Читать онлайн Жена композитора Зубова бесплатно

* * *

Предисловие

Работа над сюжетами исторической саги так увлекла автора, что он решился на новое произведение. В центре новой книги – судьбы известных вологжан Зубовых дворянской фамилии, дальних родственников фаворита Екатерины II. Пётр Зубов сотрудничал с дипломатами в Вологде, был членом правительства Николая Чайковского в Северной области, эмигрировал и умер в Париже в 1942 году. Автор нашел могилу политика на кладбище «Исси ле Мулино».

Его младший брат Михаил Зубов был талантливым музыкантом: пианистом и композитором с консерваторским образованием. В конце 1920-х годов он, старый холостяк, разменявший шестой десяток лет жизни, неожиданно для всех женится на молоденькой девушке-подавальщице из столовой музыкального техникума. Это имело для Зубова далеко идущие последствия.

В основу сюжета книги положен этот «неравный брак», но факты личной жизни Михаила Зубова – не более чем фон, на котором происходят основные события книги.

Конец 1920-х годов – время больших политических изменений в стране. Советская власть окрепла и приступила к постепенной ликвидации политики НЭПа. Начались поиски внутреннего врага, и многие из «бывших» и тех, кто поверил обещаниям большевиков, подверглись репрессиям. Один из таких громких процессов – «академическое дело» – в центре повествования. Главный герой саги, Иван Петрович Смыслов, командирован в группу чекиста С. Г. Жупахина и участвует в расследовании по делу академиков. Читатель узнает подробности дела, в котором пострадали многие очень известные в мире науки фамилии: академики Платонов, Тарле и многие другие. Были сломаны сотни судеб, в том числе людей случайных – таких, как сестра Михаила Зубова Любовь Юльевна и её сын. Пострадали краеведы на местах. По существу, «академическое дело» привело к уничтожению краеведческого движения в стране.

Михаил Зубов уехал в Ленинград делать музыкальную карьеру и проживал в квартире сестры. Туда же переехала и его жена Тамара. Музыкант не догадывался, что «милая жёнушка» является членом банды налётчиков, за которой охотится Смыслов. Их пути закономерно пересекаются.

Ещё одна важная тема в романе – денежная реформа 1931 года. На нужды индустриализации требовалось серебро, и советское правительство принимает решение об изъятии драгоценного металла из обращения. Сделать это было не так просто: население хорошо помнило обесцененные бумажные «совзнаки» времён Гражданской войны и припрятало драгоценный металл. Неожиданно у государства появляется в этом вопросе «конкурент». Преступники тоже изымают серебро у населения с целью наживы, за рубль звонкой монетой дают значительно больше, чем за бумажный червонец. Открываются «торгсины», и для криминала появляется возможность сбывать драгоценный металл. Тамара Зубова в центре этих событий, замужество для неё – отличное прикрытие.

В 1931 году в Спасо-Прилуцком монастыре под Вологдой при рытье общей могилы для умерших спецпереселенцев был найден клад начала XVII века, который начальник Оперативного сектора И. Тэнис передаёт в музей. Это завязка ещё одной линии. Тэнис – известная среди чекистов фигура, первый куратор агента по прозвищу Кулик, ставшего в годы Великой Отечественной войны легендарным разведчиком Николаем Кузнецовым. В Вологде Тэнис организует работу со ссыльными кулаками, борется с преступностью и стоит у начала политических репрессий. Смыслов едет в Вологду в командировку, спасает от расправы нескольких краеведов, выявляет среди местных чекистов идейного перерожденца, который сотрудничает с бандитами.

Как тут автору не обойтись без увлекательных глав с описанием деятельности криминального элемента, окопавшегося на вологодском вокзале, где в прачечной в прямом и переносном смысле отмывали огромные суммы денег! Тамара Зубова и тут в деле. Муж в Ленинграде не знает, чем занимается жена композитора. После разгрома вокзальной банды она перебирается к нему и привозит с собой криминальные связи.

Биография Михаила Зубова хорошо известна благодаря трудам дальней родственницы композитора Н. В. Лукиной. Она же передала в архив на хранение и письма Зубова к родне. К сожалению, о «жёнушке» в этих материалах и документах почти ничего нет, поэтому автор позволил себе написать её литературную биографию. В результате роман приобрёл черты остросюжетного детектива и читается на одном дыхании.

Ваш Автор, Александр Быков

Глава 1

Старый холостяк Михаил Юльевич Зубов влюбился. Да-да, влюбился, разменяв шестой десяток лет, в юную девушку, коллегу по службе из музыкального техникума. Коллегу? Нет, это не совсем правильно – просто служащую техникумовской столовой.

Разве это серьёзно?

Более чем!

Он и сам не понимал как, но однажды, поймав за обедом в столовой взгляд симпатичной подавальщицы, вспомнил, как, бывало, в студенческие годы в Санкт-Петербурге знакомился с курсистками, ученицами выпускных классов и даже хорошенькими горничными на квартирах своих учеников и назначал им свидания в тихих уголках имперской столицы. Что было, то было, юность – прекрасное время! Десять лет жизни, с осени 1895 до весны 1905 года, Михаил Зубов провёл в стенах Петербургской консерватории.

Тогда он был красивым шатеном с роскошными усами, которые достигали в длину не менее двух вершков[1]. При желании кончик уса можно было закрутить кверху, это считалось щёгольством. Девушкам очень нравились его усы. Идею этого аксессуара он позаимствовал у своего дяди, композитора Николая Зубова, автора романсов, ставших всенародно любимыми в исполнении несравненной Анастасии Вяльцевой.

Он мог быть превосходной партией для многих девушек из общества: дворянин, студент консерватории, музыкант с абсолютным слухом. Но мешало одно обстоятельство: Михаил Юльевич был беден. Чтобы свести концы с концами, он в свободные от учёбы часы давал частные уроки. Бывали дни, когда Зубов как угорелый носился по Питеру от одного ученика к другому. Извозчика не нанимал, «конкой» не пользовался, экономил на всём. Как ни крутись, денег всё равно не хватало.

Он мог бы начать концертировать, но средств на пошив обязательной для такого случай фрачной пары у него не было.

Зубов питался скудно, жил скромно, всё подчинил единственной цели – получить классическое музыкальное образование. Какая уж тут женитьба, не ко времени!

В 1902 году он сдал выпускной экзамен по классу фортепиано, а за год до этого поступил на курс композиции, где надо было учиться ещё шесть лет.

Его богатство составляли произведения Шопена и Листа; увлекал Мишу и гений Антона Рубинштейна. Впереди были отличные перспективы, но началась первая русская революция.

Из консерватории был уволен по политической статье знаменитый композитор Римский-Корсаков. Ряд других преподавателей в знак протеста также подали заявления об увольнении. Их поддержали студенты, в том числе и Михаил Зубов. До завершения курса композиции ему оставался всего один год.

Потом начались годы странствий. Михаил Зубов менял места проживания, пробовал выступать в провинции с концертами, преподавал, неуклонно укреплялся как музыкант-исполнитель. Женщины периодически возникали на его пути, но до серьёзных отношений дело не доходило.

Он и не заметил, как наступило тридцатитрёхлетие – возраст Христа, когда надо уже заявлять о себе в полный голос.

Надо, но как? Уроки не дают большего, чем хлеб насущный. Его музыкальные произведения издатели принимают в печать, но тоже на особых условиях: или маленький гонорар, или вклад в капитал нотного магазина с получением годовых процентов. Не разбогатеешь, одно слово.

Наступило лето 1914 года. В июне в боснийском Сараево был убит наследник австро-венгерского престола. Сербы отклонили ультиматум австрийцев, полагая, что Россия не даст в обиду балканских православных славян, и в воздухе запахло войной.

Европа желала большого передела земель. Все, даже государства-карлики типа Бельгии и Сербии, имели в будущей войне свои территориальные интересы. Германия, как и предполагали все стороны конфликта, поддержала австрийских Габсбургов, император Всероссийский Николай Второй в ответ объявил мобилизацию.

В столицах началась патриотическая истерия, на улицах прошли демонстрации. Разгромлено посольство Германии, лица с немецкими фамилиями серьёзно опасались за свою жизнь и имущество. Все только и говорили о войне, повсюду были слышны разговоры о том, как Россия поколотит германцев.

Михаил, находясь в столице и наблюдая всю эту патриотическую горячку, искренне думал в те летние дни, что грядущая кампания – дело пары месяцев. «Скорее бы мы вступили в войну, – писал он отцу, – а то бельгийцы накостыляют этим бошам[2] и мы окажемся у разбитого корыта»!

Ура-патриотические настроения у музыканта кончились вместе с первыми некрологами в газетах. В 1916 году, когда стало понятно, что русская армия отступает, ему пришла повестка о призыве.

Но на фронт Михаил Юльевич не попал, о нём похлопотали, и заветная отсрочка от призыва была получена.

В 1917 году случилась революция. Он пережил это время, как и все обычные граждане: голодал, замерзал в нетопленой комнате, хоронил друзей и знакомых, и когда, наконец, вырвался из ада Гражданской войны в тихое поместье за Вологдой, казалось, был счастлив…

Счастье, увы, оказалось иллюзией. Кадниковское поместье, записанное на его имя, после революции было разорено, земли перешли в общественную собственность. Слава богу, новые власти оставили дом, где часть большой семьи Зубовых продолжала вести хозяйство. Когда нашлась работа по специальности, Михаил с радостью приступил к новым обязанностям. Только устроился – новая напасть: выдали решение, что поместье будет конфисковано на нужды советской власти. Не помогло и письмо Максима Горького – к бывшим помещикам у победивших жалости не было.

Зубовым приказано уезжать. Куда? Только в Вологду. Там у них есть недвижимость. Приютил семейство бывших дворян маленький флигель на Архангельской улице, где в бытность деда проживала прислуга. Во флигеле поселились все выходцы из кадниковского поместья. Михаил, сестра с семьей и мать. Отец, бывший предводитель дворянства, действительный статский советник, к счастью, не дожил до этих скорбных дней, скончался весной 1922 года. Вскоре умерла и мать, урождённая княжна Ухтомская.

Семейство, привыкшее к большим комнатам в поместном доме, оказалось в ужасающих условиях: маленькие, больше похожие на клети комнатушки – и больше ничего. Но Михаилу в который раз повезло с работой. С 1925 года он – преподаватель музыкального техникума. Зубов счастлив, трудится по 12 часов в день: сочиняет фуги и романсы, пишет учебник по фортепианной технике, игре в четыре руки, иногда концертирует в различных учреждениях Вологды, пользуется уважением в кругу коллег.

Он был по-прежнему холост и, похоже, не собирался что-либо менять в своей жизни, отдав всего себя единственной любимой женщине – музыке.

И вдруг в его жизни возникает она, девушка из простой семьи со звучным именем Тамара. Большинство из числа городской молодёжи в те послереволюционные годы заканчивали своё образование после четвёртого, редко седьмого класса. Одни, закончив учёбы, шли на заводы и фабрики, другие устраивались в торговлю, что было большой удачей, или по части обслуживания. Кому-то удавалось попасть домработницей к партийному или советскому начальнику, кто-то пристраивался в общепите, прачкой или уборщицей.

Тамара считала, что ей повезло с работой. Должность подавальщицы в техникумовской столовой была нехлопотной: всегда сыта и работа не тяжёлая – подумаешь, принеси-подай.

Юная особа в белом переднике привлекала внимание студентов, но им спецобслуживания не полагалось. Подавальщица обслуживала только руководство и преподавательский стол, длинный, на дюжину едоков. Она знала наперечёт всех учителей, знала и Зубова, но вряд ли когда-нибудь обратила бы на него внимание, если бы не один случай.

Как-то раз, убирая посуду, она услышала разговор двух женщин-преподавателей, только что завершивших обед.

– Вы не были на последнем концерте Михаила Юльевича?

– Ну что вы, конечно, была, это нельзя пропустить! Он пианист, каких мало, особенно здесь, в Вологде, в этом ужасном, грязном городишке. Не понимаю, зачем ему тут прозябать. С таким уровнем исполнения надо ехать в Москву или Ленинград, там есть публика, его ещё могут оценить.

– А как вам его сочинения?

– Вы знаете, композиция – это не его. Во всём, что сочинил наш Зубов, чувствуется чуждое влияние «а ля Стравинский». Конечно, музыкально он очень образован и в плане концертной деятельности на высоте, но то, что он пишет, меня лично не трогает.

– А вот меня, наоборот, радуют его сочинения. Михаил Юльевич разный и тем интересен.

– Нет, все эти произведения не современны. В них нет дыхания нового дня.

– Возможно. Хорошая музыка не может быть современной, она, как вино, требует выдержки. Современные мелодии вам споют в художественной самодеятельности и на митингах.

– Что вы такое говорите! Это же… ну, вы понимаете, – дама перешла на шёпот, – попахивает контрреволюцией! Вы фотографа Гончарука знали?

– Конечно.

– Между прочим, его забрали в 25-м году за то, что повесил в ателье у себя портреты иностранных дипломатов, которые были в Вологде сразу после революции.

– Так сколько же времени прошло?

– Сколько бы ни прошло, осторожность утрачивать нельзя. Гончарука судили как врага революции, а ведь он был безобидным стариком. Дали три года лагерей – это у новой власти называется перевоспитание. Отправили на Соловки, оттуда Гончарук уже не вернулся.

– Судьба такая. Августа, дочь бывшего почётного гражданина Дмитрия Степанова, тоже на Соловках сидела, перевоспитывалась неизвестно за что. Я видела её как-то в городе по возвращении. Если бы та не поздоровалась, не узнать бы никак. Худущая, вся в морщинах, старуха старухой, а ведь ей нет ещё и тридцати. Потом она уехала в Ленинград, и правильно: город большой, никто и не вспомнит, что было, а здесь – до конца жизни будут пальцем тыкать.

