Читать онлайн На линии огня бесплатно

Глава 1

В учебниках для курсантов пишут, что огонь – это реакция окисления. Сухая химия. Формула, которую можно расписать мелом на доске, стереть тряпкой и пойти пить пиво. Чушь собачья.

Любой, кто хоть раз входил в горящую квартиру, знает правду.

Огонь – это зверь. Древний, голодный и чертовски умный.

У него есть анатомия. Я слышу, как бьется его сердце – гулкий, низкочастотный рокот, от которого вибрируют бетонные плиты перекрытий. Я знаю, как он дышит: этот жадный, свистящий вдох, когда ты выбиваешь дверь, и сквозняк бьет тебе в спину, подкармливая красного дьявола свежим кислородом. Я вижу, как он жрет – с хрустом, с чавканьем пожирая старый паркет, дешевые обои, чьи-то свадебные фотографии и плюшевых медведей.

Он не просто сжигает. Он танцует. Изгибается, дразнит, прячется в пустотах стен, чтобы прыгнуть на тебя со спины. Он считает себя здесь хозяином.

Но хозяин здесь я.

– «Бес», давление в норме? – голос в наушнике прорезал треск помех и рев пламени.

Этот голос. Позывной «Центр».

На секунду я замер. Вокруг меня рушился мир – лопались стекла, падали перекрытия, температура перевалила за триста, – а в моем ухе звучала чистая, прохладная вода. Её голос был низким, с едва заметной хрипотцой, текучим, как горная река. Он всегда звучал так, будто его обладательница сидит не в душном зале ЕДДС с кружкой остывшего кофе, а лежит где-то на шелковых простынях, и единственная её проблема – какой выбрать десерт.

Контраст между адом вокруг меня и этим бархатным спокойствием в ушах действовал лучше любого наркотика. Она была моим якорем. Пока я слышал её, я знал, что выход есть.

– Давление в норме, Центр, – отозвался я. Мой собственный голос в маске звучал глухо, как из бочки, смешиваясь с тяжелым дыханием аппарата. – Готовы к входу. Чип, не спи! Держи ствол, мать твою, а то усы опалишь, девки любить не будут.

Саня «Чип», мой стажер, что-то промычал в ответ. Я чувствовал, как дрожит рукав под нашими пальцами – вода внутри него была готова вырваться под диким давлением. Саня боялся. Я видел это по тому, как дергался луч его фонаря. Это нормально. Если ты не боишься огня, ты либо идиот, либо уже труп.

Мы стояли на седьмом этаже панельной высотки в спальном районе Авачинска. За закопченными окнами подъезда бесновался ноябрьский циклон. Ветер с океана швырял в стекла мокрый снег вперемешку с пеплом – Корякский вулкан сегодня с утра решил напомнить, кто на полуострове главный, и присыпал город серым налетом.

Снаружи – ледяной ад, внутри – огненный. Добро пожаловать на Камчатку.

– Ну что, красавец, – шепнул я, обращаясь к зверю за дверью. Краска на металле вспучилась пузырями. – Потанцуем?

Удар ногой. Дверь поддалась с жалобным скрипом.

Нас встретил рев. Огонь метнулся навстречу, пытаясь лизнуть боевку, найти щель в защите, добраться до кожи. Температура скакнула так резко, что защитное стекло шлема на миг запотело, а датчик температуры на запястье истерично запищал.

Многие гражданские думают, что пожарные заливают огонь водой. Это дилетантский взгляд. Водой можно поливать грядки на даче. Огонь мы душим.

Это искусство, похожее на ножевой бой. Ты должен двигаться быстро. Отрезать ему пути отхода. Перекрыть кислород, загнать в угол, как бешеную собаку, и только тогда нанести удар.

– Давай! – рявкнул я, перекрикивая гул.

Струя из ствола ударила в потолок, разбиваясь в мелкодисперсную пыль. Вода мгновенно превратилась в пар, расширяясь в тысячи раз, вытесняя воздух. Зверь захлебнулся. Он зашипел, огрызнулся клубами черного, жирного, удушливого дыма, но отступил. Я видел, как красные языки свернулись, прижались к полу, скуля от боли. Видимость упала до нуля.

Мы шагнули в это серое, горячее молоко. Я шел на ощупь, пиная ботинками обломки мебели. Адреналин бил по вискам привычным ритмом, заглушая страх. В этот момент я чувствовал себя живым как никогда. Это странная, извращенная зависимость: стоять посреди разрушения, чувствовать, как плавится пластик на твоем шлеме, и знать, что ты сильнее стихии.

– Кухня чиста. В комнате очаг локализован, – доложил я. Легкие горели даже через фильтры.

– Принято, Бес. – В голосе диспетчера проскользнула едва уловимая нотка… облегчения? Или мне показалось? – Пострадавшие? Скорая на месте, реанимация у второго подъезда.

– Ищем.

Я прошел вглубь комнаты. Диван тлел, испуская едкий желтый дым. Телевизор расплавился и стек на пол черной лужей, похожей на нефть. У окна, там, где воздух был чуть чище, сидел сжавшийся комок.

Старушка. Она завернулась в мокрое одеяло и прижимала к груди что-то рыжее и меховое. Её глаза, огромные на черном от сажи лице, смотрели на меня как на пришельца. Впрочем, в полной экипировке, с топором на поясе и в маске, я и выглядел как космонавт-убийца.

Я присел перед ней, стараясь не делать резких движений.

– Вечер добрый, мать, – я подмигнул ей сквозь стекло, хотя она вряд ли это увидела. – Жарковато у вас сегодня. Коммунальщики опять с отоплением перестарались?

Она моргнула, всё еще не веря, что этот кошмар закончился. Губы у неё тряслись.

– Кот… – прошелестела она. – Васька…

– Ваську тоже спасем. И фикус, если он там выжил. – Я легко, будто она ничего не весила, подхватил её на руки. – Чип! Забирай кота. И только попробуй уронить, лично уши оторву.

Мы вышли из подъезда через десять минут.

Контраст ударил как кувалдой. Холодный, сырой воздух Авачинска обжег распаренную кожу, стоило мне стянуть шлем. Ветер тут же взъерошил мокрые от пота волосы, бросил в лицо горсть ледяной крупы. Я жадно вдохнул этот запах – фирменный коктейль моего города: океанская соль, вулканическая сера, выхлопные газы и горелый пластик.

Внизу уже мигала синяя гирлянда спецсигналов. Ирка «Валькирия», наш парамедик, коршуном налетела на бабулю, на ходу накидывая ей кислородную маску и раздавая команды санитарам.

Я отошел к борту пожарной машины, стянул краги и прислонился лбом к холодному металлу. Руки дрожали – отходняк. Это всегда приходит потом, когда зверь уже в клетке.

Пошарив в кармане боевки, я достал помятую пачку мятных леденцов. Закинул две штуки в рот. Курить хотелось так, что сводило скулы, до темноты в глазах, но я пообещал себе завязать. В десятый раз за этот год.

– Хорошо сработали, Глеб Сергеевич! – Саня стянул шлем, его лицо было перемазано сажей, как у шахтера, только белые зубы сверкали в улыбке. – Я там такой кадр снял, пока мы выходили! Сейчас смонтирую, музыку наложу – бомба будет.

– Телефон в задницу себе залей, Спилберг, – беззлобно отозвался я, рассасывая конфету. – Иди рукава скатывай. И проверь баллоны, чтобы пустые не сдали.

Я вытер лицо рукавом и облокотился на борт машины, глядя вниз, на расстилающуюся панораму.

Авачинск. Город, который держится на честном слове и сейсмоустойчивых сваях. С этой точки, с сопки, он казался игрушечным набором серых бетонных кубиков, рассыпанных по берегу бескрайней, свинцовой бухты.

Красивый? Нет, в привычном понимании он не был красивым. Здесь нет пряничных домиков и вылизанных газонов. Это суровый, шрамированный город. Город-боец. Над ним, подпирая тяжелое небо, возвышались «Домашние» вулканы – Корякский, Авачинский и Козельский. Белые, величественные исполины, которые смотрели на нашу человеческую суету с ледяным равнодушием древних богов. Они спали, но мы все знали: этот сон чуткий.

Многие бегут отсюда. Бегут на «материк», туда, где теплее, где дешевле помидоры и где земля под ногами не пытается сбросить тебя, как норовистая лошадь. Где климат не пытается тебя убить.

А я любил это место. Любил до скрежета зубов.

За эту честность. Здесь природа не декорация, а полноценный участник событий. Здесь океан пахнет йодом и опасностью, а ветер выдувает из головы всю дурь. Здесь ты чувствуешь себя живым, балансируя на краю земли. Это мой дом, моя личная зона отчуждения, и я не променял бы этот вид на вулканы ни на какие пальмы.

Вздохнув, я поднял голову к небу. Низкие, свинцовые тучи цеплялись брюхом за сопки. Где-то там, в невидимых эфирных волнах, всё еще звучал её голос. Она раздавала команды другим расчетам, отправляла кого-то на ДТП на объездной, кого-то – снимать ребенка с козырька подъезда.

«Центр». Моя невидимая валькирия. Мой личный сорт успокоительного.

Интересно, какая она? Наверняка сексуальная. Длинный ноги, тонкая талия, идельные формы… Ну, не может быть подругому, когда у тебя такой, голос.

Знала бы она, о чем я думаю, когда её голос велит мне возвращаться на базу. Знала бы она, как часто этот голос вытаскивал меня с того света, когда хотелось просто лечь в огонь и закрыть глаза.

– Бес, отбой по вызову. Возвращение в часть, – прозвучало в динамике рации на груди. Тон сухой, деловой. Ничего личного.

– Тебя понял, моя хорошая. Уже лечу, – пробормотал себе под нос, не нажимая тангенту.

Смена закончилась. Огонь был задушен.

Теперь предстояло самое приятное. Сдать смену, смыть с себя сажу и запах гари, переодеться в гражданское и просто ехать домой. В мою «сталинку».

– Петрович, заводи! – крикнул я, запрыгивая в кабину. – На базу.

Через час я уже сидел за рулем своего личного «танка» – старенького, но надежного «Ленд Крузера». В салоне пахло елкой от ароматизатора и немного – моим усталым телом. Мышцы гудели, требуя горячего душа и горизонтального положения.

Авачинск уже погрузился в сумерки. Фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт и грязные сугробы на обочинах. Я ехал не спеша, наслаждаясь тишиной. Никаких сирен, никаких криков, никакого треска пламени. Только шуршание шипованной резины и спокойный блюз из колонок.

Я мечтал о подушке. Я почти чувствовал её прохладу щекой.

До дома оставалось всего два поворота. Я притормозил на красном светофоре, барабаня пальцами по рулю в такт музыке. В зеркале заднего вида никого не было. Пустая дорога, редкие снежинки в свете фар. Идиллия.

И тут – удар.

Резкий, глухой толчок в задний бампер. Джип качнуло, моя голова мотнулась, зубы клацнули.

– Да вы издеваетесь, – выдохнул я, глядя в зеркало.

Позади моего внушительного бампера, уткнувшись носом в фаркоп, стояла какая-то красная малолитражка. Что-то вроде бешеной табуретки на колесах. Кажется, «Матиз» или что-то столь же несерьезное для наших дорог.

Усталость как рукой сняло. На её место пришла глухая, тягучая злость. Только не сегодня. Только не сейчас.

Я заглушил мотор, включил «аварийку» и вышел из машины. Холодный ветер тут же забрался под куртку, но мне было плевать. Я подошел к месту «поцелуя».

Моему фаркопу было абсолютно все равно. А вот у красной букашки бампер треснул, и фара печально косила в сторону.

Дверь малолитражки открылась, и на свет божий явилось… чудо.

Это было нечто среднее между полярником-неудачником и перепуганным пингвином. Девушка была крошечного роста, но куртка на ней была размера на три больше, чем нужно – настоящий пуховой скафандр цвета мокрого асфальта. Голова тонула в белой вязаной шапке с помпоном размером с хороший грейпфрут, а на носу, словно два иллюминатора, сидели огромные очки в роговой оправе.

Она поправила съехавшие очки и опасливо посмотрела сначала на мой бампер, потом на меня. Я возвышался над ней, как Корякская сопка над ларьком с шаурмой.

