Читать онлайн Оборванные ноты бесплатно

Посвящается тем, кто чувствует

и вот-вот найдет себя.

Не теряйте время. Если вам кажется —

вам не кажется. Действуйте.

Чертово колесо

Это были лучшие моменты моей жизни. Ты даже не представляешь – каково это – стоять на земле, держась потной ладошкой за мамину юбку, озираясь и не понимая, что вообще происходит. Боясь даже карликового пуделя, который кажется размером с медведя. А через пару минут – ты уже едешь в небо! Ветер свистит в ушах, и твоя голова вот-вот упрется прямо в облака. Никогда, никогда в жизни я больше не испытывал ничего подобного!

Папа все повторял и повторял эту историю. Раз за разом. Из года в год. Селена завороженно слушала, пытаясь представить – каково это – чувствовать небо? Уезжать в небо? Пыталась почувствовать раз за разом. Но, как ни пыталась – ничего не выходило. А так хотелось.

Этой ночью в пятки врезались острые сучки. Комьями липла к ступням мокрая земля, отваливаясь через пару шагов. Тут же прилипала новая. Ноги вязли, разъезжались, давая возможность веткам впиваться и сбоку. То ли шляпки грибов, чавкая, ломались под шагами, то ли это были скользкие жуки, выползшие на ночную охоту, да сами ставшие глупой добычей. Ледяной ветер, налетая сквозь черные силуэты веток, трепал невесомую полупрозрачную ночную рубашку, пытаясь унести Селену вместе с ней. Но тяжелые земляные ступни не давали взлететь.

– Ты все еще здесь, девочка. Не бойся. Никуда ты не улетишь. Посмотри вверх. Посмотри! – Что-то больно схватило и спиралью выкрутило прядь волос влево. Селена, схватившись за ухо, и сама выкрутилась спиралью. С такой резкой болью и не разобрать, за что потащили. – Посмотри, говорю, вверх! Ну! Видишь, как ветки сцепились там? Даже если ветер поднимет тебя до самых верхушек самых высоких деревьев в этом лесу – не улетишь.

Хриплый смех, царапая воздух, заставил сотрясаться и плечи Селены, грозясь выдернуть прядь волос вместе с виском.

– Видишь, как переплелись ветви? Большой ночной паук давно уже не плетет паутину. Потеряли былую хватку его быстрые да цепкие когда-то лапы. Нити с годами становились все тоньше да слабее, а потом и вовсе. Исчезли. Еще и слепнуть стал, мух и комаров перестал видеть при свете солнца. А на старости лет нашел себе занятие. Карабкаться стал по стволам, к самым небесам, по ночам. Те кренятся иной раз, разве что не ломаются. В размерах-то раздался паук, с тех пор как стал питаться мхом и падалью на болоте. Поменялся изрядно – шепчут те, кто видел его и жив остался. Хотя, жив ли. А ветви сплетал паук одному ему ведомыми узлами. Накрепко. Навсегда. Лишь бы не то, что солнце в лес не попадало лучами, а даже так, чтобы луна запуталась в этих узлах. Чужд ему свет стал с тех пор, как молодость потерял, да вкус к мухам. А ты посмотри наверх, посмотри! – Волосы все еще крепко держало, но уже не дергало. – Небо видишь, звезды? То-то и оно. И не увидишь. Не ходи сюда больше. Сгинешь, и всем счастье здесь будет. А девочка наша на качелях рада-то как будет! Давно она ждет кого-нибудь – в подруги забрать. Но, говорит – качели свои ей не уступлю. И даже не подвинусь. Но вон лодка заброшенная перевернутая возле сухого пруда. Пусть она на ней катается вечно, как и я – здесь. Ведь дети так любят кататься. А на чем – не так и важно, правда, девочка?

Селена, запустив пальцы в волосы, наконец, смогла выпутать меньшую их часть. Дернув головой посильнее, освободилась и вовсе. Толстый густой локон отпружинил назад вместе с веткой. Заколыхался, прощаясь. Не участвовать ему больше в переплетении с розовой и белой ленточкой. Земля к ступням липнуть перестала. Споткнувшись двумя ногами разом, упала через лопнувшее бревно ладонями во что-то мокрое. Белая ночнушка, чуть попав в расщелину, задергалась. Кто-то внутри пытался затащить ее внутрь целиком. Селена, вскочив, заскользила. Схватившись за бревно одной рукой, другой резко дернула ночнушку. В бревне тоже дернули. Судя по размеру бревна – в нем не мог сидеть кто-то настолько сильный. Рывок. Еще. Часть прозрачной ткани с любимой невесомой оборкой отлетела, чуть треснув ниткой, и мигом исчезла в расщелине. Голые ступни завязли в холодной черной жиже. Не двигаться и дальше не получилось бы. Был выбор. Позволить жиже втягивать себя, очень медленно, глубже. Сантиметр за сантиметром, согреваясь все больше и, ближе к коленям уже начать получать удовольствие, отдавшись во власть другой стихии. Ведь она-то точно знает, что делает. А ты в это время можешь разрешить себе постепенно переставать думать и начать, наконец, отдыхать. Ноги будут приятно согреваться от тягучего поддавливания, а ближе к бедрам уже и вовсе станет сладко. Паника охватила бы позже – когда завязнут и локти, и нельзя будет почесать глаз и согнать навязчиво садящуюся на щеку болотную муху. К плечам станет совсем страшно, и даже придет прозрение, что не надо было и начинать стоять, надо было идти, но будет уже поздно. Жижа пойдет к шее, и кричать долго уже не получится. Да, последние минуты лучше бы шли быстрее. Но с природой не поспоришь. Болото ведь тебя не выбирало и не приглашало, правда? А теперь – почувствуй себя в роли банки, которую заполняют по самые спиральки. Лучше идти сразу. Хоть и велик соблазн постоять. Болото тянулось за ногами, успевая обматывать невидимыми водорослями или веревками. Селена шла вперед, обхватив себя за плечи крепко-крепко. Хотя вперед в темноте – может, и не вперед. Но когда нет выбора – лучше думать так. Колесо должно было быть где-то впереди. Должно было быть. Но и этого леса – не должно было быть. Папа описывал обычную лесополосу.

– А что, доча, там ведь было не далеко. Ныряешь в деревья, елки. Тропинки вроде есть, а вроде как и нет, потому что по краям от них кусты, да такие разлапистые, ветви все слева, справа на тропинке и соединялись. Чуть страшно становилось. Но впереди-то мама шла. Эти кусты она и раздвигала. А я следом уже проскакивал. За пару минут деревья проходили. Можно было и потерпеть – ведь за ними – праздник. Другой мир! Дорога в небо!

Сегодня ночью у Селены была последняя возможность испытать то же, что испытывал папа. Первый раз почувствовать, как выныривает из серого марева дней рядом с вечно уставшей мамой, похожих друг на друга как снежинки, падающие на бетонную плиту. Всего-то и надо – немного настойчивости, бесстрашия и помощь в преодолении земной гравитации. Как знать, может быть, если доехать до самого верха – до самой-пресамой вершины – не только испытает то самое неведомое счастье, но и встретится с папой. Хоть ненадолго. Надолго ей еще рано, она ведь маленькая. И хочется стать не только большой и вырасти вверх, но и долго-долго потом идти вдоль, и вбок, и во все стороны. Нет, лучше в одну сторону. Нет, запуталась.

Селена уже много раз думала об этом. В какие стороны ей идти, когда вырастет. Конечно, хорошо бы, не теряя времени, в одну, как папа. Тянуло его в высоту, и все тут. Будто даже не птицей родился – им-то земля совсем не чужда. А облаком, или звездой. Только в небе или рядом с ним было ему хорошо. В нем себя и искал – чинил крыши в высотных домах, пытался работать на подъемном кране. Но с краном не сложилось сразу – там хоть и в небе, а приходилось вниз все время смотреть, толку что небо рядом. Мыл окна в высотках и небоскребах – пропитываясь разреженным воздухом и любуясь облаками сбоку, сзади, и даже спереди, отражающимися в только что освобожденном от городского смога и грязи, искристом лимонно-нефритовом стекле. Все искал себя. Но шел-то ведь в одном направлении, все равно.

– Ты, главное, слушай внутри. Куда тебе надо. Пусть даже не понимай до конца. А может, и вообще не понимай. Но чувствуй – куда тянет? Кто-то ведь сразу все знает, и идет. А кто-то – ищет. Правда, есть и те, кто не ищет. Но – мы вообще не о них. Чувствуй, доча. А если никак – пробуй. Может, вокруг слишком шумно и не слышишь себя. Тогда тишины добавь внутри. Или, наоборот, бывает, застойно. Тогда – добро пожаловать в шум земного мира. Так, сразу и не разберешь, бывает, где твое прячется. А я вот, видишь, услышал где себя – кто-бы мог подумать – на колесе! С него и началось.

А потом – потом папа нашел себя еще выше. Правда, мама сотни раз повторяла, что лучше бы остановился вовремя и жил как все нормальные люди, «без этой всей дури в голове».