– Того и гляди за всех «бывших» возьмутся, особенно кто дворянин. Не скроешься. Так что лучше молчать, от греха…

Почувствовав, что подавальщица прислушивается к их разговору, собеседницы замолкли. Тамара, собрав посуду с общего стола, поспешила в посудомойку. Разговор запал ей в душу, но совсем не потому, что девушке было жалко какого-то фотографа или дочку бывшего почётного гражданина. Её заинтересовал холостой музыкант. Неужели он сочиняет музыку, которую могут исполнять со сцены? Она где-то слышала, что за каждое исполнение автор музыки получает зарплату. Это называется как-то по-другому, но дело не в названии, а в том, что если твою музыку играют другие, а ты получаешь за это деньги, то это отличный заработок! В этот момент она посмотрела на Михаила Юльевича совсем другими глазами.

Ну что, интеллигентного вида мужчина, одет, как и все, бедно. Старается выглядеть опрятным, под пиджаком носит жилетку. Не курит, не пьёт.

Если так, то непонятно – почему не женат? Вокруг столько незамужних женщин, и не каких-нибудь баб деревенских, а умных и образованных, на выбор. Может, он какой-то увечный?

Тамара решила понаблюдать за Зубовым исподтишка. Каждый день во время обеда она подглядывала за ним, изучала его манеры, стала узнавать голос. Мужчина не выглядел каким-то особенным. Да, далеко не молод. Уважителен, всегда пропускает вперёд преподавательниц, даже поддерживает за локоть. Любезен с ними во время обеда.

Она очень хотела, чтобы преподаватель обратил на неё внимание, но совершенно не знала, как начать знакомство. Повод нашёлся неожиданно, самый банальный.

Однажды она так увлеклась наблюдением за Зубовым, что не заметила, как случайно задела подносом заведующую учебной частью. Брызги кем-то недоеденной баланды, именуемой в меню картофельным супом, попали на платье дамы.

Что тут началось! Завуч кричала на Тамару, грозила уволить, причитала, что теперь пятна от этого супа ничем не отстирать.

Тамара испугалась не на шутку: потерять место никак не входило в её планы. Как вдруг сзади она услышала знакомый голос:

– Ида Генриховна, простите её великодушно, она не нарочно. Девушка просто поскользнулась. Пятно надо посыпать солью, и вся грязь отстанет!

Это был он, Михаил Зубов! Настоящий мужчина заступился за слабую девушку.

– Спасибо за совет, – как-то сразу потеряв запал, ответила Ида Генриховна.

– Прекрасно, – радостно отозвался Зубов, – думаю, что никакого следа не останется. А вы, – он посмотрел на Тамару, – в другой раз будьте всё-таки аккуратнее.

– Спасибо вам, – зарделась девушка, – вы меня спасли, я вам так благодарна!

– Ну что вы, милая, так поступил бы любой мужчина!

Он посмотрел на Тамару, и она вдруг поняла, что в этом взгляде не было равнодушия.

– Могу я вас как-то отблагодарить? – спросила она его.

– Вы? Меня? – Зубов снова заинтересованно посмотрел на девушку.

– Да, мне так неудобно за свое растяпство.

– Что за словечко, милая? «Неудобно за свою неловкость» надобно сказать.

Тамара покраснела, и от этого её вида взгляд Михаила Юльевича стал ещё более заинтересованным.

– Вы что, испугались меня?

– Да, немножко.

– Чем же я могу загладить свою вину?

– Ну что вы, вы и так мне очень помогли.

– Нет-нет, – Зубов оказался решителен, – я настаиваю, чтобы мы сегодня же вечером прогулялись вдоль реки.

– Ну что вы, – щёки Тамары стали краснее снегириной грудки, – я не смогу.

– Ну, тогда как-нибудь в другой раз, – с лёгкой грустью согласился Зубов.

– Спасибо вам, – Тамара схватила поднос с тарелками и понеслась на кухню. Она была счастлива: знакомство, о котором так долго мечтала подавальщица, состоялось!

На другой день она раздобыла белой муки – для работницы пищеблока это было не сложно, – испекла пирожки с луком и подала во время обеда Зубову на тарелке вместе с хлебом.

– Что это?! – удивился преподаватель. – Немедленно уберите, мне неудобно перед коллегами. Пирожков нет в меню.

– Это я вам испекла в благодарность за помощь, прошу отведать, не отказывайтесь.

Тамара была искренней в своем порыве. Ей действительно хотелось отблагодарить этого человека.

– Какая вкуснотища! Знаете, я таких пирожков не ел с 1916 года, – ответил ей Зубов на выходе. – Я вам очень благодарен и сегодня вечером приглашаю вас на свой концерт здесь, в техникуме.

– Я приду, – опустив глаза, сказала Тамара.

В тот же вечер она, сменив кухонный наряд на скромное ситцевое платье в горошек, пришла на концерт пианиста Зубова. Он увидел девушку в зале, и ей показалось, что даже помахал рукой.

Потом исполнитель сел за рояль, и зал утонул в звуках музыки. Тамара ничего не понимала в классическом репертуаре, но ей нравилось, с какой энергией Зубов ударял по клавишам инструмента. В этот момент он не был застенчивым тихоней, каким выглядел в столовой во время обеда. За инструментом сидел богатырь, который повелевал звуками, и, когда его руки, закончив играть, тихо опустились на клавиатуру, зал грохнул аплодисментами.

После концерта Тамара дождалась Зубова на выходе.

– Спасибо вам за приятную музыку.

– Сегодня я играл для вас, – по-гусарски ответил Михаил Юльевич. – Рад, что вам понравилось.

– Очень понравилось, спасибо большое, – Тамара выразительно посмотрела на музыканта. – Так я пойду, до завтра!

– Вот уж нет, я вас одну не отпущу. Время вечернее, мало ли какая шпана привяжется.

– Не привяжется, – улыбнулась Тамара. – Во-первых, мне тут недалеко, во вторых, меня все знают.

– И всё-таки я вас обязан проводить, – не уступал Михаил Юльевич.

– Как прикажете.

Тамара пошла к выходу, Зубов, схватив портфель, поспешил за ней.

Вечер был светлый, с голубым, уходящим в розовое небом, и только облака, захватившие на закате солнце в плен, намекали о скором изменении погоды. Это будет завтра – пасмурно, может быть, с дождём. Но сегодня ещё светло и сухо.

Тамара жила на окраине Вологды в съёмной квартире с матерью.

У дверей Зубов раскланялся с девушкой и поспешил назад. Становилось темно, и в подворотнях красными огоньками мерцали цигарки городской шпаны, выходившей по ночам на поиски добычи. Дядечка с портфелем мог заинтересовать их, но обошлось – Зубов благополучно добрался до набережной, а там и до родового флигеля рукой подать.

– Кто это там тебя провожал? – спросила мать Тамару.

– Знакомый.

– Дед какой-то!

– Совсем и не дед, мужчина в возрасте – да, и что такого?

– Делать-то ты с ним что будешь?

– В смысле?

– В смысле ни дать, ни взять.

– Он композитор!

– Ещё не легче! В кинотеатре, што ли, на пианине жарит?

– Он преподаватель, музыку сочиняет.

– Сдурела, Тамарка! Мало тебе наших рабочих парней, куда замахнулась. Он хотя бы богатый?

– Думаю, нет, но это не главное. Он мне нравится, он настоящий.

– Мало тебя пороли в детстве! – махнула рукой мать. – Моего благословения тебе на это не будет.

– И не надо, теперь и без благословения живут, сходятся и расходятся.

– Много разговариваешь!

Тамара зашла в барак, в комнату, где кроме неё и матери жили ещё младшие дети и племянница из деревни. Отец девушки, часовой мастер, недавно оставил этот мир. Она отодвинула занавеску, разделась, юркнула под одеяло и, задёрнув занавеску назад, закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра, но очень хотела, чтобы это странное знакомство продолжилось.

На другой день только ленивый не пялился на Тамарку. Ещё бы, простая столовская подавальщица захомутала преподавателя. О ней говорили, втихаря показывали пальцем. Но Тамара была счастлива: пусть говорят, что «хочут»[3]. Зубов тоже был подвергнут коллегами допросу, но в ответ на упрёки неожиданно проявил жёсткость и сказал как отрезал: это моё личное дело!

Глава 2

Спустя неделю в техникуме только и говорили о романе Зубова с официанткой Тамарой. Версии были самые невероятные. Одни шептались, что Зубов настырно приставал к юной девушке, склоняя её к порочной связи, другие говорили, что Михаил Юльевич молодец, что захомутал молодую.

Если бы Зубов был партийным, а Тамара, к примеру, комсомолкой, им бы не избежать вопросов по этой части, но они оба были людьми политически несознательными, ни в каких организациях не состояли и поэтому прошли мимо моральных нравоучений.

Два, а то и три раза в неделю по вечерам они каким-то образом находили друг друга и подолгу гуляли вдоль берега реки Вологды. Зубов рассказывал Тамаре о том, как он жил в Петербурге, Смоленске, Екатеринославе, как ещё до революции путешествовал по Европе. Говорил он и о Гражданской войне, о том, как едва не погиб в 1919 году от рук вооружённых людей.

Тамаре только недавно исполнилось девятнадцать, нигде, кроме Вологды, она не бывала, о революции и Гражданской войне имела весьма смутное представление, газет не читала и вообще ставила личное счастье превыше всех лозунгов.

Именно с такого угла она и смотрела на Зубова. Тамара решила, и это было окончательное решение, что Михаил сделает её жизнь счастливой и безбедной. Они обязательно уедут в Ленинград, где он как композитор будет давать концерты, и Ленсовет обязательно выделит им отдельную квартиру с ванной. Оставалось совсем немного, Зубов должен сделать ей предложение!

Но музыкант отчего-то не спешил. По вечерам они просто гуляли, а когда шёл дождь, сидели где-нибудь под крышей. Он говорил, она слушала.

– Вы знаете, Тамара, когда я путешествовал за границей, то из каждого нового города обязательно отправлял родителям открытку с видом и письмом на обратной стороне. Они складывали открытки в альбом, и теперь у меня есть прекрасный повод вспомнить былое, стоит лишь взять его в руки и открыть на любой странице. Какое было время! Беспечное, лёгкое…

– Я плохо помню, что было до революции, припоминаю только, как меня однажды угощали козинаками. Раньше я ничего такого не ела, и после тоже. Как себя помню, с едой всегда было плохо. Я и в подавальщицы пошла, чтобы быть поближе к кухне.

– Несчастное дитя, – вздохнул Зубов, – работать ради еды – что может быть унизительнее для человеческого существа!

– А что такого, нормальная работа, – недовольно отозвалась Тамара.

– Да нет, я не о том, – взял её за руку Михаил. – Понимаете, я всегда жил ради искусства. Деньги не в счёт, да их никогда и не было в достатке, я же не понаслышке знаю, как это – быть бедным студентом.

– Бедным? – переспросила Тамара. – А разве вы не сын помещика?

– Сын, младший. У нас в семье было девять детей, всех батюшка выучил, царствие ему небесное, имение заложил ради детей.

– А где ваши братья и сёстры?

– Кто где! Старший брат Владимир с семьёй сейчас живёт с нами, сёстры в Москве и Ленинграде, а один брат в Париже.

– В Париже?

– Уехал в революцию, не захотел жить в Советской России. Я не знаю подробностей, но когда в Вологду в 1918 году приехали дипломаты стран Антанты, он сотрудничал с ними – как лицо, избранное народом в городскую Думу. Потом уехал в Архангельск, потом во Францию.

– Наверное, он воевал за белых?

– Не думаю. Петька человек не военного склада, он юрист. Впрочем, я о нём мало что знаю.

– А в Ленинграде у вас кто живёт?

– Сестра Люба. Она замужем, есть дети, квартира хорошая, у неё всё устроилось как надо.

– Значит, вам есть к кому приехать?

– Конечно! У Любы два сына и муж – профессор медицины. Они гостеприимные люди. Она литературный работник, почти артистка.

– И что, у них отдельная квартира?

– Да, кажется, шесть комнат.

«Подумать только, – пронеслось в голове Тамары, – шести-комнатная квартира на четверых! А мы вчетвером ютимся в одной комнатушке. Где же справедливость?»

Михаил Юльевич, словно бы поймав её мысли, продолжил.

– Теперь, когда в стране квартирный кризис, это, конечно, большая удача, а раньше, до революции, их квартира считалась самой обыкновенной. Когда мы ещё жили в поместье Кузнецово под Кадниковым, у нас тоже был большой двухэтажный дом, у каждого по комнате, большая гостиная с роялем и столовая. Теперь всемером живём во флигеле, в пяти крохотных комнатушках, из которых одна – кухня. Что поделать, такие времена, надо это принимать как данность.

– А вам никогда не хотелось вернуться в Ленинград?

– В Ленинград, пожалуй, нет, а вот в Питер очень хочется. Мечтаю пройти по Невскому, увидеть Гостиный двор, Адмиралтейство, Зимний дворец и, конечно, Петропавловскую крепость. Ведь в Питере прошли лучшие годы моей жизни.

– Я тоже мечтаю поехать в Ленинград. Говорят, что девушке в большом городе всегда можно устроиться на хорошую работу.

– Вы действительно хотите уехать из Вологды?

– Мечтаю, но всё это, конечно, пустяки. Завтра снова с утра в пищеблок, а там тарелки, подносы и белый фартук.

– Вы огорчаете меня своим расстройством. Ничего плохого в вашей работе нет, вы мне вообще очень нравитесь, когда выходите в фартуке с подносом.

– Я вам правда нравлюсь?

– Да, – не задумываясь, ответил Михаил.

– А сейчас, в этом платье?

– И в нём тоже.

– Значит, вы меня любите?

Зубов смутился. В молодости он неоднократно говорил девушкам, что влюблён в них, но это был понятный для всех флирт. Тут было совершенно другое. Зубов понимал, что от его ответа зависит многое в будущей жизни этой девушки. Она, конечно, нравилась ему, но было ли это любовью? Может ли быть вообще любовь, когда ему пятьдесят три, а ей нет ещё и двадцати?

– Вы когда-нибудь видели картину Василия Пукирева «Неравный брак»? – спросил Зубов девушку.

