.

– Ты в это веришь? – без особой надежды спросила Личана.

– Придётся пока принять эту версию, – констатировал Сандокан, – а сейчас я пошёл к себе, думать про фотоаппарат. И про уголь.

Сандокан ушёл, выразительно посмотрев на Матику.

Личана демонстративно отправилась заниматься своими делами, она знала, что сейчас пытаться добыть из Матику какие-то сведения совершенно бессмысленно, поэтому Личана подошла вплотную к стеклу экспериментальной камеры. За стеклом замаячила парочка лысых обезьян. Личана хорошо умела работать с аудиторией, она поймала взгляд самца и приветливо улыбнулась, человеческий мужчина заулыбался в ответ. Джентону это не понравилось, но его много раз просили не мешать жене работать. Человеческая женщина посмотрела на Личану и заулыбалась тоже. «Как интересно! – подумала Личана. – То есть понгинианцы в этом случае ревнуют, а лысые обезьяны – нет. А вот в случае детей дело обстоит наоборот».

– Джелай, иди сюда! – позвала Личана.

Джелай болтался на подвешенном посреди экспериментальной камеры колесе и делал вид, что не слышит. Хотя не услышать зычный голос Личаны в небольшом замкнутом пространстве было сложно.

– Джелай, ты меня слышал? – ровным голосом повторила Личана.

– Что, мам? – Джелай решил не испытывать судьбу.

– Иди сюда, поможешь мне произвести впечатление на этих лысых обезьян.

– Может, позже, мам? Смотри, как круто я уравновесил колесо.

Личана посмотрела на колесо – на нём было навязано странного вида полотнище. Концы полотнища сползали вниз. На концах болтался Джелай.

«Ну вот, опять тряпки», – с раздражением подумала Личана, а вслух сказала:

– В данном случае, нельзя говорить уравновесил – колесу совершенно всё равно на твоё полотнище. Иди сюда, щас же!

Джелай со счастливым видом продолжал мотаться на колесе. «Уже через раз слушается, что в подростковом возрасте-то будет!» – ахнула про себя Личана и вознамерилась забрать сына с полотнища силой. У неё бы это получилось – Личана была крупной дамой, а её сын Джелай – наоборот, мелким. Личана уже было двинулась в сторону Джелая, когда увидела, что к стеклу с другого конца камеры подошёл Матику. Какая-то человеческая женщина толкала своего ребёнка в сторону стекла, чтобы ребёнок, очевидно, насладился обществом обезьяны. Матику улыбнулся человеческому ребёнку. Разумеется, этого делать не следовало. Человеческий ребёнок тут же резко отвернулся и уткнулся в ветровку мамы.

– Зря улыбаешься, – сказал Личана внуку. Мотя повернулся к ней всем корпусом, Личана поморщилась – в эту минуту она прекрасно понимала чувства человеческого ребёнка. Дело в том, что Матику улыбался не так, как это принято у обезьян, с использованием зубов, а почти по-человечески, одними губами. Довольно приятное обычно лицо внука выглядело сейчас жутковато.

– Но, Личана, – Матику не называл её «бабушка» или «мама», – лысые обезьяны друг другу всё время улыбаются.

Ревущий перед матерью человеческий ребёнок сейчас весьма противоречил этому утверждению.

– Ну вот, ты его напугал, – вздохнула Личана и начала объяснять, – когда они улыбаются друг другу – это одно, а мы всё-таки представители другого вида, и взаимодействовать друг с другом нам следует осторожно.

– Но ты же тоже только что самцу улыбалась, а он – тебе, – возразил Матику.

– Это другое дело.

– Ага, когда то же самое делает взрослый, так это всегда «другое дело»! – Матику просто лучился сарказмом, что, надо признать, для его возраста, тоже было необычным.

Личана раздумывала: «Ладно, кто-то должен сказать ему правду».

– Просто ты улыбаешься, как человек! Это даже понгинианцам неприятно, не то, что лысым обезьянам! – выпалила Личана, – И нечего сиять, это не комплимент!

– А киперам нравится! – вдруг сообщил Матику. – И взрослым лысым обезьянам тоже! Меня только детёныши не переваривают.

«А ведь на этом можно доказать мою теорию», – подумала Личана. Что сказать, Матику был любимчиком публики.

– Только вот киперы почему-то перестали со мной играть, лишь гладят через решётку. Ну, признайся, Личи, это ты им запретила? Что я такого сделал, чтобы так меня наказывать?! – со звоном в голосе проговорил внук.

– Опять ты за своё?! Я же уже объясняла, что это естественный ход вещей. Каждый понгинианец в определённом возрасте перестаёт напрямую общаться с киперами. Это не зависит от твоего поведения, и я тут не причём. Это инициатива киперов!

Если честно, Личана радовалась тому, что внук будет меньше общаться с людьми. У Моти сформировалась почти патологическая привязанность к лысым обезьянам, он не только с удовольствием взаимодействовал с ними, он даже охотно шёл к ним на руки, а доверял явно больше, чем обезьянам нелысым. Поэтому ограничение общения с ними Матику воспринял, как расставание с близкими родственниками, и даже больше, ведь, например, за всё время жизни с Личаной и её семьёй Мотя ни разу не спросил, где его мать. Но самое неприятное было в другом: хотя Джентон обстоятельно и заранее объяснял, что ограничение общения с киперами неминуемо, Матику почему-то решил, что бабушка и дедушка таким образом наказали его за плохое поведение и время от времени пытался добиться амнистии.