Инструктор по парашютному спорту – выше оставался только космос. Но это уже получилось бы не только долететь до мечты, но даже перелететь. В достижениях же тоже важно остановиться вовремя. Счастлив был каждый день. По ночам ворочался – все не мог дождаться, когда же опять, в небо. О земном притяжении слышали все, а вот небесное – хоть и мало изучено – оно посильнее будет! Сокрушался, правда, Селене иногда: «Как передать? Как же передать вот это все, что в небе испытываю? Это же ни музыка, ни бумага, никакое земное искусство не передаст! Небо! На то оно и небо…

А потом был день, когда папа улетел вверх надолго. Досадные земные оплошности иногда вмешиваются в ход дел небесной канцелярии.

По лицу что-то ударило наотмашь и пронеслось дальше, ухая. Правый глаз закрылся сам собой, заслезившись. Роговица горела острым огнем. Приложить бы мокрую холодную марлю, но где ее возьмешь.

«Может, не надо было затевать это. Но как теперь назад повернуться? Все зря было, получается? Только теперь вообще неизвестно, дойду ли. Папа ведь говорил – тропки хоженые есть. А нет их. Хотя, откуда знать мне? – Селена, сделав очередной шаг, ощутила ногой что-то шуршащее, похожее на высохшую траву. Та мигом облепила ноги, пристав к размазанной болотной жиже, будто к клею. Леший бы точно позавидовал таким валенкам. – Вернусь назад если – как жить потом, дальше? Все время думать – а надо было попробовать. Надо было попытаться! Ведь впереди – самые волшебные моменты, за лесополосой. Папа ведь говорил – пара минут вверх – и ты другой, и все по-другому. Я хочу попробовать, по-другому. Так давно хочу, что если бы не пошла и на этот раз – просто молча визжала бы на луну каждую ночь, тоскуя и ожидая. А потом визжала бы и днем. Днем ведь тоже больно думать о том, что не попыталась. А она есть – дорожка эта, к ветру в волосах. Только вот в путь отправляться ночью – неправильно было. И одной – неправильно. Хотя. А с кем же тогда? Мама не пошла бы – сказала ведь тогда: «Селена, каждому свое место. Не дури. Что там папа тебе все мозги запудрил – так забудь. Мало ли что ему когда понравилось! У тебя свой путь».

Последний шанс сегодня. «Мама теперь как перейдет с ночных дежурств в больнице на дневные, и все. Все. Толку что будет со мной больше времени проводить? Если мы чем ближе – тем дальше. И обувь эта. Сколько можно мои ботинки уносить с собой на ночь. Не уйду, – Селена горько усмехнулась, – как же, не уйду. Что ж теперь – бесконечно избегать? Прятаться от всего? А вдруг – наши пути с папой – похожи? И вкусы – похожи? Я попробую – и тоже стану счастливой! Хоть на пару минут. А может и…»

В ступни начали врезаться мелкие камни. Хотелось верить, что камни, а не стекла. Но ветви вверху вдруг стали не такими густыми. В просветах потянулось серое марево. В большой палец что-то все-таки впилось и успело проникнуть еще глубже. Пока Селена пыталась сесть, не упав при этом, в дымном свете стало видно, что из пальца течет кровь. Быстрой струйкой, такой легкой и живой, будто она и рада была покидать тело. Что-то острое, застряв в середине, отказалось показать хоть кончик или выйти наружу при надавливании. Придется смириться и хромать так, наступая лишь на пятку. Правда, капающая следом кровь в ночном лесу – нехорошая история. Судя по всполохам между веток – летучие мыши заняты своими делами. Но в свои дела никто не помешает включить им и новую добычу. Впереди что-то полыхнуло пару раз, и исчезло. Может, уже близко? Темный, бесконечный и запутанный лес ведь бывает только в кошмарных снах, правда? Сейчас ведь не он? Впереди замигало еще и еще. Селена ускорила шаг, неловко подтягивая ногу. Двумя сразу, хоть было мокро и остро, и холодно – но идти было гораздо удобнее. Но понятно это стало только сейчас. Если разобраться с этой историей раз и навсегда – она тоже узнает, что такое счастье в первый раз. И вообще, что такое настоящее счастье. Ведь с двух лет только и слышала о волшебном подъеме в небо. О переходе за одну минуту из отчаянья и страха – в состояние полета и могущества. А еще какого-то полного осознания. Правда, что это, не понимала раз за разом, сколько папа не объяснял. Сейчас уже и не объяснит. Поэтому только через страх, самой. Мама за руку – не поведет. Если узнала бы, куда собирается Селена – первое, что сказала: «Такая же двинутая, как и папаша. Все вам надо куда-то. Слушай его больше. Давай, мечтай побольше, фантазируй, отрывай ноги от земли, пари! А пока там паришь, за ногами здесь твоими кто следить будет?»

Следи не следи, а одна уже чуть подтягивалась сзади, припадая на пятку. Лес вдруг кончился, да так внезапно, будто на сцене занавес подняли не как обычно, с томительной тягучестью и неторопливостью, а подменили на занавес Кабуки, отцепившийся и упавший в самый неожиданный момент.

Селена оказалась на узкой поляне с чуть отливающей фиолетовым травой. Уличный фонарь слева, с выбитыми стеклами и поржавевшей макушкой, тихо треснул разбитой лампой внутри. Темная полоса деревьев спереди сливалась с ночным воздухом настолько, что было непонятно – если пойти вперед – заплутаешь среди шершавых стволов или провалишься навсегда в чернильную бездну? Ледяной ветер, подувший из травы, взметнул ночнушку и волосы вертикально вверх. Селена, ловя подол, резко запрокинула голову. Колесо! Это было оно! Нависало на полнеба! Как можно было его не заметить сразу? Гигантское колесо обозрения. Цвета было не разобрать, лишь ломаные прямые грани, переходящие в полукруг и силуэты ящиков-кабинок. Ветер прокатил по голым ногам стукающимися друг о друга булыжниками. Селена, глубоко вздохнув, пошла заледеневшими негнущимися ногами к чернильной бездне. Если она хочет попасть на это колесо, придется перестать бояться. Почему папа не говорил, что вокруг него так страшно? Или раньше так не было? И вообще – почему все здесь выглядит так, будто в этих местах никогда и не было жизни? Хотя мертвым тоже не выглядит. Мимо проносились гонимые ветром коряги, грозясь подбить и вторую ногу.

– Папа, я нашла это колесо. Это ведь оно? – Селена посмотрела в небо. Небо молчало. Втянув воздуха сколько могла, подошла вплотную к деревьям. Назад идти поздно. А счастье – еще не рукой достать, но несколько шагов, и… Селена подняла ногу, покидая поляну, шагнула вперед и – земли внизу так и не оказалось. Густой жужжащий поток то ли подхватил сзади, то ли всосал в себя, но ее понесло вниз и вперед. Вслед летело воющее эхо. Глаза крепко зажмурились. Оставалось только ждать, куда вынесет.

Вокруг застучало. Прислушалась к ощущениям. Лежала на чем-то влажном и холодном. Рядом тикало. Осторожно открыла глаза. Впереди, настолько близко, что исказились даже пропорции, нависало дряхлеющее колесо. Тик-тик-так-тик-тик-тата-так. Раскачиваясь чуть влево, оно тут же подавалось вправо. Вновь влево, вновь вправо. Словно думало – куда? Туда – туда? Или туда – не туда? А куда тогда – туда? Если и туда – не туда? Тихий монотонный скрип не прекращался ни на секунду. Селена непроизвольно начала кивать головой, наклоняя ее из стороны в стороны, словно это могло повлиять на ход событий. Но эта нерешительность бездушной конструкции уже спустя пару минут начала сводить с ума.

– Ну же, начни. Начни!

Селена почти беззвучно шептала, сама того не замечая, но уже веря, что вращение в любую сторону лучше, чем эта бесконечная неопределенность. Титик-татак-тата-татак. Еще пару минут могли бы вогнать в транс самого Колдуна Джафара.

– А если тебя как-то подтолкнуть?

Селена, с трудом поднявшись и вскрикнув от острой боли в пояснице, быстро, насколько могла, и неловко пошла к колесу. Страх впасть в транс от монотонного покачивания был сильнее страха быть задавленной или загипнотизированной им же. За секунду до того как занесла ногу чтобы вскочить в открытую кабинку мелькнула последняя здравая мысль: «Если мама вернется после дежурства домой и не обнаружит меня – ведь окажется, что она была права все это время. «Без вести пропавшая» – сейчас я могу сделать это своими руками. Или ногами».

Селена, схватившись двумя руками за железную трубу, оттолкнулась правой ногой и вскочила в кабинку. Ржавчина с остатками зеленой краски прилипла к ладоням кусками, тут же осыпаясь мелкой крошкой по краям. Колесо, может показалось, чуть накренилось. То ли собираясь завалиться плашмя набок, то ли пытаясь разглядеть кто же там, внизу, осмелился потревожить его. Слева по земле что-то зашуршало, будто огромный затаившийся уж резко проснулся и заскользил по своим делам. Черная тень метнулась к кабинке с выбитыми стеклами возле колеса. Селена было попыталась разглядеть, что это, но колесо задергалось в стороны, силясь выкрутиться не только из земли, но заодно выкрутить и голову дурной девчонки прямо из шеи. Последнее что увидела – мельтешащие длинные ломаные то ли палки, то ли клешни в рваных проемах будки. Колесо дернулось, как в последний раз. И издав лижущий скрип, медленно поехало справа налево.