– О господи, – пискнула она. Голос был тонкий, виноватый. – Я… Вы меня извините, пожалуйста! Там лед, честное слово! Я тормозила, а она… она как покатится! У вас там всё очень плохо?

Она засеменила к месту столкновения, смешно переставляя ноги в огромных дутиках.

Я молча обошел её, даже не глядя в лицо. Присел у заднего бампера. Фаркоп – великое изобретение человечества. Мой стальной крюк торчал из пластиковой морды её «букашки», как клык кабана. У меня – ни царапины. У неё – дырка в бампере и разбитая фара.

– Дистанцию держать не учили? – прорычал я, выпрямляясь. Усталость давила на плечи бетонной плитой, и играть в джентльмена не было ни сил, ни желания. – Или в автошколе рассказали только, где педаль газа?

– Я держала! – она прижала руки в варежках к груди. – Говорю же, наледь перед светофором! Я правда не хотела, простите… Мы можем оформить европротокол, я сейчас позвоню…

– Какой к черту протокол? – я перебил её, брезгливо пнув кусок красного пластика, отвалившийся от её машины. – Девушка, на улице минус двадцать, я отпахал сутки и хочу спать, а не писать сочинения на капоте. На кой черт вы вообще покупаете эти капсулы смерти? В ней же убиться можно, если просто чихнуть погромче. Понакупают прав вместе с консервными банками, а нормальным людям потом бампера красить. Если водить не умеешь – сиди дома, борщ вари, а не на дороге мешайся.

Я знал, что грублю. Знал, что перегибаю. Но адреналиновый отходняк требовал выхода, и эта нелепая фигура в помпоне подвернулась под горячую руку.

Она замерла. За стеклами очков что-то изменилось. Виноватое выражение лица стерлось, как мел с доски. Она выпрямилась – насколько позволял её метр с кепкой – и шагнула ко мне. Теперь её голос звучал совсем иначе. Никакого писка. Холодная сталь.

– Слышь, Годзилла, – отчетливо произнесла она. – Тормози. Ты если большой и страшный, это еще не значит, что тебе хамить позволено. Про «борщ» – это ты сейчас своей бабушке расскажешь, она, наверное, до сих пор тебе сопли вытирает, раз ты такой нервный.

Я от неожиданности даже рот приоткрыл. Пингвин показал зубы.

– Чего? – только и смог выдать я.

– Того, – передразнила она, поправляя огромные очки средним пальцем (в варежке это выглядело особенно комично). – У тебя на твоем танке даже пыль не стерлась. А у меня, между прочим, ползарплаты на ремонт уйдет. Я извинилась по-человечески. А ты ведешь себя как типичное камчатское быдло на «Крузаке». Комплексы размером машины компенсируем, да?

Она хмыкнула, оглядывая мой джип:

– Хотя, судя по запаху гари, ты просто перегрелся. Иди остынь. Денег мне твоих не надо, претензий не имею. Еще вопросы есть, или ты дальше будешь стоять и портить мне воздух своим пафосом?

Я смотрел на неё и чувствовал, как злость улетучивается, сменяясь кривой ухмылкой. А девка-то с характером. Маленькая, да удаленькая.

– Ладно, – я поднял руки в примирительном жесте. – Уела. Живи, мелочь. У меня претензий тоже нет. Фаркоп крепкий.

– Мелочь – это то, что у тебя в штанах звенит, когда ты на людей кидаешься, – буркнула она, разворачиваясь к своей машине. – Бывай, дядя. И валерьянки попей.

Она нырнула в свою красную коробчонку, хлопнула дверью так, что с крыши слетел снег, и, яростно газуя, объехала меня по встречке.

Я хмыкнул, достал еще одну мятную конфету и сел за руль.

– Ну и язва, – пробормотал я, глядя вслед удаляющимся красным габаритам. – Зато взбодрила.

Остаток пути я ехал, предвкушая горячий душ. «Сталинка» встретила меня темными окнами и забитым двором. Мест для парковки, как обычно, было – кот наплакал. Я сделал круг по двору, высматривая щель, куда можно втиснуть «Крузак».

Ага, вот оно. Единственное свободное место в углу, под старым тополем.

Я начал заезжать задом, виртуозно лавируя между сугробом и чьим-то «Форестером». Заглушил мотор, выключил фары. Тишина. Наконец-то.

Открыл дверь, спрыгнул на снег и… замер.

Прямо рядом со мной, буквально в метре, стоял красный «Матиз» с разбитой левой фарой.

Я медленно поднял глаза. Из машины, кряхтя и пытаясь вытащить с заднего сиденья огромные пакеты из супермаркета, выбиралась моя новая знакомая. Белый помпон качнулся.

Она выпрямилась, держа в зубах ключи, повернула голову и увидела меня. Пакет в её руке предательски хруснул.

Мы стояли в свете тусклого фонаря подъезда и молча смотрели друг на друга. Судьба, похоже, обладала весьма извращенным чувством юмора.

– Соседи, значит, – констатировал я, прислонившись к капоту. – Ну, здравствуй, «мелочь».

Она закатила глаза так сильно, что это было видно даже в темноте, перехватила пакеты поудобнее и, гордо задрав нос с очками, прошествовала мимо меня к подъезду.

– Не обольщайся, Годзилла. Я просто живу в зоопарке, видимо.

Дверь подъезда хлопнула. Я остался стоять в темноте, слушая, как ветер шумит в ветвях тополя, и впервые за этот бесконечный, тяжелый день, искренне рассмеялся.

Глава 2

Спал я без снов. Темная, вязкая пустота поглотила меня целиком, едва голова коснулась подушки. Казалось, я только закрыл глаза, как реальность решила вернуться. И вернулась она не с первыми лучами солнца и не с запахом кофе, а с грохотом.

Звук был такой, словно кто-то пытался высадить мою входную дверь кувалдой. Или тараном.

Я подскочил на кровати, сердце бешено колотилось где-то в горле. Первая мысль – пожар. Рефлекс сработал быстрее мозга: ноги уже нащупывали пол, рука тянулась к несуществующей рации.

– Да открывай ты уже! – донеслось из коридора приглушенно, но истерично.

Не пожар. Хуже. Люди.

Я потряс головой, пытаясь отогнать свинцовую тяжесть. Посмотрел на часы. Цифры расплывались, но общий смысл был понятен: 05:14 утра.

– Кого там черт принес…

С пола поднялась огромная черная тень. Тор, мой ньюфаундленд, зевнул так, что челюсти хрустнули, и вопросительно ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Для него любой стук в дверь означал гостей, а гостей он любил. Этот семидесятикилограммовый теленок был убежден, что все люди в мире созданы исключительно для того, чтобы чесать его за ухом.

– Сидеть, – буркнул я псу, натягивая спортивные штаны.

Я поплелся в коридор, чувствуя, как хрустят суставы. Стук не прекращался. Я щелкнул замком и рывком распахнул дверь, готовый убивать.

На пороге стояла она. Моя «любимая» соседка.

Без пуховика она казалась еще меньше. Какая-то безразмерная фланелевая пижама в клетку, на ногах – смешные тапки с заячьими ушами. Светлые волосы торчали в разные стороны, как взрыв на макаронной фабрике, а очки снова сползли на самый кончик носа.

Но вид у неё был такой, будто она пришла взыскивать долги за последние десять лет.

– Да вы издеваетесь! – выпалила она вместо «доброго утра».

Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Мозг отказывался обрабатывать информацию.

– Чего? – мой голос звучал как скрип несмазанной петли.

– Издеваетесь, я спрашиваю? – она повысила голос, тыча пальцем мне в грудь. Палец уперся в мою футболку, не причинив никакого вреда, но напор впечатлял. Она… в перчатках? – Я терпела музыку. Я терпела, эту вонь с подъезда. Но это уже перебор!

Я оперся плечом о косяк, чувствуя, как начинает пульсировать висок.

– Женщина, – медленно произнес я. – Пять утра. Ты бессмертная, что ли? Иди спать.

Я попытался закрыть дверь, но она выставила ногу в тапочке, блокируя проход.

– Спать?! – взвизгнула она. – Спать?! Да как тут уснешь, когда у тебя в стене кто-то скребется, как проклятый шахтер?! У меня кровать вибрирует!

Я моргнул, тупо глядя на неё сверху вниз. Какой еще скрежет? Какие вибрации? В квартире стояла мертвая тишина, если не считать гудения холодильника и моего собственного тяжелого дыхания.

– Женщина, ты бредишь, – прохрипел я, пытаясь закрыть дверь. – Нет тут никакого скрежета. Тебе приснилось. Иди проспись.

Она задохнулась от возмущения.

– Приснилось?! – взвилась она, подпрыгивая в своих нелепых тапках. – Я тебе сейчас покажу «приснилось»!

Не успел я опомниться, как эта мелкая фурия уперлась ладонями мне в грудь. Я ожидал чего угодно – крика, слез, полиции, – но не силового приема. Она психанула и с неожиданной для её габаритов яростью отпихнула меня в сторону. Я, расслабленный и сонный, пошатнулся, уступая дорогу.

Этого ей хватило. Она юркнула в образовавшийся проем и по-хозяйски зашагала по коридору.

– Эй! – рявкнул я, окончательно просыпаясь. – А ну стоять! Это частная собственность!

Но она не слушала. Мелкий танк в пижаме целенаправленно пер на кухню – видимо, именно та стена граничила с её спальней. Я поспешил следом, готовый вышвырнуть наглую соседку за шкирку, как нашкодившего котенка.

Она влетела в кухню, набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить скандал, и вдруг замерла. Воздух вышел из неё тонким, сдавленным свистом. Глаза за стеклами очков округлились до размеров блюдец.

– А-а-й! – визгнула она, отшатываясь назад и врезаясь спиной в меня. – Это… это что такое?!

Посреди кухни, занимая добрую половину свободного пространства, возвышалась черная лохматая гора. Тор, услышав чужой голос и топот, решил, что пора вставать.

Огромный ньюфаундленд медленно поднялся, тряхнул головой, разбрызгивая слюни, и лениво посмотрел на гостью. Для него это был просто еще один человек, которого можно облизать, но для неё, судя по побелевшему лицу, он выглядел как медведь-людоед.

И в этот момент пес, решив, что утренняя гимнастика важнее знакомства, равнодушно отвернулся от нас к стене. Той самой стене.

Уперся в обои мощными передними лапами, выгнул спину дугой, сладко потягиваясь всем своим телом, и с наслаждением проскрежетал когтями по штукатурке, медленно сползая вниз.

Звук был такой, словно Фредди Крюгер решил сделать ремонт. Стена действительно завибрировала.

Соседка, все еще прижимаясь спиной к моему животу, медленно подняла дрожащий палец ( напомню, в одноразовых перчатках), указывая на довольного пса.

– Вот! – выдохнула она с победным ужасом в голосе, поворачивая ко мне голову. – Вот! Я же говорила!

Я перевел взгляд на стену. Там, на высоте моего плеча, красовались свежие, глубокие борозды, с которых на плинтус медленно осыпалась штукатурная пыль. Обои висели жалкими лохмотьями.

М-да. Неудобно получилось. Мальчик иногда так делал, я уже даже не обращал на это внимание.

– Ну… – протянул я, почесывая затылок и стараясь не смотреть на её победное лицо. – Допустим. Технически, это не скрежет. Это потягушки.

– Потягушки?! – взвизгнула она, отлипая от меня, но тут же вжимаясь в холодильник, потому что Тор закончил утреннюю разминку и развернулся к нам всем фасадом.

Теперь, когда он стоял на четырех лапах, он всё равно занимал пугающе много места. Тор склонил лобастую голову набок, и его карие глаза с интересом уставились на дрожащее недоразумение в пижаме.

– Убери его! – прошептала соседка, бледнея до цвета своих тапочек. – Он на меня смотрит… как на завтрак!

– Не льсти себе, – фыркнул я, шагнув к псу и потрепав его по холке. – Тор не ест вредных соседок. Он предпочитает премиум-корм и иногда – мои кроссовки. Тор, фу. Место.

Но «фу» для Тора сейчас звучало неубедительно. Он увидел нового человека. А новый человек в понимании ньюфаундленда – это объект, который нужно немедленно обслюнявить и залюбить до полусмерти.