Тамара недоумённо посмотрела на Михаила.

– Ну нет, конечно, не в Третьяковке, но, думаю, мало ли, репродукцию какую посмотреть удалось?

– Я не совсем понимаю, – начала Тамара.

– Там ведь суть какая: юная красавица без приданого выходит замуж за старика, меняя свою молодость на обеспеченный быт.

– К чему это вы клоните? – Тамара картинно отпрянула от Зубова.

– Да так, просто вспомнилось. Великая картина, знаете ли; обличает самодержавные устои.

– Ну, если так, – согласилась Тамара.

На её вопрос он тогда так и не ответил. Да и что он мог сказать этой девушке, куда привести её после свадьбы! В родовой домик на Архангельской улице? Так там и без них тесно.

Что он может ей предложить? Зарплату преподавателя в 70 рублей, которой едва хватает на пропитание? Нет, он не станет обманывать Тамару, ведь она наверняка думает, что после замужества сможет не работать, заниматься домашним хозяйством. И это правильно, раньше женщины в его кругу работали редко, и то если по зову сердца.

Теперь времена другие, на одну зарплату вдвоём не проживёшь. Она совсем юная, он – почти старик. Что между ними общего? Наверное, это всё выглядит со стороны глупо, эти их прогулки над рекой. А ведь они даже ни разу не поцеловались.

«Наверное, Тамара будет против поцелуя после того, что я ей не ответил, – подумал Зубов. – Это тоже правильно. Поцелуй, если он не пасхальный, всегда обязывает человека, это как знак серьёзных намерений».

В ту же минуту он понял, что очень хочет поцеловать Тамару.

На следующий день за обедом, когда она принесла еду, Зубов заговорщически подмигнул и вместо обычного «спасибо» прошептал: «Сегодня в семь, где обычно». Тамара улыбнулась и, ничего не сказав, убежала.

Вечером он два часа прождал её на скамейке. Безуспешно. Девушка не пришла. Зубов переживал, не случилось ли чего. Но на другой день, увидев Тамару в столовой, успокоился. «Видимо, она рассердилась на меня за тот случай», – решил он.

Прошло время. На смену тёплым дням заявилась промозглая осень. Зубов проклинал себя за малодушие, за то, что сказал ей про эту картину. Во всём он винил только себя. И чем больше в нём ворочались угрызения совести, тем отчётливее он понимал: Тамара для него значит нечто большее, это не просто флирт.

В один из сырых осенних дней он увидел её сидящей на скамейке возле техникума.

– Здравствуйте, Тамара!

– Добрый вечер, Михаил Юльевич!

– Что вы делаете здесь в такую погоду?

– Не знаю, наверное, хочу простудиться, заболеть инфлюэнцей и умереть.

– Что вы такое говорите! Немедленно пойдёмте в чайную, вам надо согреться.

Тамара посмотрела на Зубова и, встав со скамейки, сказала: «Пойдёмте, я согласна».

В чайной они пили морковный чай, ели сочни с капустой. Михаил снова рассказывал какие-то истории из музыкальной жизни, а Тамара смотрела на него влюблёнными глазами и согласно кивала в ответ.

Потом он провожал её домой и в темноте, смущаясь и дрожа, поцеловал девушку в щёку.

– Вы пользуетесь тем, что я беззащитна перед вами, – прошептала Тамара.

– Да, – хищно ответил Зубов и снова поцеловал девушку уже в другую щёку.

– Вы смеётесь надо мной! – в голосе Тамары прозвучало отчаяние.

– Нет, я вами восхищаюсь, – ответил Зубов, обнял Тамару и поцеловал в губы.

Она начала вырываться, но больше для виду. Он держал её крепко, ощущая, как она слабнет в его объятиях, и, когда Тамара покорно затихла, произнёс: «Теперь я чувствую, что люблю вас».

Что было сил девушка рванулась из рук Зубова и, освободившись, побежала домой.

«Что я наделал! – думал Михаил Юльевич. – Я вёл себя как грубый насильник, как барин с бесправной горничной, уверенный в своей безнаказанности». Ему вдруг стало стыдно. Он опустил голову и пошёл домой.

Прошла неделя. Тамары не было на работе. Вместо неё подавала другая девушка. Зубов очень переживал, где же она.

– Вы, наверное, ищете Тамару? – тихо спросила его новая подавальщица, ставя тарелку с супом. – Она тяжело болеет, простуда. Вы бы проведали её.

– Я? – Зубов поднял глаза на девушку.

– Знаете, где она живёт?

– Да!

– Вот и проведайте, ей будет приятно.

Тем же вечером Михаил Юльевич, захватив с собой малюсенькую баночку мёда – почти драгоценность, которую берегли в семье на случай болезни, – пошёл в дом, где жила семья Тамары.

Какой-то мальчишка проводил его до двери комнаты и важно сказал: «Тут она живёт».

Тамара лежала на постели. Увидев Зубова, попыталась подняться.

– Лежите, вам нельзя, берегите силы, – сказал он девушке. – Вот мёд, настоящий, дикий, из лесу, лучшее лекарство от простуды.

– Спасибо, – тихо ответила Тамара.

Потом они о чём-то говорили, недолго, наверное, не более получаса, до той минуты, пока в комнату не зашла мать Тамары.

– Здравствуйте вам, господин хороший.

– Зубов, – представился музыкант, – Михаил Юльевич.

– Вы знаете, Михаил Юльевич, что ваше поведение плохо влияет на мою дочь? Из-за вас она простудилась и чуть не померла, а уж что люди говорят, так уши в трубочку сворачиваются.

– Я понимаю, я готов сделать предложение, – неожиданно произнёс Зубов.

– Так делайте! – почти закричала мать Тамары.

– Я, если бы был женат, – начал Зубов, – не только считал бы со своей стороны жестокостью высматривать привычки, в которых выросла жена, как бы они ни были противоположны моим, но мне не пришло бы в голову осудить их. Вероятно, я бы постарался сгладить разницу: переделать себя или её, смотря по тому, кто кого больше любит: уступает или жертвует. Я не могу вообразить себе любовь, совместимую с пренебрежением к тому, кого любишь. Любовь в себе заключает так много, что если она есть, – не может произойти никаких крупных столкновений, а если и случаются, то ведь на минуту, и опять все гладко.

Тамара слушала музыканта как заворожённая.

– Вы туману не напускайте, – вмешалась в монолог мать Тамары, – говорите ясно, берёте ее в жёны или нет?

– Беру, – выдохнул Михаил Юльевич. И, повернувшись к Тамаре, произнёс: – Я прошу вас стать моей женой.

Свадьбу сыграли скромную, позвали близких и пару человек из техникума. Медовый месяц молодые провели в комнате в общежитии, хозяин которой отбыл в долговременную командировку, и комендант по доброте душевной разрешила занять жилплощадь.

Несмотря на свидетельство о браке, Тамара не хотела близости. Михаил Юльевич был в отчаянии.

– Тома, мы с вами в законном браке, ну почему же нет?

– А что, это обязательно? Вы что – как кролик? Не можете без этого?

– Тамара, к чему такие сравнения?

– Я была у доктора, он рекомендовал пока воздержаться от близости.

– Доктор?

– Да, представьте себе, доктор, Сергей Фёдорович Горталов. Он сказал, что я еще слишком слаба после инфлюэнцы, и если случится забеременеть, то выносить ребёнка будет очень сложно, не исключены и патологии.

– Что, так и сказал?

– Слово в слово!

– Не слушайте его, он уже старенький, выдумывает, наверное.

– Он опытный, меня к нему привела одна знакомая, Лиза, она уборщица. Ей в своё время доктор здорово помог.

– Я, право, не знаю, что ответить, – смутился Зубов. – Как это надолго?

– Минимум на полгода.

– Это ужасно!

– Но вы же терпели все эти годы?

– Терпел, но больше не хочу, – ответил музыкант, – я муж и, в конце концов, имею право.

– Вот что, муж, – вдруг ответила Тамара, – через неделю должен вернуться товарищ из командировки, нас попросят освободить комнату. Куда мы пойдём?

– Я, право, не знаю, я не готов к этому, – пожал плечами Зубов.

– Зря, надо готовиться, вы теперь не только музыкант, но и муж, и добытчик.

– Добытчик?

– Конечно, идите и добывайте своей семье комнату! – Тамара засмеялась, довольная своей шуткой.

– Где же?

– По мне так лучше в Ленинграде! У вас там сестра скучает в шестикомнатной квартире. Поживите пока у неё, осмотритесь. Найдёте работу – снимите жильё. Как обустроитесь, я приеду. И вот тогда можете получать свои права с полным удовольствием.

С отъездом решить было не так просто: шёл учебный год, надо было выполнять нагрузку преподавателей. Как правило, до наступления каникул не рассчитывали.

– Ну, вы как знаете, – поставила ультиматум Тамара, – а я не могу жить в таких условиях! Общежитие – это что-то совершенно невозможное. До двух ночи шум и крики, я не могу уснуть, а в шесть утра надо вставать на службу.

– Потерпите, дорогуша, – ласково говорил ей Зубов, – я написал заявление в профком, обещали выделить отдельную комнату с кухней на две семьи, будет потише.

Как всегда, его обманули. Ордер не дали, из общежития пришлось съехать – вернулся из командировки хозяин комнаты.

– Ну, что вы сейчас будете делать? – спросила Тамара. – Нам решительно негде жить!

– Я уеду в Питер, – ответил ей Зубов. – Я уже написал письмо сестре Любе и попросил её приютить меня временно.

– И что она?

– Сказала, что не возражает, место есть. И они очень боятся уплотнения. Хотя напрасно: у неё муж доктор, и ему положены дополнительные метры, но всё равно, это ненадёжно. Они даже согласны прописать меня временно.

– Вы это скрывали от меня?

– Помилуйте, ангел мой! – Зубов по-старорежимному припал к ручке Тамары. – Просто письмо пришло на старый адрес, и только недавно мне его передали. А ещё я просил у них белых сухариков, так отказали: им на семерых полагается одна французская булка в день, не хватает.

– В техникуме французскими булками не балуют, а мне бы так хотелось, – мечтательно произнесла Тамара.

– Будет, милый ангел, – пробормотал Зубов. – Всё у вас будет, я обещаю.

Глава 3

Если бы лет семь назад активному участнику антисоветской организации Ивану Петровичу Смыслову, кадровому военному, подпоручику и убеждённому монархисту сказали, что он будет работать в органах внутренних дел Советского государства, он просто бы рассмеялся. Но после того как их миссия в Вологде провалилась и Смыслов, выправив новые документы, покинул город, его «советская» карьера неожиданно пошла в гору.

Он в составе группы Григория Сыроежкина участвовал в деле британского шпиона Рейли и врага Советской власти Бориса Савинкова. В обоих случаях дело пошло не по намеченному, но теперь это было неважно. По официальной трактовке, враги Советского государства были застрелены при попытке к бегству, причём совершенно законно, ибо по решению суда оба были в своё время приговорены к расстрелу – высшей мере социальной защиты.

После дела Рейли группу Сыроежкина расформировали. Григорий Сергеевич отправился в Сибирь добивать контрреволюцию, Смыслов остался в Ленинграде. Он боролся с преступностью и начал искренне полагать, что теперь будет в этом качестве полезен пусть и Советской, но всё-таки России. Он понимал, что борьба с уголовной средой идёт сложно, но успехи есть, и, когда однажды осенью 1929 года его вызвали к руководству и поручили необычное задание, сначала даже растерялся.

Смыслов направлялся в группу под руководством Юрия Петровича Фигатнера – чекиста с большим боевым опытом, в какой-то мере похожего на прежнего начальника Смыслова Григория Сыроежкина, но с одной существенной разницей: Сыроежкин был чистокровный «русак», красавец-шатен, а Фигатнер, наоборот, – полноватый одесский еврей с модными тогда короткими усиками над верхней губой и грустными глазами. Тот и другой пролили немало крови в Гражданскую и имели репутацию людей решительных и твёрдых.

Юрием Петровичем Яков Исаакович Фигатнер стал, чтобы быть ближе к массам. Он долгое время работал в профсоюзах, а с некоторых пор отношение к сложным для уха простого рабочего человека еврейским именам оказалось досадной проблемой. Разумеется, это были пережитки черносотенства и белогвардейщины, но с неприязнью массы к неправославным именам надо было что-то делать. Многие партийцы меняли не только имена-отчества, но и фамилии.

Евреи играли в руководстве Советского государства важную роль. Многие работали на самых ответственных постах, но в огромной стране, где миллионы носили фамилии Поповых, Ивановых и Петровых, еврейский элемент был ничтожно мал. Ленин в своё время говорил: «знать массу, быть ближе к ней», вот и приходилось как-то подстраиваться.

– Здравствуйте, товарищ Смыслов! – приветствовал его Фигатнер. – Вам уже довели, что надо будет делать?

– Ещё нет, просто получил приказ о новом назначении.

– Это хорошо, я сам вам поставлю задачу и буду требовать её неуклонного исполнения. Вы член ВКПб?

– Сочувствующий!

– Вот это правильно! Сейчас в партию лезут все кому не лень, потом приходится вычищать. Случайный попутчик – тот же враг, у него нет постоянных интересов. Сотруднику органов достаточно быть сочувствующим, его задача не рассуждать, а выполнять указания.

– Но я хочу стать членом партии! – Смыслов выжидательно посмотрел на Фигатнера.

– Это уже, товарищ, решать не вам. Многие хотят, но не все становятся. Служите лучше пока так, целее будете.

– Не понимаю? – нахмурился Смыслов.

– Это я шучу, – грустно улыбнулся Фигатнер. – Какое у вас образование?

Смыслов напрягся. У него за плечами была гимназия и ускоренное военное училище в годы Великой??? войны, но это в той жизни, а в этой он – выходец из простой среды.

– У меня высшее начальное училище, 4 года обучения, – ответил он Фигатнеру.

– Подойдёт, нам как раз нужны грамотные сотрудники, придётся читать кое-какие документы и понимать содержание, справитесь?