– А я не верю! – уже совсем со слезами кричал Матику. – Они не могли просто так меня бросить!

– Ну и не верь! – в сердцах сказала Личана, подняла голову вверх и заорала: – А-а-а!

Джапи Хапер когда-то подсказала ей этот способ обретения внутренней гармонии, непонятно как, но это работало.

Матику удалился в угол, бормоча что-то нелицеприятное в адрес бабушки, и стал угрюмо выбирать семечки из стружки на полу и есть их. К нему подпрыгнул Джелай.

– Мотя, а что вы с Алисой делали?

– Ничего. Отстань, – желания общаться с названным братом у Матику явно не было.

– Ну скажи, что вы делали? – не отставал Джелай.

– У тебя глюки, что ли? Я же сказал: ничего, – Матику чуть возвысил голос.

– Дядя Сандокан же сказал…

– Вот у Сандокана и спроси…

Джелай от избытка эмоций укусил брата за плечо.

– Ай! Джелай, ты совсем псих, что ли!?

Матику вскрикнул достаточно громко: к месту потасовки двинулась Личана. Эффект получился совсем не такой, как хотелось Джелаю.

– Вы с Алисой вечно затеваете что-то крутое, а меня не зовёте, – Джелаю хотелось сказать что-то очень обидное, – с невестой.

Лицо Матику слегка видоизменилось, но он ответил не хуже:

– Больно надо с маменькиным сыночком связываться!

– Кто маменькин сынок? Я? – заорал Джелай.

– А, может, я? – насмешливо переспросил Матику.

Джелай с воплем ринулся в атаку, но Матику был крупнее, поэтому он довольно быстро утрамбовал Джелая в опилки. В этот момент подошла Личана. Матику боязливо спрятался за лежащим в опилках Джелаем. Это было не очень-то логичное действие, но не убегать же.

– Что вы тут делаете? – Личана подняла сына из опилок.

– Мотя мне новый захват показал, всё хорошо, мам, – быстренько соврал Джелай.

Личана сделала вид, что поверила и отошла. Матику потянул Джелая в угол:

– Ладно, слушай.

…Вечером семейство Тана выходило с экспозиции, выход был из здания ИИВП. Личана увидела, что Джелай чему-то очень обрадовался, у Джентона глаза полезли на лоб, а Матику начал внимательно смотреть в сторону. Личана посмотрела на стенку. На стенке было углём намалёвано огромное, похожее на гору страшилище, в котором только самый смелый зритель мог бы заподозрить гориллу. У страшилища были огромные белые зубы и красные глаза. Внизу красовалась подпись: «Клеопатра». На другой стенке было значительно больше похожее на гориллу существо с подписью: «Дядя Зур». Личана медленно повернулась к Матику.

Глава третья

Беспокойное семейство Сандокана Хапера

Алиса Хапер стояла посреди комнаты и смотрела в сторону и на потолок с прямо-таки вызывающей невинностью. В принципе, показывать, что она никогда ни в чём не виновата, у неё получалось намного лучше, чем у Матику, потому что, во-первых, Алиса была девочкой, во-вторых, она отличалась миниатюрностью и постоянно ходила в розовом. Эти обстоятельства, как правило, успешно обманывали посторонних и даже школьных учителей. Но в данном случае суд присяжных состоял из её родителей Джавы и Сандокана, а также бабушки Джапи, то есть на амнистию рассчитывать не приходилось.

– И тебе не стыдно? – вопрошала Джапи, красивая полная пожилая дама.

– Нет, – не думая ни секунды, сообщила Алиса.

– Как тебе может быть не стыдно! – возмутилась Джава, тоже красивая, но молодая дама. Джава была очень похожа на Джапи.

– А чего стыдиться? Я же ничего не делала! – нагло заявила Алиса и захихикала. – Но рисунки у кого-то получились офигенными.

– Не такими уж и офигенными, Клеопатра почти не узнаваема, – сообщил Сандокан.

– Сандокан! – в два голоса крикнули Джава и Джапи.

– А вот Зур вышел, что надо. Похож, – не обращая внимание на дам продолжил Сандокан.

– Ну, конечно, ведь Клеопатру Мотя рисовал. А дядю Зура – я, – самодовольно выдала Алиса. И прикусила язык.

Джапи и Джава довольно заухмылялись. Сандокан сделал широкий жест рукой.

«Мотя меня убьёт. Он-то ни за что не признается».

У Алисы на лице отразился весь спектр переживаний, связанных с отношением Матику к тому, что она раскололась таким позорным образом. Мама и бабушка приняли несчастное лицо Алисы за раскаяние в содеянном.

– Алиса, мы видим, что тебе стыдно, – проникновенным голосом начала Джапи.

– Нет, не видим, – сообщил Сандокан.

– Как это не видим? – Джапи очень удивилась. – Но она же расстроилась, следовательно, ей стыдно.

– Ей стыдно, потому что она своего подельника нечаянно выдала, а не потому, что она горилл на стенке намалевала, – объяснил любимой тёще Сандокан.

«Нет, не убьёт, – решила Алиса, – ещё хуже. Он просто решит, что я дура».

– Вообще-то Алиса по-прежнему здесь, а вы её в третьем лице обсуждаете, – укоризненно сказала Джава, – так нельзя.

– А делать мне замечания при ребёнке можно? – спросил у жены Сандокан.

– Тихо! Мы все трое взрослые и должны быть заодно, – напомнила Джапи цель сборища, – так, Алиса, папа правду говорит, что тебе ни капельки не стыдно?