Пес глухо гавкнул – звук был такой, будто в пустую бочку кинули кирпич, – и сделал шаг к гостье.

Соседка пискнула и, проявив чудеса эквилибристики, попыталась залезть на столешницу задом наперед, не сводя с монстра расширенных от ужаса глаз.

– Господи, он же огромный! Ты кого в квартире держишь, медведя?! – верещала она, отмахиваясь рукой, пока Тор тянулся к ней своим мокрым кожаным носом, чтобы обнюхать.

– Это ньюфаундленд, – устало пояснил я, хватая пса за ошейник и с усилием оттаскивая его назад. Туша поддавалась неохотно. – Он водолаз. Спасатель. Он тебя спасти хочет, а не сожрать.

– От кого спасти?! – истерично выкрикнула она, поджимая ноги к груди, сидя прямо на столешнице рядом с тостером.

– От инфаркта, который ты сейчас тут схватишь. Тор, сидеть!

Пес тяжело вздохнул, обиженно посмотрел на меня и плюхнулся на задницу.

– Видишь? – я развел руками. – Милейшее создание. А ты устроила истерику. «Скрежет, вибрации»… Ну почесал парень когти, с кем не бывает?

Она перевела взгляд с пса на меня, поправила перекосившиеся очки и, кажется, начала приходить в себя. Страх сменился возмущением.

– «Почесал когти»?! – ядовито переспросила, указывая пальцем на изодранную стену. – Ты видел, что он сделал с моей смежной стеной? У меня там штукатурка сыплется! Я думала, ты там трупы распиливаешь!

– Слушай, ну извини, – примирительно поднял руки. Сонливость окончательно прошла, уступив место головной боли. – Я возмещу ущерб. Куплю тебе… не знаю, беруши? Или мешок шпаклевки?

Она фыркнула, собираясь слезть со стола, но Тор снова радостно вильнул хвостом, и она тут же передумала, подтянув колени обратно к подбородку.

– Ты сейчас же уберешь этого зверя в другую комнату, – скомандовала она тоном строгой учительницы, хотя сидя на столешнице в пижаме с зайцами, выглядела это не очень авторитетно. – И мы поговорим нормально. Без… свидетелей.

Тор, услышав слово «нормально», решил внести свою лепту. Он вытянул шею и, воспользовавшись тем, что я ослабил хватку, смачно лизнул её голую пятку, свисавшую с края стола.

Визг, который последовал за этим, наверняка разбудил соседей еще на два этажа внизу.

– Тише ты, сирена! У меня стекла вылетят!

Тор, ошарашенный такой звуковой атакой, смешно клацнул челюстью и попятился, виновато опустив голову. В его собачьем понимании мира существа, издающие такие звуки, были либо сломаны, либо очень опасны.

– Он меня укусил! – взвыла соседка, подтягивая пострадавшую ногу к самому носу и с ужасом рассматривая мокрый след. – Он попробовал меня на вкус!

– Он тебя поцеловал, дура, – огрызнулся я, хватая пса за ошейник обеими руками. – Пошли отсюда, Казанова недоделанный.

Я потащил Тора в коридор. Пес упирался, скребя когтями по линолеуму и бросая тоскливые взгляды на девушку на столе. Ему явно хотелось продолжить общение, объяснить, что он хороший мальчик, но я был неумолим. Затолкав тушу в спальню, я захлопнул дверь прямо перед его носом.

Секунду спустя дверь содрогнулась от мощного удара лапой, а затем послышался тот самый скрежет.

– Слышишь?! – донеслось с кухни дрожащее, но победное. – Слышишь?! Опять!

Я тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу и вернулся на место происшествия.

Картина маслом: моя кухня, развороченная стена, и соседка, восседающая на столешнице рядом с тостером, как гневный садовый гном. Она судорожно вытирала пятку краем пижамных штанов, брезгливо кривя губы.

– Слезай, – буркнул я, прислонившись плечом к косяку. – Чудовище заперто. Путь свободен.

– Я не слезу, пока ты не поклянешься, что эта дверь выдержит, – заявила она, поправляя очки.

– Эта дверь выдерживала и не такое. Слезай, говорю. Я за этим столом вообще то готовлю.

Она метнула в меня испепеляющий взгляд, но все-таки начала спускаться. Движения были осторожными, дергаными, словно пол мог в любой момент превратиться в лаву. Оказавшись на твердой земле, она тут же отряхнула пижаму, выпрямилась во весь свой невеликий рост и попыталась вернуть себе утраченное достоинство. Получалось плохо – мокрая пятка и растрепанные волосы портили образ строгой мстительницы.

– Итак, – начала она ледяным тоном, стараясь не смотреть на ободранную стену, которая теперь выглядела как неоспоримое доказательство её правоты. – Мы имеем: нарушение тишины, порчу общедомового имущества… ну, смежной стены… и содержание опасного животного без намордника.

– Мы имеем, – перебил я, скрестив руки на груди, – незаконное проникновение в чужое жилище. Статья 139 УК РФ, между прочим. Ты ворвалась ко мне, растолкала хозяина и оккупировала кухню.

Она поперхнулась воздухом.

– Я… я вошла, потому что ты был неадекватен! Ты отрицал очевидное! А у меня там, – она ткнула пальцем в сторону своей квартиры, – штукатурка в чай падает! Каждое утро! Я думала, у меня полтергейст или крысы-мутанты! А это твой… твой слон!

– Не слон, а ньюфаундленд. И он просто потягивается. У него зарядка.

– Пусть делает зарядку в другом месте! – топнула она ногой (той самой, обслюнявленной). – Купи ему когтеточку! Или спортзал арендуй! Но если я еще раз проснусь от того, что кто-то пытается прокопать туннель ко мне в спальню, я вызову полицию. И участкового. И службу отлова диких зверей!

В этот момент из-за закрытой двери спальни донеслось утробное, тоскливое «У-у-уф-ф», переходящее в басовитый вой. Тор жаловался на несправедливость бытия.

Соседка вздрогнула и отступила на шаг к выходу.

– Всё, – отрезала она, пятясь в коридор. – Я тебя предупредила. Разбирайся со своим медведем. И стену… – она запнулась, оглядываясь на изодранные обои, – стену заделай. А то скоро мы будем жить в одной квартире, а я на это не подписывалась.

Она развернулась, гордо вздернув подбородок, и зашлепала своими огромными тапками к входной двери.

– Эй, – окликнул я её уже у порога.

Она замерла, держась за ручку, и настороженно обернулась.

– Что?

– Салфетку влажную дать? Ну, для ноги. Слюни у него едкие, вдруг мутируешь.

Она вспыхнула, как спичка, злобно фыркнула и с грохотом захлопнула за собой дверь.

В наступившей тишине я услышал, как Тор снова царапнул дверь спальни, но уже тихо, без энтузиазма. Я посмотрел на разодранную стену, на осыпавшуюся побелку и на пустой стол, где только что сидело это пижамное недоразумение.

– Н-да, брат, – сказал я вслух, обращаясь к двери спальни. – Чувствую, теперь спокойно жизни нам не дадут.

Глава 3

На смену я заступил злой, как черт, и невыспавшийся, как студент в ночь перед дипломом. Глаза слипались, а в голове все еще стоял визг соседки и фантомный скрежет когтей Тора о несчастную стену.

Пожарная часть №3 города Авачинска встретила меня тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем. Это смесь солярки, въевшейся в бетон пола, гуталина, мокрой брезентухи и жареного лука. Для кого-то – вонь, а для меня – запах покоя.

Я любил это место.

Здание было старым, еще советской постройки. Краска в коридорах, выкрашенных в казенный зелёный цвет, местами облупилась, линолеум помнил шаги нескольких поколений бойцов, а в углу караульного помещения вечно подтекал титан. Но здесь всё было… настоящим. Понятным.

Здесь не было истеричных соседок с претензиями. Здесь действовали простые законы физики и устав внутренней службы. Если что-то горело – мы это тушили. Если что-то ломалось – мы это чинили. Или ломали окончательно, чтобы не мучилось.

– Глеб Сергеич, ты чего такой смурной? – голос Сани «Чипа» вывел меня из транса.

Мы сидели в комнате отдыха – святая святых караула. На столе, покрытом клеенкой в цветочек, дымилась огромная чугунная сковорода с «макаронами по-флотски». Это был коронный номер нашего водителя, Петровича. Секрет рецепта заключался в том, чтобы кинуть туда столько тушенки, чтобы макарон почти не было видно, и не жалеть черного перца.

– Баба, Саня, – буркнул я, накладывая себе гору еды. – Но не в том смысле, о котором ты подумал. У меня теперь соседка новая. Карманная фурия.

– Симпотная хоть? – оживился Чип, не отрываясь от телефона.

– Ага, – фыркнул я. – Как гремлин, которого покормили после полуночи. Метр с кепкой, очки как у водолаза и характер, как у прапорщика в ПМС. Она мне вчера в пять утра чуть дверь не вынесла. Тор, видите ли, ей спать мешает.

Петрович, сидевший во главе стола и похожий на старого, мудрого моржа с пышными седыми усами, усмехнулся в кружку с чаем:

– Ну, Тор у тебя парень видный. Громкий. Может, ей просто внимания не хватает? Одинокая женщина – это стихия пострашнее ландшафтного пожара.

– Ей не внимания не хватает, а галоперидола, – отрезал я, вонзая вилку в макароны.

Я оглядел нашу немногочисленную компанию. Пустые стулья напоминали о вечной проблеме.

– Слышь, командир, – Саня отложил телефон. – А Иваныч когда с больничного выйдет? Или новенького дадут? А то мы опять втроем катаемся.

Я тяжело вздохнул. Вопрос был больной.

– Иваныч спину сорвал, дай бог, к Новому году вернется. А новеньких… – я махнул рукой. – Очередь за забором не стоит, Саня. Зарплата – слезы, риск – выше крыши. По нормативам нас должно быть четверо, а лучше пятеро, чтобы полноценное звено ГДЗС и постовой на безопасности. А по факту – ты, я, да Петрович на насосе.

– «Три богатыря», блин, – хохотнул Петрович. – Только конь у нас один на всех, зато с мигалкой.

– Вот именно, – кивнул я. – Это Камчатка, братцы. Тут всегда так: людей не хватает, запчастей не хватает, только работы – завались. Но ничего, справляемся же. Меньше народу – больше кислорода в баллонах.

– И макарон больше достанется, – философски заметил Чип, отправляя в рот очередную порцию.

В этот момент динамик громкой связи под потолком ожил. Пронзительный, до боли в зубах знакомый сигнал тревоги заставил нас всех подскочить одновременно. Это рефлекс, вбитый в подкорку: ложка падает, стул отлетает, тело начинает двигаться к выходу еще до того, как мозг осознает команду.

– Первое отделение, на выезд! – прозвучал механический голос дежурного по части. – Улица Ларина, детская площадка. Человек застрял в конструкции.

Мы переглянулись уже в коридоре, на бегу застегивая куртки.

– В конструкции? – переспросил Петрович, натягивая сапоги. – Это что, ребенок в качелях запутался?

– Разберемся на месте! – рявкнул я, прыгая в штаны от «боевки». – Живее, девочки! Секундомер тикает!

Через сорок секунд наш красный «Урал» с рыком вылетел из ворот гаража. Огромная, тяжелая машина, созданная месить грязь и сугробы, легко вписалась в поворот. Петрович крутил баранку с невозмутимостью буддистского монаха, мастерски пугая сиреной зазевавшихся автолюбителей.

Я нажал тангенту рации, привычно ощущая под пальцем ребристый пластик. Сейчас мне нужно было услышать её.

– Центр, я Бес. Выехали. Уточни информацию. Что за «конструкция» и есть ли угроза жизни?

В эфире повисла короткая пауза, заполненная статическим шумом, а потом раздался её голос. Спокойный, чуть ниже обычного, обволакивающий.

– Бес, это Центр. – Я готов был поклясться, что слышу в её тоне сдерживаемый смех. Это было что-то новое. Обычно она звучала как Снежная Королева. – Угрозы жизни нет… пока. Угроза только гордости пострадавшего. Застрявший – мужчина, тридцать пять лет. Застрял в детской горке типа «Труба».

– Принято, – ответил я, чувствуя, как злость на соседку отступает, а уголки губ сами собой ползут вверх. – Мужчина. В детской горке. Центр, ты там не скучаешь сегодня?