Сидя в открытом, чуть проржавевшем на днище вагончике, очень медленно, но неумолимо, Селена отдалялась от земли. Кабинка покачивалась, вместе со всей конструкцией, в такт тиканью, поддаваясь порывам ветра. Тик-так, не-то не-так, то-так не-так, а-так-не-так, и-так-не-так. На циферблате явно предполагался другой ход. Звук становился все громче. И голос, тоже.

– Это были лучшие моменты моей жизни. Ты даже не представляешь, каково это – стоять на земле, держась потной ладошкой за мамину юбку, озираясь и не понимая, что вообще происходит. Боясь даже карликового пуделя, который кажется размером с медведя. А через пару минут – ты уже едешь в небо. Ветер свистит в ушах, твоя голова вот-вот упрется прямо в облака. Никогда, никогда в жизни я больше не испытывал ничего подобного! Я ехал прямо в небо, в облака! Представляешь?

– Папа, почему мне так страшно? Ты же столько раз рассказывал, что чем выше – тем лучше. Что происходит, папа? Ответь!

То ли ветер, то ли папа ответили треском начавшей лопаться цепи, удерживающей кабинку. Селена схватилась за сиденье, пытаясь слиться с ним. Колесо все больше уносило в сторону неба. Так-не-так-не-так-и-так. Все колесо чуть повело влево вместе с воздухом. Верхушки деревьев, похожих ночью на стебли ковыля, шли слаженной рябью. Вдруг захотелось нырнуть прямо в них и поплыть, поводя ладонями по щекочущему верхнему краю. Сколько оно будет вращаться? Папа говорил про несколько минут счастья. Тик-тик-тик-тик-тааак. Колесо накренило чуть больше.

– Папа, это то самое колесо или ты меня обманул? Ответь! Ответь, ты же рядом! Я здесь – из-за тебя! – Селена, вцепившись в сиденье, пристально вглядывалась в свинцово-черные облака. – Ты же говорил – надо попробовать, и все пойму! Для чего? Зачем я все эти годы так хотела и ждала это чертово колесо?!

– Не-так-не-тебе-не-так-не так-так. – Колесо отвечало за папу. И за всех, кому в детстве показалось что-то слаще самого сладкого и прекрасней прекрасного. Достигнув своей вершины, колесо застыло с немым вопросом.

– Понравилось ли тебе ехать на небо? Так-так?

Лопнувшая чуть больше цепочка подгоняла с ответом.

– Я хочу вниз.

Так-так-так… Колесо, недоуменно дернувшись всеми кабинками, мерно поехало вниз. Ступни пристыли к ржавому дну с дырой посередине. Ковыль все быстрее и быстрее становился вновь верхушками деревьев. Ветер постепенно стихал, исчезая и вовсе. Земля больше не казалась такой мрачной, как до катания. Даже то самое топкое болото сейчас было желаннее, чем такое расхваленное папой счастье в небесах. Сухая трава с шишками была совсем близко. Приблизившись вплотную к проему, Селена прыгнула, не дожидаясь, вниз, на негнущихся ногах. Трава и ветки под ступнями. Какое счастье – стоять на них – оказывается, и не двигаться вверх.

– Куда идти? Куда мне идти? Теперь?

Тиканье сзади прекратилось. Тишину нарушали только изредка лопающиеся шишки. Лесополоса во все стороны было одинакова. Куда идти обратно – непонятно. Ноги сами направились влево. Палец, в который что-то вонзилось, почти перестал болеть. То ли от страха, то ли от холода. Примерно через девять деревьев среди веток стало мелькать что-то желтое, похожее на светлячков, только раз в десять больше каждого из них. К огонькам добавился шелест или гудящий шум. Селена ускорила шаг. Страшнее, чем на колесе, быть уже не могло. К шуму добавились протяжные шорохи. Еще два дерева, еще два, еще. Огоньки уже были совсем близко. И музыка. Это же музыка? Ноги сами несли вперед. Да, да, быстрее! Еще дерево, еще.

Селена не поверила глазам. Она стояла перед широкой трассой. Неслись машины вправо, а по полосе напротив – влево. А через трассу – откуда он взялся? Она ведь не уходила так далеко от дома, это ведь где-то неподалеку. И – парк? Парк с аттракционами? Звук шарманки заполонял воздух, заглушая шум машин, отражаясь от деревьев, и так и звал – ну, заходи! А? И еще – оно. Колесо. Колесо обозрения до небес. Еще выше старого, переливающееся фиолетовыми, желтыми и зелеными огоньками! Кабинки медленно плыли вверх и вниз, отражая новыми глянцевыми боками свет луны и свет фонарей вдоль трассы. Слева – пешеходный переход. Пожалуйста – иди! И заходи!

– А, а как? – Селена оглянулась на лес, задрав голову вверх. Над деревьями плыли лишь сизые облака и легкое розовое марево. Близился рассвет. Старого колеса не было. Может, она резко отклонилась от того места, или взобралась на пригорок? Или?

– Какая разница. Есть ты еще или нет. Я на тебя больше точно не хочу. Попробовала.

Каждая из проносящихся мимо машин звала за собой подол белой изодранной ночной рубашки.

– Иди, покатайся здесь. Здесь точно хорошо. – Светящиеся огни парка и звуки шарманки так и звали, так и манили. К нам, к нам.

– Пап! Пап! – Селена, захватив горсткой весь подол рубашки, чтобы он больше не колыхался, задрала голову к самым небесам. – Папа! Я покаталась на твоей карусели! Мне не понравилось! Прости! Я верю, что тебе тогда было хорошо, но с ней что-то произошло. – Селена опустила голову и перешла на шепот. – А может, она такая и была, хотя вряд ли. А может… Может, это была и не моя карусель. Вовсе. Нормальная, но не для меня.

– Заходи к нам! – Глянцевое колесо обозрения вдруг ослепило лучом прямо в лицо. – Уж я-то тебе не могу не понравится!

– Все эти колеса – это вообще, не мое. Не мое! Не попробовала бы – не узнала. Извини, – хотелось к кому-то обратиться, но к кому, – теперь знаю.

Впереди, в самом конце трассы, где она уходила в самый горизонт, забрезжило что-то желтое. Осторожно, словно наощупь. Всходило. Солнце. Первый луч аккуратно прокладывал путь к волосам Селены.

– Так тоже бывает. Ищи свое, доча. Прости.

Селена, посмотрев на парк через трассу, улыбнулась. Выяснить дорогу домой труда не составит. Дальнейший маршрут она придумает сама.

Все ро́вно, но…

– Просьба провожающим покинуть вагоны. Поезд отправляется через десять минут.

От вагонов повеяло паром, туманом, и почему-то, садовыми яблоками. Асфальт нещадно плавился даже под серыми тентами вокзала. В этот август спасения от солнца не было никому. Стрелки на часах неумолимо меняли свое место. Что-то безвозвратно уходило. Ему всегда казалось – он не понимал причину, что время отсчитывает то, что прошло, и никогда не обещает будущее. Оно есть до тех пор, пока стрелки на часах до него не дошли. Но доходили они неумолимо, и опять, опять. И получалось, прошлого всегда было больше, и оно было виднее, чем будущее. Ведь прошлого – целый циферблат, а будущего – только одна черточка впереди.

Замелькали подолы, штанины, ботинки, кроссовки. Взметнулась пыль, никогда так и не успевающая осесть до конца. Аромат арбузов смешался с расплавленной резиной и запахом лозы. Откуда он может быть?

О, похоже, что от нее. Она мелькнула среди серых ног и юбок, еще раз, ближе, ближе. И – неужели – встала совсем неподалеку, рядом с причесанной и ждущей поезда белой болонкой.

«Она какая-то другая. А в чем? Все вокруг – толпой, а она – отдельно. Как-будто не стоит, а парит».

Кто-то толкнул сбоку так сильно, что он чуть не упал. Ну да ладно, не упустить бы из виду самое важное. А она – она стояла среди всей этой суеты, всполохов, звуков и гудков, метаний сумок и топота ботинок – и как будто отсутствовала. Веяло от нее закатом. И стихами.

«Уф, что это я. Мне бы не отвлекаться на глупости. Надо о важных вещах думать – вон, документов со мной сколько, и все надо просмотреть, обдумать, просчитать, дальше в ход пустить. А тут – глупости в голову лезут. Да, глупости. – Он даже попробовал отвести взгляд. – Нет, попробую все же. Тянет уж больно сильно».

– Добрый день, фройляйн. Позвольте представиться – Рудольф, чемодан, изготовленный знаменитым чемоданных дел мастером Бернардом Садоу. Как ваше имя? Куда путь держите?

– Добрый день и Вам. Я – Катарина, обычная сумка, а сплела меня мастерица из Тромсе. – Ее вдруг толкнули так, что они оказались совсем близко друг к другу. – И еду я на дачу.

