Читать онлайн Цепляясь за лёд бесплатно

Глава 1

Пролог

Четырнадцать часов в воздухе превратили мои мысли в выжженную пустыню. Я не спал, не ел, только смотрел в иллюминатор на серую вату облаков и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Как только шасси коснулись канадской земли, я уже был у выхода.

Аэропорт, паспортный контроль, бешеная гонка на такси по заснеженному городу – всё это слилось в одну серую полосу. В голове стучало только одно имя: Эмма.

Когда я влетел в холл госпиталя, запах антисептика ударил в нос, вызвав тошноту. Я рванул к лифтам, сердце заходилось в неистовом ритме, как перед самым жестким матчем в моей жизни. Но на этаже реанимации, прямо перед дверями отделения, путь мне преградила фигура, которую я ненавидел больше всего на свете.

Зейн. Он сидел на скамье, вальяжно откинувшись назад, но, завидев меня, тут же поднялся. На его лице не было ни капли сочувствия – только та самая скользкая, ядовитая ухмылка.

– Куда прёшь, капитан? – его голос прозвучал как скрежет металла по льду.

– Свали с дороги, Зейн, – прохрипел я, пытаясь обойти его. – Я должен её увидеть.

Он шагнул в сторону, снова перекрывая мне путь. Его глаза сузились, в них промелькнуло что-то торжествующее.

– Тебе здесь не рады, Алекс. Эмма… она видела всё. Твои «похождения» с Мираэль вчера обсуждал весь стадион. Ты думал, она не узнает?

– О чём ты несешь? Какие похождения? – я схватил его за грудки, притягивая к себе. – Я в Чехии был, подонок!

Зейн рассмеялся мне в лицо, этот смех был полон яда.

– Поздно оправдываться. Она вычеркнула тебя из жизни ещё до того, как ударилась головой о лёд. Знаешь, что она сказала Надежде перед выходом? Что ей нужен нормальный мужчина рядом, а не предатель. И знаешь что? Этот мужчина уже здесь. Ей не нужен ты, Алекс. У неё теперь есть другой. Уходи, пока я не позвал охрану.

Внутри меня что-то оборвалось. Весь страх за неё, вся усталость и ярость от его слов взорвались во мне, как граната. Я не соображал, что делаю.

Удар. Мой кулак с глухим звуком врезался ему в челюсть. Зейн отлетел к стене, но тут же бросился на меня. Мы повалились на пол, сбивая стойку с антисептиком и каталку, стоявшую в коридоре. Я бил его, не чувствуя боли в разбитых костяшках, перед глазами была только кровавая пелена.

– Ты… лжёшь! – рычал я, вжимая его в кафель.

– Алекс! Зейн! Прекратите немедленно! – этот крик разрезал воздух, заставив меня на секунду замереть.

У входа в холл стояла мама. Она выглядела постаревшей на десять лет за одну ночь. Её лицо было бледным, глаза – красными от слёз, а в руках она сжимала какой-то медицинский отчет.

– Мама… – я попытался подняться, тяжело дыша.

– Замолчи! – сорвалась она на крик, в её голосе была такая нечеловеческая боль, что я отпрянул. – Вы что здесь устроили? Там, за этой дверью, моя ученица и твой близкий человек борется за жизнь! А вы… вы ведете себя как животные!

– Он не пускает меня к ней! – выкрикнул я, вытирая кровь с губы.

– И правильно делает! – Надежда шагнула ко мне, я увидел в её взгляде разочарование, которое обожгло сильнее любого удара. – Ты прилетел, чтобы устроить здесь бойню? Эмме нужен покой, а не твои истерики! Уходи, Алекс. Сейчас же!

– Мама, ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – она указала рукой на выход. – Охрана!

Двое массивных парней в форме уже бежали по коридору. Они подхватили меня под руки, волоча к лифту. Зейн, вытирая разбитый нос, смотрел мне вслед с победным блеском в глазах.

– Эмма! – закричал я, пытаясь вырваться, но двери лифта безжалостно захлопнулись.

Меня вышвырнули на морозный воздух. Я остался стоять на крыльце чужой больницы в чужой стране, понимая, что меня только что лишили последнего – возможности просто подержать её за руку.

Холодный канадский воздух обжег легкие, но я этого почти не почувствовал. Я стоял на ступенях госпиталя, глядя на свои дрожащие руки. Костяшки были разбиты в кровь, кожа на губе лопнула и ныла, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, который образовался в груди.

«У неё теперь есть другой».

«Весь стадион обсуждал твои похождения».

Слова Зейна крутились в голове, как заезженная пластинка. Откуда? Как? Я был в Чехии, я жил от тренировки до тренировки, засыпая с её именем на губах. А теперь моя собственная мать вышвырнула меня на улицу, как бешеного пса, защищая этого подонка.

Я достал телефон. Экран был заляпан чем-то липким – кажется, кровью Зейна. Пальцы соскальзывали, пока я искал номер Грэма.

– Алло, – выдохнул я, когда на том конце подняли трубку. Голос звучал так, будто я только что вышел из тяжелого нокаута.

– Алекс? Ты где? Ты прилетел? – голос Грэма был тревожным. – Я в новостях видел… там полный кошмар, чувак. Про Эмму говорят во всех спортивных сводках.

– Меня выгнали, Грэм, – я привалился спиной к холодной стене здания и медленно сполз вниз, на корточки. – Мама выгнала. Охрана вывела под руки. Там Зейн… он сказал, что она не хочет меня видеть. Что у неё кто-то есть.

Наступила тишина. Я слышал только свое тяжелое дыхание и далекий гул машин.

– Что за бред? – наконец произнес Грэм. – Какой «кто-то»? Вы же…

– Я не знаю! – я сорвался на крик, и случайный прохожий испуганно отшатнулся от меня. – Я ничего не понимаю. Она в реанимации, Грэм. Она может умереть, думая, что я её предал. А я даже не могу зайти в палату и просто посмотреть на неё!

Я закрыл глаза, чувствуя, как горячая влага подступает к глазам. Это было дно. Полное, беспросветное дно. Четырнадцать часов полета ради того, чтобы оказаться на тротуаре с разбитым лицом и клеймом изменника.

– Так, слушай меня, – голос Грэма стал твердым, по-капитански решительным. – Ты сейчас замерзнешь там к чертям. Я в десяти минутах от центра. Скидывай геолокацию.

– Грэм, я должен вернуться туда, я должен…

– Ты сейчас никуда не зайдешь, тебя просто арестуют, – отрезал он. – Тебе нужно выдохнуть. Я заберу тебя. Поедем ко мне или в какой-нибудь тихий бар. Тебе нужно выпить, Алекс. Иначе ты просто сойдешь с ума или разнесешь эту больницу до основания. Жди.

Я сбросил вызов и уронил голову на колени. Снег падал на мои плечи, не тая. В голове всплывали кадры из её выступления – то самое падение, которое я пересмотрел сотню раз в самолете. Тишина зала. Красное пятно на льду.

Я не знал, как жить дальше, если она не проснется. И еще меньше я знал, как смотреть ей в глаза, если Зейн сказал правду.

Черный внедорожник Грэма затормозил у тротуара спустя десять минут, взметнув облако снежной пыли. Друг выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Увидев меня – сидящего на корточках, с разбитым лицом и в полубессознательном состоянии от усталости и горя, – он чертыхнулся так, что его услышал весь квартал.

– Мать твою, Алекс! – Грэм подлетел ко мне, хватая за плечи и буквально втягивая на ноги. – Ты на себя посмотри. Ты не в больницу приехал, ты как будто из мясорубки вылез.

Я ничего не ответил. Ноги были ватными, а перед глазами всё плыло. Грэм затащил меня в салон, где жарко работал обогреватель, и рванул с места.

– Куда мы… – прохрипел я, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Я должен быть там. Вдруг она очнется?

– В таком виде тебя туда даже под дулом пистолета не пустят, – отрезал Грэм, нервно крутя руль. – Тебе нужно прийти в себя. Ты не спал сутки, пролетел полмира и ввязался в драку в отделении реанимации. Если ты сейчас свалишься с сердечным приступом, Эмме это точно не поможет.

Мы остановились у небольшого, полупустого бара в паре кварталов от госпиталя. Внутри было темно, пахло старым деревом и крепким хмелем. Грэм практически дотащил меня до дальнего столика в углу, где нас никто не мог видеть.

– Двойной виски. Два, – бросил он бармену, даже не глядя в меню.

Когда перед нами поставили стаканы, я просто смотрел на янтарную жидкость, не в силах пошевелиться.

– Пей, – скомандовал Грэм. – Это приказ, капитан.

Я сделал глоток. Обжигающая жидкость прошла по горлу, немного утихомирив дрожь во всём теле.

– Он сказал, что у неё кто-то есть, – тихо произнес я, глядя в одну точку. – Грэм, он стоял там с таким видом, будто он – хозяин положения. А мама… она смотрела на меня так, будто я – грязь. Она верит ему. Почему она верит ему, а не собственному сыну?

– Слушай, Алекс, – Грэм подался вперед, понизив голос. – Всё это дерьмово пахнет. Зейн – скользкий тип, мы все это знаем. Но Надежда сейчас не в себе. Её лучшая ученица, её «дочь» на льду чуть не погибла у неё на глазах. Она в стрессе, она не соображает.

– А Эмма? – я поднял на него глаза, полные боли. – Зейн сказал, что она видела какие-то фото. Что я был с Мираэль. Но я не был с ней! Я тренировался, я звонил Эмме каждую свободную минуту, пока она не перестала брать трубку.

Я вспомнил тот последний день перед её выступлением. Она не отвечала. Я думал – настраивается, нервничает. А оказалось, она в это время «знала», что я ей изменяю.

– Я люблю её, Грэм. Больше жизни люблю, – мой голос сорвался, я сжал стакан так, что он жалобно хрустнул. – Если она не проснется… или если она проснется и посмотрит на меня с той же ненавистью, что и мама… я не знаю, что я сделаю.

– Эй, посмотри на меня, – Грэм ударил ладонью по столу, заставляя меня сфокусироваться. – Ты – Алекс Ньюман. Ты лучший капитан лиги. Ты не сдаешься на льду, даже когда счет пять-ноль не в твою пользу. Сейчас мы допьем, ты поедешь ко мне, примешь душ и поспишь хотя бы три часа. А потом мы вернемся в ту больницу. И мы найдем способ пробраться к ней. Понял?

Я кивнул, хотя внутри всё выло от бессилия. Я чувствовал себя запертым в ловушке: между любовью, ложью Зейна и белым потолком реанимации, за которым сейчас решалась судьба моей Синеглазки.

– Да, – выдохнул я, допивая виски одним глотком. – Мы вернемся.

Второй стакан сменился третьим, пятым… Я перестал считать. Жгучая жидкость больше не обжигала, она просто заполняла пустоту внутри, превращая острые осколки мыслей в туманную кашу.

– Хватит, Алекс. Ты уже за край заходишь, – Грэм накрыл мой стакан ладонью, когда я попытался подозвать бармена снова.

– Отвали, – прохрипел я, пытаясь отодвинуть его руку. Мои движения стали тяжелыми, неповоротливыми, словно я внезапно оказался под толщей воды. – Ты не понимаешь… Она там одна. Мама меня ненавидит. А этот подонок… он стоит рядом с ней.