– С вами соскучишься, Бес. Работайте аккуратно.

Я повесил тангенту и посмотрел на парней. Чип давился смехом, Петрович только качал головой, глядя на дорогу.

– Ну, хоть не кошка на дереве, – резюмировал водитель.

Мы прибыли на место через пять минут. Двор обычной панельной девятиэтажки был забит людьми так, будто здесь давали бесплатную икру. Бабки на лавочках крестились, подростки снимали сторис, а в центре всего этого бедлама стоял яркий, желто-синий детский городок.

Из пластиковой спиральной трубы, предназначенной для детей от трех до семи лет, торчали ноги. Мужские ноги в джинсах и кроссовках сорок пятого размера. Они судорожно дрыгались, пытаясь найти опору в воздухе.

– Приехали, – констатировал Петрович, глуша мотор. – Спасатели Малибу, блин. Авачинский филиал.

Я выпрыгнул из кабины, поправляя каску. Ветер тут же ударил в лицо, но это был рабочий ветер.

– Чип, бери ГАСИ, – скомандовал я. – И лом. На всякий случай.

– А масло? – спросил стажер.

– Чего?

– Ну, в интернете пишут, надо маслом полить. Подсолнечным. Или мылом. Как Винни-Пуха.

– У жильцов попросишь, если резать не захочет, – отмахнулся я. – Пошли.

Мы подошли к «месту происшествия». Из недр трубы доносилось глухое мычание, переходящее в отборный, виртуозный мат. Акустика внутри была отличная.

– Эй, мужик! – крикнул я, постучав крагой по желтому пластику. – Ты как там? Живой?

– Да вытащите меня, уроды! – гулко отозвалась труба. – Я тут задыхаюсь! У меня ногу свело!

– А ты чего туда полез-то, дядя? – не выдержал Чип, подходя с огромными гидравлическими кусачками наперевес. Инструмент весил немало, но Саня держал его с видом палача. – Детство в жопе заиграло?

– Телефон! – взвыл пленник. – Я айфон туда уронил! Сына катал, телефон выпал! Полез доставать, поскользнулся и… оно меня засосало!

Я вздохнул, оглядывая конструкцию. Пластик был толстый, качественный. На века делали, сволочи.

– Так, граждане, разойдитесь! – гаркнул я на толпу зевак, которые подобрались слишком близко. – Зона проведения аварийно-спасательных работ! Опасно для жизни! Лопнет от смеха селезенка – мы не виноваты!

Я снова нажал кнопку рации.

– Центр, Бес на связи. Прибыли. Наблюдаю тело. Тело плотно зафиксировано в пространственно-временном континууме трубы «Змейка». Диагноз – острый идиотизм, отягощенный жадностью к гаджетам. Приступаем к деблокировке.

– Бес, аккуратнее там, – её голос был бархатным, и в нем отчетливо слышалась теплая улыбка. – Не повредите… имущество. Горка на балансе муниципалитета.

– Постараемся сохранить и горку, и достоинство потерпевшего. Хотя второе уже под вопросом.

– Удачи, Бес.

Я отключил связь, чувствуя прилив сил. Она улыбнулась. Я заставил её улыбнуться. День определенно налаживался, несмотря на недосып.

– Ну что, Винни, – я повернулся к трубе. – У нас есть два варианта. Первый: мы тебя тянем, но можем оторвать штаны вместе с ногами. Второй: мы режем трубу к чертовой матери гидравликой, но счет за горку придет тебе. Выбирай.

– Режьте! – заорал мужик. – Режьте всё! Я сейчас сдохну, тут… тут тесно!

– Чип, – кивнул я. – Твой выход. Вскрывай консервную банку. Только нежно, не зацепи филейную часть.

Саня с энтузиазмом завел гидравлическую станцию. Агрегат зарычал. Зеваки ахнули и попятились.

– Только ноги мне не оттяпайте! – визжал мужик, чувствуя вибрацию.

Лезвия кусачек вгрызлись в пластик с хрустом, похожим на ломающиеся кости. Чип работал аккуратно – школа сказывалась. Мы сделали продольный разрез, пластик с натугой разошелся, и наш пленник буквально вывалился на грязный снег. Красный, потный, в порванной куртке, но живой. В руке он судорожно сжимал злополучный телефон.

Толпа зааплодировала. Какая-то бабушка перекрестила нас, другая начала снимать спасенного на видео.

Мужик вскочил, отряхнулся, буркнул что-то вроде «спасибо», и, прихрамывая, рванул прочь со скоростью спринтера, пряча лицо в воротник.

– И вам не хворать! – крикнул ему вслед Петрович, опираясь на борт «Урала».

Я смотрел на раскуроченную горку и чувствовал странное удовлетворение. Мы спасли человека. От собственной глупости, но всё же. Это была наша работа – разгребать последствия чьих-то ошибок, будь то непотушенная сигарета или застревание в трубе.

– Центр, Бес, – доложил я в рацию, глядя на темнеющее небо над вулканами. – Работы завершены. Пострадавший извлечен, жив, здоров, но морально уничтожен. Горка… пала смертью храбрых. Возвращаемся в часть.

– Принято, Бес, – отозвалась она. И потом, после короткой паузы, добавила тише, почти интимно, так, что мурашки пробежали по спине: – Спасибо, что поднял настроение, герой. Конец связи.

Я стоял посреди детской площадки, в тяжелой боевке, вокруг пахло выхлопными газами, мокрым снегом и дешевым пластиком, а я улыбался, как дурак.

Этот город был сумасшедшим. Моя жизнь была сумасшедшей. Но в такие моменты я точно знал – я на своем месте.

– Чего лыбишься, командир? – толкнул меня в плечо Чип, убирая инструмент. – Поехали макароны доедать, пока Петрович их все не сожрал.

– Поехали, – кивнул я, забираясь в высокую кабину.

Настроение было отличное. Даже мысль о встрече с соседкой вечером больше не казалась такой пугающей. В конце концов, если я справился с мужиком в трубе, то с полутораметровой злюкой в пижаме как-нибудь договорюсь.

***

Обратная дорога в часть прошла в тишине. Петрович не включал радио – после воплей из трубы хотелось просто послушать шум мотора и шуршание шин по снежной каше. Чип дремал, прислонившись лбом к холодному стеклу, и иногда вздрагивал во сне – видимо, спасал кого-то или монтировал свой блокбастер.

А я смотрел на огни ночного города.

Авачинск засыпал. Окна в панельках гасли одно за другим, оставляя только редкие желтые квадраты кухонь, где кто-то пил чай, ругался или просто смотрел в темноту, как я сейчас.

Когда мы въехали в гараж, ворота с лязгом закрылись за нами, отрезая внешний мир. Запахло родной соляркой и сыростью.

– Я пойду прилягу, Сергеич, – зевнул Петрович, выбираясь из кабины. – Спина ноет. К погоде, наверное. Циклон опять крутит.

– Давай, – кивнул я. – Чип, ты тоже иди. Я журнал заполню и подойду.

Они ушли, шаркая сапогами по бетону. В огромном гулком гараже остались только я, три красных пожарных машины и тишина. Свет дежурных ламп отражался в лужах натекшей с колес воды.

Я должен был пойти в диспетчерскую, заполнить путевку, расписаться в журнале… Но вместо этого я остался сидеть в кабине «Урала».

Рука сама потянулась к тангенте радиостанции.

Я щелкнул переключателем каналов, уходя с основной оперативной частоты на четвертый, резервный канал. Обычно здесь тишина, но мы используем его для проверки связи или уточнения технических деталей без засорения эфира. В три часа ночи здесь было безопасно. Ни начальство, ни запись нас тут особо не пасли – маленькая хитрость, о которой знали только старожилы.

– Центр, – тихо позвал я. – На четвертом. Проверка модуляции. Как слышно?

Секунда тишины. Шипение статики. А потом – её голос. Уже не тот стальной и официальный, а мягкий, «домашний».

– Слышу тебя отлично, Бес. Модуляция чистая, шумов нет. Скучаешь?

– Есть немного, – я откинулся на жесткую спинку сиденья, глядя в темный потолок гаража. – Адреналин отходит. Спать не хочется. Слушай… может, всё-таки скажешь, как тебя зовут? Мы же не под протокол.

В эфире повисла пауза. Я почти видел, как она улыбается там, в своем бункере без окон.

– Зачем тебе? – спросила она с легкой насмешкой. – На свидание пригласить хочешь?

– Ну, меня-то ты знаешь, как зовут, – парировал я. – Глеб Сергеевич, все данные в карточке, вплоть до группы крови. А я вот не знаю тебя. Общаюсь с голосом в голове. Нечестно получается.

– Ой, да брось, – хмыкнула она. – Птичка на хвосте принесла, что ты уже узнавал, кто здесь работает. Весь штаб уши прожужжал.

Я замялся, чувствуя, как краснеют уши. Спалился. Авачинск – большая деревня, тут ничего не утаишь.

– Ну… да, узнавал, – признался я, решив, что терять уже нечего. – Разведка доложила обстановку. Сказали, кто работает там у вас. И что два месяца назад новенькая пришла. Медсестра бывшая, из столицы перевелась.

Я сделал паузу, барабаня пальцами по рулю.

– Ты новенькая? – спросил я прямо.

– Может быть – в голосе проскользнули игривые нотки. – Яной меня зовут.

– Значит, Яна, – уверенно произнес я, пробуя имя на вкус. Оно ей подходило. Короткое, звонкое.

– А фамилия?

– А вот это лишнее, товарищ командир отделения. Обойдешься.

– Так нечестно! – возмутился я, улыбаясь во весь рот. – У вас там в смене две Яны по списку. Я проверял. Одна новенькая, другая уже лет десять сидит. Вот и как мне понять, какая из них – ты?

Она рассмеялась. Низким, грудным смехом, от которого по коже побежали мурашки. Этот звук был приятнее любой музыки.

– Вот и гадай, Бес. Интрига должна сохраняться. Иначе тебе станет скучно, и ты перестанешь выходить на четвертый канал.

– Какая интрига, Ян? Я же спать теперь не буду, – усмехнулся, потирая переносицу. – Ладно, давай методом дедукции. Та, вторая Яна, она здесь давно работает, значит, постарше будет. А тебе сколько?

– А вот это, Глеб Сергеевич, уже наглость, – в её голосе звенела улыбка, теплая, обволакивающая. – У девушки возраст спрашивать, да еще и в три часа ночи? Даже по спецсвязи это моветон.

– Это не любопытство, это оперативная необходимость! – не сдавался я. – Мне нужно составить точный психологический портрет собеседника. Чтобы знать, как… кхм… выстраивать тактику общения. Ну?

В динамике снова послышался легкий смешок.

– Скажем так, товарищ командир… Я младше тебя.

– Насколько?

– А это имеет значение? – она явно дразнила меня. – У меня же твоя личная карточка перед глазами открыта, помнишь? Дата рождения: тысяча девятьсот… ой-ёй. Какой ты, оказывается, взрослый. Может, мне тебя по имени-отчеству называть? Дядя Глеб?

– Эй! – притворно возмутился я, глядя на свое отражение в темном боковом стекле. – Я в самом расцвете сил! Мужчина хоть куда. Боевой опыт, выслуга лет, харизма, в конце концов.

– Ага, харизма, – фыркнула она. – Особенно когда ты ворчишь в эфире, что радикулит прихватило, думая, что микрофон выключен. Я всё слышу, Бес.

– Это был не я! Это… это подвеска у «Урала» скрипела! Старая техника, сама понимаешь.

– Ну-ну, рассказывай сказки. Ладно, «мужчина в расцвете». Иди уже заполняй свои бумажки и сдавай смену. А то твоя красная карета сейчас превратится в тыкву, а добрая фея – обратно в злую диспетчершу, которая влепит тебе выговор за болтовню не по делу.

– Злой ты не бываешь, – мягко сказал я. – Спокойной ночи, Яна. Та, которая новенькая.

– До связи, Бес. Береги спину.

Щелчок. Эфир снова заполнился пустым, безжизненным шипением.

Я повесил тангенту на место и еще минуту сидел неподвижно, улыбаясь как дурак. Усталость как рукой сняло. Яна. Значит, всё-таки Яна. И она младше. И она ждет, когда я выйду на связь.