Тут Алиса действительно погрустнела, ей не хотелось расстраивать бабушку, но она решила сказать правду:

– Нет, бабушка, мне не стыдно.

– Почему тебе не стыдно? Клеопатра Хэл – такая хорошая девочка, умница, отличница.

У Алисы и Сандокана закралось подозрение, что Джапи очень плохо знала Клеопатру.

– Тупая воображала, – чётко проговорила Алиса.

– Что-о?

– Это я про Клеопатру, бабушка, а не про тебя, – поспешно уточнила Алиса.

– В любом случае, не следует выражаться так экспрессивно. Ну, хорошо, предположим, Клеопатра тебе не нравится…

– Я её ненавижу, – опять поспешно уточнила Алиса.

– Предположим, Клеопатра тебе не нравится, – проигнорировала уточнение Джапи, – но рисовать-то её в таком виде зачем?

– Как – зачем? В знак протеста.

«Мы просто картон для плаката стащить не смогли», – едва не ляпнула Алиса, но на этот раз вовремя остановилась. А то взрослые и так уже, что называется, «спали с лица».

– И против чего же был сей протест? – поинтересовалась Джапи.

– Против произвола ботаников! – чётко отбарабанила лозунг Алиса. Вообще, она не очень понимала, что ей сделали ботаники, но раз Мотя сказал, значит, так оно и есть.

Взрослые выразительно переглянулись.

– Допустим, у бота… у хороших учеников могут быть свои просчёты, но это всё равно не повод рисовать их на стенке, – увесисто сообщила Джапи, – это, во-первых, некрасиво, а во-вторых, вы-то сами с Матику чем лучше? Нарисовали на стенке, считай, мелкое хулиганство. Вы тоже творите произвол, получается.

Алиса обдумывала эту сложную языковую конструкцию. Из задумчивости её вывел отец.

– Ну вот, зависла, – это он маме и бабушке, – меня тут вот что интересует. Ладно Клеопатра. Не очень правильно, но хотя бы понятно. А Визури-то вы зачем на стенке изобразили?

– Дядя Зур – стражник.

– И что? Вы пока ещё не очень злостные нарушители правопорядка.

– Ключевое слово – пока, – вставила Джапи.

– Стражник, он, папа, за порядок. А значит, за ботаников.

– Гм… Ясно, – Сандокан повернулся к жене и тёще, – у меня – всё.

– Дело даже не в том, что нехорошо рисовать на стенке, – вступила Джава, – а в том, что Клеопатра и дядя Зур – наши соседи. А с соседями важно поддерживать хорошие отношения. Я, например, дружу с тётей Кирой, а ты карикатуру на её дочку и мужа на стенке нарисовала. Ей будет очень неприятно. Если бы Клеопатра изобразила на стенке тебя и Сандокана, мне тоже было бы неприятно. Она огорчится, и я вместе с ней. Понимаешь?

Алиса теперь огорчилась по-настоящему, рассматривать свои художества под этим углом ей в голову не пришло.

– Понимаю, мамочка. Я извинюсь, – Алиса уткнулась матери в живот.

– Надеюсь на это, – Джава погладила дочку по голове.

Но скромности и раскаяния Алисе хватило, как всегда, на полчаса. Дальше Алиса занялась любимым делом, а именно: начала спорить с бабушкой. Джапи пыталась усадить Алису за выкройку. Алиса осваивать шитьё не хотела. Джапи, как и все бабушки-приматы, сообщила:

– Не будешь уметь шить – никто замуж не возьмёт.

– Но мама же не умеет шить, – бесхитростно заявила Алиса, – а папа на ней женился.

Джава закашлялась.

– Это сейчас мама разучилась без практики, а раньше умела, – невозмутимо сообщила бабушка.

– А зачем нужно уметь шить? – спросила Алиса.

– Да, зачем? – Сандокана это искренне заинтересовало.

– Нужно уметь не шить, а заниматься рукоделием. Любым. Усидчивость развивать, а с ней у Алисы проблемы, да и у Джавы были в детстве, – пояснила Джапи.

– А зачем мне усидчивость?

– Иногда, чтобы чего-то достичь, нужно терпение, – Джапи понимала, что изъясняется непонятно, – как бы тебе объяснить? Ну, например, чтобы исправить двойку по не очень любимому, но необходимому предмету, нужны терпение и усидчивость.

– То есть вы всё-таки хотите из меня ботаничку сделать?! – завопила Алиса.

Бабушка с равнодушным выражением лица ударила тряпкой по столу, попутно порушив выкройку. Алиса резко проявила интерес к разработке платья. Джапи спокойно стала ей помогать.

Джапи умела построить Алису. Да, честно сказать, Джапи могла построить кого угодно. Глава семьи смотрел на это дело и думал, что без Джапи им пришлось бы сложновато, поскольку и ауролог Сандокан, и лекарь Джава были заняты своими работами, возможности вплотную заниматься развитием дочери у них не было. Джапи когда-то работала учительницей в школе, но сейчас работу она бросила и сконцентрировалась на воспитании внучки Алисы, поскольку предыдущие дети организовали у них в вольере (Сандо не понимал, почему это человеческое слово вызывает у орангутанов и горилл отторжение, по его мнению «экспериментальная камера» звучало гораздо глупее) филиал сумасшедшего дома.