Я хотел сказать еще что-то, но слова запутались. Перед глазами поплыли софиты, лед, искаженное триумфом лицо Зейна. Я видел ту самую фотографию – точнее, представлял её, потому что в реальности я видел лишь обрывки её историй в Instagram. Образ Мираэль, прижимающейся к кому-то, кого все приняли за меня, жег мозг сильнее спирта.

– Всё, приплыли, – Грэм тяжело вздохнул и поднялся. – Ты в стельку, капитан. Пошли.

– Я… я должен к Эмме… – я попытался встать, но мир резко качнулся в сторону. Стул с грохотом повалился на пол.

Грэм подхватил меня под мышку, не давая рухнуть. Я был тяжелее него, но он, как настоящий защитник, просто пер напролом. Он буквально вытащил меня на улицу, где морозный воздух на секунду привел меня в чувство, но тут же вызвал приступ тошноты.

– Эмма… – пробормотал я, когда он заталкивал меня на заднее сиденье своей машины. – Скажи ей… я не был там…

Дальше всё превратилось в рваные кадры. Потолок машины, свет фонарей, мелькающий за окном, тяжелые шаги Грэма, тащившего меня по лестнице в свою квартиру. Помню, как рухнул на кровать, даже не снимая ботинок. Грэм что-то ворчал, стаскивая с меня кроссовки и накрывая одеялом, но я уже проваливался в черную, бездонную яму.

Это не был сон. Это было забытье.

Мне снился лёд. Бесконечный, идеально ровный и прозрачный. Я бежал по нему, пытаясь догнать Эмму, но она скользила всё дальше, а за ней тянулся кровавый след. Я кричал её имя, но голоса не было. А потом лёд под моими ногами треснул, и я упал в ледяную бездну, где не было ни света, ни звука.

Я открыл глаза от того, что в комнате было слишком светло. Голова взорвалась острой болью при первой же попытке пошевелиться. Во рту было сухо, как в пустыне, а во всем теле – свинцовая тяжесть.

Я с трудом сел на кровати, пытаясь понять, где нахожусь. Квартира Грэма. На тумбочке стоял стакан воды и пара таблеток аспирина.

– Очнулся? – Грэм стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он выглядел уставшим и непривычно серьезным.

– Который час? – мой голос был похож на шелест наждачной бумаги.

– Шесть вечера, Алекс.

– Вечера? – я нахмурился, пытаясь сообразить. – Сколько я спал? Часов десять?

Грэм покачал головой и подошел ближе, протягивая мне телефон.

– Ты проспал сутки, друг. Сейчас вечер следующего дня.

Холод, не имеющий отношения к канадской зиме, пробежал по моей спине. Сутки. Я проспал целые сутки, пока Эмма там… в том белом аду.

– Что с ней? – я схватил его за руку, игнорируя дикую головную боль. – Грэм, отвечай! Что с Эммой?!

Грэм отвел взгляд, мое сердце пропустило удар.

– Она пришла в себя сегодня утром, Алекс. Но… врачи говорят, там всё сложно. Память, состояние… и Зейн. Он всё еще там. Он не отходит от неё ни на шаг.

Я вскочил с кровати, едва не рухнув от головокружения. Двадцать четыре часа. Я потерял целые сутки.

– Ты с ума сошел! Куда ты в таком состоянии? – Грэм попытался удержать меня, когда я, шатаясь, рванул в коридор.

– Мне плевать на состояние! – я оттолкнул его руку и начал лихорадочно натягивать куртку прямо на мятую футболку. – Я проспал её пробуждение. Пока я здесь дрых в этой квартире, он был рядом. Он вливал ей в уши своё вранье!

Я выскочил на лестничную клетку. Квартира родителей Грэма была большой, тихой и пустой – идеальное место, чтобы спрятаться от мира, но сейчас она казалась мне клеткой. Грэм жил в хоккейной академии, и я был благодарен ему, что он привез меня именно сюда, подальше от лишних глаз, но сейчас мне нужно было в самое пекло.

– Стой! Я повезу, – крикнул Грэм, хватая ключи. – Ты за рулем и двух метров не проедешь, тебя до сих пор ведет.

Мы вылетели на улицу. Вечерний город встретил нас колючим снегом и пробками. Каждый красный свет светофора казался мне личным оскорблением. Я до боли сжимал кулаки, глядя на свои разбитые костяшки. Вчерашняя драка казалась чем-то из прошлой жизни, но гнев на Зейна только окреп, настоялся за сутки сна.

– Грэм, гони, – сквозь зубы бросил я. – Если он еще там, я его придушу прямо в коридоре, и пусть меня хоть пожизненно садят.

– Успокойся, – Грэм нервно постукивал пальцами по рулю. – В этот раз действуем умнее. Если нас опять вышвырнет охрана, мы к ней вообще не попадем. Надежда… твоя мать, она сейчас как цербер.

– Она защищает её от меня, – горько усмехнулся я. – Она верит, что я – причина, по которой её лучшая ученица лежит с пробитой головой. И она в чем-то права. Если бы я не…

– Перестань, – отрезал Грэм. – Ты ничего не делал. Тебя подставили.

Когда мы затормозили у входа в госпиталь, я уже не чувствовал ни похмелья, ни усталости. Только дикий, первобытный страх опоздать. Мы вошли в холл. В этот раз я натянул капюшон пониже и старался идти быстро, не привлекая внимания.

Мы поднялись на нужный этаж. Сердце колотилось в горле. Коридор реанимации был полупустым. У палаты Эммы никого не было – ни охраны, ни матери.

– Видишь? – шепнул Грэм. – Чисто. Иди. Я постою у лифта, если увижу твою маму или врачей – подам знак.

Я кивнул и медленно пошел к дверям. Мои ноги словно налились свинцом. Через узкое стеклянное окошко я увидел её. Эмма лежала на высокой больничной койке, её голова была забинтована, а лицо казалось прозрачным на фоне белых простыней. Она была жива. Она дышала.

Но я не был один. Рядом с ней, на стуле, вплотную придвинутом к кровати, сидел Зейн. Он держал её за руку – ту самую руку, которую я мечтал сжать последние сутки. Он что-то тихо говорил ей, склонившись почти к самому лицу, на его губах играла та самая спокойная, уверенная улыбка победителя.

Я коснулся ручки двери, но почувствовал как мне на плечо легла рука. Я замер, так и не открыв дверь. Тяжелая ладонь на плече заставила меня обернуться. Мама. Надежда стояла за моей спиной, в её глазах не было ни грамма тепла – только холодная дисциплина и усталость.

– Что ты здесь делаешь, Алекс? – её голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Почему ты не в Чехии? Ты сорвался из академии без предупреждения. Тебя вышвырнут за прогулы, ты понимаешь это? Ты ставишь на карту свою карьеру ради чего?

– Мама, Эмма… я должен её увидеть, – я попытался сделать шаг к двери, но она преградила мне путь.

– Эмма не знает, что ты здесь. И доктор запретил любые посещения, кроме самых близких, – она смерила меня тяжелым взглядом. – Ей нужен абсолютный покой. Любое волнение сейчас – это риск кровоизлияния. Как только она пойдет на поправку, сможешь приехать. А сейчас – уезжай обратно. Немедленно.

– А как же он? – я кивнул в сторону окна палаты, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости. – Почему Зейн там? Почему ему можно, а мне – нет? Чем он «ближе» мне?

Надежда отвела взгляд на секунду, а затем посмотрела мне прямо в глаза.

– Эмма сама попросила, чтобы Зейн сидел с ней. Это было её первое желание, когда она пришла в сознание.

Эти слова прошили меня насквозь. Я не поверил. Не мог поверить. Я снова прильнул к стеклу окна, надеясь увидеть в палате хоть какой-то знак того, что это ложь.

В этот момент Зейн, словно почувствовав мой взгляд, медленно склонился над кроватью. Он бережно, почти благоговейно поднес тонкие пальцы Эммы к своим губам и запечатлел на её руке долгий поцелуй. Эмма не отстранилась. Она лишь прикрыла глаза, и мне показалось, что на её бледном лице промелькнуло подобие умиротворения.

Внутри меня что-то окончательно рассыпалось в прах. Зейн не врал. Он победил. Пока я летел над океаном, пока я спал в пьяном угаре, мир перевернулся.

Я ничего не сказал. Слов больше не осталось. Я развернулся и пошел прочь по стерильно-белому коридору. Прошел мимо Грэма, который испуганно дернулся мне навстречу, пытаясь что-то спросить. Я не остановился. Лифт, холл, тяжелые стеклянные двери – и вот я снова на крыльце, в ледяных объятиях канадского вечера.

Дрожащими руками я достал пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. В сумерках вспыхнул и ровно загорелся вишневый огонек. Я затянулся, чувствуя, как едкий дым обжигает легкие, но это было приятное жжение – оно хоть немного заглушало тупую боль в груди.

– Алекс! Да постой ты! – Грэм выбежал следом, тяжело дыша. – Что случилось? Что тебе сказали? Почему ты ушел?

Я смотрел, как вишневый огонек сигареты медленно пожирает бумагу, превращая её в серый пепел. Точно так же Зейн только что доел мою жизнь.

– Всё кончено, Грэм, – тихо произнес я, выпуская густое облако дыма в морозный воздух. – Я её уже потерял.

– Ты несешь бред! – Грэм подскочил ко мне, хватая за рукав куртки. – Ты пролетел полмира не для того, чтобы сдаться у дверей! Ты видел её? Ты с ней говорил?

Я сделал последнюю затяжку. Дым был горьким, как и всё, что произошло со мной за последние сутки.

– Мне не нужно с ней говорить, Грэм, – ответил я, глядя в пустоту перед собой. – Я видел достаточно. Она выбрала его. Мама сказала… мама сказала, что это было её первое желание, когда она очнулась. Она хочет видеть его. Не меня.

– Твоя мать может ошибаться! Или Зейн её запутал! – Грэм почти кричал, пытаясь пробить брешь в моей броне из отчаяния. – Ты же знаешь Зейна, он мастер манипуляций. Эмма не могла так просто вычеркнуть тебя!

– Могла, – перебил я его, мой голос был пугающе спокойным. – Если она поверила в то, что видела. Если она решила, что я предал её в самый важный момент жизни. Знаешь, в чем проблема? Ей сейчас нельзя волноваться. А моё лицо для неё – это одно сплошное волнение. Зейн для неё сейчас – это покой. А я – разруха.

Я резко бросил окурок на заснеженный асфальт. Вишневый огонек еще секунду тлел в сумерках, прежде чем погаснуть.

И в этот момент в голове, как вспышка, прозвучал её голос. «Алекс, ну ты же не в лесу! Подними сейчас же!» – она всегда так говорила, когда я в спешке бросал мусор мимо урны. Она морщила свой маленький нос и смотрела на меня с таким напускным осуждением, что мне хотелось улыбаться.

Эта мысль прошила меня навылет. Она там, за этими стенами, борется за свою жизнь, а я даже в мелочах продолжаю её разочаровывать.

Медленно, словно через силу, я наклонился и подобрал окурок. Снег обжег пальцы. Я сделал несколько шагов к ближайшей мусорке и аккуратно опустил его в бак.

– Ты куда? – Грэм застыл, наблюдая за моими странными действиями.

– В аэропорт, – я не оборачивался.

– Алекс, постой! Ты не можешь просто уйти! Давай подождем до утра, давай найдем Мираэль, давай всё выясним!

Я остановился, но не повернулся к нему. Каждое слово Грэма было разумным, но во мне больше не было места для разума. Внутри была только выжженная земля.