Выпрыгнув из высокой кабины на бетонный пол, я похлопал остывающий капот машины:

– Слышал, старик? У нас с тобой, кажется, намечается что-то интересное. И не скрипи мне тут.

Я пошел к выходу из гаража, насвистывая какой-то мотив. Вот бы еще ее фото раздобыть.

***

Счастье – штука хрупкая, как елочная игрушка. И короткая, как перекур на пожаре.

Я не успел дойти до выхода из гаража.

Динамик под потолком не просто ожил – он взвыл. Это был не тот обыденный сигнал, что отправлял нас на горящие помойки или застрявших в трубах мужиков. Это был «волчий вой» – сигнал повышенного номера вызова.

– Первое отделение! ДТП с тяжелыми последствиями. Объездная трасса, двадцать пятый километр, район поворота на свалку. Столкновение лесовоза и легкового. Есть зажатые. Розлив топлива.

Голос дежурного сорвался на фальцет.

Я замер на секунду, чувствуя, как внутри все обрывается. Двадцать пятый километр. «Долина смерти», как называют её местные. Узкая двухполоска, зажатая между сопкой и оврагом, где вечно гуляет боковой ветер и лежит черный лед.

– Петрович! – заорал я, разворачиваясь на пятках. – Назад! Заводи!

Чип уже летел по коридору, на ходу застегивая штаны, в одной руке сжимая бутерброд, который тут же полетел в урну. Сон слетел мгновенно. Вместо него пришла холодная, злая собранность.

Мы вылетели из части через сорок секунд. «Урал» взревел, набирая скорость. Петрович не жалел машину – стрелка спидометра ползла к отметке, за которой эта многотонная махина превращалась в неуправляемый снаряд. Сирена выла, разрывая ночную тишину, синие всполохи мигалки плясали на заснеженных деревьях.

Я схватил тангенту.

– Центр, Бес на приеме. Следуем к месту. Что по обстановке? Кто еще выслан?

Голос Яны изменился. Исчезла та игривая девочка, с которой я болтал десять минут назад. Вернулся «Центр» – жесткий, четкий, как удар хлыста. Но я слышал в нем напряжение. Струну, натянутую до предела.

– Бес, обстановка сложная. Лобовое. Легковушку подмяло под прицеп. Водитель лесовоза не пострадал, в легковой двое. Пассажир – «двухсотый» до прибытия, водитель зажат, признаки жизни слабые. Скорая… – она сделала паузу, и я услышал, как она быстро стучит по клавишам. – Скорая встала в пробке на выезде из города, там фуру развернуло поперек. Вторая бригада идет с Елизово, но им еще минут пятнадцать минимум. Вы будете первыми.

– Принято. Пятнадцать минут – это вечность, Ян.

– Знаю, Глеб. – Она впервые назвала меня по имени в эфире боевого канала. – Вся надежда на вас. Держи связь.

Мы вылетели на трассу. Здесь, за городом, метель была злее. Снег летел горизонтально, фары выхватывали только белые полосы разметки и черную стену леса.

– Вижу! – крикнул Петрович, ударяя по тормозам.

Картина была жуткой.

Огромный лесовоз с прицепом сложился «ножницами», перегородив всю дорогу. Бревна рассыпались по асфальту, как спички. А под высоким, грязным бортом прицепа торчал сплющенный кусок металла, который когда-то был белой «Тойотой». Крышу срезало до средних стоек.

Мы выпрыгнули в ледяное крошево. Запахло бензином, горячим антифризом и тем тошнотворным металлическим запахом крови, который ни с чем не спутаешь.

– Петрович, освещение! Глуши лесовоз, клеммы скидывай! – орал я, перекрикивая ветер. – Чип, станцию и разжим! Быстро! Ствол «Б» на прикрытие, если полыхнет!

Я подбежал к искореженной легковушке. Стекла хрустели под сапогами.

Пассажирское место было месивом. Там без вариантов. Я даже не стал смотреть – профессиональная деформация, мозг сам отсекает лишнее, чтобы не тратить ресурс.

Я кинулся к водительской стороне. Дверь вжало внутрь, стойка ушла в салон.

Внутри, в узкой щели между рулем и сиденьем, был человек. Парень, совсем молодой. Лицо залито кровью, глаза закрыты. Грудная клетка двигалась рывками, с жутким свистящим звуком. Изо рта шла розовая пена.

– Эй, брат! Слышишь меня?! – я просунул руку в разбитое окно, пытаясь нащупать пульс на шее.

Нить. Тонкая, сбивчивая нить ударов под пальцами.

– Чип! Режь стойку! У нас минуты! – рявкнул я, оборачиваясь.

Саня уже тащил тяжеленные гидравлические ножницы. Его лицо было бледным, но руки делали свое дело. Зарычал мотор станции.

Я нажал тангенту.

– Центр, мы на месте. Один тяжелый. Зажат рулевой колонкой и приборной панелью. Дыхание поверхностное, хрипы. Подозрение на пневмоторакс или повреждение трахеи. Скорая где?!

– Скорая пробивается, Бес. Еще десять минут. – Голос Яны был предельно собран. – Опиши состояние подробнее. Цвет кожных покровов? Вены на шее?

Я посветил фонарем на шлеме прямо в лицо парню.

– Лицо синюшное. Губы синие. Вены на шее вздулись как канаты. Глеб… – я осекся. – Центр, он задыхается. У него грудь справа не поднимается. Вообще.

Парень вдруг открыл глаза. В них был дикий, животный ужас. Он хватал ртом воздух, как рыба на льду, но воздух не шел. Он умирал. Прямо сейчас, у меня на руках.

– Напряженный пневмоторакс, – голос Яны прозвучал как приговор. – Легкое пробито, воздух давит на сердце. Глеб, он не доживет до скорой. Сердце остановится через пару минут.

– Что делать?! – я оглянулся. Чип с остервенением кусал металл стойки, искры сыпались на снег. – Я не врач, Яна! Я только тащить умею!

– У тебя в укладке первой помощи есть оранжевый пенал? – быстро спросила она.

– Есть! – Я рванул молнию на сумке медика, которую притащил с собой.

– Там должны быть катетеры для вен. Толстые, с серой или оранжевой маркировкой. Ищи!

Я вытряхнул содержимое на снег. Бинты, жгуты, ампулы… Вот. Упаковка с толстой иглой.

– Нашел!

– Слушай меня внимательно, Бес. – Ее голос стал тихим, властным и гипнотизирующим. В нем была такая уверенность, что мои дрожащие руки замерли. – Ты должен сделать декомпрессию. Проколоть грудную клетку, чтобы выпустить воздух. Иначе он труп.

Меня бросило в холодный пот.

– Ты с ума сошла? Я пожарный! Я не имею права, я могу убить его и меня посадят!

– Он уже умирает, Глеб! – рявкнула она. – У тебя нет выбора. Я возьму ответственность на себя. Делай, что я говорю! Ты мне веришь?

Я посмотрел на парня. Его глаза закатывались. Хрип стал совсем тихим.

– Верю, – выдохнул я.

– Второй остов. Между вторым и третьим ребром. По среднеключичной линии. Знаешь, где это?

– Примерно…

– Не примерно! Нащупай ключицу. Спускайся ниже. Первое ребро, ямка, второе ребро… Под ним. Строго по вертикали от соска вверх. Нашел?

Я стянул крагу, просунул голую руку в развороченное окно. Пальцы скользили по мокрой от крови куртке. Я разорвал ткань на его груди. Кожа была ледяной.

– Ключица… ребро… – шептал я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. – Кажется, нашел.

– Втыкай иглу. Перпендикулярно коже. Глеб, сильно и резко. Должен быть звук выходящего воздуха. Пш-ш-ш. Понял?

Я держал иглу над грудью умирающего пацана. Вокруг ревела гидравлика, Чип орал что-то Петровичу, ветер швырял снег мне в лицо. А я стоял и боялся так, как не боялся в самом пекле пожара. Огонь я понимаю. А это… это чужая жизнь на кончике иглы.

– Глеб, сейчас! – голос Яны хлестнул меня.

Я зажмурился на долю секунды, выдохнул: «Господи, пронеси», и с силой вогнал иглу в плоть.

Рука почувствовала упругое сопротивление, потом хруст, потом провал.

И тут же раздался звук. Громкий, отчетливый свист, как будто сдулось колесо. Из канюли иглы брызнула кровавая пена.

Парень дернулся. Его грудь судорожно вздыбилась, он сделал глубокий, жадный вдох – первый настоящий вдох за это время.

– Есть… – прошептал я, глядя на это чудо. – Воздух вышел. Он дышит, Яна! Он дышит!

– Молодец, – я услышал, как она выдохнула в эфир. Кажется, она там тоже не дышала все это время. – Закрепи пластырем. Не вынимай. И помогай парням вытаскивать.

Меня накрыло. Руки затряслись так, что я едва смог приклеить пластырь. Но времени на рефлексию не было.

– Чип! Давай крышу! – заорал я, чувствуя прилив дикой, звериной энергии. – Рви её нахрен!

Мы работали как одержимые. Металл скрипел и стонал, поддаваясь давлению в сто тонн. Мы срезали стойки, отогнули крышу, как крышку от шпрот.

– Спинальный щит! – скомандовал я.

Мы аккуратно завели щит под спину парня. Его ноги были зажаты педалями, но Петрович уже подлез с домкратом и отжал панель.

– На счет три! Раз, два… взяли!

Мы вытащили его на снег в тот самый момент, когда из-за поворота показались фары реанимации.

Врачи подбежали, что-то крича, началась суета с капельницами и носилками.

Врач скорой, высокий мужик в очках, глянул на торчащую из груди иглу, потом на меня.

– Кто ставил?

– Я, – хрипло отозвался я, вытирая окровавленные руки о боевку. – По инструкции Центра.

Врач на секунду задержал взгляд на мне, потом кивнул:

– Красавчик. Спас пацана. Грузите!

Когда «Газель» с мигалками унеслась в темноту, увозя спасенного, силы покинули меня мгновенно. Я просто сел на подножку пожарной машины, прямо в снег.

Вокруг валялись обломки пластика, битое стекло сверкало в свете фар. Ветер стих.

Чип подошел, сел рядом. Он тоже дрожал. Достал пачку сигарет, протянул мне.

– Ты завязал, я помню, – сказал он тихо. – Но сейчас можно.

Я взял сигарету. Прикурил от зажигалки, пряча огонек в ладонях. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла странное успокоение.

– Ты видел это, Сергеич? – спросил Саня, глядя в темноту. – Как ты его… иглой. Это же кино какое-то.

– Не кино, Саня. Жизнь, – я выпустил дым в морозный воздух.

Я нащупал тангенту.

– Центр, Бес. Пострадавший передан СМП. Состояние стабильно тяжелое, но живой. Мы сворачиваемся.

Тишина. Долгая пауза.

– Принято, Бес. – Её голос дрожал. Совсем чуть-чуть, но я слышал. – Возвращайтесь. Чайник поставила.

– Ян… – я запнулся. – Спасибо. Без тебя я бы не…

– Замолчи, – мягко перебила она. – Просто приезжай. Конец связи.

Мы ехали назад молча. Петрович гнал машину, но уже аккуратно, без рывков. Я смотрел на свои руки. На них засохла чужая кровь. Я оттирал её снегом, но она въелась в кожу, в линии жизни.

Я думал о том, что произошло. О том, как тонкая грань отделяет нас от смерти. И о голосе в наушниках, который стал для меня этой гранью.

Сегодня мы обманули смерть. Украли у неё душу. И сделали это вместе. Я – руками, она – головой и сердцем. Это была странная, интимная связь, посильнее любого секса. Мы прошли через кровь вместе.

– Петрович, – позвал я, когда впереди показались огни города. – Радио включи. Что-нибудь… живое.

Салон наполнился звуками старого рока.

Я закрыл глаза и впервые за смену улыбнулся. Искренне. Несмотря на кровь, несмотря на холод, несмотря на все дерьмо этого мира.

Я знал, что теперь точно должен её увидеть. Не просто услышать, а увидеть. Посмотреть в глаза той, которая заставила меня воткнуть иглу в человека и спасла ему жизнь.

И плевать на конспирацию. Плевать на всё.