Сандокан, улыбаясь, вспомнил весёлое знакомство с Джапи и Джавой. Его просто забрали из родной деревни и отправили в Тирокконт, и, когда молодой Сандокан пришёл в местное ИИВП знакомиться и оформлять перевод, внезапно выяснилось, что он женат по киперской разнарядке. Сандо пошёл в вольер на экспозиции и понял, что попал. Джапи тут же принялась его воспитывать, прямо в момент знакомства. Нельзя сказать, что между ней и Сандоканом возникли какие-либо чувства, кроме родственных, но Джапи была обезьяной долга. Они с Сандоканом завели первого ребёнка, затем второго, а потом вдруг неожиданно выросла дочь Джапи Джава и начала постоянно трогательно держать самца за руку и заглядывать ему в глаза. Джапи вздохнула с облегчением, передала Сандо Джаве, вышла на досрочную пенсию и начала проводить подозрительно много времени в кружке по рисованию, где преподавателем был орангутан примерно её возраста. Ну что ж, Сандокан искренне желал Джапи счастья, сам же он был вполне счастлив с её дочерью. Кстати, о семейном счастье. Алиса никак не унималась:

– Бабушка, а почему ты сказала, что меня никто замуж не возьмёт?

– Ну… – Джапи явно затруднялась, – когда к тебе приведут жениха, ты должна будешь ему понравиться.

– А когда его ко мне приведут?

– Ещё нескоро, – улыбнулась Джапи.

– А кто это будет? – спросила Алиса, очевидно, имея некоторые соображения на этот счёт.

– Пока не знаем, – уклончиво сообщила Джапи, – но это будет хороший юноша-суматранец.

На самом деле, у взрослых семейства Хапер тоже имелись некоторые соображения на этот счёт. Собственно, такие мысли у суматранских кланов возникают примерно в момент рождения ребёнка. В отличие от кланов борнейских, хотя и там иногда присутствовали договорные браки. Плюс – нельзя исключать возможность киперской разнарядки. Но Сандокан решил не волновать дочь раньше времени, он считал, что Джапи сейчас перегибает палку.

– А это обязательно? – приуныла Алиса.

– Это совершенно обязательно, – спокойно сообщила Джапи и, видя огорчение в глазах внучки, ласково сказала, – но ты не волнуйся, сперва тебе нужно вырасти.

– Хорошо, – Алиса смиренно потупила глазки и тут же стала думать о том, как обойти многовековые традиции.

«Надо Моте рассказать, он что-нибудь придумает».

Глава четвёртая

"Худой пацан" Клеопатра

Капитан Визури, руководитель городской стражи и глава семейства Хэл, ещё не знал наверняка, кто нарисовал их с дочерью дивные портреты, а потому пребывал в тихой ярости. Его младшая дочь Клеопатра пребывала в ярости громкой:

– Как можно быть таким идиотом! – тут Клеопатра вспомнила про Алису. – И такой идиоткой!

– Клёпа, ты что, знаешь, кто тебя на стенке нарисовал? – поинтересовалась её старшая сестра Афия.

– Конечно, знаю! Это Матику Тана с его подружкой Алисой Хапер. Ненавижу! – почти прорычала Клеопатра, что для горилл было, в общем-то, несвойственно.

– Матику, конечно, плохо рисует, – Афия принялась рассуждать вслух, – очень плохо. Но, как папа говорит, это не улика. Плохо рисующих у нас в городе достаточно. И нарисовать тебя мог любой из них.

Афия быстро закрыла рот, поняв, как это прозвучало, но было уже поздно.

– То есть меня любой из жителей нашего города мог в виде горы с красными глазами нарисовать, да?

– Но я не это имела в виду… – попыталась оправдаться Афия.

– Это-это, – вмешалась ещё одна старшая сестра Ама, – ты всех бесишь.

– Что?! – завопила Клеопатра, но желание продемонстрировать логическое мышление и за одним опозорить сестру победило. – Ладно, я всех бешу. Это знают все, так же, как все знают, что Афия сейчас просто пытается выгородить своего дружка.

– Он мне не дружок! – повысила голос Афия. – Я просто нормально общаюсь с соседями в отличие от некоторых, кто ходит в школу исключительно, чтобы борьбу с соседом вести!

– Афия пытается выгородить своего непризнанного дружка, – Клеопатра просто лучилась ехидством, – но как я могу его не подозревать, если они с Хапер автографы оставили.

– Какие автографы? Что ты врёшь? – излишне поспешно возмутилась Афия.

– Подписи к картинкам. Или ты думаешь, я почерк своего одноклассника не узнаю?

– Да, это аргумент, – неохотно признала Афия, – а Алисин почерк ты откуда знаешь?

– Она общешкольную стенгазету рисует, – сказала Ама, – я тоже её почерк сразу узнала.

– А я такие вещи не запоминаю… – задумалась Афия.

– Надеюсь, тётя Личана ему всыплет, – с недостойной хорошей девочки радостью сообщила Клеопатра.

– Надейся-надейся, – мрачно сказала Ама, – а с чего вдруг Тана начал тебя рисовать? За что такой почёт?

– Понятия не имею, может, завидует? – неуверенно спросила Клеопатра.

– Было бы чему завидовать! – мстительно сказала Афия, – это ты ему без конца завидуешь!

– Ну-ка повтори…

Клеопатра приготовилась к драке, она была поменьше Афии, но гораздо более уверена в себе. Всё-таки Афия дралась только с сёстрами, а Клёпа – со всеми подряд. Клеопатра действительно была отличницей, но на звание «ботанички», которое ей упорно пытались всучить Матику и Алиса, не тянула. Дело в том, что училась она прекрасно, но вот поведение зачастую было, как у «худого пацана», Клеопатра не совсем понимала, что это значит, но так говорила её мама.