– Нет, Грэм. Больше никаких «давай». Я возвращаюсь в Чехию. Если повезет – меня не вышвырнут из академии. Если нет – найду другой клуб. Мне нужно играть, понимаешь? Мне нужно убивать себя на льду, чтобы не чувствовать ничего из этого.

– Ты бежишь, – в голосе Грэма послышалось разочарование.

– Я ухожу, – поправил я его. – Ухожу, пока не сделал еще хуже. Ей нужен покой. Вот я и даю ей этот покой – без меня.

Я зашагал прочь от госпиталя, от Грэма, от сверкающих огней Оттавы, которая забрал у меня всё. Снег падал на плечи, заметая мои следы, а я шел вперед, чувствуя, как за спиной закрывается невидимая дверь в ту жизнь, где я когда-то был счастлив со своей Синеглазкой.

Глава 1

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней с того момента, как мой мир раскололся на «до» и «после» под холодным светом софитов.

Я лежала на самом центре пустого крытого катка, раскинув руки в стороны. Лед под спиной обжигал холодом даже сквозь плотную ткань моего черного тренировочного костюма, но мне это было нужно. Только этот холод давал мне чувство, что я еще что-то чувствую. В полутьме огромного зала потолок казался бесконечным черным небом, а гул вентиляции заменял мне музыку, которую я больше не могла слушать без боли.

Академия Хилстроу осталась в прошлом. Большой спорт – тоже. Моя карьера закончилась в тот миг, когда врачи вынесли вердикт после операции. Теперь коньки на моих ногах были лишь напоминанием о фантомных болях в затылке и душе. Я больше не прыгала. Я просто скользила в тишине, когда на катке никого не было.

Тихий, размеренный скрежет лезвий о лед нарушил мое одиночество. Я не повернула головы – знала, кто это. Звук приближался, а затем затих совсем рядом.

Зейн плавно опустился на лёд и лег рядом, точно в такую же позу. Его платиновые волосы рассыпались по белой поверхности, а голубые глаза отражали тусклый свет дежурных ламп. За этот год он стал единственным, кто не смотрел на меня с жалостью. Единственным, кто просто был рядом, когда остальные – включая ту, что я считала семьей – постепенно исчезли из моей жизни.

– Опять считаешь трещины на потолке? – тихо спросил он. Его голос в пустом зале прозвучал мягко, почти интимно.

– Пытаюсь вспомнить, каково это – летать, – ответила я, прикрыв глаза. – Но вспоминается только падение.

Зейн повернул голову ко мне. За этот год мы сблизились так, как я и представить не могла в тот день на трибунах. Он вытаскивал меня из депрессии, приносил книги в больницу, молчал вместе со мной часами. О том человеке, который когда-то был центром моей вселенной, мы не говорили никогда. Зейн стер его из моей реальности так тщательно, словно Алекса Ньюмана никогда не существовало. Я была уверена: Алекс просто испугался моей травмы и остался в своей Чехии, в своей новой жизни и Мираэль. Он даже не попытался приехать. Ни одного звонка, ни одного сообщения.

– Тебе не нужно летать, Эмма, – произнес Зейн, и я почувствовала, как он нашел мою руку на льду и слегка сжал мои пальцы. – Ты и на земле стоишь лучше всех, кого я знаю.

Я горько усмехнулась. Он не знал, что каждую ночь мне до сих пор снится один и тот же сон: вишневый огонек сигареты в темноте и чья-то уходящая спина, которую я никак не могу догнать.

– Почему ты всё еще здесь, Зейн? – спросила я, открыв глаза, и посмотрела на него. – Я больше не «золотая девочка» фигурного катания. Я просто девчонка с побитой головой и сломанной мечтой.

Зейн улыбнулся – той самой улыбкой, которая раньше меня бесила, а теперь стала единственным якорем.

– Потому что «золотая девочка» мне никогда не была нужна, – ответила он, в его голубых глазах блеснуло что-то пугающе искреннее. – Мне нужна была ты. Любая.

Я смотрела на него и заставляла себя верить в то, что это и есть моё спасение.

Холод подо мной казался вечным. Зейн не отпускал мою руку, его тепло ощущалось как нечто инородное на этом ледяном полотне. Он приподнялся на локте, нависая надо мной, свет дежурных ламп подчеркнул его острые скулы.

– Поехали отсюда, Эмма, – тихо сказал он. – Хватит кормить призраков. Этот каток… он тянет тебя назад.

Я сглотнула ком в горле. Он был прав. Каждый раз, приходя сюда, я пыталась найти ответы в тишине, но находила только тупую боль.

– Куда? – спросила я, глядя в его бесконечно голубые глаза.

– Куда угодно. Поужинаем, посмотрим дурацкий фильм. Просто… живи, Эмма. Позволь себе это.

Он помог мне подняться. Мои движения всё еще были немного неуверенными, память о травме порой отзывалась легким головокружением. Пока я переодевалась в раздевалке, я мельком взглянула в зеркало. Бледная, с потухшим взглядом – я едва узнавала в себе ту Эмму Розенберг, которая когда-то заставляла залы замирать.

Когда мы вышли на парковку, в лицо ударил холодный ночной воздух. Зейн достал ключи от машины, но на секунду замер. Его телефон завибрировал. Он быстро взглянул на экран, я заметила, как его челюсти сжались, а маска беззаботности на мгновение треснула.

– Всё в порядке? – спросила я, застегивая пальто.

– Да, – слишком быстро ответил он, убирая телефон в карман. – Просто спам. Идем.

Мы сели в машину, Зейн включил обогрев. В салоне запахло его дорогим парфюмом – смесью кедра и чего-то холодного. Мы ехали по ночным улицам Оттавы, мимо тех самых мест, которые я раньше любила. Город готовился к какому-то крупному спортивному событию: повсюду висели баннеры, мелькали афиши.

На одном из перекрестков мы остановились на красный. Мой взгляд упал на огромный экран над торговым центром. На нем крутили анонс предстоящего хоккейного матча «Оттава Мэйпл Фрост» против какой-то приглашенной европейской команды.

– Эмма, ты меня слышишь? – Зейн слегка коснулся моего колена, возвращая меня в реальность. – Я спрашиваю: паста или морепродукты? В «Ля Перль» сегодня отличный шеф-повар.

– Да, – машинально ответила я, не в силах сфокусироваться на меню, которое он уже успел прокрутить в голове. – Всё равно, Зейн. На твой вкус.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как пальцы сами собой находят тонкую металлическую полоску на левом запястье. Это было движение, ставшее за этот год рефлексом. Мой браслет. Тонкая гравировка под пальцами казалась почти осязаемой, даже через ткань рукава: «Цепляясь за лед, мы танцуем жизнь вместе».

Я помнила, как выбирала их. Это было наше первое и последнее Рождество – счастливое, пропитанное запахом хвои и предвкушением побед. Я помнила, как Алекс смеялся, когда я застегивала на его широком запястье такой же браслет. Его гравировка гласила: «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

В ту ночь мы верили, что лед – это наша опора. Оказалось, это была лишь иллюзия, которая рассыпалась под моими коньками в финале произвольной программы.

Интересно, где сейчас его браслет? Выбросил ли он его в тот же день, когда улетел? Или отдал Мираэль как ненужный трофей своего прошлого? При мысли об этом по коже пробежал мороз.

Зейн припарковал машину у ресторана и заглушил мотор. В салоне стало оглушительно тихо. Он повернулся ко мне, его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными.

– Пойдем, – Зейн вышел из машины и обошел её, чтобы открыть мне дверь.

Я вышла на тротуар, пряча руку с браслетом в карман пальто.

Ресторан встретил нас приглушенным светом и негромким джазом. Зейн галантно помог мне снять пальто, я на секунду замешкалась, поправляя рукав свитера, чтобы он надежнее скрывал мой браслет. Я не хотела новых упреков. Не сегодня.

Мы сели за столик у окна. Зейн заказал вино и, сложив руки в замок, внимательно посмотрел на меня.

– Как прошел день на работе? – спросил он с мягкой улыбкой. – Опять воевала со старой кофемашиной в холле?

– Машина сдалась первой, – попыталась пошутить я, но голос прозвучал бесцветно. – Всё как обычно, Зейн. Сотни людей, шум, вечно путающиеся шнурки на прокатных коньках…

Работа на катке была моей личной пыткой и единственным лекарством одновременно. Бывшая «надежда сборной», теперь я сидела в тесном окошке кассы или выдавала коньки зачуханным подросткам. Каждый раз, когда я протягивала очередную пару ботинок, я видела их глаза – полные азарта и предвкушения. Они видели во льду радость. Я видела в нем врага, который отобрал у меня всё, но к которому я продолжала возвращаться каждую ночь.

– Тебе нужно уходить оттуда, Эмма, – серьезно сказал Зейн, подвигая ко мне бокал. – Это место тебя убивает. Ты не должна видеть лед каждый божий день после того, что случилось.

– Я не могу иначе, – тихо ответила я. – Если я уйду с катка, я окончательно потеряю связь с реальностью. А так… когда все уходят, и я гашу свет в кассе… там остается только тишина. Я просто катаюсь. Без прыжков, без надрыва. Иногда мне кажется, что в этой пустоте я всё еще та, прежняя.

Зейн нахмурился. Он не любил эти мои ночные сеансы одиночества.

– Ты не та прежняя, Эмма. Ты лучше. Ты сильнее, потому что выжила. Но ты продолжаешь цепляться за обломки.

Он начал рассказывать что-то о своих делах, о новых контрактах и планах на отпуск, а я кивала, изображая интерес. Я смотрела на Зейна, слушала его уверенный голос, но в голове крутилась только одна мысль. Мы не говорили о прошлом, это было негласным правилом, но сегодня, после той рекламы на экране, плотина внутри меня дала трещину.

– Как там Надежда? – спросила я, перебив его рассказ о новом спонсоре.

Зейн замолчал. Его бокал замер на полпути к губам. Надежда была не просто моим бывшим тренером – она была матерью Алекса и человеком, который когда-то заменил мне семью. После травмы она навещала меня всего пару раз. Её взгляд, полный боли и какого-то странного, необъяснимого разочарования, жег меня сильнее, чем воспоминания о падении. Потом она просто исчезла, полностью сосредоточившись на Зейне.

– У неё всё отлично, Эмма, – голос Зейна стал сухим, он поставил бокал на стол. – Она сейчас в Чехии, на сборах. Ты же знаешь, она всегда ставит результат превыше всего.

– Она спрашивала обо мне? Хоть раз за последние полгода? – я не узнала свой голос, он дрожал.

Зейн вздохнул, накрыв мою ладонь своей. Его кожа была теплой, но я невольно почувствовала холод.

– Эмма, зачем ты бередишь старые раны? Надежда гордится твоим мужеством, но она тренер. Ей больно видеть тебя вне льда. Она… она решила, что тебе будет легче двигаться дальше, если она не будет постоянно напоминать тебе о карьере, которой больше нет.

«Карьере, которой нет». Эти слова Зейна всегда били наотмашь. Он закончил Хилстроу, он стал звездой, он был живым воплощением успеха, которого лишилась я. И Надежда теперь была его тренером. Она отдавала ему всё то время и те силы, которые когда-то принадлежали мне.

– Она была мне как мать, Зейн, – прошептала я, глядя на свое отражение в темном вине. – А теперь такое чувство, будто я умерла для всех них в тот день на арене. Все, кто был связан с Алексом… они просто стерли меня.