А дома меня ждали Тор, развороченная стена и маленькая злая соседка. Но сейчас даже это казалось чем-то милым и уютным. Я был жив. Пацан был жив.

***

Следующий день был выходным. Законным отсыпным.

Погода над Авачинском решила взять передышку. Ветер стих, и солнце, яркое, но холодное, заливало город, заставляя сугробы сверкать так, что без очков на улицу лучше было не выходить.

Я проснулся в обед, погулял с Тором (пес был в восторге от погоды и попытался извалять меня в снегу) и понял, что холодильник девственно чист. Мышь там не просто повесилась, а уже мумифицировалась.

Пришлось ехать в супермаркет.

Я не любил большие магазины. Слишком много людей, слишком много суеты. Обычно я закупался быстро, по-военному: хлеб, мясо, яйца, молоко, овощи. Список в голове, маршрут проложен, захват целей, эвакуация на кассу.

Я катил тележку между рядами с бытовой химией, размышляя, не взять ли новый освежитель в машину, когда услышал знакомый голос.

Вернее, не голос. Тон.

Высокий, напряженный, звенящий от возмущения.

– Я не буду это брать! Вы видели, как вы это положили?

Я затормозил у отдела кулинарии.

У витрины с салатами стояла она. Моя соседка.

Она стояла, выпрямив спину, как струна, и сверлила взглядом продавца за прилавком – грузного мужика с красным лицом и несвежим фартуком.

– Девушка, вам шашечки или ехать? – хамил продавец, опираясь локтями на витрину. – Салат свежий, утренний. Я вам наложил. Берите и идите, очередь не задерживайте.

– Вы взяли ложку рукой без перчатки! – отчеканила она. Я видел, как её пальцы судорожно сжимают ручку корзинки. – Вы касались края контейнера пальцем! Там… там бактерии! Это антисанитария! Замените контейнер и наденьте перчатки, пожалуйста!

– Да ты больная, что ли? – вызверился мужик. – Какие бактерии? Я руки мыл! Может, мне еще в скафандре тут стоять? Не нравится – вали отсюда, принцесса. Ходят тут всякие, нервы мотают…

Люди в очереди начали недовольно перешептываться. Кто-то хмыкнул, кто-то закатил глаза.

Я увидел, как она сжалась. Её плечи дрогнули, она сделала шаг назад, словно её ударили. В этом движении было столько беззащитности, что моя злость на «истеричную соседку» испарилась мгновенно.

Вместо неё проснулось что-то другое. Желание защитить. Ну и желание объяснить хаму, что он неправ.

Я оставил тележку и подошел к витрине. Встал прямо за её спиной, нависая над ней и продавцом.

– Проблемы, уважаемый? – спросил я тихо.

Голос у меня громкий, командный. Продавец дернулся, поднял глаза и уткнулся взглядом в мою грудь. Потом выше – в лицо. Я не улыбался.

– Да вот… – мужик сбавил тон, но всё еще пытался храбриться. – Девушка тут скандал устраивает. Брезгует.

– Девушка попросила соблюдать санитарные нормы, – спокойно произнес я, опираясь ладонями о стойку. – СанПиН 2.3.6. Помнишь такой? Или мне позвать администратора, и мы вместе почитаем?

Продавец побледнел. Пожарных и СЭС в торговле боятся одинаково сильно.

– Я… сейчас, – буркнул он.

Он демонстративно, с психами, натянул одноразовые перчатки, взял новый контейнер и, стараясь не касаться ничего лишнего, наложил салат.

– Так устроит? – он швырнул контейнер на весы.

– Вполне, – кивнул я. – И на будущее: повежливее. Земля круглая, Авачинск маленький.

Я взял контейнер, наклеил чек и повернулся к соседке.

Она смотрела на меня, приоткрыв рот. Её огромные очки чуть сползли, и поверх оправы на меня глядели испуганные, но удивленные глаза.

– Держи, – я протянул ей салат. – Твой «Оливье».

Она машинально взяла контейнер. Её пальцы коснулись моих – холодные, ледяные даже в теплом магазине. Она тут же отдернула руку, но салат не выронила.

– Спасибо… – прошептала она.

– Пошли отсюда, – скомандовал я. – А то он сейчас взглядом в твоем салате дырку прожжет.

Мы вышли из магазина молча.

Я нес свои пакеты, она – свою корзинку с продуктами. На улице снова подморозило.

– Тебе помочь? – кивнул я на её ношу.

Она вздрогнула и прижала пакет к себе.

– Нет! Не надо. Я сама.

Я хмыкнул.

– Как знаешь.

Мы шли рядом по заснеженному тротуару. Странная пара: огромный я в расстегнутой куртке и она, маленькая, закутанная по самый нос.

– Зачем ты вмешался? – вдруг спросила она, не глядя на меня. – Я бы сама разобралась.

– Ага, видела бы ты себя. Он тебя чуть взглядом не раздавил.

– Он хам, – в её голосе зазвенела сталь. – Почему люди такие… грязные? Не снаружи, а внутри? Ему сложно надеть перчатку? Это же элементарное уважение к чужому здоровью.

– Люди ленивые, соседка. И злые. Не принимай близко к сердцу.

– Я не могу не принимать, – тихо сказала она. – Грязь… она везде. Если не следить, она поглотит.

Я посмотрел на неё. Она шла, глядя под ноги, старательно обходя каждое темное пятно на снегу, каждый окурок. Это было похоже на танец на минном поле.

– Слушай, – спросил я осторожно. – Это у тебя фобия такая?

Она остановилась. Поправила очки варежкой.

– Это не фобия, Глеб. Это… способ выживания.

Откуда она знает мое имя? Не «эй ты», не «Годзилла». Глеб.

Я почувствовал на себе её взгляд.

Она смотрела на меня как-то странно. Не как на соседа-хама. Она изучала мое лицо, мои плечи, мои руки. В этом взгляде была какая-то тоска. Словно она знала обо мне что-то такое, чего не знал я сам. Словно хотела что-то сказать, но запрещала себе.

На секунду наши взгляды встретились. В её зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, мягкое. Она покраснела – я увидел, как румянец заливает щеки – и резко отвернулась.

– Спасибо за помощь, – буркнула она, ускоряя шаг. – Но дальше я сама. Не ходи за мной.

– Мы в одном доме живем, чудо, – усмехнулся я, догоняя её. – Мне по пути.

– Тогда иди медленнее! – крикнула она, не оборачиваясь. – Или быстрее! Не хочу, чтобы думали, что мы вместе.

– А что, стыдно с таким красавцем рядом идти?

– Слишком много внимания, – пробормотала она себе под нос, но я услышал. – Слишком… ярко.

Она почти побежала к подъезду.

Я остался стоять, глядя ей вслед.

Странная она. Колючая, дерганая. Но когда тот мужик на неё орал… мне захотелось свернуть ему шею. И этот её взгляд. Будто она смотрела не на меня, а сквозь меня.

– Загадка природы, – хмыкнул я, доставая сигареты, но вспомнив, что бросаю, сунул в рот мятный леденец. – Ладно, соседка. Живи пока.

***

Вечер вторника выдался паршивым. Смена была тяжелой – два ложных вызова и один настоящий пожар в частном секторе, где мы битый час проливали тлеющий сарай. Я провонял дымом, устал как собака и мечтал только о душé и банке пива.

Я только вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, когда в дверь постучали.

Не позвонили – звонок я давно отключил, чтобы не будили, если сплю после суток. Именно постучали. Тихо так, деликатно. Скребся кто-то, а не стучал.

Тор, лежавший на коврике, даже не гавкнул, только ухо поднял и вопросительно глянул на дверь.

Я натянул футболку, проворчал что-то нецензурное и открыл.

На пороге стояла Соседка.

Без пуховика она казалась совсем крошечной. На ней были широкие домашние штаны и огромная серая толстовка, в которой она тонула. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, сейчас растрепались и лезли в глаза. Но главное – на ней не было очков.

Без этой пластиковой брони её лицо выглядело моложе и… беззащитнее. Зеленые глаза смотрели испуганно, а под ними залегли темные тени.

Она переминалась с ноги на ногу, пряча руки в карманы толстовки, и покусывала губу.

– Привет, – буркнул я, опираясь плечом о косяк. – Пожар? Наводнение?

Она не ответила на подколку. Она вообще выглядела так, словно вот-вот расплачется.

– У меня… – голос у неё дрогнул. – У меня кран. На кухне.

– Что кран?

– Сорвало. Вода хлещет. Я перекрыла общий вентиль, но… я не могу без воды. А сантехник из ЖЭКа сказал, что придет только завтра после обеда. У них там авария на теплотрассе.

Она подняла на меня глаза. В них читалась настоящая паника.

– Я понимаю, что это наглость, – затараторила она, глядя куда-то мне в ключицу. – Мы не в тех отношениях… И я тебе уже должна за магазин… Но я заплачу. Сколько скажешь. Пожалуйста. Я не знаю, кого еще просить.

Она снова переступила с ноги на ногу.

Я вздохнул. Усталость никуда не делась, но оставить девчонку в беде, пусть и такую странную, совесть не позволяла.

– Инструменты есть? – спросил я.

– Н-нет… То есть, есть какой-то чемоданчик, остался от… от прежних жильцов.

– Ладно. Жди.

Я вернулся в квартиру, взял свой ящик с инструментами и вышел на площадку.

– Веди, Сусанин.

Она отперла свою дверь и тут же отступила, пропуская меня, но стараясь не коснуться даже одеждой.

Я вошел в её квартиру.

И обалдел.

Это была не квартира. Это была операционная.

Идеально белые стены. Светлый ламинат, на котором не было ни пылинки. Минимум мебели, и вся она какая-то… функциональная. Никаких статуэток, картин, ковров, разбросанных вещей. Ничего, что говорило бы о том, что тут живет живой человек.

Воздух пах хлоркой и лимоном. Резко, стерильно.

– Разувайся, пожалуйста, – тихо попросила она. – Вот тапочки.

Она поставила передо мной запакованные одноразовые тапки, как в отелях. Серьезно?

Я хмыкнул, влез в тапки (пятки свисали) и прошел на кухню.

Там царил тот же больничный порядок. На столешнице ни крошки. Только в раковине сиротливо лежал отломившийся гусак смесителя.

– М-да, – я осмотрел поломку. – Китайский силумин. Сгнил у основания. Запасной смеситель есть?

– Нет… – она сжалась. – А починить нельзя?

– Починить нельзя, можно заменить. У меня в кладовке валялся старый, но рабочий. Немецкий, надежный. Пойдет?

Она кивнула так быстро, что я испугался, как бы голова не отвалилась.

– Я сейчас.

Через пять минут я уже лежал наполовину под её мойкой, гремя ключами. Соседка стояла в дверях, не решаясь подойти ближе, но и не уходя.

– Подай разводной ключ, – попросил я из-под раковины. – В ящике, с красной ручкой.

Я высунул руку. Пару секунд ничего не происходило, потом я почувствовал холодный металл. Она положила ключ мне в ладонь, стараясь не коснуться кожи. Но её пальцы дрожали, и она всё-таки задела мое запястье.

– Извини, – пискнула она.

– Проехали.

Я провозился минут двадцать. Всё это время я чувствовал её присутствие. Она не уходила. Стояла и смотрела.

Когда я наконец затянул последнюю гайку и вылез из-под раковины, отряхивая колени, я резко повернулся.

И поймал её.

Она смотрела на меня. Не на мою грязную футболку, не на инструменты. На лицо. Взгляд был странным – изучающим, тягучим, будто она пыталась прочесть что-то, написанное у меня на лбу мелким шрифтом.

– Ты чего пялишься как на жертву, маньячка? – хмыкнул я, вытирая руки тряпкой. – Мужиков не видела?

Она вздрогнула и моргнула, словно просыпаясь. Щеки её залились пунцовой краской. Она тут же отвела глаза в пол, втянула голову в плечи, став похожей на испуганную черепаху.

– Я не… – голос её сорвался на шепот. – Извини. Я просто задумалась. У тебя шрам… над бровью?

– Бандитская пуля, – соврал я, не моргнув глазом. На самом деле в детстве упал с гаража, но ей знать необязательно. – Так что с оплатой?

Она встрепенулась, обрадовавшись смене темы, и метнулась в комнату. Через секунду вернулась, сжимая в руках кошелек.