– Разумеется, у меня был опыт подобного рода, я в своё время читал всё, что писал в камере заключенный Савинков, и составлял отчёты.

– Вот и замечательно, – весело сказал Фигатнер, – что-то в этом роде вам предстоит делать и сейчас. Завтра утром выезжаем на задание.

На следующий день 21 октября 1929 года группа сотрудников во главе с Ю. П. Фигатнером появилась в здании библиотеки Академии наук. Библиотеку возглавлял Сергей Фёдорович Ольденбург, учёный мирового уровня, специалист по санскриту и буддизму, видный востоковед, академик Российской и Советской Академии наук.

– Здравствуйте, уважаемый Сергей Фёдорович!

Фигатнер был учтив.

– Я представляю комиссию по чистке, прошу вас открыть комнату номер 14 и пройти с нами.

– В чём, собственно, дело? – удивился академик, хотя удивляться тут было нечему.

Война между Советской властью и Академией шла уже больше года. Первые хотели полного подчинения Академии, введения туда в качестве членов деятелей партии, способных занять руководящие посты. Система компромиссов с властью, которая позволяла выживать Академии с 1918 года, больше не устраивала Советское правительство. Оно требовало полного подчинения и контроля науки со стороны властей.

Академики протестовали как могли. В январе 1929 года они «прокатили» на выборах в состав Академии трёх партийных выдвиженцев. В феврале, после сильнейшего давления со стороны власти, провели переголосование, и в состав академиков были приняты все ранее отвергнутые коммунисты.

Ближе к лету в Ленинграде началась чистка госаппарата от чуждых элементов, под неё подпадали не только служащие государственных органов, но и сотрудники Академии наук. Правда, самих академиков никто не трогал. Теперь, видимо, очередь дошла и до них.

В комнате номер 14 хранились архивные бумаги. Фигатнер приказал открывать коробки и папки и делать опись документов.

Ольденбург пробовал возмущаться, говорил, что этот архив ещё не разобран, предстоит большая научная работа и поспешное составление описей только навредит делу научной систематизации.

– Ничего, как-нибудь разберёмся, – ответил ему Фигатнер.

Смыслов, как и другие участники комиссии, принялся составлять описи содержимого. Буквально в первой же папке ему попались документы партии кадетов. Там он увидел и фамилию уважаемого академика Ольденбурга, который, как оказалось, был видным деятелем Партии народной свободы, т. е. кадетов, и даже успел поработать во Временном правительстве.

Подобная биография не могла вызвать уважения у монархиста Смыслова, который в душе оставался преданным идеалам империи и, как и многие, винил в крахе самодержавия именно кадетов.

Следующий документ поразил его ещё больше. В обычном конверте лежало отречение Николая Второго от престола и аналогичная бумага за подписью его младшего брата Михаила.

«Порвать бы конверт на мелкие части – и всё, нет никакого отречения. И, следовательно, потомки Романовых получают право на престол», – подумал Смыслов.

– Давайте сюда конверт! – громогласно заявил Фигатнер, как будто ждал этой находки. – Потрудитесь объяснить, уважаемый Сергей Фёдорович, – обратился он к Ольденбургу, – как это оказалось здесь?

– На конверте – надпись сенатора Георгия Егоровича Старицкого, – ответил академик. – Очевидно, в смутное время сенатор передал эти документы академику Шахматову на сохранение, а затем Шахматов передал следующему директору, так они и хранились до настоящего дня.

– Вы понимаете, какой важности эти бумаги?

– Конечно, я же не ребёнок.

– Вы понимаете, что утрата этих документов – это повод к началу новой Гражданской войны?

– Не думаю, уважаемый Юрий Петрович, – ответил Ольденбург, – здесь документы в полной сохранности.

– Вы должны были немедленно передать их на хранение в государственный архив.

– Должен, но я уже говорил вам, что архивные материалы не описаны и, следовательно, я не могу точно ответить вам, какие ещё находки будут в этих папках.

– Мне ясна ваша позиция, товарищ Ольденбург, – ответил Фигатнер. – Мы вынуждены немедленно опечатать все помещения, где хранятся архивные материалы, тем более, как мы видим, многие документы содержат совершенно секретные сведения.

– Что вы имеете в виду? – не понял Ольденбург.

– Я говорю об архивах ЦК партии кадетов, папках с документами партии социалистов-революционеров, личных фондов некоторых политических фигур недавнего прошлого.

– Да вы лучше меня знаете, что в папках! – то ли с усмешкой, то ли с горькой иронией произнёс Ольденбург.

– Пока не знаем, но обязательно это выясним.

По итогам ревизии оказались опечатаны хранилища библиотеки Академии наук, Пушкинского дома и Археографической комиссии. Прошли первые аресты сотрудников Академии.

Из Москвы на подмогу комиссии Фигатнера прибыл знаменитый Якуб Петерс, бывший начальник Петроградской ЧК в первый год революции. Представительная комиссия вызвала «для обмена мнениями» академика Сергея Фёдоровича Платонова, долгое время руководившего библиотекой Академии наук. После продолжительной беседы Платонов неожиданно задал чекистам каверзный вопрос:

– Ведь вы так же, как и я, придаёте этим документам лишь историческое значение, а не политическое?

Петерс, который руководил «беседой», вынужден был ответить, что согласен с мнением академика. Платонов был удовлетворён общением; с потерей хранения политических документов он уже смирился.

Смыслов внимательно смотрел на этих учёных мужей, удивлялся их спокойствию перед лицом опасности и даже полагал, что они в своих надеждах наивны, как дети. Он хорошо знал, кто служит в ОГПУ, и понимал: просто реквизицией архивных фондов дело не закончится.

Через несколько дней Фигатнеру принесли копию телеграммы ленинградских учёных-партийцев, адресованную в ЦК ВКП(б). «Материал достаточный для уличения Ольденбурга в крупных упущениях, а Платонова – даже в прямом обмане», – подумал проверяющий.

В эти октябрьские дни 1929 года Смыслов оказался в самой гуще «академического дела». Шла сессия, на которую съехались члены Академии наук из разных городов. По настоянию академиков-коммунистов был оглашён доклад, посвящённый обнаружению важных политических документов, хранившихся без надлежащего учёта в библиотеке Академии. В результате закрытого обсуждения в Москву ушла телеграмма:

«Получено сообщение председателя комиссии НК РКИ Фигатнера об обнаружении в архивах Академии очень важных с государственной точки зрения документов. Ввиду того, что о существовании этих документов не было доведено до сведения правительственных органов, необходимо немедленно отстранить Ольденбурга от обязанностей непременного секретаря и просить сессию Академии наметить новую кандидатуру».

Сергей Фёдорович Ольденбург, четверть века прослуживший секретарём Академии, был немедленно отстранён от работы.

Сведения о непорядках в библиотеке Академии наук были кем-то отправлены в газеты. Коммунистическая пресса не преминула обыграть эти факты: личные материалы бывшего шефа корпуса жандармов Джунковского были названы документами охранки.

«Некоторые бумаги столь актуальны, что могли бы в руках Советской власти сыграть большую роль в борьбе врагами Октябрьской революции», «Утаивание такого рода документов есть преступление перед Республикой Советов, а хранение должно караться судом!» – неслось со страниц газет.

Спустя три недели, когда описание найденных документов было закончено, Фигатнер, выступая на закрытом заседании, гневно обличал академическое руководство:

– Академия наук превратилась в хранилище всего того, что враждебно Советской власти, советской общественности. Зачем нужны были Академии материалы охранки шпионского характера, зачем нужен был материал военного характера, который не подлежит её ведению? Зачем ей нужен был материал ЦК эсеров, кадетов? Сергей Фёдорович Ольденбург был членом ЦК кадетов, но это его личное дело, зачем же он подвергал опасности Академию наук, сдавая на хранение не свой личный архив, а архив партии? Спросил он об этом разрешения?

Коммунистическая часть академиков одобрительно аплодировала, остальные молчали. Смыслов, выполняя задачи, поставленные Фигатнером, без устали составлял описи документов. Чего там только не было! Кроме политических материалов, переданных на хранение в том числе и до революции, были изъяты папки из личных фондов, литературные произведения, вещи, награды и даже картины.

Всё это было признано непрофильным и подлежало перераспределению. После этой грандиозной чистки фонды Академии оскудели. Что-то ушло на хранение в музеи и архивы, часть, как это всегда бывает при такого рода мероприятиях, просто потерялась, а некоторые документы были уничтожены намеренно.

Просматривая материалы военного характера, Смыслов понимал: в них может содержаться информация о людях, продолжающих борьбу с Советами. Кто-то теперь за границей, а кто-то, как он, остался в стране, и случайно обнаруженный документ, попавший не в те руки, может погубить чью-то жизнь. Поэтому разного рода списки личного состава Смыслов старался уничтожить, укладывая их в стопы с надписью: «не имеют никакой цены». Всё это должно было пойти в топку, и чем быстрее, тем лучше.

Фигатнер упивался своим успехом. Он был на телефонной связи с Москвой, с самыми верхами в правительстве, несколько раз выезжал туда для консультаций и чувствовал себя весьма значительным человеком. Рядом с ним трудились видные партийные деятели и даже легендарный товарищ Петерс. Это прибавляло Фигатнеру чувства собственной значимости.

Смыслов тихо ненавидел нового начальника, мечтал при первой же возможности покинуть комиссию по чистке и вернуться к прежней работе по борьбе с уголовным миром. Но маховик политической чистки только начал раскручиваться. Академик Сергей Фёдорович Платонов и ещё несколько видных руководителей подали в отставку. Никто их уговаривать не стал. Комиссия Фигатнера уволила каждого десятого штатного сотрудника Академии и более половины всех «нештатников».

В Ленинграде одновременно с академическим велось расследование нескольких политических дел. Для власти было важным притянуть учёную публику к контрреволюционным статьям. Это давало возможность быстрой расправы и соответствующей огласки в печати.

Рабочая версия ОГПУ выглядела следующим образом:

«После революции Платонов решил собрать в учреждениях Академии наук монархистов – как старых слуг царя, так и монархическую молодёжь. Подлинники отречений государя и великого князя Михаила Александровича он сохранял в Академии потому, что государь отрёкся в пользу своего брата, а тот – Учредительного собрания. Поскольку большевики разогнали Учредительное собрание, государственный строй России не изменён законным образом, следовательно, престол остаётся за династией Романовых».

Эту историю придумал ещё один чекист, Сергей Георгиевич Жупахин. В 1929 году он возглавлял секретный отдел ОГПУ по Ленинградскому округу. Смыслова прикрепили к группе следователей под руководством Жупахина. Группа вела дело академиков, возникшее вскоре после деятельности комиссии Фигатнера.

Смыслов стал приглядываться к Жупахину. Плотный, широкоплечий, выразительное лицо, пристальный взгляд. Типичный чекист. В 1930 году ему исполнилось сорок два года – возраст, когда человек уже утвердился во взглядах на мир. Жупахин был семьянин, отец троих мальчиков. Старший, Сергей, был уже подростком, чернявым, весь в мать. Двое младших, Кир и Владлен, – близнецы, названные в честь Кирова и Ленина, родились недавно. В 1930 году им исполнился только год. Семья проживала в «чекистском» доме на Гороховой, в служебной квартире. Идти до работы всего ничего: вышел из подъезда – и вот она, работа. Удобно, можно на обед к семье ходить. Впрочем, такие обеды были редкостью в органах, сотрудники работали не покладая рук: не до обедов.

Сергей Георгиевич Жупахин в молодости учился в художественно-промышленном училище, потом работал чертёжником. Он отлично владел карандашом и любил во время допроса набросать портрет подследственного. Получалось очень похоже.

«Почему его не призвали на фронт во время войны?» – думал Смыслов, но задать этот вопрос начальнику не решился. Его очень интересовало, где Жупахин был во время Гражданской.

Потом, спустя годы, он узнал, что во время войны Жупахин болел и имел отсрочку от призыва. Сразу после революции строил железную дорогу, возглавлял чертёжную группу, потом был на советской работе в тылу, участия в боевых действиях не принимал. В 1922 году он оказался в органах ГПУ и быстро пошёл в гору по служебной лестнице. Перечисление должностей, которые занимал Сергей Георгиевич во время восхождения по своей карьерной лестнице, было бы утомительным. Всегда и везде он выполнял директиву свыше и поэтому был у начальства на хорошем счету.

С 1927 года он служил в должности начальника Секретного отдела ОГПУ по Ленинградскому военному округу. Жупахин умел работать с подследственными, был начитан, производил впечатление образованного человека, что также влияло на арестованных, лишая их уверенности и воли к сопротивлению.

В ходе расследования «академического дела» он получил свыше инструкции добиваться результата «в работе» с академиками без применения следственного насилия. Когда академик Платонов оказался под следствием, Жупахин приложил все усилия, чтобы доказать контрреволюционный характер деятельности учёного. Обладая богатой фантазией, начальник секретного отдела решил сделать из престарелого учёного главу антисоветского заговора. Зачем мелочиться – дело должно быть громким!

Смыслов после работы с Фигатнером попал в подчинение к этому человеку и невольно стал участником событий.

Глава 4

Любовь Юльевна в большом семействе Зубовых, в отличие от брата Миши, считалась примером благополучия. Ещё в детстве её отправили в Петербург в институт благородных девиц, учёба в котором и стала для младшей из дочерей Юлия Зубова первым серьёзным образованием.

Она не была красавицей в общепринятом смысле: низкий лоб, глубоко посаженные глаза, широкий нос, мужские черты лица. Другие из сестёр Зубовых выглядели в юности куда привлекательнее. Но при всём этом в Любови Юльевне чувствовалась порода – крепкие дворянские корни.

Про таких, как правило, говорили: интересная особа. Она знала три языка, была весьма артистична: играла главные роли в домашних спектаклях, единственная из класса выступала в 1899 году на столетнем юбилее Пушкина. Между девочками Люба прочно занимала место заводилы, души любой компании.