– Я не стер, – твердо произнес Зейн, сжимая мои пальцы чуть сильнее. – Я остался. И Надежда… она просто не умеет справляться с неудачами, ты же знаешь её характер. Для неё лед – это жизнь. Если ты не на льду, она не знает, как с тобой говорить.

Я снова начала крутить браслет на запястье. Цепляясь за лед… Мы танцуем жизнь вместе.

Надежда, наверное, тоже так думала. А когда лед под моими ногами предательски треснул, она просто ушла за тем, кто продолжал стоять крепко. За Зейном. Или уехала к сыну, который даже не нашел в себе сил позвонить.

– Значит, она в Чехии… – я отвела взгляд к окну. – Значит, она рядом с ним.

– Не думай об этом, – Зейн подозвал официанта. – Давай сменим тему. Ты заслужила этот вечер, и я не позволю призракам прошлого его испортить.

Зейн начал рассказывать о предстоящем ледовом шоу в Монреале, в котором он должен был участвовать как приглашенная звезда. Я старалась слушать, кивала в нужных местах и ковыряла вилкой свою пасту. Аппетит пропал окончательно, но я заставляла себя есть, чтобы не выглядеть жалко.

Однако в какой-то момент я почувствовала на себе его взгляд. Не тот привычный, дружеский или сочувствующий, к которому я привыкла за этот год. Этот взгляд был тяжелым, липким и каким-то… собственническим. Зейн не просто смотрел на меня, он изучал моё лицо так, словно видел в нем не человека, а драгоценный трофей, который наконец-то принадлежит ему.

Я хмыкнула и, отложив приборы, подняла на него глаза.

– Что такое, Зейн? У меня соус на щеке? – я попыталась перевести всё в шутку, но в груди неприятно кольнуло.

Он не улыбнулся в ответ. Его голубые глаза потемнели, в них отражалось пламя свечи, стоявшей на нашем столике. Он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь, но на этот раз не по-дружески. Его пальцы мягко погладили мою кожу, заставляя меня вздрогнуть.

– Ты сегодня особенно красивая, Эмма, – тихо произнес он, в его голосе появилась хрипотца. – Я смотрел на тебя и думал… Мы потеряли столько времени. Ты всё пытаешься зацепиться за прошлое, которое тебя предало, и не замечаешь того, кто готов ради тебя на всё.

Я замерла, не зная, что ответить. Это признание висело в воздухе весь год, но сейчас, когда он озвучил его, мне стало не по себе. В его взгляде было что-то пугающе искреннее, но за этой искренностью я чувствовала холодную уверенность человека, который долго ждал своего часа.

– Зейн, мы же договаривались… – начала я, пытаясь мягко высвободить руку.

– Мы ни о чем не договаривались, – перебил он, подавшись вперед. – Я просто ждал, пока ты залечишь раны. Но год прошел. Посмотри на меня. Я здесь. Я успешный, я преданный, и я люблю тебя гораздо сильнее, чем этот хоккеист когда-либо мог.

Я хотела возразить, хотела сказать, что любовь не измеряется успехом на льду, но что-то внутри меня сковало язык. Я хотела защитить ту память, что еще теплилась в сердце, но глядя на Зейна – на человека, который подавал мне стакан воды в больнице и слушал мой бред после наркоза, – я почувствовала себя неблагодарной. Разве я имею право защищать призрака перед тем, кто действительно был рядом?

Зейн, заметив мое замешательство, вдруг резко переменился в лице. Напряжение, только что искрившее между нами, исчезло, сменившись его привычной, непроницаемой маской.

– Ладно, забудь, что я сказал, – он откинулся на спинку стула и выпустил мою ладонь. – Кажется, я немного перегнул палку. Прости. Атмосфера этого города сегодня действует мне на нервы. Ты поела? – спросил он, его голос снова стал ровным и деловым.

– Да, – солгала я, отодвигая почти полную тарелку. Горло перехватило так, что я не смогла бы проглотить больше ни кусочка.

– Тогда пошли. У меня для тебя кое-что есть, – он поднялся и протянул мне руку, жестом призывая следовать за ним. – Маленький сюрприз. Тебе нужно переключиться.

Я послушно встала. Мы начали пробираться к выходу. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я шла, опустив голову, глядя только на свои ботинки и край длинного пальто.

Мы вышли на морозный воздух ночной улицы. Звук закрывающейся двери ресторана отсек шум голосов, но у меня в ушах всё еще звенел этот шепот. Мы быстро дошли до его машины, Зейн завел двигатель так резко, что шины взвизгнули на подмерзшем асфальте.

– Что это за сюрприз? – спросила я, пытаясь унять дрожь в руках, когда мы отъехали на безопасное расстояние.

Зейн молчал несколько минут, сосредоточенно ведя машину по темным переулкам. На его лице играли тени от уличных фонарей, делая его взгляд почти демоническим.

– Помнишь, ты говорила, что тебе не хватает той высоты, которую ты потеряла? – он мельком взглянул на меня. – Я достал ключи от старой тренировочной базы на окраине. Там сейчас никого нет. Только ты, я и лед. Но не тот лед, на котором ты продаешь билеты, Эмма. А настоящий. Твой. Я хочу, чтобы сегодня ты снова почувствовала себя королевой.

Я посмотрела на свои руки. «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

– Зейн, я не прыгаю… ты же знаешь. Доктор сказал…

– Тебе и не нужно прыгать для меня, – отрезал он. – Тебе нужно просто вспомнить, кто ты есть. И забыть о тех, кто этого не стоит.

Я смотрела в боковое стекло на мелькающие огни города, внутри меня поднялась холодная волна горечи. Еще десять минут назад в ресторане он убеждал меня, что лед меня убивает, что мне нужно уволиться с катка и перестать «цепляться за обломки». А теперь он везет меня на закрытую базу, чтобы я снова почувствовала себя «королевой».

Я издала короткий, сухой смешок и повернулась к нему, не скрывая сарказма.

– Как удобно ты переобуваешься, Зейн, – ядовито бросила я, вскинув бровь. – То лед – это мое проклятие, от которого мне нужно бежать, то вдруг «мой настоящий лед», на котором я должна что-то там вспомнить. Ты уж определись: я должна забыть, кто я такая, или играть в королеву по твоему расписанию, когда тебе захочется устроить красивый жест?

Зейн на мгновение сильнее сжал руль, его челюсть напряглась, но он не сорвался.

– Это другое, Эмма, – глухо ответил он. – На той общественной коробке, где ты работаешь, ты просто тень. А там… там ты будешь собой. Без толпы и жалостливых взглядов.

– О, спасибо за заботу, – я откинулась на сиденье, продолжая крутить браслет. – Но мне казалось, ты весь вечер доказывал, что «собой» я могу быть только рядом с тобой, а не на коньках. Или тебе просто нравится контролировать даже мои приступы ностальгии?

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – отчеканил он, сворачивая на темную дорогу, ведущую к окраине.

– Счастье не включается по щелчку выключателя на арене, – отрезала я.

Я понимала, что злюсь на него несправедливо. Он старался. Он был рядом. Но эта его манера решать за меня, что мне чувствовать и когда мне «вспоминать высоту», душила.

Зейн пытался заменить мне весь мир, но правда была в том, что в этом новом мире я чувствовала себя фарфоровой куклой, которую он бережно хранит в футляре, боясь, что я снова разобьюсь.

Мы подъехали к массивному зданию старой базы. Здесь было темно, только тусклый свет фонаря у входа выхватывал из темноты падающие снежинки. Зейн заглушил мотор и достал связку ключей.

– Мы приехали, – сказал он уже мягче, игнорируя мою колкость. – Просто попробуй, Эмма. Ради меня.

Я посмотрела на темные окна арены. Внутри всё сжалось. Год назад я выходила на такой же лед, полная надежд, а вернулась с него в карете скорой помощи.

– Ради тебя? – тихо переспросила я, выходя из машины. – Или чтобы ты убедился, что я окончательно принадлежу твоему сценарию?

Зейн ничего не ответил, лишь молча открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло тем самым запахом, который я знала с пяти лет: холодом, влагой и застывшим временем.

Глава 2

Глава 2

Мы вошли внутрь, и тяжелая дверь с глухим стуком отсекла нас от внешнего мира. Здесь, в глубине старой базы, тишина была иной – густой, почти осязаемой. Я замерла в темноте холла, вдыхая знакомый аромат канифоли и машинного масла от ледовых комбайнов.

Зейн не спешил зажигать основной свет. Я слышала его дыхание за спиной, а затем – щелчок выключателя. Но зажегся не резкий люминесцентный свет трибун.

Вдоль всего борта, по всему периметру катка, вспыхнули тысячи крошечных теплых огней. Золотистые гирлянды, развешанные на защитных стеклах, отражались в идеально гладком, свеж залитом льду, превращая его в зеркальное озеро, полное звезд. Но это было не всё. Под потолком заработал проектор, и на белоснежную поверхность льда начали падать огромные, медленно вращающиеся проекции созвездий. Казалось, всё пространство превратилось в открытый космос.

В центре круга, прямо на льду, стоял небольшой столик, накрытый белой скатертью, и два кресла, укутанных в пушистые меховые пледы.

– Зейн… – выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал холод. – Что это?

Он подошел ближе и встал так, чтобы я видела его профиль в золотистом сиянии огней. Его лицо было спокойным, почти торжественным.

– Сегодня особенная ночь, Эмма. Я знаю, как ты ненавидишь этот день. Знаю, что для тебя дата в календаре стала синонимом конца. Но я хочу, чтобы с этой минуты она стала началом.

Я невольно коснулась пальцами затылка. Ровно год назад. Тот же холод, тот же лед, а потом – темнота и вспышка невыносимой боли. Весь мир праздновал, а мой мир – умирал под аплодисменты зрителей, которые еще не поняли, что произошло.

– С днем рождения, Эмма, – тихо произнес Зейн.

Я сглотнула. Это поздравление прозвучало как выстрел.

– Ты решил отпраздновать день моего падения? – мой голос дрогнул от подступающей горечи. – Устроил ужин на могиле моей карьеры?

– Нет, – он повернулся ко мне и взял меня за плечи, заставляя смотреть в глаза. – Я решил вернуть тебе твой дом. Чтобы тебе не приходилось прятаться по ночам на общественных катках. Чтобы никто не смел смотреть на тебя с жалостью или указывать, сколько времени тебе проводить на льду.

Он замолчал на секунду, а затем вытащил из кармана пальто связку ключей с тяжелым металлическим брелоком.

– Я купил эту базу, Эмма. Всё это здание, этот лед, эти трибуны. Теперь это твоя территория. Твой личный замок. Здесь ты можешь быть кем угодно – королевой, призраком или просто девушкой, которая любит скользить в тишине. Это мой подарок тебе.

Я смотрела на ключи в его руке, у меня закружилась голова. Огромный спортивный комплекс, профессиональный лед, база, за которую когда-то боролись клубы… Он просто купил её. Как покупают букет цветов или дорогую безделушку.

– Ты… ты сумасшедший, – прошептала я, отступая на шаг. – Зейн, это безумие. Зачем?

– Потому что я могу это сделать для тебя, – в его голосе прорезалась та самая сталь, которую я видела у него только на соревнованиях. – Потому что я хочу, чтобы ты знала: я единственный, кто верит в твое будущее так же сильно, как ты когда-то верила в свое золото. Тебе больше не нужно работать в кассе. Тебе вообще больше ничего не нужно делать, кроме того, что ты захочешь сама.