– Повторяю для тех, кто в бочке: это ты всё время завидуешь Матику, потому что он умный сам по себе, а ты – только после того, как уроки выучишь и книжек начитаешься. Ботаничка! – Афия захихикала.

– Ну, я хотя бы не повернулась на шмотках, – спокойно сказала Клеопатра, – горилла-тряпколюб.

Афия начала хватать ртом воздух, в этот момент Клёпа сделала выпад вперёд и попыталась оторвать у сестры кусок подола платья.

– Ты что творишь, психопатка?! – взвизгнула Афия. – Это же новая коллекция!

– Какая такая коллекция? Ты это платье сама на прошлой неделе дошила, – влезла с комментарием Ама.

Ама почти всегда поддерживала Клеопатру, хотя сёстрами они были только по отцу.

Гориллы обычно живут гаремными группами, но в семье Визури Хэла гарем существовал лишь формально. Кроме Киры, матери Афии и Клеопатры, а также двух старших сыновей Викинга и Квабены, у Визури была вторая жена – Шинда, но после того, как она родила дочку Аму, проблемы со здоровьем помешали ей дальше участвовать в размножении. Так что Визури уже много лет жил в таком же моногамном браке, как и его приятели орангутаны Джентон и Сандокан, а Шинда жила в семье на правах родственницы.

Нездоровье Шинды было на первых порах настолько велико, что она отказалась от дочери и воспитанием девочки занимались киперы. Но потом всё устаканилось, и Ама вернулась в семью. Всё это было ещё до рождения Клеопатры, и она знала эти события по рассказам родственников. Клеопатра понимала, что, скорее всего, маме было очень неприятно, что у папы была ещё и Шинда, но без Шинды не было бы Амы. С Амой, в отличие от Афии, Клеопатра дружила. Наверное, Ама тоже была, как «худой пацан», по крайней мере, они постоянно играли и хулиганили вместе, этому не мешало увечье Амы – в детстве она потеряла правую руку, но носилась по лианам быстрее Клёпы.

– Ну да, я шила это платье сама, но по эскизам новой коллекции, я взяла выкройку из журнала «Горилла сегодня». Хотя… о чём с селянками разговаривать!

Афия ушла, хлопнув дверью. Клеопатра с Амой придумали месть для Матику, ну, то есть, придумала, конечно, Клеопатра, а Ама ей ассистировала. Они с Амой сконструировали из пластиковых кубов и каната, которые украли из вольера, ловушку: стоило наступить на канат, как кубы падали на голову. Клёпа злорадно хихикала, представляя, как на голову Матику свалятся кубы.

– Только я не понимаю, Клёпа, как ты добьёшься, чтобы на канат наступил именно Матику? На экспозиции-то много обезьян, – спросила Ама.

Клеопатра, если честно, сама переживала по этому поводу, но ответила спокойно:

– Канат положим перед их экспериментальной камерой, всё равно Матику быстрее всех вылетает.

– Не факт, – возразила Ама, – может и Джелай вылететь.

– Матику всё равно быстрее, – упрямо продолжила Клеопатра, – но, если вылетит Джелай, я извинюсь. В любом случае, попытаться-то стоит.

В этот момент в комнату вошла Кира и увидела украденные на экспозиции предметы на полу комнаты.

– Клеопатра, мы с тобой, кажется, уже говорили про это, – Кира брезгливо попинала куб ногой.

– Да, мама, но я строю модель для школьного проекта, – быстро нашлась Клеопатра, – а Ама мне любезно помогает.

– Хорошо, я приготовила тебе на завтра чудное платьице, нежно-сиреневое.

– Какое платьице, мама? Я же лидер школьного проекта.

– А разве лидерам школьного проекта запрещается красиво выглядеть? – поинтересовалась Кира.

– Нет, – призналась Клеопатра, – но я должна излучать уверенность в себе, а как я это буду делать в сиреневом платье?

– Не в платье дело, – махнула рукой Кира, – просто не смотри в потолок, и всё будет хорошо.

Дело в том, что Клеопатра имела дурацкую привычку: смотреть в потолок во время выступлений. Мама и учителя ругали её за это, но Клёпа не могла себя пересилить.

– Спасибо, мама, напомнила, – ядовито сообщила Клеопатра, – мало того, что я буду в сиреневом платье, так ещё и смотреть в потолок. Хорош лидер проекта, ничего не скажешь! И вообще, почему девочка всегда должна надевать что-то идиотское?

– Клеопатра! – возмутилась мать. – Ты должна быть в официальном платье, и это не обсуждается.

Кира хлопнула дверью в комнату дочери.

– Ну, вот… – протянула Клеопатра, – теперь придётся ещё и над платьем работать.

– В третье случайно порванное платье Кира не поверит, – высказала своё мнение Ама.

– Она и во второе не поверила, – фыркнула Клеопатра, – я имею в виду, что придётся с Афией мириться, чтобы она из этого платья что-то нормальное сделала.

Глава пятая

Мысли у стены ИИВП

Матику пытался оттереть стену исследовательского института, стенка оттираться не хотела, Клеопатра-гора превратилась в огромное чёрное пятно, но не более того. Боковым зрением Матику видел, как Алиса размазывает грязь по себе и соседней стенке: Рядом крутился Джелай. Настроение было скверное.

– Чем просто сидеть – помог бы, – раздражённо бросил Матику Джелаю.