– Сколько? Ты скажи, у меня наличные есть. Или могу перевести… Только телефон скажи. Я протру экран, прежде чем…

– Убери, – я захлопнул ящик с инструментами. Звук вышел громким в этой звенящей тишине. – Шутка это.

Она замерла.

– В смысле?

– В прямом. Денег не надо. Считай, это мой вклад в фонд борьбы с мировым потопом. Смеситель валялся без дела, руки у меня казенные. Всё, бывай, соседка.

Я подхватил ящик и направился в коридор, чувствуя себя слоном в посудной лавке. В этой стерильной белизне я казался себе огромным, темным и грязным пятном.

Уже у двери, когда я стягивал эти дурацкие одноразовые тапки, она вдруг тихо окликнула:

– Глеб!

Я обернулся. Она стояла в дверном проеме кухни, комкая край своей необъятной толстовки. Вид у неё был такой, будто она решилась прыгнуть с парашютом.

– Чай… будешь? – выпалила она, глядя куда-то мне в район колена. – У меня есть зеленый с жасмином. И черный. Кружки чистые, я их кипятком обдала. Два раза.

Это было неожиданно. И, честно говоря, странно трогательно.

Мне вдруг захотелось остаться. Сесть на её идеально чистой кухне, вдохнуть этот запах хлорки и жасмина и просто помолчать.

Но я глянул на свои руки в масле и саже. На футболку, пропитавшуюся дымом пожара.

– Не сегодня, маньячка, – усмехнулся я, берясь за ручку двери. – Я со смены, устал как черт, помыться хочу и спать завалиться. Да и собака не кормлена.

В её глазах мелькнуло разочарование, но следом – явное облегчение.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда… спасибо. Большое. Ты правда меня спас.

– Обращайся. Только не топи.

Я вышел на площадку.

Дверь за моей спиной закрылась почти бесшумно. А потом началось: щелк-щелк. Один замок. Щелк-щелк-щелк. Второй. И еще задвижка.

– Как в бункере.

И все таки странная она. Смотрит так, будто душу вынимает, а потом боится чашку чая предложить. Но кран я ей починил на совесть. Хоть где-то у неё теперь не будет течь.

Глава 4

Есть в работе пожарного один парадокс, о котором не пишут в красивых брошюрах МЧС. Это момент перехода. Щелчок тумблера.

Вот минуту назад ты – полубог в огнеупорных латах. Ты вырываешь людей из лап смерти, ты повелеваешь стихией, ты втыкаешь иглы в грудь умирающим, и легкие наполняются воздухом по твоему велению. Ты чувствуешь себя атлантом, держащим небо.

А потом смена заканчивается. Ты снимаешь боевку, смываешь с себя гарь и величие, садишься в машину и едешь домой. И превращаешься в обычного мужика, у которого болит спина, закончилось молоко в холодильнике, а дома ждет собака, которую нужно выгулять, пока она не сделала лужу на паркете.

Этот контраст бьет по мозгам сильнее, чем похмелье. Трудно чувствовать себя героем, когда стоишь в очереди за хлебом или пытаешься открыть заедающий замок в подъезде.

Часы на приборной панели показывали 07:15, когда я заглушил мотор во дворе.

Авачинск просыпался неохотно, словно пьяница после бурной пятницы. Серые сугробы, серое небо, серые лица людей, спешащих на остановку. Я взял спортивную сумку, которая после смены казалась набитой кирпичами, и поплелся к подъезду.

Лифт, как назло, не работал. На кнопке вызова красовался листок в клеточку с лаконичной надписью: «СЛОМАЛСЯ. ЖДИТЕ МАСТЕРА». Почерк был знакомым – нервным, с острыми углами. Кажется, я догадывался, кто автор этого объявления.

– Ну спасибо, – проворчал я, начиная подъем на пятый этаж пешком.

Каждая ступенька отдавалась в коленях глухой болью. Мышцы, остывшие после ночного адреналинового марафона, ныли и требовали покоя. Я мечтал только об одном: упасть лицом в подушку и провалиться в темноту часов на десять.

Завернул за угол к своей квартире и резко затормозил, едва не споткнувшись о пластиковое ведро.

В коридоре пахло хлоркой. Так сильно, что у меня защипало в носу. Запах больницы, стерильности и… безумия?

Прямо перед моей дверью, стоя на четвереньках, ползала моя соседка.

Она была одета в растянутую серую футболку с каким-то блеклым принтом и домашние штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого торчали, как антенны, китайские палочки для еды.

Она яростно, с каким-то маниакальным упорством терла пол тряпкой. Вправо-влево. Вправо-влево. Четкие, ритмичные движения, словно она пыталась стереть не грязь, а сам рисунок на старой метлахской плитке.

Она что-то бормотала себе под нос. Злое, сбивчивое.

– …вторник. Четная неделя. График. Где эта чертова Зинаида… Нельзя так. Нельзя оставлять… Грязь. Везде грязь…

Я стоял, замерев, и смотрел на эту сюрреалистичную картину. Семь утра. Нормальные люди пьют кофе или досматривают десятый сон. Моя соседка моет подъезд.

Она так увлеклась процессом, что не заметила моего появления. Я сделал шаг вперед. Подошва моего ботинка скрипнула по мокрому кафелю.

Тряпка в ее руке описала широкую дугу и едва не шлепнула по моему сапогу.

Она замерла. Плечи под футболкой напряглись. Она медленно подняла голову.

– Ты что творишь? – спросил я, искренне не понимая, что происходит.

Она посмотрела на меня снизу вверх. Очки в роговой оправе, как всегда, сползли на нос, но сейчас за ними не было того боевого блеска.

Под глазами у нее залегли темные, почти фиолетовые круги, резко выделяющиеся на бледной, как пергамент, коже. Губы были искусаны. Вид у нее был такой, будто она не спала недели две или только что вернулась с похорон. Изможденный, дерганый зверек.

– Убираю, – буркнула она, и голос ее прозвучал хрипло, без обычной язвительности. – Ослеп?

Она снова опустила голову и с удвоенной силой нажала на тряпку, словно хотела продавить пол насквозь.

– В семь утра? – я обошел ведро, стараясь держаться от нее подальше, как от неразорвавшейся бомбы. – Тебе заняться больше нечем? Или это хобби такое – общественные туалеты драить?

Ее рука с тряпкой замерла. Костяшки пальцев побелели.

– Сегодня вторник, – произнесла она, не глядя на меня. Тон был странным – механическим, плоским. – По графику влажная уборка. Уборщица не пришла. Зинаида Петровна не пришла. А сегодня вторник.

– И что? – я достал ключи, звеня ими в тишине подъезда. – Ну не пришла и не пришла. Запила, заболела, на Бали улетела. Мир не рухнул. Завтра помоет.

– Нельзя завтра! – она резко выпрямилась, сидя на пятках, и повернулась ко мне. В глазах плескалась паника. Настоящая, не наигранная. – Грязь нельзя оставлять! По графику сегодня. Если сбить график, все пойдет наперекосяк. Сначала пол, потом… потом пыль, потом микробы.

Она говорила быстро, глотая окончания слов, и нервно поправляла очки грязной рукой, оставляя мыльный развод на щеке.

– Ты посмотри, сколько песка! – она ткнула пальцем в абсолютно чистый, на мой взгляд, угол. – Ты на своих говноступах тащишь, другие тащат… Это же разносится! В квартиру, на кровать, в легкие!

Я смотрел на нее и чувствовал, как жалость смешивается с раздражением. Да она же поехавшая. Натурально поехавшая. Городская сумасшедшая с тряпкой.

– Слушай, «Мистер Пропер», – вздохнул я, вставляя ключ в замок. – Иди спать. Ты выглядишь так, будто тебя катком переехали. Пол чистый. Я тебе как специалист говорю, чище не будет. Хватит хлоркой дышать, токсикоманка.

– Не указывай мне, что делать, – огрызнулась она, но как-то вяло. Силы ее явно покидали. – И не наступай на мокрое! Я только протерла!

– Я сейчас на тебя наступлю, если не сдвинешься, – беззлобно пообещал я, открывая дверь.

Из квартиры тут же высунулась лохматая черная морда. Тор, услышав мой голос, радостно гавкнул и попытался вырваться в подъезд, чтобы поприветствовать хозяина и, возможно, помочь странной женщине с уборкой своим языком.

– Назад! – рявкнул я, преграждая ему путь ногой. – Сидеть!

Соседка при виде собаки вздрогнула и отползла вместе с ведром к своей двери, прижавшись спиной к косяку. Она смотрела на пса с ужасом, смешанным с брезгливостью.

– Убери… убери его, – прошептала она. – Он грязный. С него шерсть летит.

– Он чище, чем этот подъезд до твоего прихода, – фыркнул я. – Бывай, соседка. И завязывай с уборкой, а то дыру протрешь, к соседям снизу провалишься.

Я зашел в квартиру и захлопнул дверь, отсекая запах хлорки и вид этой странной, жалкой фигурки на полу.

– Ну и дурдом, брат, – сказал я Тору, который тут же начал тыкаться носом мне в колени, требуя ласки. – Одна по ночам в стенах скребется, другая по утрам полы в подъезде намывает. Не дом, а отделение неврозов.

Я почесал пса за ухом, чувствуя, как напряжение отпускает. Но перед глазами все еще стояло ее лицо. Бледное, с огромными темными кругами и испуганными глазами за стеклами очков.

«Вторник. График. Нельзя завтра».

– Психованная, – вслух решил я, стягивая куртку.

Но почему-то внутри шевельнулось неприятное чувство. Словно я пнул котенка.

– Ладно, Тор, – я пошел на кухню, перешагивая через разбросанные игрушки пса. – Сейчас пожрем, погуляем, и спать.

***

Я быстро переоделся, натянул джинсы и свитер прямо на голое тело, схватил поводок. Тор, чувствуя мою нервозность, даже не стал радостно скакать, а деловито потрусил к выходу.

В подъезде было пусто, но запах хлорки стоял такой, что резало глаза. Пол блестел, как зеркало в операционной. Соседки не было, но ведро с тряпкой сиротливо стояли у ее двери.

Мы с Тором сделали быстрый круг по двору. Пес сделал свои дела, понюхал пару сугробов, и мы вернулись. Ведро все еще стояло там же.

– Ну, хоть угомонилась, – пробормотал я, закрывая дверь на все замки.

Я насыпал Тору полную миску корма, сам наскоро проглотил пару бутербродов, запивая их холодным чаем, и, наконец, рухнул в постель.

Блаженство.

Мышцы расслабились, тяжесть отпустила спину. Я закрыл глаза, проваливаясь в дремоту. Тишина…

Вжик. Вжик. Вжик.

Я открыл один глаз. Показалось?

Вжик. Вжик.

Звук был глухой, ритмичный, монотонный. Он просачивался через входную дверь, через стены, въедался в мозг. Кто-то тер пол. Снова. Или все еще?

Я накрыл голову подушкой.

Вжик-вжик.

Я пытался думать о хорошем. О Яне из диспетчерской. О ее голосе. О том, как мы спасли парня. Но романтические мысли разбивались о ритмичный шоркающий звук тряпки по кафелю.

Я провалился в сон, но это был не сон, а мучение. Мне снилось, что я тру палубу на «Титанике», а айсберг уже рядом.

Проснулся я рывком. В комнате было светло – солнце пробилось сквозь тучи. Я посмотрел на часы.

10:15.

Прошло почти три часа с того момента, как я вернулся.

В коридоре стояла тишина. Наконец-то. Я перевернулся на другой бок, собираясь доспать свое, как вдруг…

Вжик. Вжик.

Да вы издеваетесь?!

Она что, дура совсем? Там плитка уже должна была истончиться до бетона! Сколько можно тереть один и тот же квадратный метр? Два часа? Три? У нее там что, место преступления, и она кровь отмывает? Или джинна из пола вызвать пытается?

Я сел на кровати, чувствуя, как закипает раздражение. Спать под этот аккомпанемент было невозможно. Это была какая-то китайская пытка.

И тут ритмичное шуршание сменилось другими звуками. Глосами.

Сначала что-то тихое, жалобное, старческое. А потом – резкий, визгливый голос моей соседки.