Ещё будучи студенткой, она влюбилась в друга детства Александра Зеленецкого. Чувства были взаимны, и после двух лет ухаживаний, в январе 1902 года, они поженились. В конце того же года у Любы родился первенец, Сашенька, но уже в следующем году её брак с Зеленецким распался. Родня порицала Любашу, но она оставалась непреклонной: видимо, для расставания была серьёзная причина.

Брат Миша бывал гостем в семье сестры, присутствовал на крестинах племянника, но всегда смущался, видя незнакомых людей. Ему казалось, что будет как-то неудобно в их обществе, неловко, что ли. Когда его просили поиграть на фортепиано, он всегда ставил условие – не аплодировать. Восторг публики смущал его, он считал, что до совершенства ещё далеко и все эти аплодисменты преждевременны. Ещё с юности брат и сестра сдружились и, как люди искусства, поддерживали друг друга.

В 1908 году Любовь Юльевна познакомилась с венгром, доктором медицины Вильямом Моором. Он был много старше Любы, уже овдовел, воспитывал дочь-подростка, до приезда в Петербург долго жил в Америке.

Трудно сказать, что привлекло уверенную в себе молодую женщину в этом иностранце. Он имел в столице стабильную медицинскую практику, но не был богат. Два года длились их отношения, и, наконец, Любовь Юльевна выходит второй раз замуж и становится Зубова-Моор. Доктор внушил жене, что она должна петь, и та, будучи натурой деятельной, принялась брать уроки музыки.

В 1911 году родился их общий ребёнок, названный Георгием.

Мировая война и революция хотя и осложнили жизнь семьи, но, по сравнению с историями других, это были сущие пустяки. Даже после революции, в 1921 году, в самый разгар экономического кризиса, супруги Моор могли себе позволить содержать прислугу.

Доктор увлекался спиритическими сеансами, хотел познать тайны человеческой души. Это увлечение тяжким бременем ложилось на семью, но приносило доход, поэтому с чудачествами мужа ей приходилось мириться. Между тем «докторчик», как называли в семье Вильяма Моора, постепенно превращался в тирана. Он ежедневно упрекал жену и её ребенка от первого брака в иждивенчестве. Порой это становилось невыносимым.

Стараясь как-то уйти от постоянных конфликтов, Люба поступила учиться в Институт истории искусства и с увлечением принялась заниматься. Она всё ещё хотела стать артисткой. Увы, это не помогло, и вот однажды, после очередного скандала, она взяла в руки перо и написала матери в Вологду тяжёлое письмо:

«Доктор – высокоталантливый человек, может быть, выше и лучше нас всех, но он иностранец, и для нашего славянского христианского мировоззрения, которым проникнута душа русского интеллигентного человека, доктор – «некультурная душа». Из-за нервности он выливает на нас все помои своей души. У нас нет семьи, нет родного дома, мы счастливы или спокойны только вне нашего дома; нет любви, которая спаивала бы нас в одну семью. Каждый живёт своим миром, в своем углу, глубоко несчастный и одинокий. Мы теперь не голодаем, но голод по любви и по ласке у нас ужасный».

По своему Моор любил жену и не хотел разрыва и, когда в 1923 году Любовь Юльевна сбежала в Москву, чтобы побыть одной и, возможно, начать карьеру актрисы, пригрозил ей финансовым бойкотом. Побег закончился возвращением в Петроград. Так и жили.

В 1929 году доктор Моор вышел на пенсию, продолжая, тем не менее, частную лечебную практику. Дети от обоих браков выросли. Саша Зеленецкий и Георгий Моор уже работали. Любовь Юльевна, получив диплом об окончании института истории искусств, активно осваивала художественную декламацию, писала стихи и даже была принята в Московский союз поэтов.

Наступил 1930 год.

Доктор, увлекавшийся хиромантией и магией чисел, считал, что семья на пороге больших перемен. Наверное, он надеялся, что это будут перемены к лучшему.

Однажды зимой в их квартиру на Девятой линии Васильевского острова принесли письмо из Вологды от Михаила Зубова.

«Мне неудобно писать тебе, милая Люба, просить тебя в очередной раз о помощи, но дело определённо в ней нуждается. Как ты знаешь, я женился. В Вологде в музыкальном техникуме мне, кажется, никогда не дадут развернуться, а я хочу заниматься композицией, мечтаю сочинять романсы, которые бы исполнялись с эстрады. Поэтому я решил, как только закончится учебный год, перебраться сюда, в Питер. Никак не привыкну к новому названию города, хотя пора бы уже. Думаю здесь найти службу по части преподавания музыки и свободное от уроков время посвятить сочинительству. Мне кажется, что мои романсы хоть и не будут столь знамениты, как романсы дяди Коли, особенно те, что он писал для несравненной Анастасии Вяльцевой, но они вполне могли бы успешно исполняться артистами. Ты знаешь этот круг, можешь помочь, познакомить? Да, самое главное: я бы хотел временно, недолго, конечно, пока не освоюсь, пожить у вас. Обещаю не быть в тягость».

Любовь Юльевна обрадовалась. Приедет любимый старший брат, родной человек, единственный из семьи, с кем она хоть иногда виделась в годы своего петербургского детства в казённом учреждении.

Конечно, она поможет ему, чем сможет – она верит, что у него все получится.

В тот же день Люба написала ответ, где сообщила, что будет рада видеть Михаила у себя в гостях, места в квартире всем хватит. Доктор Моор, понятное дело, ни о чём таком не догадывался.

С её стороны это было весьма опрометчивое решение. Семья Моор жила за счёт доходов доктора, и поставить его в известность было просто необходимо. Но Любовь Юльевна хотела всё делать по-своему. Её не смущало, что прибудет лишний «рот», что продукты выдают по карточкам, а у Михаила их первое время точно не будет, и сколь долго это продлится – неизвестно.

Конечно, вскоре доктор узнал о грядущем приезде родственника. Случился грандиозный скандал. Люба была названа преступницей, её старший сын Саша от первого брака – паразитом и дармоедом. В ужасе, уже в который раз, она бежала из дома в Москву, к сестре Нине.

В столице ей было гораздо легче. В клубах, где её принимали как чтеца-декламатора, ещё живы были свободные нравы эпохи НЭПа. Поэты читали стихи, музыканты старались поразить публику гениальностью своих творений. Тут же нюхали кокаин, где-то в задних комнатах прятались морфинисты. Публика была элитная, как правило, моложе тридцати лет, и Зубова-Моор в свои сорок восемь некоторым «гениям» годилась в матери. Но это не смущало её – в этом была своя прелесть, загадка, если хотите. Даже фамилия её мужа в этой атмосфере звучала таинственно. «М-о-ор» – как начало заветного для многих слова «морфин».

Любовь Юльевна, распустив волосы, читала публике стихи, радовалась аплодисментам и восхищённым взглядам. Во всяком случае, ей так казалось.

В этих звуках нарастающих,
В этой ласке расцветающей
Я стою, окаменев.
Волны тёплые и властные,
Стрелы острые и страстные —
Вихрей солнечных напев.
Сердце сердцу обнажённое,
Силой звуков истомлённое —
Боль пронзающих мечей!
Чьи-то звёзды глаз горящие
И уста, уста манящие —
Сноп ликующих лучей!

В один из апрельских дней 1930 года вечеринка поэтов попала под облаву. Люди в кожанках и шинелях с пистолетами и винтовками оцепили здание, где веселилась богема. Началась проверка документов.

Зубова, не имевшая московской прописки, была задержана и вместе с другими посетителями поэтического рандеву оказалась в общей камере Бутырской тюрьмы.

Напрасно ждала её домой сестра Нина, напрасно звонила в морги – Любы нигде не было. Нине Юльевне и в голову не могло прийти, что её Любаша находится в камере вместе с воровками и проститутками, этим рудиментом капитализма.

Шок от пребывания в Бутырке был столь велик, что Зубова-Моор ударилась в тюремную лирику:

Окна известью залиты,
Прокопчённый потолок…
Скользки каменные плиты,
И в дверях – тугой замок.
Нары горбятся коряво,
Воздух густ и нестерпим.
Полуголые «халявы»
Бранью хлещутся сквозь дым.
На верёвках самодельных —
Тряпок мокрых вороха,
И в тупой тоске безделья
В каждом слове – смрад греха.
Карты… Песни воровские,
Боль, пронзающая плоть,
Цепенею от тоски я.
Чем бы душу расколоть?
Так средь адова гноища
Погибаешь – пой не пой.
Но любовь в отрепьях нищей —
Поводырь, как у слепой.
Пусть кругом черней могилы
Прокажённые сердца…
Чьи-то губы шепчут: «Милый!»
С побледневшего лица.

Перспективы у задержанной Зубовой-Моор были весьма туманны. Ей могла грозить ссылка без права проживания в столицах. Ко всему прочему, она – бывшая дворянка, «смольнянка» и родственница одного из крупных деятелей белого движения на севере России. Начнут дознаваться – всё и всплывет. И что тогда? Тюрьма по контрреволюционной статье, а может быть, и расстрел.

Что такое, она же ничего не совершала! Но проститутка, больная сифилисом, или шмара-воровка гораздо ближе новой власти, чем вот такие, как она, – бывшие. Под впечатлением тюремных нравов у Любы рождались всё новые строчки:

Не плачь, поешь! Хоть невкусна баланда,
И ты поешь со мной тюремные хлеба!
Мы все равны здесь – «вшивая команда».
Равно всех подвела легавая судьба!
Сейчас сестра со мной ты по несчастью,
А завтра – «фрайерша» свободная, а я —
У холода и голода во власти,
Этапом выслана в далёкие края!
Но мы равны с тобою по природе,
Тюрьма равно нам давит плечи и сердца.
Не отверни ж при встрече на свободе
Ты от воровки жалкой честного лица!
Ты улицы не знаешь и «шалмана»,
Там, на свободе, ждёт тебя твоя семья,
Но жизнь твоя ведь всё ж не без обмана,
И в радостях твоих была слеза моя.
А здесь, в тюрьме, узнав свободы цену,
Небось тебя сломила лютая тоска?!
Не плачь, смотри: я вижу перемену —
Свободный путь тебе и «полная рука»!

Люба перечитала только что положенные на бумагу строчки. Они были написаны химическим карандашом на каком-то обрывке бумаги.

Плохие стихи, слабые. Зачем это ей? Блатная стихия – разве её мир? Нет, конечно, но почему тогда она тут, а не в шестикомнатной квартире доктора Моора? Что она делала в этом «шалмане» вместе с непризнанными гениями – она, немолодая уже дама, мать двоих взрослых сыновей? Какой кошмар!

Через несколько дней её наконец-то позвали на допрос, и там Любовь Юльевна без утайки рассказала, кто она и почему очутилась в клубе, где бывали представители преступного мира.

Следователь выслушал её внимательно. Она действительно была не похожа на других обитателей камеры. Записав номер телефона доктора Моора, он пообещал быстро разобраться в ситуации.

Действительно, уже на другой день её выпустили из Бутырки, и Нина, дорогая сестрица, встречала бывшую узницу у входа. Они обнялись и заплакали.

Ещё через день Любовь Юльевна вернулась в Ленинград.

К её удивлению, все были рады. Доктор, оказывается, уже успел «похоронить» супругу, подозревая, что она стала жертвой уголовного элемента. В доме перед её портретом горела «неугасимая свеча».

«Всё-таки он меня любит!» – подумала Люба.

По возвращении из Москвы все домочадцы старались окружить Любовь Юльевну заботой. «Докторчик» величал жену «вновь обретённая», покупал ей билеты в театр и на концерты. На одном из них Любе удалось получить автограф знаменитого артиста Качалова на фото с его портретом.

Младший сын, Георгий, тоже старался помочь матери, разучивал с ней номера по декламации, играл на фортепиано музыку собственного сочинения, под которую Любовь Юльевна читала стихи Маяковского.

Все хотели, чтобы кошмар московской тюрьмы она поскорее забыла.

Однажды, взяв в руки газету, Зубова-Моор прочла об аресте группы инженеров, обвинённых во вредительстве на производстве.

«Боже мой, неужели это так серьёзно?!» Позже, когда в газетах стали печатать статьи о так называемой «промпартии», созданной с целью уничтожения завоеваний революции, она увидела там знакомую фамилию. Тарле – историк, академик. О нём много рассказывал Саша Зеленецкий, работавший когда-то в музее этнографии и знакомый с Тарле лично. Она даже вспомнила, что Саша как-то похвастался, что мог бы считать себя учеником знаменитого учёного. И вот теперь в газетах писали, что Евгений Тарле – участник антисоветского заговора, министр иностранных дел какого-то будущего правительства.

«Бред какой-то!» – подумала Любовь Юльевна.

Разве могла она предположить, что весь этот кошмар вскоре коснется её саму, её близких и разрушит пусть не идеальную, но всё-таки семью Зубовых-Моор.

Глава 5

– Товарищ Смыслов, вам поручено собрать данные на академика Платонова как на руководителя заговора против Советской власти. Выясните все его контрреволюционные связи и контакты. Мне кажется, что организация, возглавляемая Платоновым, весьма обширна и подтачивает советскую науку изнутри. Этот благообразный старичок совсем не тот, за кого себя выдаёт…

Руководитель следственной группы Жупахин не сомневался в виновности знаменитого историка, дело было лишь за тем, чтобы оформить всё это документально. Советская юриспруденция основывается на фактах, и задача следствия – эти факты добыть.

Найти материалы на академика Платонова было делом несложным. Он постоянно был на виду, писал книги, до революции читал лекции на Бестужевских курсах и в Женском педагогическом институте. Но заподозрить учёного, который много лет преподавал девочкам историю, в контрреволюции? Задача!

– Не знаю, справлюсь ли я, – ответил Смыслов. Ему очень не хотелось влезать в политическое дело.

– Справитесь, – Жупахин не допускал колебаний, – коммунисты всегда справляются с поставленной задачей. Товарищ Сталин…

– Простите, Сергей Георгиевич, но я не член партии, просто сочувствующий, я уже докладывал об этом товарищу Фигатнеру.