Я обвела взглядом сияющий каток. Золотистые огни гирлянд, созвездия под ногами… Это было невероятно красиво и одновременно пугающе. Этот подарок не был просто жестом любви. Это был фундамент новой реальности, которую он построил вокруг меня. Крепость, из которой мне теперь не было смысла уходить.

– Подойди к нему, Эмма, – он мягко подтолкнул меня к борту. – Твой лед ждет тебя. Без прошлого. Без Алекса. Без Надежды. Только ты и я.

Я подошла к самому краю и коснулась ладонью холодного борта. Вибрация льда, казалось, передалась моим пальцам. В этом месте действительно не было никого, кроме нас. Тишина была абсолютной, если не считать тихого гудения холодильных установок.

Но в этой тишине я вдруг отчетливо услышала другой звук – призрачный шепот того самого дня. Стук клюшки о борт, смех Алекса в раздевалке, строгий голос Надежды…

– Ты хочешь, чтобы я здесь снова начала прыгать? – спросила я, не оборачиваясь.

– Я хочу, чтобы ты здесь была счастлива, – ответил Зейн, подходя вплотную и обнимая меня за талию. – И, если твое счастье – в прыжках, мы вернем их. Если в тишине – мы закроем двери для всех навсегда.

Он наклонился к моему уху, его дыхание опалило кожу.

– Теперь ты в безопасности. Больше никто не причинит тебе боли. Я позаботился об этом.

Я закрыла глаза, пытаясь осознать масштаб его «заботы». Он купил мне целый мир, чтобы я не замечала, как сузился мой горизонт до размеров этой ледовой коробки. Ключи в его руке казались мне теперь ключами не от дома, а от самой роскошной клетки в мире.

Я медленно обернулась в его руках. В золотистом свете гирлянд Зейн выглядел как человек, который только что совершил невозможное – и сделал это с легкостью, на которую способен только он.

– Ты серьезно? – мой голос все еще звучал хрипло. – Ты просто… купил её?

– Эта база была выставлена на торги месяц назад. Я подумал, что это лучший способ стереть всё плохое, что с ней связано, – Зейн разжал мою ладонь и вложил в неё тяжелую связку ключей. Металл был холодным, но в этом холоде была какая-то новая, пугающая твердость. – Завтра я завезу тебе все документы на здание. Подпишешь их, и формально всё будет закончено. Ты теперь собственник, Эмма. Полноправная хозяйка этого места.

Я смотрела на ключи, не веря своим глазам. Год назад я была никем. Просто девочкой, которая умела хорошо прыгать, пока лед не решил иначе. Потом я стала «пациенткой», «бывшей надеждой», «кассиршей в окошке». А теперь…

– И что мне с этим делать? – я подняла на него взгляд. – Я не могу просто… владеть катком.

– Ты можешь делать всё, что захочешь, – улыбнулся Зейн, и на этот раз его улыбка была теплой, почти гордой. – Хочешь – сделай здесь самую престижную школу фигурного катания в Канаде. Найми лучших тренеров, отбирай детей, которые будут смотреть на тебя как на бога. Хочешь – открывай его для посетителей, делай здесь массовые катания, праздники, «прочую ерунду», как ты любишь говорить. А хочешь – оставь всё как есть и катайся здесь одна до рассвета. Это твоя свобода, Эмма. Твоя новая жизнь.

Я сжала ключи в кулаке так сильно, что грани врезались в кожу. Боль была реальной, отрезвляющей. Она вытесняла те призрачные звуки прошлого, которые еще мгновение назад преследовали меня в тишине. Смех в раздевалках, чужие голоса, старые обиды – всё это вдруг стало мелким и незначительным по сравнению с этой огромной, сияющей ареной, которая теперь принадлежала мне.

Зейн был прав. Хватит кормить призраков. Тех людей, которые исчезли, больше не существовало. Тот мир, где я была вечно обязанной тренерам и партнерам, рухнул.

– Я больше не хочу быть тенью, Зейн, – твердо сказала я, и сама удивилась силе собственного голоса. – Я не вернусь в ту кассу. Больше никаких чужих коньков и чужих взглядов.

– Вот это моя Эмма, – он коснулся моей щеки кончиками пальцев. – Ты заслуживаешь того, чтобы мир вращался вокруг тебя, а не ты – вокруг него.

Я отстранилась и сделала шаг к борту. Сбросив пальто прямо на скамейку, я начала зашнуровывать свои коньки. Те самые, профессиональные, которые пылились в сумке и которые я доставала только по ночам. Но сейчас всё было иначе. Я не пряталась. Я выходила на свой лед.

Когда лезвия впервые коснулись поверхности, я почувствовала, как по телу прошла знакомая дрожь. Но это была не дрожь страха. Это был азарт.

Я скользила по кругу, и золотистые огни гирлянд сливались в сплошную сияющую ленту. Я видела Зейна – он стоял у борта, сложив руки на груди, и не сводил с меня глаз. В его взгляде больше не было жалости. Только триумф.

Я закладывала вираж за виражом, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Прошлое осталось там, за тяжелыми дверями этой базы. Надежда, спорт высших достижений, разочарования – всё это сгорело в свете этих праздничных огней.

Я была Эммой Розенберг. И у меня была своя крепость.

– Спасибо, Зейн, – прошептала я, пролетая мимо него.

Он ничего не ответил, лишь слегка склонил голову. В эту минуту я была готова поверить, что он мой единственный союзник в этом мире. Единственный, кто не просто остался рядом, а выстроил для меня новый мир на руинах старого.

Я сделала глубокий вдох и прибавила скорость. Фантомные боли в затылке утихли. В голове была звенящая, кристальная пустота. Теперь я сама буду решать, кто имеет право входить в эти двери, а кто навсегда останется в прошлом.

Я сделала последний круг и, плавно затормозив, направилась к центру катка, где в сиянии проекций стоял наш столик. Снежная пыль из-под моих коньков осела на лед, искрясь в свете гирлянд. Зейн уже ждал меня. Он грациозно разливал по бокалам густое, почти черное вино, которое в этом освещении казалось жидким рубином.

Он отодвинул для меня кресло, я опустилась в него, всё еще тяжело дыша после скорости. Ноги в коньках приятно ныли, и это была та самая забытая «спортивная» усталость, а не та свинцовая тяжесть, с которой я каждый вечер возвращалась с работы в кассе.

– Давай отпразднуем, Эмма, – сказал Зейн, протягивая мне бокал. Его голос был полон скрытого торжества. – За твою новую жизнь. За это место, которое больше никогда не увидит твоих слез – только твой триумф.

Я подняла бокал, глядя, как блики золотистых огней танцуют на поверхности вина.

– За хозяйку этой арены, – добавил он, едва заметно коснувшись своим бокалом моего. Тонкий звон хрусталя разнесся под сводами пустого зала, многократно отразившись от стен.

Я сделала глоток. Вино было терпким, согревающим, оно мгновенно разогнало холод, скопившийся внутри за этот бесконечный год.

– Знаешь, – я посмотрела на Зейна поверх края бокала, – ровно год назад я думала, что в мой день рождения мир просто выключил свет. Я лежала в палате и слушала, как за окном взрываются петарды, и ненавидела каждый звук. А сейчас… сейчас мне кажется, что я впервые за долгое время по-настоящему проснулась.

– Потому что ты перестала ждать, когда кто-то вернет тебе твое прошлое, – Зейн откинулся на спинку кресла, не сводя с меня своего пронзительного взгляда. – Ты просто взяла свое будущее. Завтра утром, когда я привезу документы, ты поставишь свою подпись и официально станешь владелицей этой базы. С этой секунды никто не сможет прийти сюда без твоего разрешения. Ни старые знакомые, ни бывшие тренеры. Никто.

Я кивнула, наслаждаясь этой мыслью. Власть. Безопасность. Собственный мир, закрытый от всех, кто причинил мне боль.

– Я хочу перекрасить холл, – вдруг сказала я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. – Убрать эти пыльные стенды с кубками десятилетней давности. Здесь всё будет по-другому. Мой каток. Мои правила.

Зейн довольно усмехнулся.

– Именно этого я и хотел, Эмма. Видеть этот огонь в твоих глазах. Ты можешь нанять кого угодно, можешь сделать здесь частный клуб или тренировочный центр для тех, кого выберешь сама. Ты больше не «бывшая фигуристка». Ты Эмма Розенберг, женщина, которая владеет льдом.

Мы сидели в самом сердце огромной арены, окруженные тысячами огней, я чувствовала себя так, словно мы находимся на крошечном острове посреди океана тьмы. Но эта тьма больше не пугала меня. Она была лишь фоном для моего величия.

Зейн накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей, и на этот раз я не стала отстраняться.

– С днем рождения, королева, – тихо произнес он. – Твой подарок только начинается.

Я закрыла глаза, вдыхая запах льда и вина. Прошлое окончательно превратилось в пепел. Те имена, те лица, те невыполненные обещания – всё это осталось по ту сторону этой ночи. Завтра я подпишу бумаги, и мой новый мир официально станет реальностью. Мир, где есть только я, лед и Зейн.

Глава 3

Глава 3

Утро началось не с привычного звонка будильника, а с ощущения абсолютной, кристальной ясности. Впервые за год я знала, зачем проснулась.

Моим первым пунктом назначения был старый городской каток. Тот самый, с облупившейся краской на стенах и вечно недовольным мистером Гроссом в кабинете. Этот жирный, вечно потный человек смотрел на меня как на подбитую птицу, которой он из милости позволил ковыряться в грязных коньках за копейки.

Я вошла в его кабинет без стука. Гросс сидел за столом, обложенный накладными, и жевал жирный пончик.

– Розенберг? Ты опоздала на десять минут, – прочавкал он, не поднимая глаз. – Штраф вычту из…

Я не дала ему договорить. Шагнув к столу, я с размаху швырнула на ворох его бумаг связку ключей от кассы и раздевалок. Следом полетел лист с моим заявлением. Металл ключей звонко лязгнул, заставив его вздрогнуть.

– Подавись своими штрафами, Гросс, – отрезала я, глядя ему прямо в глаза. Я видела, как его челюсть медленно отвисла. – Я увольняюсь. Прямо сейчас.

– Ты с ума сошла? – он наконец обрел дар речи, вытирая жирные пальцы о рубашку. – Да кто тебя еще возьмет с твоей историей? Ты же калека, Розенберг! Ты должна мне руки целовать за то, что я…

– Ты – никто, – спокойно перебила я его, это спокойствие было слаще любого крика. – А я теперь хозяйка собственного льда. Прощай.

Я вышла из здания, не оборачиваясь. На улице светило яркое зимнее солнце, я кожей чувствовала, как старая жизнь осыпается с меня грязной шелухой.

Через час я уже была на своей базе. Здесь вовсю кипела жизнь, но это была «моя» жизнь. Грохот дрелей, крики рабочих, запах свежей краски – всё это казалось мне лучшей симфонией в мире.

Я ходила по коридорам с планшетом в руках, нанимая бригаду за бригадой.

– Здесь всё снести, – указывала я на старые, пропахшие потом раздевалки. – Хочу панорамные зеркала, пол с подогревом и отделку в холодных серых тонах. В холле уберите этот пластик. Сделайте зону отдыха с кожаными диванами.

Бригадир, крепкий мужчина в каске, только кивал, записывая мои указания. Он не спрашивал про деньги. Он знал, что счета оплачивает Зейн.

Да, у меня в кармане не было ни цента, но это меня больше не пугало. Зейн сказал, что всё оплатит. «Это инвестиция в тебя, Эмма», – повторял он. И я принимала это. Если мир задолжал мне за сломанную мечту, то Зейн был тем, кто выплачивал этот долг.