– …почему в десять?! График висит для кого? Для меня? Я тут уже все сделала за вас! Вы понимаете, что вы нарушаете санитарные нормы?!

Я встал, пошатываясь от недосыпа, и вышел в коридор. Тор поднял голову с подстилки и вопросительно угукнул.

– Сейчас разберемся, друг, – мрачно пообещал я.

Я распахнул входную дверь.

Картина была жалкой. Посреди идеально, маниакально вымытого подъезда стояла Зинаида Петровна – наша уборщица, божий одуванчик лет семидесяти. Она держала в руках свое старое жестяное ведро и выглядела так, будто ее сейчас расстреляют. Она растерянно моргала, глядя на мою соседку.

А та нависала над старушкой, как коршун. Очки на носу, волосы дыбом, руки в красных пятнах от воды и химии.

– Я же просила! – отчитывала она бедную женщину, тыча пальцем в график на стене. – Вторник, 8:00! А сейчас сколько? Десять! За эти два часа тут прошли три человека! Три! Вы понимаете, сколько бактерий они разнесли? Мне пришлось самой… всё самой! За что мы платим управляющей компании? За халатность?

– Деточка, да я ж приболела… – лепетала уборщица, прижимая ведро к груди. – Автобус задержали… Да тут чисто же, я сейчас быстренько…

– Не надо «быстренько»! Надо качественно и вовремя! Это безответственность! Это…

Мое терпение лопнуло. Я шагнул в коридор, перегораживая собой свет.

– Эй, – гаркнул я так, что обе женщины подпрыгнули.

Соседка резко обернулась. Глаза за стеклами очков метали молнии, но вид у нее был совершенно безумный.

– Ты чего к человеку привязалась? – спросил я, складывая руки на груди. – Зинаида Петровна, идите домой. Чисто тут. Эта… энтузиастка уже все вылизала. Я подтверждаю.

– Но… – начала было уборщица.

– Идите, идите, – я махнул ей рукой. – Нечего вам тут выслушивать.

Старушка, благодарно кивнув, поспешила ретироваться на этаж ниже, гремя ведром.

Мы остались одни. Я и это недоразумение в растянутой футболке. Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном.

– Ты зачем вмешиваешься? – прошипела она, наступая на меня. – Это не твое дело! Она нарушила график! Порядок должен быть! Если не следить за порядком, начнется хаос! Грязь, болезни, все рухнет!

Она говорила быстро, сбивчиво, зрачки у нее были расширены.

Я криво усмехнулся и ляпнул первое, что пришло в голову, просто чтобы заткнуть этот фонтан бреда:

– Слушай, истеричка, ты таблетки свои давно пила? А то тебя уже кроет не по-детски. Три часа пол драить – это клиника.

Я сказал это в шутку. Грубую, злую шутку уставшего мужика.

Но эффект был такой, словно я ударил ее током.

Она замерла на полуслове. Рот захлопнулся. Гнев на лице мгновенно сменился выражением абсолютного, животного ужаса. Она уставилась на меня так, будто я только что прочитал ее самые сокровенные мысли.

– Что? – прошептала она одними губами.

Я удивленно поднял бровь. Попал? Серьезно?

Она вдруг судорожно охнула, бросила тряпку прямо на пол и начала лихорадочно хлопать себя по карманам домашних штанов. Руки у нее тряслись. Она выхватила телефон, чуть не уронив его, и начала тыкать в экран дрожащим пальцем.

– Нет, нет, нет… – бормотала она, глядя на дисплей.

Ее лицо побелело еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда.

– Блять! – выдохнула она громко и отчетливо.

Это прозвучало так искренне и испуганно, что мне стало не по себе.

Она подняла на меня глаза – в них плескалась паника пополам со слезами – и, не сказав больше ни слова, метнулась к своей двери. Ключ не попадал в скважину, она тихо скулила от спешки. Наконец, дверь поддалась, она юркнула внутрь и с грохотом захлопнула ее за собой. Щелкнул замок. Потом второй.

Я остался стоять в идеально чистом подъезде, глядя на закрытую дверь и брошенную на полу мокрую тряпку.

– Реально не выпила?

Глава 5

Есть у меня в жизни одна проблема, помасштабнее лесных пожаров. Зовут её Катя.

Катя – моя младшая сестра. Ей двадцать пять, у неё рыжие кудри, как взрыв на макаронной фабрике, и энергии столько, что можно запитать небольшую атомную электростанцию. А еще у неё есть ключи от моей квартиры.

Это была вынужденная мера. Тор – парень серьезный, ему нужно гулять, есть и справлять нужду не по графику моих караулов «сутки через трое», а каждый день. Поэтому, когда я задерживаюсь на службе или, как сегодня, меня вызывают в управление писать отчеты по списанию ГСМ, Катя берет на себя роль «собачьей няньки».

В этот день я возвращался домой злой как черт. Бюрократия выматывает сильнее огня. Настроение было паршивое. Хотелось тишины, темноты и чтобы никто не трогал. Особенно соседка.

После утренней сцены с таблетками, «графиком уборки» и моим неудачным юмором, я меньше всего хотел снова нарваться на её истерику или лекцию о бактериях. Я поднимался на свой этаж, стараясь ступать тихо, как ниндзя в берцах, готовясь к привычному запаху хлорки.

Но вместо тишины я услышал звук, который в этом месте казался таким же неуместным, как балерина на пожаре.

Смех.

Звонкий, девчачий, переливчатый смех. И не один голос, а два.

Я замер на площадке между этажами. Один голос я узнал сразу – Катька ржала так, что, наверное, вибрировали перила. А вот второй…

Второй голос был тише, мелодичнее, но тоже смеялся. Искренне, легко.

Я осторожно поднялся на пролет. Картина, которая открылась моим глазам, заставила меня протереть их, чтобы убедиться, что у меня нет галлюцинаций от переутомления.

Дверь моей квартиры была распахнута. На пороге сидел Тор, довольный жизнью, с высунутым языком и поводком, небрежно брошенным на пол. Рядом с ним, присев на корточки и совершенно не боясь испачкать модные джинсы о пол подъезда, сидела Катя. Она что-то активно рассказывала, размахивая руками.

А напротив них, прислонившись спиной к косяку своей бронированной двери, стояла она.

Моя «чокнутая» соседка.

На ней не было ни очков, ни той ужасной шапки с помпоном, ни бесформенного пуховика. Волосы распущены и мягко падали на плечи, на лице – легкая улыбка, от которой на щеках появились ямочки. Она была одета в простой домашний костюм, но выглядела… нормальной. Даже симпатичной.

– …и представляешь, он такой: «Девушка, вашей маме зять не нужен?», а Тор как гавкнет! Мужик чуть в сугроб не сел! – заливалась Катя.

Соседка рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.

– Серьезно? – переспросила она. Голос звучал чисто, без той нервной дрожи и агрессии, к которой я привык. – Бедный парень. Хотя с таким защитником тебе, наверное, спокойно ходить по вечерам.

– Да он трус! – махнула рукой Катя, трепля пса за ухом. – Тор мухи не обидит. Правда, мальчик? Только слюнями зальет от любви.

Тор утвердительно гавкнул и потянулся носом к соседке.

Я напрягся, ожидая визга «Уберите зверя!». Но визга не последовало. Соседка лишь слегка отстранилась, сохраняя дистанцию, но улыбка не исчезла с её лица.

– Он милый, – сказала она мягко. – Издалека. Просто… очень большой.

Я стоял и не мог поверить. Эта девушка утром устроила истерику из-за сбитого графика уборки, орала на меня, ползала на карачках, а сейчас мило щебечет с моей сестрой?

– Кхм, – громко кашлянул я, выходя из тени. – Не помешал?

Эффект был мгновенным. Словно я щелкнул выключателем или бросил камень в стаю голубей.

Улыбка с лица соседки исчезла, как будто её стерли ластиком. Она мгновенно выпрямилась, плечи напряглись, на лицо вернулась привычная маска отчуждения и испуга. Она судорожно поправила футболку, словно та вдруг стала ей мала, и сделала шаг назад, вглубь своей квартиры, подальше от меня.

– О, явился не запылился! – радостно воскликнула Катя, поднимаясь. – Привет, братец! А мы тут с твоей соседкой болтаем. Ты знал, что она книги пишет?

Я подошел ближе, звеня ключами. Соседка смотрела куда-то мне в район ботинок, избегая встречаться взглядом.

– Пишет? – переспросил я, с интересом глядя на зажатую фигурку у двери. – Не знал. Думал, её призвание – клининг и скандалы.

Соседка вспыхнула. Она резко подняла голову, но смотрела не на меня, а на Катю.

– Мне пора, – бросила она сухо. – Дела.

– Ой, подожди! – Катя попыталась её остановить. – Мы же не договорили про тот рецепт пирога! Ты обещала ссылку скинуть!

– Извини. Потом.

Она метнула в мою сторону быстрый, колючий взгляд, полный неприязни, и захлопнула дверь. Щелкнул замок. Потом лязгнула цепочка. И еще один оборот ключа.

В подъезде повисла тишина.

Катя удивленно моргнула, глядя на закрытую дверь, потом перевела взгляд на меня.

– Глеб, ты чего такой токсичный? – спросила она, уперев руки в боки. – Пришел и распугал человека. Она же нормальная девчонка была, пока ты не появился.

– Нормальная? – я хмыкнул, подталкивая Тора в квартиру. – Кать, ты её пять минут знаешь. А я с ней живу через стенку. Она не нормальная. Она психованная. Ты бы видела, что она сегодня утром устроила.

Мы зашли домой. Катя разулась, по-хозяйски прошла на кухню и включила чайник.

– Да брось, – отмахнулась она. – Мы с ней полчаса трепались, пока я Тора вытирала после прогулки. Она вышла мусор вынести, увидела пса, шарахнулась сначала. А я ей говорю: «Не бойтесь, он просто хочет познакомиться». Слово за слово… Она вежливая, начитанная. Смешная даже. И готовит, говорит, вкусно.

– Смешная? – я сел за стол, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с недоумением. – Катя, она сегодня утром мне чуть дверь не вынесла из-за того, что Тор потянулся. Она помешана на чистоте, моет подъезд хлоркой и, кажется, считает меня биологическим оружием.

Катя достала кружки, посмотрела на меня скептически.

– Может, ты просто подход к ней не нашел? Ты же у нас медведь. Рычишь, топаешь, шутишь плоско. А она, видно, девочка тонкой душевной организации. Писательница все-таки. Творческая личность.

– Тонкой, ага, – фыркнул я. – Там не организация, там минное поле. Шаг влево, шаг вправо – взрыв.

– Не знаю, – Катя пожала плечами, наливая чай. – Со мной она была адекватной. Может, дело в тебе, братик? Может, ты её пугаешь? Ты себя в зеркало видел? Трехдневная щетина, взгляд убийцы. Я бы тоже от тебя закрылась на три замка.

– Я всех пугаю, работа такая, – огрызнулся я. – Ладно, спасибо, что с Тором погуляла.

– Обращайтесь, – улыбнулась сестра. – Но с соседкой ты зря так. У неё глаза грустные. Одинокие. И, кстати, зовут-то её как? А то мы так заболтались, что даже не представились.

– Понятия не имею, – соврал я, хотя мне и самому стало интересно. – Гремлин её зовут. Или Фрекен Бок.

Катя ушла через час. А я остался сидеть на кухне, слушая тишину за стеной.

Смеялась. Она смеялась. И про пироги говорила.

Почему с моей сестрой она может быть нормальной, веселой девчонкой, а со мной превращается в дерганое чудовище? Что со мной не так?

«Она просто двуличная, Глеб, – сказал я сам себе. – Актриса погорелого театра. На людях – паинька, а с соседями – ведьма. Держись от неё подальше».

Но смех… этот смех звучал у меня в голове. И почему-то он казался мне смутно знакомым.

За стеной послышался ритмичный шорох.

Вжик. Вжик.

Она снова мыла пол.

– Ну вот, – я мстительно улыбнулся Тору. – Всё вернулось на круги своя. Золушка вышла на тропу войны с микробами. А то ишь ты, «нормальная девчонка».

Я допил чай и пошел собираться. Парни звали в бар, и мне срочно нужно было выпить, чтобы выкинуть из головы эту странную девицу и её метаморфозы.