В воздухе неожиданно запахло свежей земляникой и ладаном. «Какие забытые ощущения, – он втянул запах поглубже, – хочется положить их к себе в карман, унести и положить в ящик стола. А то уйдут ведь».

– Хм, как интересно. Лето подходит к концу, все, наоборот, в город засобирались, рабочий сезон вот-вот начнется. А вы – в поля.

– Не в поля, позвольте заметить. А в сад. У нас с хозяйкой на даче— замечательный яблоневый сад, и деревянная веранда, и разноцветные клумбы, и голубое озеро. И мы тоже едем работать – писать стихи. А городская суета и эти запахи, – она закашлялась от дыма чьей-то сигары, – никак не способствуют вдохновению.

– Писать стихи? Что за занятие такое? Право дело, пустая трата времени. Вот с документами работать в кабинете, цифры подсчитывать, балансы подбивать, переговоры вести – вот это стоящие занятия. А вы – в сады. Стихи. Что за глупости?

– Да, в сады. Дышать, сочинять и писать. И в этом – главный смысл. Все прекрасное передать на бумагу. Все чудеса из воздуха переткать и пересобрать в буквы и предложения. И выложить канвой на страницу, не спугнув ни строчки.

– Мудрено вы говорите. Не встречал я таких взглядов еще.

– А каждому свое – вы не находите? – она чуть отодвинулась и запах лозы стал обходить его стороной.

– Конечно, конечно, фройляйн. Я, знаете ли, все с практической точки зрения оцениваю. Чтобы выгода, польза была.

– О, да вот он! А я ищу по всему вокзалу. А он стоит тут, со всеми документами. И как я позабыл тебя посреди перрона. Держи подругу свою, – господин в черном котелке усмехнулся и поставил на блестящий асфальт рядом с большим черным чемоданом – черный чемодан поменьше. Взглянул на часы, – сейчас поедем уже.

– Рудольф, как можно было. Что ты себе позволяешь? Потеряться на вокзале со всеми документами! У нас же такая важная функция! – маленький кожаный черный чемодан скрипнул замками.

– Прости, Хильда. Отстал, отвлекся. Непозволительно отвлекся! – большой чемодан виновато обвис ручкой. – Я тут беседовал с одной любопытной особой…

Он обернулся – успев поймать отголосок запаха полевых ромашек— и успел разглядеть ее, такую легкую и светлую, исчезающую в серой дымной толпе. Плетеная из лозы, с застрявшими кое-где травинками и васильками, сумка покидала перрон на плече своей хозяйки. Высокая тонкая девушка, с прямой спиной и в большой голубой шляпе, парила сквозь чуждые силуэты, против потока.

– С кем беседовал, Рудольф, не расслышала я? – маленький черный чемодан недовольно покосился на лакированный ботинок хозяина рядом.

– Да так, Хильда, ни с кем, тебе показалось все. И мне – показалось.

«Ведь так не бывает, правда? Стихи, в яблоневом саду, в рабочий сезон. Хмм, вот так глупости! Бумаги – это самое важное. Деловые бумаги! И чтобы все ровно было и четко. И никаких отклонений, да! Все ро́вно, предсказуемо и по плану. А это все – а это все…»

Толпа на вокзале куда-то исчезла. Подул легкий свежий ветер, запахло соленым морем и персиками. Чемоданы подхватил господин в черном пальто, быстро внес в душный полутемный вагон, и задевая об углы, запихнул их под лавку, для верности подтолкнув плотнее к стене правой пяткой.

«А это все – мечта…», – большой черный чемодан тяжело выдохнул, притиснутый к своей черной спутнице и пыльной стене.

На двоих

Мотылек все больше и больше терял цвет. Или так казалось? Но после каждого нового хаотичного круга вокруг зеленого абажура его серые крылья, прикрепленные к палочке посередине, теряли еще один оттенок. Ася следила за ним уже минут десять. В какой-то момент она непроизвольно, в такт крыльям, начала мелко трясти подбородком. Щеки тоже чуть подрагивали. Появилась смутная мысль, что ей нравится вот так. Потрясывать головой, пока никто не видит, и не быть такой серьезной, как обычно. Она и мотылек. Ночью. Одни в темном бесконечно темнеющем коридоре с черными провалами дверей по обе стороны.

Мотылек, заходя на очередной круг, вдруг дал резко влево. Чуть слышный звук сопроводил его удар в зеленое разгоряченное стекло. На мгновение он будто прилип, и Асе даже показалось, что она услышала шипение. Крылышки мотылька скукожились, будто сушеный изюм, и он упал на толстую раскрытую тетрадь под лампой. Ручка тоже выпала из слабеющих пальцев. Ася вздрогнула, тут же потеряв дремоту, и машинально посмотрела на недописанное слово в карте и на свои ногти без маникюра.

– Когда я уже дойду до сало…

Дикий низкий рык прервал ход ее мыслей. Казалось бы, что волноваться. Она уже прекрасно знала, из-за какой он двери. Но все-же заметалась, как недавний мотылек. В поисках очков врезалась пышной грудью в край стола. Кривовато нацепив очки, метнулась по коридору к тележке с флаконами. Резиновый тапочек, соскочив, одиноко остался лежать позади. Не до него.

– Сергеев. Что творишь, а! Нормальный ведь мужик мог бы быть! – Метнув едва видимую струйку из шприца, осторожно отперла дверь с нарисованной краской цифрой «восемь». Очередной рык чуть не сшиб ее с ног.

Казалось, вдалеке что-то хрустит. С каждым днем лес становился все мрачнее. По всему горизонту, едва проглядывающему за темными деревьями будто шел шорох, или свист. Или и не горизонт это вовсе мелькает, а призраки с дальних полей приходят посмотреть – кто это там ходит каждую ночь, по лесу. То ли пугать им, то ли самим пугаться. Но ему пугаться не пристало. Царь зверей. Нет и не будет здесь никого больше него и страшнее. Правда, не то, чтобы хотелось пугать кого-то. Но ночь всегда вносила свои коррективы. Нельзя быть в ночной чаще милым и добрым. Да и с кем? Пушистые белки и пугливые зайцы в это время всегда спали. А ухающие совы и летучие мыши с красными глазами, то и дело пятнами прорезающие небо, никак не располагали проявлять доброту. Очередная ночь тянулась бесконечно. Так же настойчиво и мрачно, как и все предыдущие ночи, он шел. Искал. Подминая лапами прошлогодние листья, вызывая из земли своей тяжестью прелые мокрые запахи, и, моментами, всплывающие из ниоткуда ледяные лужицы мокрой грязи. Лапы вязли, проваливались, но надо было идти. С целью, но без направления. Если бы он остановился – то, казалось бы, – умер на месте. Хотя, сил терпеть эту боль тоже давно не было. Но была надежда – найти. Найти кого-то, с кем можно ходить вместе. С кем можно будет перейти в день – вместе. А не исчезать из леса, едва забрезжат лучи солнца, снова оказываясь в этой дико белой, до боли, палате.

– Ночью опять был приступ. Делала уколы, конечно. В карту все записала.

– Анастасия Валерьевна, если так будет продолжаться – через неделю переведем Сергеева в пригород. Мы не можем продолжать держать здесь безнадежно больных. Все-таки наша клиника рассчитана на более легкие и временные случаи. Если новая терапия ему не поможет, то я уже буду бессилен, и надежды на то, что это когда-нибудь закончится – больше не будет. Мы не шаманы, мы психиатры. Поймите это. В наших руках много инструментов, но количество гуманных из них – не бесконечно.

– Я пробую разговаривать с ним.

Смех главного врача заставил вздрогнуть даже его заместителя. Вроде и искренний, но от него кололо позвоночник и щемило горло.

– Разговаривать! Милочка! Вы же просто старшая медсестра! У вас нет ни образования, ни знаний как вести беседы с… С особенными пациентами. Да если бы разговоры в этих стенах работали – эти стены давно и не понадобились бы!

– Нет, нет, вы не понимаете. Он же днем – нормальный человек. Вы и сами все видели. Мне кажется, если мы поговорим еще какое-то время… Вы же знаете, он мне доверяет, то он одумается, и…

– Анастасия Валерьевна. Мы перед каждой ночью фиксирует ему ноги и руки. И вы знаете, почему.

– Но, мы еще побеседуем, у нас есть прогресс…

– Анастасия Валерьевна. Вы идите домой, ваше дежурство закончилось, вы тоже устали. Идите. Отдыхайте. Павел Дмитриевич, пройдемте на другой этаж, осмотр сегодня затянулся.

– Сергеев! Слышите меня? Это я, Ася. Откройте глаза.

Мужчина с ярко каштановыми кудрями, разбросанными по лицу и подушке, глухо замычал.

– Мне надо уходить. Да и глаза слипаются, устала. Но нам надо с вами поговорить, срочно.

– Ася? – Низкий хриплый голос, казалось, с большим трудом вырвался из иссушенного горла.