– Во-первых, я горилл на стенке не рисовал, точнее, вы меня не взяли их рисовать, – обиженно сообщил Джелай, – во-вторых, а чем тут помочь? От того, что ты трёшь, оно не оттирается, будем тереть вдвоём – всё равно не ототрётся.

– А ты? – обратился Мотя к Алисе. У него явно было желание испортить настроение кому-нибудь ещё. – Накрасилась углём. Ничего потупее не могла придумать?

– Ну, Мотя, я запаниковала просто. Мы из-за этого засыпались, да? – грустно сказала Алиса.

– Да, – сказал Матику.

– Нет, – в ту же секунду сказал Джелай.

Матику удивлённо воззрился на Джелая.

– Поясни, – сказал он и сжал кулаки.

Джелай покосился на эти кулаки, но ответил без промедления:

– Вы засыпались на подписях. Клеопатра прекрасно знает твой почерк, Мотя. А почерк Алисы вообще знает вся школа.

– А ведь и верно, – приободрилась Алиса. Она перестала протирать стену и подвинулась ближе к Матику:

– Сильно попало?

– До сих пор задница болит, – мрачно сказал Матику.

– Ну что ты врёшь! – возмутился Джелай. – Тебе по ней не попало.

– Его что, при тебе наказывали? – ошарашенно спросила Алиса.

– При всей этой улице, – ещё более мрачно продолжил Матику, – Личана прямо на улице ремень из платья вытащила и начала лупить. Даже до дома не дошли.

Алиса посочувствовала, её никогда не наказывали физически.

– Мотя, прости, а? – Алиса тронула его за плечо. – Я нас папе выдала случайно.

– Ладно, проехали, – Матику попытался улыбнуться, но вспомнил утренний разговор с Личаной и быстро перестал. – Тем более, что, видимо, Джелай прав. Нельзя было подписывать.

– А зачем вы вообще Клёпу нарисовали? – этот вопрос мучил Джелая примерно полдня.

– Я на ветеринарном тренинге видел, как лысые обезьяны, если им что-то не нравится, стоят с плакатами, – наконец пояснил Матику, но понятнее Джелаю не стало.

– А что такое плакат?

– Это картон, на котором написаны требования, – Мотя сам начал запутываться.

Джелай хихикнул.

– То есть вы себе Клеопатру требовали? И дядю Зура?

– Топал бы ты домой, Джелай, – Матику всё ещё пытался сдержаться, – или давно по роже не получал?

Джелай осознал серьёзность угрозы. И решил дальше не нарываться, а задавать вопросы по существу. Он пытался понять, что киперам могло настолько не понравиться, что они схватились за плакаты.

– Мотя, а как ты узнал про плакаты? Лысые обезьяны стояли с ними, рассматривая твои рисунки?

Матику и Алиса смотрели на Джелая даже с некоторой жалостью.

– Нет, я Марине через плечо заглянул, а она, наверное, новости смотрела, там были другие лысые обезьяны с плакатами, – попытался растолковать Мотя.

– В телефон заглянул? – уточнил Джелай.

– Ну да.

– Представляешь, что будет, если узнают, что ты опять пытаешься технику лысых обезьян освоить?

Матику предельно чётко и не очень прилично сформулировал, что будет. Алиса, на всякий случай, осуждающе произнесла: «Матику!»

– Да ладно. Никто не узнает.

– А папа планировал дома украсть у киперов фотоаппарат, они потом из-за этого с мамой поругались, а бабушка сказала, что это неприлично, – сообщила Алиса.

– Это Мотя подал дяде Сандокану идею, – с некоторой гордостью за брата объявил Джелай. Алиса прониклась. А вот Матику, похоже, расстроился.

– Блин, если в это влезут взрослые, то – всё. Труба.

– Почему труба-то? Ну, поисследует дядя Сандокан фотоаппарат, потом-то и мы можем. Он же когда-нибудь оставит его без присмотра, – мечтательно сказал Джелай. Идея расковырять киперскую технику ему явно нравилась.

– Оставит без присмотра, – передразнил Матику, – бред!

– Что, папа спать с фотоаппаратом будет и в туалет ходить? – обиделась за такие подозрения по поводу адекватности отца Алиса.

– Много ты понимаешь! Сандокан ни в жизнь не будет сам фотоаппарат исследовать, они все материалы в центр отправляют. Как тогда конусы у нас из вольера пропали. Мы с Джелаем думали: спёр кто-то, а оказалось, Личана на экспертизу отправила. Так и не вернули.

– Тебе что, конусов жалко? – спросила Алиса, – они же не для себя стараются, для науки.

«Вот бы расковырять фотоаппарат и совершить какое-нибудь научное открытие», – подумал Джелай. Но вслух решил не говорить: Мотя не слишком жаловал науку, да и Алиса тоже. А диспут, между тем, разгорался.

– Наука, ну что наука? Почему бы Личане и Сандокану просто-напросто не поговорить с людьми, это же самое простое!

– Ну, нельзя нам с лысыми обезьянами просто так общаться.

– Почему?! Год назад было можно, а сейчас вдруг стало нельзя.

«Ну вот, опять», – тоскливо подумал Джелай. Он не умел так ловко, как мама, затыкать Матику.

– Папа говорит, что это запрещено.

– «Папа говорит», – снова передразнил Матику, – ты когда-нибудь своей головой думать начнёшь?

– Лучше уж папиной, чем киперовской, – сообщила Алиса, и от ужаса прикрыла рот ладонью.