Я стояла у борта катка, наблюдая, как рабочие монтируют новую систему освещения, когда услышала знакомые шаги. Звук дорогой обуви по бетонному полу.

Зейн шел ко мне через весь зал. В черном пальто, безупречный, он выглядел здесь как настоящий архитектор этой новой реальности. В руках он держал увесистую кожаную папку.

– Ты уже вовсю командуешь, – улыбнулся он, останавливаясь рядом. – Видел твоего бывшего босса. Говорят, его лицо по цвету сравнялось с томатным соком, когда ты ушла.

– Это было лучшее, что я делала за последний год, – я повернулась к нему, чувствуя, как на губах играет дерзкая улыбка. – Как дела с бумагами?

Зейн медленно открыл папку и достал несколько листов с печатями.

– Вот они. Договор купли-продажи и документы о праве собственности. С этой минуты здание «Аврора-Бирс» официально принадлежит Эмме Розенберг.

Я взяла ручку, которую он протянул, и, прижав листы к борту катка, поставила свою подпись. Быстро. Твердо. Без колебаний.

– Поздравляю, – Зейн забрал один экземпляр, а другой вложил мне в руки. – Теперь ты не просто фигуристка. Ты владелица империи, Эмма.

Я смотрела на свою подпись на официальном бланке. Ровно год назад я не могла вспомнить собственное имя, лежа под капельницами. А сегодня я владела местом, где рождаются легенды.

– Что дальше, королева? – тихо спросил Зейн, подходя ближе. – Каким будет твой первый указ?

Я посмотрела на рабочих, на лед, который скоро станет идеальным, и на Зейна – человека, который дал мне всё это.

– Дальше? – я вскинула подбородок. – Я не хочу делать из этого места очередную фабрику по производству чемпионов. Я не хочу видеть здесь профессиональных спортсменов с их секундомерами, диетами и пустыми глазами, в которых отражаются только медали.

Я отошла от борта и медленно пошла по периметру катка, разводя руками, словно обнимая это огромное пространство. Рабочие замерли, прислушиваясь к моим словам.

– «Аврора-Бирс» будет для всех. Слышишь? Для обычных людей. Для детей, которые боятся сделать первый шаг. Для стариков, которые хотят вспомнить молодость. Для тех, кто просто устал от серого города и хочет почувствовать, что он жив.

Я обернулась к Зейну. Он стоял, прислонившись к колонне, в его взгляде читалось легкое недоумение, смешанное с интересом.

– Ты хочешь открыть двери для толпы? – тихо спросил он. – После того как сама всю жизнь тренировалась за закрытыми дверями?

– Именно поэтому! – почти воскликнула я. – В большом спорте лед – это поле битвы. А в «Авроре-Бирс» лед будет лекарем. Сюда будут приходить «потерянные души» – такие же, какой была я весь этот год. Те, кому некуда идти, кому плохо, кому одиноко. Я хочу, чтобы здесь они обретали крылья. Чтобы, вставая на коньки, они забывали о своих проблемах и просто чувствовали полет.

Я подошла к нему вплотную и положила руку ему на грудь, чувствуя ритм его сердца под дорогим сукном пальто.

– Я дам им надежду, Зейн. Мы создадим место, где не будет судей. Где никто не поставит оценку за падение. Если человек упал – мы поможем ему встать. Если он плачет – мы дадим ему время выплакаться в тишине под музыку, а не под крики тренера.

Зейн на мгновение нахмурился, обдумывая мои слова. Его мир всегда состоял из побед и поражений, из четких графиков и высоких достижений. Моя идея была полной противоположностью всего, во что он верил. Но затем его лицо смягчилось.

– Это будет самый убыточный и самый странный проект в истории Оттавы, – усмехнулся он, накрывая мою руку своей. – И самый прекрасный. Если ты хочешь дарить надежду каждому встречному – пусть будет так. Я оплачу лучшие мягкие маты, самый теплый свет и музыку, которая заставит их сердца оттаять.

– Мы сделаем здесь кофейню с запахом корицы прямо у льда, – начала планировать я, и азарт захлестнул меня с головой. – Никаких жестких пластиковых сидений – только мягкие диваны. И прокат коньков… Зейн, там должны быть самые лучшие коньки. Мягкие, удобные, чтобы люди не чувствовали боли. Чтобы они чувствовали только лед.

Я посмотрела на рабочих.

– Слышали? – крикнула я им. – Мы строим не арену! Мы строим «Аврору-Бирс»! Место, где каждый сможет стать счастливым хотя бы на час.

Зейн притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

– Ты сумасшедшая, Розенберг. Но, кажется, именно эта сумасшедшая Эмма мне нравится больше всего.

Я закрыла глаза, прислонившись к нему. В голове уже роились сотни идей. Я видела, как в эти двери входят люди с понурыми плечами, а выходят – с улыбкой. Я знала, что смогу им помочь, потому что сама прошла через этот ад.

Мое прошлое больше не имело власти надо мной. Оно стало лишь фундаментом, на котором я возводила этот храм новой жизни.

Глава 4

Глава 4

Шли недели, и «Аврора-Бирс» менялась на глазах, словно сбрасывая с себя старую, колючую кожу. Я проводила на базе по двенадцать часов в сутки, и это была самая приятная усталость в моей жизни.

Я сама выбирала цвет стен – мягкий, обволакивающий оттенок топленого молока вместо холодного спортивного синего. Я следила за тем, чтобы в холле установили камин, пусть даже электрический, но создающий тот самый уют, которого так не хватает людям, приходящим с мороза.

Зейн стал моим самым верным помощником. Он часто приезжал ко мне сразу после своих изнурительных тренировок в Хилстроу. Измотанный, с мокрыми от пота волосами и запахом льда, который теперь исходил от него, он не уезжал домой отдыхать. Он снимал свой дорогой пиджак, закатывал рукава рубашки и брался за работу.

Однажды вечером я застала его в зоне будущего кафе. Он сидел на полу, окруженный коробками, и терпеливо собирал те самые мягкие кресла, которые я заказала для «потерянных душ».

– Зейн, ты же сегодня четыре часа провел на льду, – я подошла к нему и положила руку на плечо. – Тебе нужно восстанавливаться, а не возиться с мебелью.

Он поднял на меня глаза, в них не было усталости – только странное, спокойное удовлетворение.

– Помогать тебе строить твою мечту – это и есть мое восстановление, Эмма, – тихо ответил он, затягивая очередной болт. – В Хилстроу я машина. А здесь… здесь я чувствую, что мы делаем что-то настоящее. Что-то, что не измеряется баллами судей.

Я присела рядом с ним прямо на запыленный пол. Воздух в «Авроре-Бирс» уже начал меняться. К запаху свежей древесины и краски примешивался аромат корицы – я уже привезла первые образцы чая и кофе для нашей кофейни.

– Смотри, – я протянула ему коробку с новыми коньками для проката. – Они приехали сегодня.

Зейн взял один ботинок в руки. Это были не те жесткие, как тиски, профессиональные коньки, к которым мы привыкли. Эти были мягкими, с меховой подкладкой и нежным лезвием.

– Знаешь, о чем я думаю? – я посмотрела на пустой каток, который в полутьме казался огромным спящим зверем. – О том, что через пару недель здесь будут смеяться люди. Настоящие люди, Зейн. Не те, кто боится ошибиться, а те, кто будет радоваться каждой секунде на льду. Я хочу, чтобы они чувствовали: здесь их дом.

– Ты уже даришь им надежду, Эмма, – Зейн отложил инструменты и взял мою ладонь в свою. – Даже тем, что просто не сдалась. Ты назвала это место «Авророй», и это правильно. Это рассвет. Твой рассвет.

Я прислонилась головой к его плечу. Мы сидели в тишине строящейся империи, и я понимала, что этот год боли был нужен мне, чтобы прийти к этой точке. Теперь я не была «сломанной куклой». Я была архитектором спасения.

Рабочие закончили монтировать освещение, и внезапно весь зал залило мягким, золотисто-розовым светом – я специально просила настроить лампы так, чтобы они напоминали закатное солнце в горах.

– Красиво, – выдохнула я.

– Почти так же, как ты, когда улыбаешься, – ответил Зейн.

Я знала, что впереди еще много работы. Нужно было обучить персонал, разработать программу для тех, кто боится льда, договориться с социальными центрами. Но сейчас, сидя на полу в обнимку с Зейном, я чувствовала: «Аврора-Бирс» уже живет. Она дышит вместе со мной.

И это был лучший подарок, который я когда-либо получала. Мы строили место, где каждый упавший обретет крылья. И я была готова стать первой, кто покажет им, как это делается.

Две недели пролетели как в лихорадочном сне. Я до последней минуты выверяла каждый дюйм: проверяла мягкость диванов, вдыхала аромат свежемолотого кофе с корицей и лично следила за тем, чтобы лед был не жестким и «колючим», как для прыжков, а податливым и гладким, словно шелк.

Наступил день открытия. Тот самый момент, когда «Аврора-Бирс» должна была вдохнуть полной грудью. Но я была на этом празднике без своего главного союзника. Зейн улетел на важные соревнования в Берлин – его график был неумолим.

«Я с тобой в каждой мысли, Эмма. Просто открой эти двери. Ты уже победила», – гласило его короткое сообщение, пришедшее утром.

Я стояла в центре холла, одетая в мягкий кашемировый свитер цвета слоновой кости и удобные брюки. Никаких обтягивающих костюмов для выступлений, никакой фальши. Перед входом уже начала собираться небольшая очередь – я дала скромное объявление в местных газетах, приглашая всех, кто «ищет покой на льду».

Когда я сама открыла тяжелые стеклянные двери, в лицо ударил свежий воздух Оттавы.

– Добро пожаловать в «Аврору-Бирс», – сказала я, мой голос не дрогнул.

Люди заходили нерешительно. Это не были шумные фанаты фигурного катания. Это была пожилая пара, державшаяся за руки; молодая женщина с протезом ноги, которая смотрела на лед с какой-то затаенной болью; паренек в поношенной куртке, который прятал взгляд. Мои «потерянные души».

Я наблюдала за ними из-за стойки проката. Я видела, как они замирали, почувствовав тепло камина и запах выпечки. Никто не кричал на них, никто не требовал скорости. Когда первая девочка, лет десяти, боязливо коснулась бортика, я вышла к ней.

– Хочешь попробовать? – мягко спросила я. – Здесь не больно падать.

– А если я не смогу? – прошептала она.

– Тогда мы просто посидим на льду и посмотрим на «звезды», – я указала на потолок, где все так же мерцали проекции созвездий.

Через час каток ожил. Это было не похоже на тренировку – это было похоже на медленный, тихий танец. Люди скользили, держась за бортики или друг за друга. В воздухе плыла тихая музыка, перекрывая звук лезвий. Я видела, как расслабляются плечи той женщины с протезом, как она впервые за долгое время позволила себе просто катиться.

Я чувствовала себя невероятно сильной. Зейна не было рядом физически, но всё вокруг – от мягкого золотистого света до этих улыбающихся людей – было напоминанием о его вере в меня.

Вечером, когда поток посетителей схлынул и в зале остались лишь сотрудники, наводящие порядок, я вышла на середину льда одна. Я достала телефон и набрала номер Зейна, надеясь, что он уже закончил свое выступление.

– Эмма? – его голос прозвучал сквозь шум аэропорта или раздевалки, немного устало, но взволнованно. – Как всё прошло?