– Наконец-то. – Женщина взволнованно сцепила руки так, что ненакрашенные ногти вонзились в кожу и тут же порозовели и сами, вызвав появление десяти полулун. – Сергеев. Разговор серьезный есть. – Она и сама не заметила, как первый раз за несколько месяцев перешла на «ты». – Не как обычно у нас с тобой. Это, может, последний.

Веки мужчины тут же распахнулись, и карие глаза – без прелюдий, сразу, вонзились в глаза Аси.

– Ты что несешь? Какой последний разговор?

– Главный собирается тебе перевести в другую клинику через пару дней. Если не… не перестанешь притворяться медведем!

– Я.. Ась, я не претворяюсь.

– Сергеев! А ну брось сейчас же! Ну сколько можно! Ты понимаешь, что из той клиники уже не возвращаются? Там уже не лечат! Там существуют! Просто, как растения! Туда отправляют самые безнадежные случаи!

– Ну! Я такой! Слушай, дай попить, горло вообще в трещинах. В лесу ночью везде была только грязь, еще и падалью воняло, а вот воды – как не бывало.

Ася так резко развернулась вправо и влево в поисках графина, что грудь, не поспевая за ней из-за своих габаритов, нервно заколыхалась. Сергеев сглотнул.

– Вода. Смешно. Но ее ж здесь и не может быть. Давай, отстегну, и пойдем в коридор. Оборотень хренов! Сколько можно придуряться!

– Не придуряюсь! – Щелчок за щелчком, встать получилось не сразу. Обездвиженное на двенадцать часов тело слушать отказывалось.

– Да, да. Ты – медведь. – Ася порывисто встала, удаляясь из палаты. Белый халат сзади отчаянно натянулся, грозясь лопнуть швами не только по бокам, но и пуговицами – спереди.

– Ась. – Покачиваясь, словно пьяный, Сергеев поплелся за ней. – Я там найду ее.

– Да, да. Я уже слышала. Родственную душу.

– Ну, что ты. Я так чувствую.

– Садись. Тоже сяду, всю ночь не спала. Сергеев, ты пойми. Я буду очень скучать за тобой, и это… Это мягко сказано. Привыкла к тебе. Вот. – Ася нервно затеребила нижнюю пуговицу на халате, вывалившуюся из расширившейся петли, даже забыв переживать о неровно подпиленных ногтях.

– Я тоже п-привык к тебе. – Сергеев сел так глубоко в кожаный диван, что, казалось, еще сантиметр, и ему удастся слиться не только с личностью медведя, но и, также успешно, – с коричневой кожей.

– Блин! Так кончай дурить! Давай вот, в себя придешь, и первое что сделаем, как тебя выпишут – в столовую зайдем на соседней улице! Там знаешь, какой борщ! Ммм! Да сто раз тебе уже говорила! А сметанка жирная, аж с пузырями! А пельмени!

– Аська! Ты сама-то видела, какая ты жирная! Тебе только о сметанке мечтать! – Проходящая мимо худосочная блондинка в розовом халате беззлобно захихикала и скрылась за поворотом, не дожидаясь ответа. Очки Аси моментально запотели. Она сникла, сняла их с переносицы, и, подышав на них теплым дыханием, стала механически тереть о правый рукав, слеповато щуря глаза в никуда.

– Ася. Не хочу борщ. Хочу душу родственную найти. В лесу она. Чувствую это, и во сне видел. Не просто так я там оказался. И в обличье этом. Она там! Понимаешь? Я видел! Идем вместе, валежником шуршим. И она – маленькая такая! Простить себе не могу, что не разглядел лучше. И так понимаем друг друга – ни слов, ничего не надо! Просто рядом быть! Сворачиваться вместе. Спать в сухих листьях. Пить из одного ручья. Птиц слушать.

– Маленькая, говоришь, она. – Ася, скрипнув стулом, встала. Средняя пуговица на животе, не ожидая такой резкости, издав легкий треск, отскочила и покатилась по полу. – А почему мы не можем просто сходить на пикник и послушать птиц и посмотреть бабочек?

– Не можем. – Сергеев опять замкнулся в себе и уставился в левый угол по диагонали. – Я найду ее только там. Тогда смогу быть медведем не только ночью, а навсегда.

– Ну, тогда точно клиника в пригороде – то, что доктор прописал. Человеком, стало быть, ты оставаться не хочешь. Да уж.

Ася раздраженно вздохнула, секунду размышляя, подобрать ли пуговицу, но, поняв, что пришивать ее настроения не появится ни сегодня, ни в ближайшие недели, поспешила к выходу.

– Кис-кис. – Ася мягко прикрыла за собой входную дверь. Часть дверного коврика защемило, но замок все равно закрылся. – Кис-кис.

Пустая квартира ответила тишиной. Ася щелкнула выключателем и желтый абажур в прихожей милостиво разлил по стенам янтарный теплый свет. Навстречу никто не выбежал. Да и некому было. Кошки у неесне было. Завести очень хотела, еще семнадцать лет назад, но все думала – а вдруг сейчас замуж выйду, а мужу не понравится эта затея. Или детишки пойдут. Но время шло, мужа и детишек так и не появилось. И кошки тоже.

– Сейчас, Мурка моя, нальем тебе и мне молока и чаю, и будем отчаянно праздновать эту жизнь. – Ася тяжело вздохнула и дернула шпингалет на окне. Воздух в квартире был отчаянно спертым. Шпингалет поддался не сразу. Из щелей вылетели стружки и пыль, а потом и сам шпингалет из рамы, оставшись в зажатой ладони. Вздохнув вновь, высунула голову в окно. День был в разгаре, во дворе кипела жизнь и вдалеке гудели машины. Мягкий туман с моросью оседал на лицо и очки. Пить чай с купленным зефиром резко расхотелось. Начало морозить.

Лежа под плюшевым клетчатым пледом и крепко зажав так и не раскрытую книгу, Ася крепко жмурилась и подтягивала озябшие колени к животу. Отчаянно хотелось опять слышать голос Сергеева. Пусть даже его обычный бред про можжевеловые веточки и прогулки по лесу. А потом взять за руку, и забыться. Где-то в углу комнаты что-то будто хрустнуло и запахло мокрой землей. Но сил открыть глаза уже не было.

Если рычать как можно громче – то это можно остановить. Оголять воспаленные десны с острыми клыками и рычать во всю мощь, до самого неба. В лесу что-то произошло, пока его не было днем. Сорванные с деревьев листья устилали теперь землю вперемешку с грязью. Голые изогнутые стволы и сучья напоминали оживших зомби. Огненные всполохи срывались не с неба, а прямо из воздуха, вызывая новые возгорания. Летучие мыши черной тучей, словно вороны, кружились сверху, не спеша покидать исчезающий лес.

«Если реветь громче – все это остановится. А родная душа – найдется!» – Тягучая мысль так и пульсировала в голове, вызывая боль не только в сердце, но и в каждой грязной коричневой шерстинке.

– Сестра, срочно! Он сейчас разорвет ремни! Тройную дозу! – Топот множества шагов в очередную ночь нарушал тишину, которая так отчаянно старалась создать видимость благополучия.

– Ты что натворил, Сергеев! – На этот раз Ася, нарушив запреты главврача не садиться рядом с больными, тяжело опустилась на диван. – Теперь тебя завтра утром увезут отсюда. Понимаешь? Ты понимаешь, что ты наделал, придуряясь медведем! Оборотень хренов! – Ася стукнула по толстому и безразличному к страстям подлокотнику дивана и нервно заходила, колыхая декольте.

– Не придуриваюсь. – Сергеев мрачно смотрел в свою любимый дальний угол. – Душу родную ищу там.

– Слышала уже! Слышала! С чего ты вообще взял, что ее надо искать там? А? Вот мы с тобой знакомы три месяца, и я никак не пойму, почему – там? Почему ты ее ищешь в этом ночном бреду, прикидываясь медведем?

– Не прикидываюсь. Сказал уже. Я и есть – он. И скоро стану им насовсем. Вопрос только – сгнию в этом лесу или успею ее найти. И вместе будем. Навсегда.

– Ее – это кого?

– Любовь мою. Че, не понимаешь? Там она где-то. Да не найду никак. Что найти можно в ночном лесу? А днем меня вот сюда опять вышвыривает – к людям. А здесь я вообще не забыл ничего, понимаешь? Нет у меня ничего здесь. Только разговоры с тобой и держат.

– С чего взял, что медведь – ты? – Ася покорно вздохнула и опять села рядом. Сергеев дернул пижаму на груди с неожиданной для него силой. Две пуговицы отскочили. Девушка вздрогнула и невольно вспомнила другую, отскочившую накануне пуговицу. Левую полу пижамы от так же резко отдернул, обнажив и неожиданно крепкую грудь и что-то, отдаленно напоминающее то ли татуировку, то ли ожог. Знак бесконечности, облаченный в круг, и еще в несколько круглых рамок, поверх треугольника. Несколько человек вокруг притихли и стали смотреть на беседующих невидящими глазами.