– Ах вот оно что! Ну хорошо, ваше дело помочь собрать все возможные сведения, остальное мы сделаем и без вас. Этим займётся начальник 2-го секретного отдела ОГПУ товарищ Мосевич. Постарайтесь успеть к Новому году, партия ждёт от нас результатов.

Смыслов начал подбирать документы в дело академика Платонова.

Будущий светило науки родился в 1860 году, учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, был оставлен на кафедре как перспективный выпускник. В 1890 году Сергею Фёдоровичу присвоено звание профессора кафедры русской истории. В 1899 году он защитил докторскую диссертацию по событиям Смутного времени начала XVII века. Ничего подозрительного.

А вот и политическая страница. Смыслов напрягся: Платонов преподавал историю стразу четырём представителям Дома Романовых. Но это всего лишь эпизод: многие талантливые историки, каждый в своё время, учили правителей – те же Аристотель, Карамзин или Соловьёв.

Ничего компрометирующего Платонова Смыслов в документах не находил. Наоборот, его биография была образцом служения науке и педагогической деятельности. Декан историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета в 1900–1905 годах, основатель и первый директор Женского педагогического института. «И как у него на всё это хватало времени?!» – удивлялся про себя чекист. Всё это было до революции.

Социальный переворот Платонов сначала не принял, но вскоре, понимая, что кто-то должен спасать архивы и музеи, пошёл на сотрудничество с большевиками. Для новой власти решение учёного было хорошим подарком. Административный опыт позволил ему руководить несколькими направлениями: от археологии до этнографии и издания научного журнала. В 1920 году Платонова избрали членом Российской академии наук.

Снова в биографии всё кристально чисто – лояльность учёного к советской власти подтверждена по многим статьям.

Обо всём найденном Смыслов доложил Мосевичу.

– Вы что, считаете, что оснований для возбуждения дела нет?

– Считаю, что нет! Никаких данных о контрреволюционной деятельности академика не обнаружено.

– А документы об отречении царя – те, что нашла комиссия Фигатнера?

– Кое-что было найдено лично мною в конвертах, я имею в виду как раз оба отречения – Николая Второго и его брата Михаила.

– Разве этого недостаточно?

– Разумеется, нет – это всего лишь исторические документы, лишённые политической подоплёки.

Смыслов, конечно, хитрил, но ведь он не должен понимать всех тонкостей дела, он – рядовой исполнитель.

– И что, больше ничего не нашли?

– Никак нет.

– Плохо искали. Немедленно доставить мне протокол допроса Платонова членами комиссии Фигатнера, я сам буду читать. Должен же этот историк о чём-то проговориться!

Смыслов принёс Мосевичу нужный протокол. Тот углубился в чтение документа. Нужен был повод для возбуждения дела, и опытный чекист этот повод должен всегда найти.

– Вот, кажется, интересный фрагмент, – Мосевич подчеркнул карандашом в протоколе:

«Вопрос: – Почему не легализовать акт отречения Николая II?

Платонов: – Никакого умысла не было и не могло быть.

Комиссия: – Представьте, мы имели показания лиц, которых опрашивали сегодня и которые говорят, что это умышленно скрывалось.

Платонов: – Решительно протестую!»

Понятно, академик протестует без всякой аргументации – значит, изворачивается, а следовательно, виноват!

Чекист продолжил чтение допроса, но больше ничего интересного для себя не увидел. Платонов продолжал утверждать, что своевременное «недонесение» в Совнарком СССР о хранящихся в Академии наук экземплярах отречений Николая II и его брата Михаила и хранение в архивохранилищах учреждения других «компрометирующих» с общественно-политической точки зрения документов есть не злой умысел, а результат случайного стечения обстоятельств, в том числе и личного характера. Заведующий рукописным отделением библиотеки Академии наук Срезневский небрежно относился к своим обязанностям. Но это не главное, ведь ничего не пропало, за границу не вывезено.

«Мы эти документы сберегли, а вы их получили. Следовательно, никаких нарушений нет», – сказал руководству комиссии Фигатнера в конце «беседы» академик Платонов.

– Чем занимается сейчас подозреваемый, выяснили? – спросил Мосевич Смыслова.

– Восьмого ноября он подал в отставку.

– Сам?

– Формально да, но вы же понимаете, что всё было обусловлено. Вот записка профессора Покровского, знаменитого историка-марксиста. Смотрите, что он пишет: «Меня путает здесь ещё то обстоятельство, что я могу считать главным виновником по этому делу не Ольденбурга, а Платонова». Записка ясно указывает, что партийцы в Академии наук настроены против Платонова.

Товарищ Фигатнер телеграфировал в Москву по этому поводу и получил поддержку в Кремле. Оттуда пришло указание о снятии академика Платонова с должности и необходимости найти виновных в сокрытии важных исторических документов.

– Вот копии заявлений Платонова об отставке в разные учреждения Академии, везде одна и та же причина: «ввиду обострения сердечного расстройства, по указанию врачей», – доложил Смыслов.

– Это не спасёт его от справедливого наказания, – зло фыркнул Мосевич.

Смыслову было искренне жаль старика-историка. Но что он мог поделать? Уже в который раз он сознавал собственную беспомощность перед репрессивной машиной органов ОГПУ. Он и сам был частью этой машины, вынужден был жить по её законам.

Он видел кое-кого из «бывших», работавших в органах, но таких было немного: офицеры из дворян предпочитали служить в армии, а в органы шли либо инородцы, либо обычные деревенские парни. Получив огромную власть над людьми, многие сотрудники очень быстро становились настоящими извергами. Дело революции, в которое они верили и которое хотели защищать, требовало приносить в жертву всех несогласных. Тех, кто не проявлял должного рвения, товарищи запросто могли заподозрить в пособничестве.

Как следствие этой политики, в конце двадцатых годов по стране прокатилось несколько громких политических дел, и «академическое» было в этом списке. Требовалось сломить сопротивление всех этих мелкобуржуазных учёных и утвердить в стенах Академии революционный порядок. Задача была поставлена «на самом верху», поддержана «красными профессорами», и теперь от органов ОГПУ требовалось её безусловное выполнение.

В ночь на 12 января 1930 года группа чекистов во главе с Жупахиным и Мосевичем, в которую входил и Смыслов, пришла с обыском на квартиру к академику Платонову. Перерыли все помещения, пересмотрели кипы бумаг, нашли револьвер, письма кадета Милюкова и Великого князя Константина Константиновича.

– Как вы можете всё это объяснить? – спросил академика Мосевич.

– Что вы хотите от меня услышать? Револьвер мне был нужен для самообороны в годы революции. Великий князь состоял президентом Академии наук, и общение с ним – не более чем служебные отношения. Кроме того, я уважал его как поэта.

– Какого ещё поэта? – не понял Мосевич.

– К.Р., его вся Россия знала, это псевдоним Великого князя.

– Нет больше той России. Лидер кадетов Милюков – тоже ваш коллега?

– Помилуйте, конечно же, он известный историк, автор «Очерков русской культуры».

– Не знаю, нам он известен как враг Советской власти, белоэмигрант.

– Я старый человек, как у вас говорят, старорежимный, и знакомства у меня старорежимные тоже. Но эти люди либо уже давно ушли из жизни, либо уехали или отошли от дел.

– Факты говорят о другом, господин Платонов, – Мосевич сознательно назвал академика по-старому, господином, как будто подчёркивал, что между ними непроходимая пропасть, – по этой причине мы вынуждены вас подвергнуть аресту.

Вместе с Платоновым была арестована и его дочь Мария, а чуть позже и вторая – Нина.

Впрочем, в тюрьме отношение к академику было весьма уважительное. Его поместили в комнату гостиничного типа, которую сложно было сравнить с обычной камерой, – не с решёткой, а с сеткой на окне. Платонову полагался улучшенный режим: мясной обед, сладости к чаю, уборка камеры уборщиком из числа подследственных. По просьбе академика ему привезли личные вещи, книги, письменный стол и даже любимую кошку. Времени было много, и Сергей Фёдорович начал писать воспоминания.

Смыслову, сопровождавшему арестованного на допросы и на прогулках, которые устраивал Мосевич вне тюремного помещения, живо напомнили последние месяцы жизни Бориса Савинкова. У того тоже была комфортабельная комната, возможность для работы и даже встреч с любовницей, но дело всё равно закончилось смертью. Что же будет с Платоновым?

– Вы подтверждаете, что стояли во главе монархического заговора? – вежливо спрашивал академика Мосевич.

– Да, – почему-то охотно отвечал Платонов, – по убеждениям я монархист, как и многие другие члены Академии. Мы, разумеется, общались, и никто никогда не скрывал своих взглядов.

– Назовите лиц, с кем вы общались.

– Как с кем? Разумеется, с коллегами: Евгением Викторовичем Тарле, Николаем Петровичем Лихачёвым, некоторыми другими. Мы же все вместе работали в одном учреждении.

«Что он делает! – негодовал про себя Смыслов. – Подвёл людей под статью!»

Но академик, совершенно утратив бдительность, продолжал рассказывать хитроумному Мосевичу всё новые подробности. Тот одобрительно кивал и всё время говорил Платонову, что для него лично в деле всё ясно, но от подробностей, которые будут внесены в протокол, зависит, что спустя годы напишут историки. Платонов согласно кивал головой и продолжал, словно бы не замечая опасности.

Отрицая любые заговоры, он сказал, что до революции разделял программу «Союза 17 октября», сознательно защищал Академию от учёных-коммунистов и окружал себя честной молодёжью, поддерживающей монархические взгляды.

– Вы посмотрите, что творится, – говорил он следователю, – честные научные работники не могут мириться с режимом, при котором без разрешения какой-нибудь коммунистической академии нельзя издать объективного научного труда!

– Вы подтверждаете, что такие работники в Академии есть?

– Конечно, это же очевидно.

– Хорошо, – и тут Мосевич сощурил свои и без того лукавые глаза, – как могли вы, набожный человек, пригласить заведовать отделением Пушкинского дома еврея Каплана?

– Ну что вы, какой он еврей! – махнул рукой Сергей Фёдорович. – Он женат на дочери покойного академика Шахматова и во время Великого поста в церкви в стихаре читал покаянный канон на клиросе. Чтец, как вы догадываетесь, иудеем по вере быть не может.

Вскоре Каплан был арестован и осуждён на пять лет лагерей.

Платонов наивно полагал, что вины за ним нет, что всё это досадное недоразумение и очень скоро проблема разрешится. Он был человеком другой эпохи, не понимал, что с виду вежливые следователи упорно роют ему могильную яму. Его личные монархические взгляды они трансформировали в общественно опасное руководство антисоветской организацией.

Уже 14 марта 1930 года Андрей Андреевич Мосевич сообщил, что официальное обвинение в отношении академика Сергея Фёдоровича Платонова готово:

«Гражданин Платонов Сергей Фёдорович достаточно изобличается в том, что активно участвовал в создании и возглавлял контрреволюционную монархическую организацию, ставившую своей целью свержение Советской власти и установление в СССР монархического строя путём склонения иностранных государств и ряда буржуазных общественных групп к вооружённому вмешательству в дела Союза. Он руководил и лично участвовал в практической деятельности контрреволюционной организации, а именно:

– в организации сети нелегальных контрреволюционных кружков, занимающихся антисоветской пропагандой и созданием антисоветских кадров;

– в контрреволюционном саботаже со специальной целью ослабления власти Советского правительства;

– в оказании помощи той части международной буржуазии, которая стремится к свержению Советской власти;

– в собирании и передаче сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государством тайной, иностранным государствам, т. е. изобличается в преступлении, предусмотренном пунктами 4–14 ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР».

28 марта обвинение было предъявлено Платонову лично. Для человека с больным сердцем это был тяжелейший удар. Академик оказался в тюремном лазарете. Как только ему стало немного лучше, он взял бумагу и написал в адрес руководства органов ОГПУ заявление:

«Клятвенно утверждаю, что к противоправительственной контрреволюционной организации не принадлежал и состава её не знаю. Действиями её не руководил ни прямо, ни косвенно. Средств ей не доставлял и для неё денег от иностранцев или вообще из-за границы не получал. Считал бы для себя позором и тяжким преступлением получать такие деньги для междоусобия в родной стране.

Не могу отступить от этих показаний, единственно истинных, под страхом ни ссылки, ни изгнания, ни даже смерти.

Не могу объяснить, ни самому себе представить, кто и зачем привязал меня к этому делу и орудовал моим именем. Может быть, рассчитывали на то, что мой личный авторитет и звание академика могут, с одной стороны, влиять на вербовку членов и успех дела, а с другой стороны, дадут ему иммунитет. Не думаю, чтобы кто бы то ни было хотел «погубить» меня, впутав в это дело, так как личных ненавистников не знаю и не предполагаю».

Увы, прозрение было запоздалым. У следствия имелись признательные показания нескольких сотрудников Академии, «изобличавших» Платонова. Каким образом были получены эти показания, Смыслов прекрасно знал. Арестованных запугивали репрессиями против семей, стравливали друг с другом и, подавив сопротивление одного, заставляли его подписать признание, обязательно указав других причастных. Затем наступала очередь следующего, которому показывали признания коллеги и заставляли сделать то же самое, говоря, что наказание будет лёгким, почти условным. Многие соглашались, и следствие получало необходимые признательные показания. Тех, кто не хотел идти на сотрудничество со следствием, держали по нескольку дней стоя, добиваясь травмы ног. Дошло до того, что задержали любовницу одного из учёных и заставили его написать ей письмо с просьбой не упорствовать и во всём сознаться. Та послушалась и стала членом контрреволюционной организации, что в итоге кончилось для неё расстрелом. Горе обрушилось на Академию наук, все крупнейшие учёные были арестованы и почти все дали на себя признательные показания. Сергей Георгиевич Жупахин с задачей справился.

К лету 1930 года следственная группа утратила к строптивому академику всякий интерес. У них появилось столько новых подозреваемых, что на всех арестованных просто не хватало следователей. К допросам привлекали даже практикантов. На соблюдение формальной законности смотрели сквозь пальцы.