– Мы открылись, Зейн, – я прикрыла глаза, слушая эхо своего голоса в пустом зале. – Люди пришли. И они… они не хотели уходить. Одна женщина сказала мне, что это первое место за год, где она не чувствовала себя лишней.

– Я знал, что так будет, – в его голосе послышалась улыбка. – Как ты себя чувствуешь, владелица империи?

– Я чувствую, что у меня наконец-то нет фантомных болей, – честно ответила я. – Спасибо тебе. За всё. Возвращайся скорее.

Я повесила трубку и посмотрела на вывеску над входом, сияющую неоном: «Аврора-Бирс». Мой рассвет действительно наступил. И в этом новом мире я больше не была жертвой падения. Я была той, кто научился ходить по льду заново – и повел за собой остальных.

Тишина после разговора с Зейном была нарушена резким, бесцеремонным звуком открывшейся входной двери. Я не обернулась – думала, кто-то из персонала забыл запереть замок на ночь. Но шаги, которые раздались следом, заставили меня похолодеть. Это не были мягкие шаги рабочих или неуверенное шарканье посетителей. Это была походка человека, который привык, что лед под ним прогибается.

Тяжелые, ритмичные шаги. Знакомые до боли.

Я медленно развернулась, всё еще стоя в центре своего золотистого круга света. У входа на трибуны замер высокий мужчина в темной спортивной куртке с эмблемой чешского клуба. В полумраке его фигура казалась огромной, заслоняющей собой выход.

Алекс.

Капитан «Пражских Львов», человек, который год назад улетел, не оглянувшись, когда я лежала в коме. В моей памяти он остался тем, кто выбрал Мираэль и свою блестящую карьеру в Европе, оставив меня собирать осколки черепа и жизни. Между нами изначально искрило от неприязни и недопонимания, но сейчас это чувство вспыхнуло с новой, ядовитой силой.

Он сделал несколько шагов к бортику. Его лицо, резкое и сосредоточенное, застыло, когда он увидел меня. В его глазах отразились гирлянды «Авроры», но взгляд оставался ледяным.

– Слышал, в Оттаве открыли топовый каток с лучшим покрытием в городе, – его голос, низкий и с легкой хрипотцой, ударил по нервам. – Искал базу для тренировок перед матчем. Но не ожидал увидеть здесь тебя, Эмма.

Он окинул взглядом обновленный зал, задержавшись на уютных диванах и кофейне, а затем снова посмотрел на меня – в моем кашемировом свитере, свободную и спокойную.

– Ты выглядишь… иначе, – бросил он, и в этом «иначе» я услышала скрытый упрек. Наверное, он ожидал увидеть меня в инвалидном кресле или, как минимум, в кассе захудалого катка.

– Это закрытая территория, Алекс, – я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. – «Аврора-Бирс» не принимает хоккейные команды. Особенно те, чьи капитаны заходят без приглашения.

Алекс усмехнулся – той самой дерзкой, раздражающей улыбкой, которую я ненавидела. Он облокотился на бортик, и я невольно заметила, что его запястье скрыто рукавом куртки. Есть ли там еще тот браслет? Впрочем, это не имело значения. Для меня его больше не существовало.

– Значит, «владелица империи»? – он прищурился. – Быстро же ты нашла себе нового покровителя. Весь город гудит о том, что Зейн вложил в этот каток целое состояние. Видимо, он лучше умеет утешать, чем я думал.

– Не смей произносить его имя, – отрезала я, сокращая дистанцию и подъезжая к бортику. – Зейн был рядом, когда от тебя не было даже звонка. Он построил этот мир для меня, пока ты строил карьеру в Чехии с Мираэль.

Лицо Алекса на мгновение дернулось, челюсти сжались, но он тут же вернул себе маску безразличия.

– У каждого из нас своя жизнь, Эмма. Ты сделала свой выбор, я – свой. Я приехал сюда играть в хоккей, а не копаться в старом мусоре.

– Вот и отлично, – я указала рукой на дверь. – Можешь идти тренироваться в любое другое место. «Аврора-Бирс» – для тех, кому нужна надежда, а не для тех, кто её разрушает. Здесь не место профессионалам. И тебе здесь не место.

Алекс не шелохнулся. Мы стояли друг против друга, разделенные лишь тонким пластиковым бортом и годом невысказанных обид. Неприязнь между нами была такой густой, что, казалось, её можно было потрогать руками. Для него я была предательницей, променявшей всё на комфорт от Зейна. Для меня он был тем, кто бросил в самый темный час.

– Я уйду, – тихо произнес он, в его глазах блеснуло что-то пугающе знакомое. – Но Оттава тесная, Эмма. Мы еще увидимся на льду.

Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь. Дверь за ним захлопнулась, и зал снова погрузился в тишину, но золотистый свет «Авроры» больше не казался мне таким теплым. Воздух пропитался холодом, который принес с собой человек из моего «до».

Я сжала руку на запястье, где под свитером скрывался мой браслет. Руки дрожали.

Я резко развернулась и рванула к трибунам. Дыхание сбивалось, пальцы тряслись, пока я судорожно распутывала шнурки. Сбросив коньки прямо на пол, я натянула кроссовки, даже не завязывая их, и бросилась к выходу. Злость, копившаяся целый год, требовала выхода. Я не могла дать ему просто так уйти, оставив за собой последнее слово и этот удушающий запах льда и табака.

Мартовская ночь встретила меня непривычным теплом и запахом влажного асфальта. Алекс уже почти дошел до своей машины на полупустой парковке.

– Стой! – закричала я, срываясь на бег. – Стой, трус!

Он медленно обернулся. Свет уличного фонаря разрезал его лицо пополам, делая взгляд еще более жестким.

– Чего тебе еще, Эмма? Решила прочитать лекцию о том, как правильно дарить надежду?

– Ты смеешь обвинять меня? – я подлетела к нему, задыхаясь от ярости. – Ты уехал! Ты исчез! Ты не прислал ни одной смс, когда я заново училась ходить! А теперь ты приходишь на мой каток и смеешь открывать свой рот про Зейна?

Алекс сделал шаг навстречу, нависая надо мной. Его присутствие подавляло, как и раньше, когда наша неприязнь только начинала перерастать в нечто большее. Но сейчас любви не было – была только выжженная земля.

– А зачем мне было звонить? – вдруг выплюнул он, в его голосе прорезалась такая ненависть, что я отшатнулась. – Чтобы послушать, как ты рыдаешь? Или как ты уже тогда принимала помощь от Зейна? Знаешь, Эмма, я ведь никогда тебя не любил.

Эти слова ударили сильнее, чем тот лед год назад. Мир на мгновение замер.

– Что? – прошептала я.

– Ты была удобным проектом, – он прищурился, его губы искривились в презрительной усмешке. – Золотая девочка фигурного катания. С тобой было престижно рядом стоять. Я просто решил попользоваться твоим блеском, пока он не погас. А когда ты расшибла голову и превратилась в обузу, я просто выкинул сломанную игрушку. Зачем мне калека, которая больше не принесет медалей? Мираэль хотя бы твердо стоит на ногах.

Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопается. Вся та нежность, все те ночи на льду, наши браслеты – всё это было ложью?

– Ты чудовище, – мой голос сорвался на крик.

Я судорожно схватилась за левое запястье. Тонкая серебряная цепочка браслета впилась в кожу. Я рванула её так сильно, что замок с хрустом сломался.

– На! – я с размаху швырнула браслет ему в лицо. – Забирай свою фальшивку! «Танцуем жизнь вместе»? Пошел ты к черту, Алекс!

Браслет ударился о его скулу и с тихим звоном упал на асфальт. Алекс даже не моргнул. Он просто посмотрел вниз на серебряную змейку, лежащую в луже света, а потом снова на меня.

– Надеюсь, Зейн купит тебе браслет подороже, – бросил он, развернулся, сел в машину и с визгом шин рванул с парковки.

Я осталась стоять одна посреди теплой мартовской ночи. Мое запястье горело, на нем осталась красная полоса от разорванной цепочки. Я смотрела вслед его габаритным огням, и меня трясло. Больше не было призраков. Больше не было сомнений.

Он никогда меня не любил.

Я развернулась и пошла обратно к сияющей вывеске «Аврора-Бирс». Теперь я знала точно: в этом мире у меня нет никого, кроме этого катка и Зейна. И я сделаю всё, чтобы Алекс Ньюман пожалел о каждом своем слове.

Я вошла внутрь, заперла тяжелые двери на все засовы и прислонилась к ним лбом. В пустом холле гулко билось мое сердце – раненое, обожженное его словами. «Сломанная игрушка». «Никогда не любил». Каждое слово Алекса эхом отдавалось в ушах, превращаясь в невыносимый гул.

Я не включила основной свет, оставив только золотистые гирлянды и неоновую вывеску, которая теперь бросала на лед кроваво-красные тени. Трясущимися руками я снова натянула коньки, затягивая шнурки так туго, что онемели пальцы. Мне нужна была эта физическая боль, чтобы заглушить ту, что рвала меня изнутри.

Я подошла к пульту и выкрутила громкость на максимум. Тяжелый, надрывный рок заполнил пространство «Авроры-Бирс», отражаясь от стен и вибрируя в моих костях. Я вылетела на лед, едва коснувшись его лезвиями.

Первые круги были хаотичными. Я неслась на бешеной скорости, закладывая глубокие ребра, так что искры летели из-под стали. Слезы застилали глаза, стекали по щекам и разбивались о поверхность льда, застывая крошечными кристаллами.

– Пользовался мной?! – закричала я в пустоту, срывая голос. – Калека?!

Я пошла на перебежки назад, набирая ход. Ярость внутри жгла сильнее, чем страх. Год. Целый год я боялась даже подумать о прыжке. Врачи говорили о риске, Зейн мягко уводил меня от этой темы, а мое тело предательски сжималось при мысли о моменте отрыва. Но сейчас мне было плевать. Если я сломаюсь окончательно – пусть это случится здесь, в моей крепости.

Я зашла на широкую дугу назад-наружу. Мышцы звенели, как натянутые струны.

«Зачем мне калека?»

Эти слова стали толчком. Я резко перешла на ход вперед, на внутреннее ребро левого конька. Одинарный аксель. Самый простой прыжок, база, с которой начинается путь. Но для меня сейчас это был прыжок над пропастью.

Заход… стопор… резкий выброс правой ноги вверх. Я почувствовала, как лезвие цепляет лед, выталкивая мое тело в воздух. На долю секунды мир замер. Не было ни Алекса, ни боли, ни травмы – только пугающая, звенящая невесомость.

Группировка… Один оборот…

Я приземлилась. Лезвие правого конька вонзилось в лед на зубец, я жестко вышла на ребро назад-наружу, удерживая равновесие раскрытыми руками. Колени дрожали, голова отозвалась резким пульсирующим уколом в затылке, но я стояла. Я не упала.

Я затормозила посреди катка, хватая ртом холодный воздух. Музыка продолжала орать, но я её уже не слышала. Я смотрела на свои руки, на лед под ногами.

Я прыгнула. Я всё еще могу летать.

Слезы хлынули с новой силой, но теперь это были не только слезы горя. Это было очищение. Алекс думал, что уничтожил меня, но он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни – он дал мне повод доказать, что он ошибается.

Я вытерла лицо рукавом свитера. На запястье всё еще ныл след от разорванного браслета.

– Ты увидишь меня на льду, Алекс, – прошептала я, глядя на выход. – Но ты меня не узнаешь.