– Раньше страсть была у меня. За кладами охотился. Все думал – вот найду сундук какой, а в нем счастье мое. Золото, камни драгоценные, перстни. И заживу. Страсть как интересно было искать. С мужиками лазил по горам, кирками, лопатами, руками горы вскрывали. С картами, не просто так, с древними инструкциями – ребята за большие деньги их добывали у историков, геологов, ученых. Искал все. Как-то ночью сижу возле костра, и вдруг вижу – торчит из земли наполовину железяка круглая. Думал, просто, часть снаряжения. А это – потом уже выяснил, – амулет оказался. Весь в наростах, ржавчине, и цепочка со звеньями подстертыми. Взял его в руку и чувствую кожей – а он будто вибрирует, как живой. Никому не сказал ничего, спрятал. Долго потом искал по книгам, откуда эта штука, что значит. Объездил библиотеки. И ничего. А потом как-то – не поверишь. Приехал к дядьке своему, он историк в прошлом, в деревню под Липецком. Сидим на лавке, он семечки тыквенные щелкает, а я задумался, и кулон этот из кармана достал, кручу. А он как увидел его, аж поперхнулся, закашлялся.

– Где взял? – Шепчет.

Но руки не тянет, чуть отсел даже, аж с лавки почти свалился.

– Так и так, – говорю мол, – искал сокровища, а нашел – это.

– Так это ж и есть – сокровище, – говорит. – Амулет древний. Кто руку на него положит особым образом, да провернет, тот самим собой станет!

– Откуда знаешь-то, дядь?

– Увлекался по молодости, было время, символами разными, знаками. Пока не женился. – Дядька горько усмехнулся что-т. Разговаривали с ним долго мы еще тогда. Но уже не на лавочке. Ушли в гараж его. Той же ночью я пошел в лес. Хоть дядька и предостерегал шибко, отговаривал. Мол, смотри, не всех потом видали, кто делал это. Кто-то и без вести пропадал. А я ниче вот. Живой. Но только каждую ночь с тех пор… Да ты знаешь сама, Ась?

Ася сидела, не двигаясь.

– Ась?

– Что сделал-то?

– К сердцу приложил. Как дядька научил. А амулет этот огнем будто полыхнул, и в кожу сам как вцепился, будто железо раскаленное. Вроде взвыл тогда я, или показалось. Но как в себя пришел – амулета рядом нигде не было. А на мне – вон что стало.

– Придумал, поди?

– Зачем мне – придумывать-то?

– То есть ты – медведь?

– Ну.

– Который ищет?

– Пару.

– Пару. Ага. И что?

– И ничего, Ась. Там лес горел прошлой ночью уже, погружался во льды одновременно. Даже совы с мышами улетели.

– А уйти в другой лес – можно?

– Не знаю. Я из этого так ни разу выйти и не смог. Думал – найду в нем. Но нет.

– Так а татуировка эта? Зачем показал?

– Это и есть амулет тот. Я его потерял потом. Или украли. Так и не знаю. Но набил вот – в память о нем. Жизнь потом уже все равно не была прежней.

Вокруг началась суета. Пациенты вернулись с обеда. Кто-то пел. Кто-то имитировал стрельбу из винтовки. Двое громко спорили о небесных светилах, а парень с белокурыми локонами подобострастно перекрестился и упал на колени перед стеной, сложив руки в молитве.

– Что ты делал с тем амулетом? Как руки держал? Как прикладывал?

– Какая разница?

– Ну давай, покажи!

– Зачем тебе?

– Я тоже хочу, Сергеев. Собой стать.

– Никто не обещал, что потом хорошо станет. Ну, и это ж не сам амулет. Так. В память о нем.

– Мне терять нечего, как говорится. Я у себя – одна. А вера творит чудеса.

– Ну, как скажешь. Меня завтра все равно переведут. Другого шанса и не будет. Только давай отойдем. Тебе лучше знать, где тут потише.

Фиолетовые всполохи сменялись зелеными. Зеленые чередовались с желтыми и розовыми. Шелест листьев напоминал прекрасную неземную музыку. Лунные блики отражались от пахучих сосновых иголок и, рикошетя, опадали в неподвижную гладь дымчатового лесного озера. Два темных силуэта сидели на большом пригорке, задрав головы к небу. Огромный могучий медведь и маленький колючий ежик. Держались за лапы. Никогда еще до этого момента они не были так близки к звездам. К себе. И друг к другу. Никогда до этого они не купались – в северном сиянии.

Выбор

– Пауза. Мне нужна пауза. Просто дай мне перерыв, прошу тебя. Я больше не могу.

Пару минут назад я и еще двое сидели в длинном белом коридоре. Вокруг веяло легким туманом, или дымкой, и непонятно было, то ли это и правда погодное явление, то ли для эффекта кто-то подпускал дыма в коридор из дым-машины сквозь щели. Хотя, место заоблачное, тут видимо, что угодно могло быть.

– Следующий. – Голос скорее не прозвучал, а просто пронесся как невидимый поток.

Мой сосед, тот, что сидел передо мной, нехотя поднялся и проплыл за завесу плотного тумана.

– Ну, готов продолжить? – донесся какой-то до боли знакомый голос.

Мой другой оставшийся сосед нетерпеливо заерзал.

– Скорей бы они там.

– А куда вы так спешите? Я вот абсолютно спокоен. Когда продолжим, тогда и ладно. Хотя, нет пожалуй. Моя Дженни успела мне сказать: «Дождись меня, я скоро приду к тебе». А я как-то нет, не хочу больше.

– Ох, ну нет. У меня сроки горят. Все срочно. Без меня там все пойдет не так и не туда. Мои жуки, я стоял на пороге открытия, новый вид семейства Cerambycidae, в наше время это так ценно. Это в пятнадцатом веке открывай виды – не хочу, все в диковинку. А в наше время в природе уже открыто почти все. Почти, почти открыл новый вид. Уже стоял на пороге.

– А, у вас дела остались. Ну, тогда понятно. А я вот прямо спокоен. Как-то и успел все. Так все, как у людей было, семья, работа, всего хватило. И шестеро детей, и восемь внуков. Подустал, знаете ли, немного. Но вот Дженни… Стыдно сказать, но дожидаться все-таки не хочу ее. Все она мечтала об укротителях мустангов или о тореадорах. Все сорок лет брака мне говорила: «Эх, если бы не вышла тогда за тебя, то…» Пусть и ей повезет на сей раз. А я, пожалуй, теперь буду убежденным холостяком.

Мимо, сквозь прозрачные стены плыли облака.

– Пожалуйста, дай мне паузу. Ну, не могу я больше. Устал. – Голоса за плотным туманом стали громче. Мне стало очень неудобно, как будто я подслушивал соседскую тайну, мне не предназначенную. Но деваться было некуда.

– Нет у нас пауз, ты же знаешь. Даже облака плывут все время. Все мы делаем свою работу.

– Нет сил у меня больше, устал я. Устал гнаться, устал налаживать все вокруг, устал деньги эти дурацкие зарабатывать, от женщин устал, от детей устал. Ремонты эти, покупки, подчиненные, бизнес, вся эта круговерть. А хочется выдохнуть, понимаешь? Да куда там! Откуда тебе понимать? Ты здесь сидишь, да только и знаешь что нас то туда гоняешь, то назад забираешь, еще часто и в моменты самые не подходящие.

– Это не совсем так. Работа у меня очень большая и ответственная. Но я с тобой разговаривать об этом не буду. Ни сейчас, ни потом.

– А с кем будешь? – Из-за перегородки раздался нервный смех. – С тибетскими монахами будешь? Которые только и знают, что сидят на вершине самой высокой горы, едят рисовые зерна с воздухом и молятся?

– С некоторыми из них да, буду говорить и на более глубокие темы. Но нам надо сейчас поспешить. Рахиль и Нахман, уже семнадцать лет хотят первенца. Последняя надежда у них – это ты. Они верили и много терпели, мне надо послать им чудо.

– Посылай. Я же при чем?

– Так кроме тебя никого нет сейчас.

– А те, в коридоре вон даже двое сидели. Пошли их.

– У них другие задачи будут, в других местах. Другие уроки.

– Дай мне паузу. Не надо мне ни рая, ничего. Дай посидеть здесь просто, отдышаться. Устал я даже дышать, устал любить, устал терять, устал видеть этот мир весь, слишком много в нем горя. Да сплошное горе! Больные дети, старые люди, нищета, несправедливость, и терпеть, тянуть. Не могу больше.

– Те люди, к которым ты придешь, дадут тебе очень много. Будет много любви и тепла. Ты узнаешь что такое бескорыстная доброта, забота, и просто тихое счастье.

По моему лбу потек холодный пот. А мой сосед давно забыл про своих жуков и вцепился в колени ладонями так, что кисти побелели.

– Не надо мне любви. Ничего не хочу больше. Все равно потом потеряю все, людей, спокойствие, никуда этот мир не денется, если у меня будет хорошая семья. Дай спокойствия. Дай паузу. Да, в конце концов, не паузу уже хочу, а вообще, остановку. Вот стоп… и все. Сыт по горло!

– Ты хочешь стать рыбой, или деревом, или камнем? Но это все очень не просто, и ты не сможешь уже так сильно влиять на происходящее. Я тебе даю самый выгодный вариант.