Джелай на всякий случай пододвинулся ближе к Алисе. Он, конечно, не верил, что брат может ударить девочку, но Мотя уж очень сильно волновался.

– Пошла ты… – Матику не договорил. Повернулся к стене и яростно начал растирать угольную Клеопатру.

Молчание становилось давящим. Джелай понимал, что он должен что-то сказать, но ничего не придумывалось. Солнце заходило за облака, планомерно наступал вечер. Алиса подошла.

– Мотя, я…, – начала было она.

– Иди домой, – сурово произнёс Матику.

– Пока, Джелай, – грустно сказала Алиса.

– Пока, Алиса.

Матику и Джелай пошли в сторону дома.

– Ну вот зачем ты так? – не выдержал Джелай.

Матику молчал.

– Нет, ну, я понимаю, Алиса, конечно, повела себя, как дура, – нервно продолжил Джелай, – но что с девчонки взять?

– Больно надо с неё чего-то брать!

– Дурак! – в сердцах сказал Джелай.

– Не всем быть умными, – огрызнулся Матику, но его явно мучил какой-то вопрос, – ты мне лучше вот что скажи: ты согласен, что фотоаппарат мы должны перехватить раньше Сандокана?

«Ой, чё будет», – подумал Джелай, а вслух сказал:

– Да-а.

– Значит, ты со мной? – Матику улыбался, на этот раз вполне по-обезьяньи.

– План нужно придумать, – попытался потянуть время Джелай.

– Я подумаю, и ты подумай, – сказал Матику, – ну я пошёл.

– Пока…

Дело в том, что Матику жил в отдельном помещении при ИИВП, а не с Джелаем и его семейством. Отдельное помещение ему выделили киперы ещё до знакомства с его потенциальными опекунами. Мотя довольно давно проводил всё время на экспозиции вместе с семьёй Тана, но переезжать к ним отказывался, несмотря на то, что Джентон просил его об этом. Матику и сам не мог объяснить, почему он не хочет жить со своими самыми родными и близкими обезьянами. Да и не пытался он себе это объяснять.

Его нервировало то, что киперы теперь общаются с ним только через решётку, Матику провёл гораздо больше времени среди людей, чем любой из орангутанов на экспозиции, поэтому он смог по губам киперов прочитать фразу «с пяти лет становится опасным». Он не понимал смысла этой фразы: ведь пять лет ему было уже очень давно, да и опасно он себя не вёл. Ну, разве только по отношению к одноклассникам, но едва ли лысые обезьяны интересовались такими вещами. Однако при всей абсурдности этой фразы Матику понимал, что от общения с киперами его отлучили по этой причине. Да, он прекрасно знал, что Личана тут ни при чём, но продолжал ломать комедию, поскольку боялся, что Личи с Джентоном догадаются, что он слишком хорошо понимает людей. Личана и так была здорово недовольна его привязанностью к людям, а злить бабушку не следовало, она и так его не сильно жаловала.

Разумеется, мысли про киперов посещали голову мальчика неосознанно, осознанно он сейчас думал о другом:

– Как мне стырить фотоаппарат? Ну, палку, положим, мы где-нибудь найдём, но если прийти на ветеринарный тренинг с палкой, то киперы сразу офигеют и палку отнимут. Заранее припрятать? Палка, чтобы достать фотоаппарат, должна быть огроменной.

Матику на секунду задумался:

– В принципе, помещение ветеринарного тренинга соединяется с коридором через решетчатую дверь. Палку можно просунуть через решётку. Конечно, киперы регулярно прибирают в помещении и могут палку заметить.

Мотя задумался на этот раз подольше:

– Ну, можно постепенно плинтус от стенки отковырять и там палку спрятать.

Матику вздохнул:

– Как хорошо, что Личана не видит, что я снова разговариваю сам с собой вслух.

Глава шестая

Вечер в семье Тана

Джелай тоже раздумывал о похищении техники у представителей сестринского вида. Правда, в отличие от Матику он думал не о технической стороне вопроса, а о том, как сделать так, чтобы киперы не заметили пропажу.

«То есть нам надо будет затащить фотоаппарат в помещение для тренингов и быстро подменить его на что-то с похожим весом. Жалко, что мы ни разу не трогали фотоаппарат и не знаем, сколько он весит».

– Джелай, какие мировые проблемы ты решаешь вместо еды? – строго, но в то же время с ноткой добродушия спросил Джентон. Дело в том, что семейство Тана в данный момент ужинало.

– Задачку про массы тел решаю, пап, – почти не покривил душой Джелай.

– Молодец, сынок, в меня пошёл, – похвалила Личана, – учёным будешь.

«Только не это», – подумал про себя Джентон. Он и так расстраивался, что их старший сын Захар пошёл по стопам матери, думает только о высоких материях, и, поэтому, как сильно подозревал Джентон, до сих пор не женат.

– Хватит уже двух учёных на одну семью, – мрачно сказал Джентон.

– Почему хватит? Это самая достойная в мире профессия, – веско произнесла Личана.

– И самая малооплачиваемая, – вздохнул Джентон.

У Личаны чуть-чуть пар из ушей не пошёл от возмущения.

– Не всем деньги считать.

Джентон понял, что если он не предпримет что-нибудь, пойдёт спать на диван.

– Личи, я не это имел в виду, – мягко проговорил Джентон, – для тебя, как для дамы, профессия очень хорошая. Но Джелай-то – самец, ему зарабатывать надо будет.

– Да, мы с Сандоканом опять грант не выиграли, – расстроенно сообщила Личана.