Смыслов, читая свежие газеты, удивлялся, как ловкие корреспонденты извращают и перевирают показания задержанных. Человек говорит о своём знакомстве с германским учёным, а это преподносится как работа на германскую разведку. Тяжесть статей, под которые попадали «участники монархического заговора», была тесно связана с их социальным происхождением. Бывшим офицерам, как правило, пощады не было. Молодёжь – аспиранты и младшие научные сотрудники – могла рассчитывать на снисхождение, но только в случае признания вины, раскаяния и выдачи органам всех известных соучастников.

Дело, которое началось с обнаружения незарегистрированных архивных документов, превратилось в заговор с целью свержения советского строя.

По мере возможности Смыслов старался помочь обвиняемым: что-то не заносил в протокол, считая маловажным или недоказанным, уводил вопросами от политики к бытовой глупости. Но это была капля в море беззакония, которое творилось в отношении Академии наук и близких к ней учреждений.

Смыслов никак не мог понять, как Жупахин, обычный чертёжник с неоконченным образованием, мог так искусно подводить людей к признанию в преступлениях, которые они не совершали! При всём этом Сергей Георгиевич, в отличие от других следователей, никогда не выходил из себя, не угрожал подследственным и всегда добивался результата. «Такого бы человека направить на борьбу с уголовным миром, он принёс бы стране немало пользы», – рассуждал про себя Смыслов, но Жупахин занимался политическим сыском, где результат был известен заранее, нужно было только подвести доказательную базу.

Глава 6

В начале 1930 года в Вологде в музыкальном техникуме случился скандал. Газета «Красный Север» опубликовала заметку о том, что в образовательном учреждении творятся форменные безобразия. Преподаватели имеют любимчиков среди студентов, прощают им всякие проступки. Конечно, следовало читать: преподаватели-мужчины имеют любимчиков среди девушек-студенток, а преподаватели-женщины – наоборот. Те и другие настолько морально разложились, что устраивали совместные вечеринки с алкоголем. Руководство техникума смотрело на это сквозь пальцы. Какая уж тут коммунистическая сознательность!

По городу поползли слухи, что техникум вскоре вообще прикроют. Тамара узнала об этом одной из первых и начала торопить мужа с переездом.

– Смотри, надо успевать уволиться по собственному, иначе выгонят по статье, ничем не отмоешься.

– Помилуй бог, Томочка! – возражал Михаил Юльевич. – Я к этим безобразиям никакого отношения не имею, даже наоборот – искренне порицаю эту развязность, считаю, что между преподавателем и студентом должна быть дистанция.

– Разбираться не будут. Мне рассказывали, что по всей стране идут чистки, выявляют тайных и скрытых врагов. Особое внимание, говорят, к бывшим дворянам. Все они – скрытые враги советской власти.

– Ну какой же я враг?! – изумился Зубов. – Я к политике никакого отношения не имел никогда. Музыка вне политики!

– Вот именно поэтому, и чем быстрее мы переберёмся в Ленинград, тем будет лучше.

В июне 1930 года Зубов попросил расчёт в музыкальном техникуме в связи с переездом в другой город, получил на руки справки, билет на поезд и спустя сутки оказался в городе на Неве, именуемом теперь в честь вождя мирового пролетариата Ленинградом.

Он появился в доме Любовь Юльевны в самый неподходящий момент. В семью Зубовых-Моор пришло горе. Только что арестовали старшего сына Любови Юльевны Сашу Зеленецкого, молодого человека, совершенно далёкого от политики.

Когда-то давно, ещё в годы учёбы, он подрабатывал в Этнографическом музее. Там была раскрыта контрреволюционная организация. Арестовали всё руководство, многих сотрудников, и кто-то на допросе назвал фамилию Зеленецкого.

За ним пришли ночью. На все возражения доктора Моора, что это недоразумение, сотрудники ОГПУ отвечали, что разберутся, и если Зеленецкий не виноват, то будет скоро отпущен.

Михаил Зубов приехал к сестре буквально через пару дней и застал всё семейство в крайней тревоге.

– Как же так?! – убивалась Любовь Юльевна. – Он не мог ничего совершить, он не способен на это.

– Я поеду по начальству, у меня там есть знакомые, кое-кто бывал моим пациентом. Я добьюсь его освобождения, – энергично предлагал доктор Моор.

Уже через несколько дней он имел два документа за подписями известных в Ленинграде людей, членов партии, с просьбой, под их поруки, освободить Александра Зеленецкого из-под стражи. Следователь, внимательно прочитав бумаги, приобщил их делу со словами:

– Никак невозможно освободить до окончания следствия, даны указания свыше. Дело, знаете ли, политическое, поэтому всем задержанным утверждена мера пресечения – содержание под стражей.

– У него слабое здоровье, – убитым голосом сказала следователю Любовь Юльевна, пришедшая вместе с мужем.

– Это ничего, у него хорошие условия содержания.

– Вы не понимаете, у него туберкулёз лёгких и желёз, вот справка.

Следователь приложил и этот документ к делу.

– Справка – серьёзный документ, мы дадим вам право на свидание с заключённым Зеленецким. Кроме того, ему теперь положены прогулки на свежем воздухе и камера на двоих. Поверьте мне, это очень хорошие условия. Вы просто не представляете, что такое общая камера.

«Очень хорошо представляю», – подумала Любовь Юльевна. Она хорошо помнила свои приключения в Москве, в Бутырке. Но там было всё по-другому: бандиты, проститутки, кокаин и никакой политики.

– В чём его обвиняют? – спросила она следователя.

– Ни в чём!

– Тогда почему держат в тюрьме?

– Его подозревают!

– Подозревают? На каком основании?

– Поверьте мне, основания есть, – сказал следователь, – сейчас мы проверяем поступившие сведения, и, если выяснится, что ваш сын невиновен, он тотчас же будет выпущен на волю.

– Вы допросите его побыстрее, – волнуясь, попросил «докторчик». – Я совершенно уверен: он не умеет говорить неправду. Вся его вина в том, что он не марксист и, вероятно, при допросе откровенно сказал о своём мировоззрении.

– Вот видите, молодой человек – не марксист, имеет друзей, замаравших себя участием в заговоре против советской власти. Разве это не повод для ареста?

– Но он не участвовал ни в каком заговоре! – в один голос закричали супруги Моор. – Он служит инженером и уже давно не имеет к этому музею никакого отношения!

– Это вам кажется. Впрочем, мы проверим и, если сведения не подтвердятся, выпустим его на свободу.

– Очень будем вам благодарны! – уже в дверях выдохнула Любовь Юльевна.

К сожалению, для всех визит к следователю не имел никаких серьёзных последствий. Зеленецкий оставался в тюрьме – правда, получил право на посылки и свидания, что было уже большой победой.

Тем временем в квартире Моор население продолжало убывать. Младший сын Любови Юльевны с женой уехал в долговременную командировку на пароходе Осоавиахима, покинули Ленинград и две жившие у них девушки. В столичных квартирах по доброте душевной хозяев часто и подолгу проживали неизвестного происхождения личности – то ли родственники прислуги, то ли просто какие-то знакомые. Теперь съехали и они. В огромной квартире, где ещё недавно жило семь человек, остались «докторчик» с супругой и приехавший к ним «бедный родственник» из Вологды Михаил Зубов.

С чего начать свою новую, «столичную», как он её называл, жизнь, Зубов не знал. По старому сценарию, подал объявление в газету насчёт уроков фортепиано. Когда-то от желающих иметь педагога с консерваторским образованием не было отбоя, теперь в газетах не было отбоя от желающих преподавать. Предлагали любые предметы и, конечно же, музыку. Но спроса не было. Те немногие, кто хотел бы учить своих детей, как правило, были стеснены в средствах и не имели дома инструмента. Выход был только один: работать в музыкальной школе и как-то договариваться о дополнительных уроках.

Но в школах тоже не оказалось вакансий. В Ленинграде вообще было туго с работой по музыкальной специальности: слишком высока конкуренция, ведь многие из тех, кто до революции учился музыке для себя, теперь зарабатывали этим на хлеб насущный.

Зубов пробовал устроиться на железную дорогу, но в кадрах, посмотрев на щуплую фигуру немолодого уже мужчины, отказали. Отказали ему и на заводе, куда требовался счетовод, – не понравился почерк. В этом случае работодатели не лукавили: разобрать без привычки быстрые буквы, которые Зубов во время письма разбрасывал по листу бумаги, было нелегко. Устроиться удалось только в канцелярию, помогать с разбором бумаг. Но это была подработка на пару часов, и то не каждый день, а есть и пить хотелось ежедневно, хотя бы утром и вечером.

Однажды Зубов узнал, что вакансия есть в Гатчине в музыкальном техникуме, и изо всех сил устремился туда. Директор техникума Губарев принял посетителя радушно:

– Так вы говорите, выпускник консерватории?

– По классу фортепиано, и 5 курсов композиции, – ответил Зубов.

– Сочиняете?

– Сейчас нет, я занят больше методической работой, пишу учебное пособие для музыкальных школ. У меня свой метод.

– Вот даже как? Не соблаговолите ли что-нибудь исполнить?

– Охотно!

Зубов сел к инструменту, тренированные руки пробежали по клавишам, комната наполнилась звуками музыки.

– Прекрасно! Я вижу, вы действительно отличный пианист, – сказал директор техникума, – но только вот незадача: мне уже позвонили из райкома насчёт этой вакансии, завтра придёт соискатель, жена какого-то партийца. Конечно, она вам в подмётки не годится, но я уже обещал.

Михаил Юльевич опустил голову.

– Как жаль, я очень рассчитывал на это место.

– Мне тоже жаль, – ответил директор. – Но, кажется, я кое-что смогу для вас сделать.

– Буду крайне признателен, – пролепетал Зубов.

– У нас есть ещё одна вакансия: кассира-контролёра, не хотите попробовать?

– Попробовать? Я… я же никогда не работал с кассой!

– Ну, в этом нет ничего сложного. Зато вы будете при техникуме и, когда появится вакансия, мы будем иметь вас в виду в первую очередь.

– Спасибо, – выдохнул Михаил Юльевич. – Я постараюсь не подвести.

В тот же вечер он написал сестре в Москву довольное письмо:

«Теперь я уже не хожу помогать в канцелярию, а сижу в сберегательной кассе, которая помещается за дощатой перегородкой в углу во 2-м музыкальном техникуме. Мне придётся работать за кассира. Помощник директора по хозяйственной части будет считаться ответственным кассиром и учить меня операциям. Я ему очень благодарен, ведь это он отказался от части своего заработка, чтобы дать мне возможность заработать. Надеюсь, что я одолею эту науку. Моя должность – контролёр. Если набежит в день 25 операций, то, значит, заработал 2 рубля. Четыре часа в день – и заработок 80 рублей в месяц у тебя!»

Написать что-то подобное жене Тамаре в Вологду он сначала не мог. Она ждала от него победных реляций, и поэтому ей он сообщал, например, о том, что «сдал в печать сборник фортепьянных упражнений и продолжает работать над книгой по технике фортепьянной игры». Однако потом решил, что должен писать всё как есть, чтобы не было ложных иллюзий. После этого письма стали уходить в Вологду еженедельно. Правда, Тамара отвечала редко и всё как-то односложно: что работает, что всё у неё нормально. Но Зубов был рад и этим коротким весточкам.

В Гатчинском техникуме он наконец-то получил довольствие – питался в столовой. Кормили, правда, отвратительно даже по меркам того времени. Михаил Юльевич с тоской вспоминал пирожки Тамары и мечтал, чтобы она поскорее приехала в Ленинград.

Добрый директор Гатчинского техникума разрешил Зубову взять учеников и заниматься с ними в свободные часы в помещении учебного заведения. Появились две ученицы.

Урок стоил рубль, как и до революции, но наполняемость этого рубля была совершенно разной. Если раньше на рубль можно было прожить, ни в чём себе не отказывая, целый день – конечно, без ресторанных излишеств, – то теперь этих денег хватало лишь на скромный обед в столовой: суп – бурда, второе – без мяса, и компот из сухих фруктов. Тем не менее стало легче, в карманах пианиста то и дело появлялись бумажные червонцы, изредка разменные серебряные монеты. Правда, хватало их ненадолго – слишком велики были повседневные расходы.

Быт вообще заедал Зубова. В молодости он легко относился к подобным вещам. Всегда находились люди, которые делали это за него. Сначала прислуга, потом сёстры. Теперь всё приходилось делать самому. Любовь Юльевна, занятая вызволением из тюрьмы старшего сына, поручила домашние дела брату-квартиранту и младшему сыну; у племянника Георгия – своя семья. Вот и приходилось управляться самому. Однажды он сел и написал об этом в Москву сестрице Маше:

«Ты не представляешь себе, сколько я должен делать всяких дел! Надо узнать относительно стирки, починки подошвы у ботинок, оплаты телефона, продажи скатертей в комиссионном; надо добыть спичек, керосину, чаю; сходить за булками, за обедом; починить примус; сходить в баню, устроить стирку. Куртка начала разъезжаться. У пиджака нет пуговиц».

Сёстры, видя отчаянное положение неприспособленного к жизни брата-музыканта, из последних сил пытались помочь. Присылали посылки с продуктами и небольшие денежные переводы. Один раз попросили бывшую прислугу Матрёну, которая за каким-то делом ездила в Ленинград, найти Михаила и помочь ему.

Матрёна была женщиной совестливой и поручение выполнила. Весь вечер она помогала Михаилу вышивать вензеля на грязном белье, чтобы поутру снести всё это в прачечную.

– Что же, барин, к тебе жена-то не едет? – спрашивала она, называя Михаила по сложившейся привычке.

– Она приедет, обязательно приедет, как только я буду побольше зарабатывать и найду свою жилплощадь. Мне неудобно привести в квартиру к сестре ещё и жену. «Докторчик» будет недоволен: с карточками трудности, она ведь не будет работать. Наверное, в столовой где-нибудь есть места, но я не хочу, чтобы моя жена мыла пустые тарелки, я не буду после этого себя уважать.