– Не надо. Давай остановимся.

– Хмм. Такое добровольно просят раз лет в пятьсот. Ну да ладно. У меня нет больше времени спорить с тобой. Последний раз спрашиваю – не берешь шанс больше?

– Да незачем его брать. Игра эта с одним концом. Игроки разные, поля разные, а итог – один. Дурь это все.

– Хм. Ну, может и дурь. Да другой мир пока далек от нас. До него дорасти всем нам надо. Но спорить больше не буду. За таким шансом стоит целая очередь. Одним котом или слоном будет теперь меньше, а счастья – больше.

Где-то совсем рядом грохнуло. Мой сосед вскрикнул и, чуть подпрыгнув приземлился возле скамьи на пол.

– Что он там ему, ворота ада открыл?

– Экий вы паникер. Гром это.

Белая дымка вокруг превратилась в серую. Косые золотые линии молний стали мелькать совсем рядом. Зашумело, как от водопада. Хлынул дождь.

– Прощай, Давид. Больше не свидимся. Мне жаль. Для тебя я готовил еще очень много игр, ведь впереди были тысячи лет.

– О, все-все, дышать уже мочи нет. Дай покоя, дай тишины.

– Насчет тишины и покоя обещать не могу. Мир уж очень внизу неспокойный. Но если попадешь в нужные руки и в нужное место – своеобразный покой на несколько сотен лет уж точно будет обеспечен. Прощай.

Дождь внезапно исчез, как и не было. Мы с соседом переглянулись и увидели друг друга, как в зеркало – с открытыми ртами. Преглупейшие выражения лиц, знаете ли. А по небу, за дымкой, разлилась радуга.

А где-то в Иерусалиме пожилой доктор молча снял очки, тяжело вздохнул и развел руками. Рахиль заплакала, и спустя неделю купила в хозяйство еще десять коз. А Нахман почти перестал разговаривать, и все чаще стал оставаться ночевать в маленькой хижине на краю виноградника.

А где-то в Иваново маленький мальчик, минуя песочницу, бежал, теряя сандалики, к траве. Сопя и вытирая сопли кулаком, искал, искал, раздвигая траву и ковыряя землю.

– Зюк, мама, зюк, – и мальчик, улыбаясь во все лицо, совал маме прямо в лицо огромного черного найденного жука.

– Выброси! Выброси эту дрянь! – Мама визжала и трясла руку мальчика, жук в ужасе сбежал, а мальчик зашелся воем на всю улицу.

– Мне нужен зюк, мой зюк!

– Да что ж такое, все дети как дети, а у этого одни жуки на уме с рождения. Угомонись!

И где-то на краю мира, в ковбойском салуне сидел я, сдувая пивную пену с огромного стакана, который с трудом можно было поднять одной рукой. Билл, меня зовут Билл, а вас? Вы счастливы? Не услышал. А вот я – абсолютно. Всю жизнь живу здесь, в штате Монтано. И здесь я самый главный – ведь я шериф. А еще – убежденный холостяк. Ха-ха! И мне кажется, это первый секрет моего счастья. Да, люблю пошутить. Но женитьба – точно не для меня. За ваше здоровье!

– Эй, Ден, подойди-ка сюда.

– Оливер, моя смена закончилась. Я ухожу, и ты завязывай. Мы славно потрудились сегодня. Правда, опять без толку.

– Так в том-то и дело. Иди сюда. Клянусь, вчера мы здесь все перерыли, и этого не было.

Ден шаркая подошел, пиная серые пыльные камни. Совсем рядом постепенно стихал шум моторов.

– Посмотри.

– Что это? – Оливер, не веря, дотронулся до темных выступов в скале. – Этого же не было здесь еще вчера.

– Вот и я говорю. Но черт побери, это рутил! Я не знаю откуда он взялся. Но если я не ошибся, теперь дела у нас пойдут точно! Сейчас всю базу поднимем на уши, и завтра на рассвете вызывай сюда дополнительные бригады. Вот повезло же, так повезло!

Через год из рутила получили титан, из которого изготовили авиационные двигатели и детали шасси. Часть находки ушла на изготовление труб для химического завода под Сиднеем. По этим трубам потекли едкие кислоты.

Было неспокойно, небезопасно. Остановки так и не случилось. Но можно было больше не думать, не переживать, не терпеть. Только вот не быть – не получилось.

Оборванные ноты

Стук. Стук. Стук. Из чуть слышного звук все нарастает. Больше. Больше. Темное стекло затуманивается. Будто кто-то с этой стороны комнаты дышит – на него. Туман все больше скрывает одинокий свет фонаря по ту сторону. И вот-вот, прямо сейчас – кто-то проведет пальцем сверху вниз, по диагонали. И также точно, хотя нет, съедет линия – с другой стороны.

– Папа, папа посмотри!

– А? Кто здесь? – Аркадий Иванович вздрогнул. Прядь давно не мытых волос упала на лоб. Чуть дрожащей рукой, привычным и неожиданно гарцующим жестом, откинул ее назад. Голова сама дернулась в сторону окна.

– Маша? – Стекло равномерно запотело. Без единой проплешины. – Маша…

– Опять показалось. Что ты будешь делать. Эти проклятые ночи. – Стук все нарастал, добавив шелеста. – Давление бы померить. Опять ползет, треклятое. Машка моя… Где ты?

Полы большого тяжелого халата разъехались, пустив поток холодного воздуха на бледную пижаму, выстиранную почти до состояния марли, но кое-где еще сохранившую пятна синих полосок на серой ткани. Запахнув халат почти в два раза, а ведь когда то он едва на нем сходился, Аркадий Иванович тяжело пошаркал к окну. Большие пальцы на ногах вылазили в дырки при каждом шаге, цепляясь о подошву.

– До-ождь. Это не давление, слышь, Васек? – Старик слабо то ли кашлянул, то ли прочистил горло. Рыжий кот с неожиданно серым пятном на груди приподнял голову, тут же положив обратно и устремив глаза в серую темень камина. Его никто не зажигал уже много лет, но привычка лежать возле него и смотреть в эту сторону – осталась. Аркадий Иванович дыхнул. Вместо пара в стекло вдруг полетела слюна, вместе с вырвавшимся-таки кашлем. Сгибая спину, с досадой мазнул рукавом халата по окну. Вырвать бы. Вырвать из головы все эти картинки. И эти голоса, приходящие каждую ночь вместе с этими звуками. За стеной, или с улицы, или из самого неба – не разобрать, сначала несмело, равно, как и обычно, нажали несколько клавиш. Фортепьяно. Сейчас их нажмут еще три раза. Четыре. Все как обычно. И слава богу. Руки взметнулись сами собой, делая замысловатые жесты пальцами. Пасс по клавишам. Сколько раз уже Аркадий Иванович недоумевал – где? Да где же стоит это пианино? Если на мансардном этаже всего одна крохотная квартира – его. Этажом ниже пианино быть не могло тоже – жильцы одной из квартир давно съехали, закрыв ее, а во второй квартире обитала чопорная семейная пара, которая жила по законам природы и ложилась спать всегда до заката солнца, когда бы он ни случился. Но эти звуки неслись каждую ночь. Аркадий Иванович добрел до кресла, и, тяжело опираясь на поручень одной рукой – другой все же дирижировал, помогая неизвестному пианисту выводить ноты, сел.

– Четче надо, четче в этом месте! Сколько раз говорил! И сфальшивишь же опять, шельма, да? – Шея вытянулась и прядь волос вновь упала на лоб. А тонкие пальцы с коричневыми ногтями застыли лишь на миг. – Сфальшивил! Не подвел! – Удовлетворенно хмыкнув и откинув прядь, натянул на костлявые колени покрывало, с трудом вытянув его из-под себя с сидушки. Нижние октавы мерно повторяли, казалось, всего три аккорда, не уставая. А верхние порхали. Выше, выше, пытаясь вырваться от нижних. Но куда им, без них. Тук-так-тук – если бы это не был мансардный этаж – наверняка пошел бы открывать дверь. Как не поверить, что это ни… Машка вернулась с улицы, уж точно не насовсем. Воды попить.

– Машка! Маш, уроки! Да погоди ты, стой, кому говорю! – Запыхавшееся личико сквозь граненые стенки стакана троилось. И только и было видно, что грязные пальцы с разводами мокрого песка да рыжая челка, прилипшая змейками по вискам.

– Пап, нет! Там Петька пришел! Если я сейчас туда не спущусь, его уведет лахудра эта, Танька! Пришла сегодня, в платье новом она! У-ух, косы б ей повыдергать!

– Маша нет! Ты из-за этих мальчишек жизнь себе поломаешь, Ма… – Дверь с треском захлопнулась, заставив ошалелого кота, перебравшегося на подоконник свалиться вместе с горшком засохшей герани, бывшей когда-то красной. Земля разлетелась, горшок треснул, а герань, словно в победе – оказалась сверху.

Пауза. За стеной, или в небе, всегда в этом месте брали паузу, а Аркадий Иванович аккуратно соединял пальцы, словно происходило что-то неправильное, а он пытался удержать эту хрупкую нотную нить на кончиках пальцев. Не потерять ее. И не сломать. При этом.