Джентон выдохнул – грозу пронесло.

– Ну, дорогая, может, ещё выиграете… – неуверенно проговорил Джентон.

– Нет, нам никак не угнаться за Канзи О’Нилом. Я читала статью его научной группы – чистый восторг. Но и обидно очень – у нас, чисто физически, нет таких возможностей. Ведь Канзи выходит к лысым обезьянам с локации «исследовательский центр», а мы с локации «зоопарк», поэтому они напрямую общаются с лысыми обезьянами, а мы только через стекло.

– Уверен, ты и через стекло способна выкачать из посетителей любую информацию, – преданно сказал Джентон.

– Спасибо, Тон, – грустно сказала Личана, – но вот именно что, нам приходится выкачивать информацию, а Канзи общается с такими же учёными, но только со стороны лысых обезьян. Хотя поведение этих лысых обезьян очень и очень странное. Канзи пишет, что он участвует в чём-то вроде викторины, ему дают задания, он их выполняет. За это его хвалят и дают ему вкусняшку.

– Да-а, – протянул Джентон, – беспредел. Лучше бы деньги давали.

– Деньги там давать не за что, – возразила Личана, – задания викторин очень тупые, с ними и ребёнок запросто справится. Причём детсадовского возраста.

У мужа и сына в этот момент отвисли челюсти. Личана довольно продолжила:

– Вообще по этой статье создаётся впечатление, что лысые обезьяны считают нас недалёкими.

– А почему Канзи не может сказать, что он научный сотрудник и вообще офиг… очень умный? Голосовой аппарат не даёт, да? – сумничал Джелай.

– Нет, не в аппарате дело. Лысые обезьяны даже разработали специальный язык общения. Очень мило с их стороны. Язык, конечно, примитивный, но, с другой стороны, что ещё ждать от лысых обезьян? Впрочем, что это я? Сейчас принесу статью и покажу.

«Только не это», – снова подумал Джентон.

Личана встала, Джелай заёрзал на стуле. Когда жена вышла из комнаты, Джентон вопросительно посмотрел на сына.

– Мама не найдёт статью, – покаянно сообщил Джелай.

– Ты её на растопку пустил, что ли? – пошутил Джентон.

– Нет, Мотя забрал почитать. Папа, ты можешь сделать так, чтобы мама сильно не ругалась?

– Я приложу все силы, – серьёзно пообещал сыну Джентон.

Личана вернулась в комнату и озадаченно сообщила мужу:

– Не нашла, всю спальню перерыла. Неужели на работе забыла?

– Нет, Личи, Матику просил почитать, я дал, – спокойно сказал Джентон.

– Матику? Статью по науке? – Личана очень удивилась, – мне казалось, что он только дурацкие книжки про лучников читает.

– Мало ли, может, за ум взялся? – сказал Джентон и мысленно обругал себя за глупость.

– Что-то не верится мне в такое преображение. Ну да, ладно. Завтра узнаем.

«Надо Мотю предупредить, что мама знает, что он статью взял», – подумал Джелай.

«Лысые обезьяны в рамках взаимодействия, называемого в их среде «ветеринарным тренингом» ведут себя дружелюбно. Они проявляют внимание к физическому состоянию выбранной для общения волосатой обезьяны. Их действия, с некоторыми оговорками, можно считать лекарским осмотром. Из чего можно сделать вывод, что так называемые «киперы» выполняют ещё и функцию лекаря в человеческом обществе. Вопрос о том, лечат ли они только волосатых обезьян или лысых тоже, остаётся открытым».

– Канзи что, с дуба рухнул, писать про зоопарк? Он там и не бывал ни разу! – раздражённо проговорил Матику в пространство. Он сейчас лежал на соломенных тюках, которые служили ему импровизированной постелью, и читал статью. Матику прекрасно знал, что при рождении его лечил человеческий лекарь («по-моему, у них это называется врач»), но это из-за крайне тяжёлого состояния, обычно так не полагается. К ним в зоопарк приходили другие лекари для волосатых обезьян, не являющиеся киперами. То есть Канзи, по мнению Матику, даже определение слова «кипер» дал неправильно. Но Матику, разумеется, формулировал мысли куда проще.

– Тоже мне учёный с мировым именем! Сидит и врёт!

Но научные статьи про общение с людьми попадались нечасто, поэтому нужно было продолжить чтение.

«Для общения с волосатыми обезьянами лысые обезьяны разработали искусственный язык. Единицей этого языка, по-видимому, является лексикограмма. Лексикограмма представляет собой небольшую картинку с изображением человеческого предмета или же действия. Всего существует около четырёхсот лексикограмм. Испытуемой волосатой обезьяне предлагается после прослушивания речи лысых обезьян продолжить диалог посредством нажимания на картинки с соответствующими лексикограммами на экране человеческого устройства, называемого «компьютер»».

– «Компьютер», хм… У наших киперов есть штуковина, где точно до фига изображений, но они называют её «телефон». Интересно, «компьютер» и «телефон» – это одно и то же? Может, у папы спросить?

Матику представил выражение лица Джентона, когда он начнёт задавать вопросы про человеческую технику.

– Хотя нет, он не шарит за это. Тут у Сандокана надо спрашивать. Но он настучит Личане, и мы спалимся.

Матику покачал головой и продолжил чтение.

«Примитивность разработанного лысыми обезьянами языка может объясняться такими факторами, как:

невозможность увеличения книги лексикограмм из-за ограниченных ресурсов устройства «компьютер»;

сложность создания одной лексической единицы;