Матрёна согласно кивала: она думала, что избранница Михаила Юльевича – из тех девушек, что учатся музыке и ходят на концерты.

– Получать жилплощадь, думаешь, легко? – продолжал межу тем Зубов. – Я узнавал в жилконторе. Надо самому искать пустующую комнату и добиваться ордера на неё. У меня совсем нет времени, только дорога в Гатчину и обратно занимает три часа. Но ближе работы нет, и я рад и тому, что удалось найти.

О своих маленьких радостях он делился с сёстрами в письмах:

«Губарев, директор музыкального техникума, достал карточку, так что можно зайти днём по дороге на станцию в столовую и пообедать. Это хорошо, т. к. с вокзала надо поспевать в техникум, и домой получается только в 10-м часу вечера».

Он мечтал еженедельно посещать концерты и спектакли, выступать сам, пусть и не на большой, но всё равно столичной сцене; закончить, наконец, учебник по игре на фортепиано. Он страстно желал работать с утра до позднего вечера, словно и не было ему столько лет. Он даже послал ноты своего романса знаменитому Собинову в надежде, что тот включит романс в свой репертуар.

Он боролся за жизнь в мире, где бороться следовало только за построение социализма. Именно за такой труд платили хорошие зарплаты, давали путёвки и отдельное жильё. Зубов не понимал доктрины социальной утопии, не разделял догматы марксизма и вообще был далёк от всего этого. Аполитичность однажды спасла ему жизнь.

Глава 7

Лето 1930 года выдалось в Ленинграде просто на удивление: даже на Петроградской стороне, где всегда чувствовалась прохладная близость моря, было необыкновенно жарко.

На острове Декабристов, получившем своё название в 1926 году вместо прежнего неблагозвучного «Голодай», вокруг залива люди устроили пляж длиною в целую версту, с чистым, жёлтым песком. Народ купался и загорал, как в Крыму. Выше пляжа расположилась аллея со скамейками.

«Прямо Европа!» – восхищалась Любовь Юльевна. Она очень любила этот город, как бы его ни называли. За последние пятнадцать лет северную столицу переименовывали трижды: Санкт-Петербург, ставший в 1914 году Петроградом, хоть и был в 1924-м назван в честь вождя революции Ленинградом, но для многих коренных жителей так и остался Питером. Вся её жизнь с детства была связана с этим городом. Она любила его имперский пафос с чередой дворцов и правительственных учреждений, переживала, когда в годы революции улицы города пришли в полное запустение, радовалась, когда позднее, уже при НЭПе, началось восстановление былой красоты.

«Ленинград с каждым годом хорошеет, – писала она сестре в Москву, – наш Васильевский остров не узнать. По всем линиям – панели из асфальта шириной как на Невском проспекте, и насаждения. А Большой проспект просто сплошной сад – газоны, деревья, скамейки, площадки для игр детей, цветы. Все сады тоже один другого лучше».

За годы войны и революции люди устали от серого цвета, наполнившего улицы городов, и теперь искренне радовались появлению ярких красок. Конечно, Любовь Юльевна слышала, что в стране есть большие трудности по части выполнения планов первой пятилетки, не всё ладится с коллективизацией сельского хозяйства, но ведь есть и огромный порыв масс – сделать максимально возможное для того, чтобы светлое будущее, в которое продолжало верить большинство граждан Страны Советов, наконец наступило. Каждый по мере возможностей просто обязан был приближать этот светлый день.

Она также видела себя в числе строителей новой жизни как работник сферы искусства, не зря же у неё получено высшее образование по этой специальности.

Зубова-Моор заполнила анкету для прохождения квалификации на должность декламатора, успешно выдержала экзамен и была поставлена на учёт в организации со странным названием «Посредрабис». Младший сын, Георгий, пока не уехал на агитпароходе по Волге, изо всех сил помогал матери с репертуаром, а на экзамене лично аккомпанировал на фортепиано.

Лучше всего у семейного дуэта получился «Наш марш» Владимира Маяковского. Это звучало современно и соответствовало задачам момента.

Любовь Юльевна очень хотела исполнять классику, подготовила «Анчар» Пушкина, репетировала «Погасло дневное светило», но ей советовали больше уделять внимания новым произведениям. Это актуально и востребованно. Она понимала задачи современности, старалась как могла, однажды даже прошла собеседование в Ленинградском радиоцентре, где её декламацию выслушали и предложили прийти на просмотр в одну из суббот с новым репертуаром. Классика, увы, на радио не требовалась.

Но потом Георгий уехал, и она осталась наедине со своими актерскими планами. «Докторчик» совершенно не интересовался её творчеством и, по-видимому, считал это пустой затеей. Но она верила в свой талант.

Арест Саши Зеленецкого нанёс удар по всем планам. Стало совершенно не до искусства. И даже прекрасная погода перестала радовать, в голове выражение «жаркий день» всё чаще звучало как «душный».

Приехавший в Ленинград брат Михаил отчасти скрашивал её одиночество, но вместе с ним они могли только предаваться воспоминаниям о былом. Люба часто вспоминала рассказы старшей сестры Нины о музыкальном даровании Мишани.

В возрасте пятнадцати лет Миша уже хорошо играл на фортепиано и увлекался оркестровкой произведений.

– Я мечтаю купить себе балалайку, – сообщил он тогда сестре Нине.

– Зачем? – удивилась она.

– Как тебе объяснить… Когда дядя Николай начинает музицировать, я слышу целый оркестр: скрипки, трубы, контрабас. Мне хочется постичь партию каждого инструмента, понять, откуда в общем хоре берутся разные музыкальные краски. Я бы хотел освоить народные инструменты: гусли и свирель, чтобы делать великорусскую инструментовку.

– Ох, Миша, – смеялась старшая сестра, – наверное, ты хочешь стать великим композитором, стяжать мировую славу!

– Пока не знаю, – смущался младший брат, – но я чувствую призвание к музыке, она – вся моя жизнь.

Теперь, когда большая часть жизни осталась позади, пришло время подводить итоги. Юношеские планы так и остались планами, а Михаил Юльевич, как и тридцать лет назад, вынужден был давать объявления в газеты и искать частные уроки. Что-то явно не складывалось в его музыкальной карьере.

Им было написано немало произведений в классическом жанре, составлены учебные пособия и сборники, в последние годы он увлёкся романсами. Кое-что было опубликовано и даже исполнялось, но до широкого признания, увы, было так же далеко.

Михаил Юльевич старался, работал в нескольких местах, но тех мизерных заработков, что ему предлагали за музыкальные уроки, всё равно не хватало на жизнь. Теперь, когда он наконец-то женился, сёстры между собой считали, что грядут изменения, и с надеждой думали о будущем Михаила.

Брат и сестра часто обсуждали: почему всё так печально? Если бы он пил, всё можно было бы легко объяснить, но Михаил Юльевич никогда в жизни спиртного в рот не брал, порицая каждого, кто поддерживал отношения с алкоголем. Особенно негодовал он насчёт женщин, которые могли позволить себе слабость пригубить вина.

– Представляешь, – как-то сказал он сестре, – однажды у нас в техникуме был концерт, я исполнил две вещи – пьесы-«коротышки». Потом, после моей музыки, сели есть винегрет, и коллега-преподаватель, как будто за компанию, выпила рюмку водки. Это явление для меня кошмарное по своей отвратительности. Я горжусь, что у меня никогда не было во рту ни капли этой гадости.

– Ну что ты, Миша, – успокоила брата Любовь Юльевна, – сейчас многие пьют, и даже женщины, это не считается зазорным. Теперь равноправие, и некоторые ни в чём не хотят отставать от мужчин.

– Если бы я узнал, что моя жена Тамара выпивает, я бы не смог с ней быть дальше.

– Тамара? Кстати, а почему она не приехала вместе с тобой? Вам было бы легче вдвоём. Комната есть. Напиши ей. Ты у нас числишься квартирантом, будет ещё один. Теперь того и гляди как бы не уплотнили из-за излишков жилплощади!

– Ты не возражаешь? – обрадовался Михаил.

– Конечно, нет!

– Хорошо, я ей обязательно напишу.

– Расскажи мне о своей жене, я ведь ничего о ней не знаю.

Михаил Юльевич покраснел, но отказать младшей сестре не мог и, путаясь, изложил историю их знакомства.

– Так она из простых, – разочарованно протянула Любовь Юльевна, – а я думала, что ты женился на студентке, взял девушку из приличной семьи.

– Нельзя так говорить! – обиделся Михаил. – Она тоже человек. Да, из другого теста, без образования, но она увидела, как я одинок, и скрасила моё холостяцкое существование.

– Что значит холостяцкое! Теперь ты муж, наверняка у вас скоро будут дети.

– Я бы очень хотел, – Михаил выразительно посмотрел на сестру, – но Тамара пока не желает. Она говорит, что вначале надо найти работу, жильё, что я должен её обеспечивать.

– Вот даже как?! – Любовь Юльевна всплеснула руками. – Никакой романтики, во всем голый расчёт! Хотя, возможно, в чём-то она права.

– Мне с ней хорошо, – продолжил лирическую тему Михаил Юльевич, – мы гуляли вдоль берега реки, я рассказывал обо всём, что знаю и видел. Она слушала внимательно, живо интересовалась самыми разными темами, я чувствовал, что нужен ей. А ещё она печёт замечательные пирожки.

– Если так, то ладно. Смотри только, чтобы не обвела она тебя вокруг пальца, знаю я эту новую молодёжь.

Вечерний кухонный разговор прервал звонок в дверь.

– Кто там?

– Открывайте, у нас ордер на обыск.

– Что такое?

– Побыстрее, иначе начнём ломать дверь.

Любовь Юльевна открыла двери в парадное. В квартиру вошли трое, предъявили ордер на обыск.

– Сотрудник ОГПУ Смыслов, – представился старший. – У нас есть постановление на обыск.

– Но на каком основании? – изумилась Зубова-Моор.

– Есть основания.

– Подождите, я сейчас позову доктора, он ответственный квартиросъёмщик.

Появился «докторчик» в пижаме. Он тоже был растерян.

– Это недоразумение!

– Разберёмся, не паникуйте раньше времени, граждане. Здесь проживал Александр Зеленецкий?

– Да.

– Где его комната?

– Вот, пожалуйста.

В квартире начался обыск. Что искали, было непонятно. Забрали бумаги Саши, прихватили и тетрадь со стихами Любови Юльевны.

– Позвольте, это мои стихи, какое отношение это имеет к Александру Зеленецкому?!

– Самое непосредственное, ведь вы его мать.

– Да, но ведь это не преступление! То, в чём его обвиняют, – ошибка. Он ни в чём не виноват.

– Все так говорят, – заметил один из тройки, – а потом выясняется, что враг советской власти.

– Я решительно протестую, он никакой не враг! – возмущённо закричала Любовь Юльевна.

– Будем разбираться. А пока собирайтесь, у нас есть ордер на арест гражданки Моор Л. Ю., ведь это вы?

– Час от часу не легче! – заволновался «докторчик». – Я сейчас позвоню, и всё разрешится.

– Завтра позвоните, – вежливо сказал Смыслов. – Мы всего лишь выполняем приказ доставить гражданку Моор для проведения следственных действий. Так, а это кто у вас? – он посмотрел на Михаила Зубова.

Тот испуганно съёжился, потом произнёс:

– Зубов Михаил Юльевич, из Вологды, квартирант, временная прописка. Я музыкант, работаю в техникуме в Гатчине.

– Почему проживаете здесь? Не могли снять жильё в Гатчине?

– Не мог, я ищу работу в самом Ленинграде, я там временно. С нового учебного года обещали вакансию.

– Ладно, – Смыслов с интересом посмотрел на музыканта: – Из Вологды, говорите?

– Да, недавно перебрался в Ленинград по семейным обстоятельствам.

– Ну как там Вологда, стоит?

– Вы бывали у нас?

– Приходилось.

– Стоит, куда же ей деваться, уж больше семисот лет как стоит.

– Я готова, – обречённо сказала Любовь Юльевна.

– Проходите, внизу ждёт авто, – всё так же вежливо скомандовал Смыслов. – Остальным оставаться на местах, панику отставить! Завтра начинайте хлопотать. Может так статься, что допросят и выпустят.

Он отдал под козырёк, причём сделал это как-то щёгольски, по-старорежимному, что ли, и жестом приказал гражданке Моор следовать на улицу.

Если бы тогда, весной 1930 года, Любовь Юльевна не попала бы в общую камеру московской Бутырки, пребывание в питерских Крестах поразило бы её в самое сердце, но трёхдневный тюремный опыт не пропал даром.

В общей камере, где было много разного рода сидельцев, она сразу определила, кто «блатные», кто у них на подхвате, а кто, как и она, попал по политическому делу или оказался случайно.

Как и везде, в Крестах среди арестантов верховодили уголовники. С ними ссориться нельзя, это Зубова знала по своему первому тюремному опыту, поэтому без шума отдала «поносить» сокамернице шерстяную кофточку. За это ей устроили нары в приличном месте и намекнули, что не станут обижать, как других «фраеров».

В камере было человек тридцать, но старожилов едва ли половина. Остальных приводили и уводили. «С вещами на выход» означало уходить совсем: на волю, на этап или в другую камеру. «На допрос», – значит, к следователю.

Некоторые очень хотели на допрос – надеялись, что по итогу во всём разберутся и выпустят. Были такие, которых отпускали, но чаще после первого допроса арестанты подолгу находились в камере, не ведая о своей дальнейшей судьбе.

– Гражданка Моор, – сообщил на пятый день пребывания в камере конвойный, – на допрос!

Любовь Юльевна покорно вышла в коридор и под охраной проследовала в кабинет к следователю. Им был молодой человек, по виду бывший студент, в круглых очках, без формы. На улице никто бы не подумал, что такой может распоряжаться судьбами людей.

1 Вершок – около 4,5 см

2 Немцам – жарг.

3 Сленговая форма

Вход для пользователей

Меню