– Нельзя! Нельзя прерываться на половине произведения! Я сколько раз твердил! – Начал играть – играй до конца! – Сквозь полуприкрытые глаза посмотрел на полыхающие фиолетовые кончики пламени. Повеяло запахом, таким знакомым. Пальца разжимать нельзя было, но так хотелось потереть их, вспоминая. Вроде звон бокалов… Да-да, что-то похожее. И голоса, мужские. Женский смех, музыка. Этот запах. Цветы эти на столе стояли, белые с желтым. Всегда путал, как их… За стеной вновь заиграли. С той самой брошенной ноты. И хорошо, а то-б все-таки потер. То ли мимоза, то ли нарциссы. Весенние эти, женщинам дарят все их, в начале весны. И Надька – обижалась все, что не дарил никогда. А зачем? Как можно, деньги тратить. На это. Вверх, вверх, да, правильно, верно берешь. И нижние, нижние октавы, фоном… Куда без них. Огонь в камине может и правда – горит? Глянь ведь как – фиолетовый, рыжий, синий, живой! Может, Надька вернулась, пока задремал? Стук, стук.

– Надя! Наденька! Ты вернулась! – Громкий стук то ли ставен, то ли двери, треснувшей о стену. Поток льда вместе с каплями дождя ворвались из окна в комнату. Покрывало сползло вниз, стаскивая за собой и халат. Шаг вперед, еще! – Да постой же ты! – Ноги, запутавшись в тряпье, неловко подвернулись. Руками с размаху успел схватиться за камин. Кот, взвизгнув, унесся в темный проем двери. Почему она открыта? Ведь закрывал ее. Давно уже. Закрывал. А когда? Выпутывая ноги, нервно посматривал в сторону, куда унесся Васька. Из открытой двери веяло сыростью и холодом.

– Подожди! А ну-ка, ну-ка… Подожди! Тихо! Тихо, кому я сказал! – Аркадий Иванович крикнул так, что испугался сам. Он так давно не слышал крика. – Подожди-ка… – Он посмотрел на свои пальцы. Дрожат, как обычно. Сухая прозрачная кожа вот только почему-то темнее, чем обычно. – Почему тихо? Тихо. По-че-му тихо? – Взгляд растерянно скользил по стенам. Квадраты рамок с чернотой внутри. А кто там? Как разглядеть? И свет не зажег. Впрочем, как обычно. Светлые рулончики отклеившихся обоев. Силуэт тумбы. – Почему тихо?

За стеной не играли. Никто не играл за стеной. Больше.

– На середине! Как! Как можно было оборвать на середине! Да кто посмел! – Кулак – нет, не тяжело – опустился, неловко попав во что-то скользкое. – Это… Это потому что я перестал дирижировать? Ты, обиделся что ли? Так я и не думал, что это так важно, для тебя. Споткнулся, будь неладен камин этот. Показалось. Что это… – Невидимый собеседник через стену, казалось, внимательно слушал. – Ну, огонь. Что Надька. Надька с Машей ну. Вернулись, понимаешь? Зажгли тут все. Пока я заснул. А ты играл. Ты же пока играешь, они могли вернуться. Правда ведь? – Что-то мокрое закатилось в уголок рта. – Давай попробуем опять? Я вот так подниму руку. Так, да? С той ноты, где остановились. И продолжим. Давай! – Взмах руки застыл в напряженном ожидании. Тремор этот проклятый. Но все ведь все равно понятно, что готов.

– Ну? – Вроде одинокая нота. Но нет, где-то скрипнула половица. – Ну? Ну!! Да заиграй же ты, черт возьми! – Рука задрожала сильнее.

– Мяу! Мяу! – Из темного проема с ледяным ветром и запахом пыли понесся громкий призыв.

– Васька, куда тебя-то понесло! Куда, ночь же! – Аркадий Иванович торопливо стал озираться в поисках одежды. В темной куче на полу было сложно разобрать, что там с рукавами, что нет. Вырвав оттуда первую попавшуюся тряпку, торопливо, как мог, пошаркал к двери.

– Васька, подожди! Ну, куда и ты то убегаешь? – Шаткие ступени с мансардного этажа заставили схватиться за перила и ступать осторожней. Через несколько пролетов внизу горел свет. Аркадий Иванович, чуть прикрыв глаза правой ладонью, спускался вниз, все более неуверенно. Лампа вдалеке чуть искрила и покачивалась. Где-то справа, внизу, мелькнуло что-то фиолетовое. Такое знакомое. Родное. Еще, еще.

– Надька! Ты когда успела свое платье надеть! Да постой ты! Да постой! Ну не убегай же ты хоть в этот раз! На-дя!! – Топот ног несся все быстрее. – Надя постой, дай хоть извиниться! Чурбаном был! Слышать ничего не хотел, Машку вот тоже! Да слышишь ты? – Фиолетовый подол несся вниз и будто и вверх одновременно. – Надюшка вернись! Заново начнем все! На…

Гудок оглушил прямо в лицо. За спиной громко хлопнуло. Аркадий Иванович растерянно оглянулся. Подъездная дверь, пытаясь закрыться, ударяла сама об себя, не справляясь с поломанным кодовым замком.

– Да отойдите вы! Стоите прям на дороге! – Мимо пронеслось что-то желтое, везя на себе высокую невнятную фигуру.

Глаза слепило от фонарей и разноцветных вывесок. Фигуры, похожие на черные палки, двигались вправо и влево. В ступни дало холодом. Медленно опустив голову, с удивлением обнаружил свои вылезшие из тапок пальцы – в слякотной луже. Закашлялся. На сей раз не от першения. Воняло. Слева отчетливо неслась вонь. Неслась вонь и… И – что-то еще. Старик медленно, боясь спугнуть пошел. Вонь все усиливались. А с ней – и ноты. Оттуда неслись ноты. Те самые. Ноты. Правая рука, сама собой взметнулась вверх, помогая. А за ней – и левая. Да-да, вверх, выше, молодец. Над головой – показалось, может, нет. Что-то пронеслось. Вроде летучая мышь – но почему белая? Смотреть туда было нельзя. Смотреть надо было в сторону звука.

– Играй, играй! – Забыв о привычной боли в коленях, побежал. Быстрее, еще!

Дом неожиданно закончился поворотом. Обнаружив большую, выше человеческого роста раза в три, помойку с нещадными запахами, которые Аркадий Иванович перестал. Чувствовать.

Посреди огромной кучи стояло оно. Мелькая белыми клавишами, словно флагом. Посреди помойки стояло – пианино. Перед ним был деревянный ящик, на котором сидела хрупкая маленькая фигурка. Старательно держа спину и упорно поддерживая верхние ноты – нижними. Неслышно ступая, подошел, позабыв дирижировать. Вновь.

– М-маша?

Звук оборвался, фигурка вздрогнула, моментально оторвав руки от клавиш и вскочив. Перед ним стоял мальчик. Испуганные глаза смотрели из-под черной челки.

– Вы кто?

– Это… Это вот ты? – Аркадий Иванович дрожащей рукой махнул в сторону пианино.

– Что, я? – Мальчик чуть попятился назад.

– Играешь. Каждую ночь.

– А что? Мешаю? Тоже жаловаться будете?

– Нет, нет, что ты, что ты! Я… ты играешь, значит?

– Я.

– А почему – здесь?

В куче зашуршало, обнаружив розовый длинный хвост.

– А где еще? Тут выбросили пианино, никому оно не надо. Вывозить тоже никто не станет – дорого. Я и играю.

– Ночью?

– Ночью. А когда еще? Днем – школа, за братьями, сестрами еще смотреть надо.

– Как звать тебя?

– Саня. А вам зачем?

– А меня – Аркадий. Я б руку протянул, – мальчик метнулся было назад, – тихо, тихо, но боюсь напугать тебя. А почему ты играешь здесь, на помойке, а не дома?

– Дома не на чем. Да и батя сказал, когда мы переезжали, что бандуру эту, ну, пианино в смысле, за собой не попрет. Продал. Сказал, чтоб не дурили мы с мамкой и бросали музыкалку эту. Я отходил два года туда. А мы сюда с другого конца города переехали. Я там…

Мальчик вдруг отодвинул челку и еще более настороженно всмотрелся в старика, одетого в черный фрак с длинными узкими фалдами сзади, но почему-то с оторванными рукавами, и остановил взгляд на пальцах, торчащих из тапок. Аркадий Иванович, проследив за его взглядом, остановился там же.

– Я… Саня, у меня есть костюм. И туфли. Дома. Хотя, не дома… Ну, там, где живу. Просто одевать – не для кого, и некуда. Давно. А эти – прохудились вот. Не замечал даже.

За спиной что-то понеслось, заставив вздрогнуть обоих. Кот Василий, получив свободу, с радостью несся за серой убегающей тенью.

– А ты что-то еще умеешь играть кроме, кроме… – Пальцами он было начал выводить нота за нотой.

– Не помню. Не отложилось. Вот, только это. Наизусть.

– А давай – научу тебя. Дальше.