Я поехала к пульту, чтобы сменить музыку на что-то более спокойное. Мой рассвет в «Авроре-Бирс» только что перестал быть просто красивым названием. Он стал моей реальностью.

Глава 5

Глава 5

Неделя прошла в каком-то лихорадочном оцепенении. Днем я была безупречной хозяйкой «Авроры-Бирс». Я улыбалась посетителям, подбирала коньки для «потерянных душ», заказывала лучшую корицу для кофе и следила, чтобы в холле всегда горел камин. Каток оживал, наполнялся смехом и тихим шорохом лезвий, но внутри меня росла ледяная стена. Алекс больше не появлялся, и я была за это благодарна – его тень и так преследовала меня на каждом углу.

Зейн вернулся из Берлина три дня назад. Он привез победу, букет моих любимых белых лилий и еще больше тепла. Вечерами он заезжал за мной, и мы отправлялись в тихие рестораны или просто гуляли по заснеженной Оттаве. Он рассказывал о соревнованиях, о том, как трибуны скандировали его имя, а я слушала, кивала и старалась, чтобы мой взгляд не казался слишком рассеянным. Зейн был моим спасением, моим щитом, но даже ему я не могла рассказать о том, что происходит в «Авроре», когда гаснет свет.

Потому что каждую ночь, когда Зейн уезжал к себе, а последний сотрудник покидал базу, я возвращалась на лед.

Ночная «Аврора-Бирс» видела настоящую Эмму Розенберг. Ту, что срывала голос в тишине и тренировалась до изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости. Я больше не жалела себя. Каждое слово Алекса – «калека», «игрушка», «пользовался» – стало моим топливом.

Я начала восстанавливать технику. Сначала это были простые тройки и перебежки, потом я перешла к более сложным вращениям. Закрутка в либеле, винт – я крутилась до тех пор, пока мир не превращался в размытое пятно, а тошнота не подступала к горлу. Моя голова всё еще отзывалась пульсирующей болью на резкие движения, но я игнорировала её.

На четвертую ночь я зашла на двойной сальхов.

Заход с внутреннего ребра, резкий мах, группировка. В воздухе я чувствовала себя так, словно разрываю цепи. Приземление было жестким, я едва удержалась на ногах, коснувшись льда рукой, но я встала.

На шестую ночь я уже пробовала флип.

Удар зубцом, толчок – и снова это пьянящее чувство полета. Я тренировалась до тех пор, пока пот не заливал глаза, а мышцы не начинали гореть огнем. Я была истощена, но в этом истощении была сила. Я возвращала себе свое тело, свой лед и свою гордость.

Зейн ничего не подозревал. Утром я маскировала синяки на коленях и бледность лица косметикой, а на его вопросы об усталости отвечала, что запуск катка отнимает много сил. Он верил. Он хотел верить, что я просто увлечена своим проектом для «потерянных душ».

– Ты слишком много на себя берешь, Эмма, – сказал он вчера вечером, потирая мои озябшие пальцы в машине. – «Аврора» уже работает как часы. Тебе нужно больше отдыхать.

– Я в порядке, Зейн, – ответила я, глядя на свои руки. На запястье уже почти зажил след от браслета, но шрам в душе только затвердел. – Я просто хочу, чтобы всё было идеально.

Я не могла сказать ему, что готовлюсь к его главному врагу. Что я не просто «хозяйка катка», а женщина, которая собирается выйти из тени.

Зейн заглушил мотор, но не спешил открывать дверь.

– Эмма, – он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах тот особый блеск, который появлялся у него перед самыми важными событиями. – Через два дня состоится большой благотворительный бал. Весь спортивный комитет, меценаты, пресса – все будут там. И я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Я невольно сжала пальцы на коленях. Мышцы ног, забитые после ночного двойного флипа, тут же отозвались ноющей болью, напоминая о том, как дорого мне дается каждый шаг к восстановлению.

– Зейн, нет, – я покачала головой, отводя взгляд к окну, за которым мелькали огни города. – Это плохая идея. Я больше не из вашего круга. Ты – чемпион, лицо сборной, успех во плоти. А я… я теперь просто администратор катка. Тебе будет стыдно со мной. Все будут смотреть и шептаться: «Смотрите, это та самая Розенберг, которая проломила голову и теперь выдает коньки подросткам». Тебе не нужна такая спутница.

Зейн резко подался вперед и взял мое лицо в свои теплые ладони, заставляя смотреть прямо на него.

– Не смей так говорить, – в его голосе прозвучала неожиданная жесткость. – Мне никогда не будет стыдно за тебя. Ты – хозяйка «Авроры-Бирс». Ты женщина, которая построила то, чего не смог никто в этом городе. Для меня ты всегда на высоте, Эмма. С медалями или без.

– Зейн… – попыталась возразить я, но он мягко перебил меня.

– Это не обсуждается. Мы идем вместе. Через два дня я заеду за тобой в восемь. Платье, туфли – всё, что захочешь, просто скажи. Отказы не принимаются.

Я вздохнула, понимая, что спорить с ним бесполезно. Когда Зейн входил в режим «лидера», он не видел препятствий.

– Хорошо, – сдалась я. – Через два дня.

Он улыбнулся, притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Это был жест такой защиты и нежности, что на мгновение мне захотелось рассказать ему всё: и про визит Алекса, и про разорванный браслет, и про то, как я каждую ночь падаю и встаю на пустом льду, доказывая самой себе, что я не калека. Но я промолчала. Мои ночные битвы принадлежали только мне.

Зейн завел машину и довез меня до моего дома. Моя маленькая съемная квартирка на окраине была далека от блеска «Авроры» или роскошных отелей, где привык бывать он. Здесь было тесно, пахло старым деревом и моим одиночеством, но это было единственное место, где я могла снять маску.

– До завтра, королева, – сказал он, когда я выходила из машины.

Я поднялась к себе, доползла до кровати и просто рухнула на нее, не раздеваясь. Ноги гудели, голова кружилась от усталости. Я закрыла глаза и представила этот бал. Яркий свет, сотни глаз, шепот за спиной…

Алекс назвал меня «сломанной игрушкой». Зейн называл «королевой». А я… я была где-то посередине, в темноте ночного катка, собирая себя по кусочкам. Тренировки были нужны мне не для того, чтобы вернуться на пьедестал или сорвать овации на матче. Нет. Они были нужны, чтобы, надев платье и встав на каблуки в тот вечер, я знала: я твердо стою на земле. Что под этим шелком – тело, которое снова подчиняется мне.

Два дня. У меня было еще две ночи, чтобы окончательно победить страх перед вращениями и выйти в свет с высоко поднятой головой.

Будильник прорезал тишину в пять утра, когда за окном еще синел густой канадский рассвет. Я открыла глаза и невольно поморщилась – тело отозвалось глухой болью в каждой мышце. Ссадина на бедре от вчерашнего неудачного приземления неприятно ныла, прилипнув к простыне, а затылок стягивало знакомым напряжением.

Я села на кровати, свесив ноги на холодный пол. Моя съемная квартирка казалась еще теснее в этом утреннем сумраке. На стуле висела спортивная сумка, из которой выглядывали лезвия коньков в мягких чехлах.

– Вставай, Эмма, – прошептала я сама себе. – Сломанные игрушки не владеют империями.

Я заставила себя подняться. Сборы были короткими и механическими: крепкий черный кофе без сахара, чтобы разогнать туман в голове, тугой хвост на затылке и плотный слой тонального крема под глазами – скрыть следы бессонной ночи. Я натянула термобелье, поверх – объемное худи, и вышла в холодный подъезд.

До «Авроры-Бирс» я доехала быстро, пока город еще стоял в пробках. Когда я приложила свой ключ к замку и вошла внутрь, каток встретил меня той самой особенной тишиной и запахом – смесью холода, корицы из кофейни и чистого льда. Это был мой мир. Единственное место, где я больше не была жертвой обстоятельств.

Я прошла в свой кабинет, бросила сумку на диван и на мгновение задержалась у зеркала. Завтра бал. Зейн ждет, что я появлюсь там под руку с ним, сияющая и уверенная. Он не знает, что за этой уверенностью стоят часы боли и борьбы с собственной тенью.

– Никто не увидит в тебе калеку, – сказала я своему отражению, коснувшись шрама, скрытого под волосами. – Даже ты сама.

Я вышла в холл. Первые сотрудники должны были прийти через час, а это значило, что у меня было шестьдесят минут наедине со льдом. Я не собиралась делать сложные связки. Сегодня моей целью было вращение «заклон». После травмы мой вестибулярный аппарат давал сбои, и любая попытка прогнуться назад вызывала приступ паники. Но если я хотела надеть вечернее платье с открытой спиной и гордо держать голову на балу, я должна была приручить этот страх.

Я вышла на лед. Он был идеально гладким, свежим, еще не тронутым коньками посетителей. Сделав пару прогревочных кругов, я почувствовала, как мышцы постепенно разогреваются, а страх уходит на задний план, уступая место холодному расчету.

Я зашла на вращение.

Внутреннее ребро, мах, группировка… Мир начал вращаться. Я медленно отвела голову назад, прогибая спину. Перед глазами на мгновение все поплыло, вспыхнула белая точка – та самая, что была последним, что я видела перед падением на чемпионате.

– Нет, – выдохнула я сквозь стиснутые зубы. – Только не сейчас.

Я удержала позицию. Один оборот, второй, третий… Центрифуга собственного тела больше не пугала меня. Я вышла из вращения четко, на сильном ребре, и остановилась. Тяжело дыша, я посмотрела на пустые трибуны.

Я сделаю это. Для Зейна, который верит в меня. И для себя – чтобы стереть из памяти лицо Алекса и его ядовитые слова.

Через полчаса в дверях показались первые рабочие и администратор кофейни. Я тут же надела свою маску «хозяйки арены», спокойной и деловитой.

– Доброе утро, – крикнула я им, направляясь к бортику. – Проверьте давление в системе охлаждения и заварите кофе покрепче. У нас будет длинный день.

Я уходила в раздевалку, чувствуя, как дрожат колени, но спина была прямой. До бала оставалось совсем немного, и я собиралась использовать каждую минуту, чтобы никто, абсолютно никто не посмел подумать, что Эмма Розенберг когда-то была сломлена.

День пролетел в бесконечной круговерти дел: я проверяла отчеты, координировала установку новых световых фильтров и лично следила за тем, чтобы лед очищали вовремя. «Аврора-Бирс» постепенно наполнялась людьми. К полудню на катке было многолюдно: смех, неуверенный скрежет коньков и приглушенная музыка создавали ту самую атмосферу, о которой я мечтала.

Я стояла у входа в кофейню, наблюдая за залом, когда мое внимание привлекла девушка. Она сидела в самом дальнем углу, в тени мягкого освещения, и укачивала на руках небольшой сверток. Что-то в наклоне ее головы, в том, как она кусала губы, глядя на лед, показалось мне до боли знакомым.

Я подошла ближе, и сердце пропустило удар.

– Ариана? – тихо позвала я.

Девушка вздрогнула и подняла глаза. Это была она. Моя бывшая соседка по комнате в академии. Когда-то мы делили одну тумбочку и секреты, а потом… потом начались странные ссоры, холодность, недомолвки, смысла которых я тогда не понимала. Она исчезла в один день, оставив меня в полном недоумении, и только спустя месяцы я узнала правду: Ариана забеременела от Грэма, защитника нашей хоккейной команды и лучшего друга Алекса.

Она выглядела уставшей, но в ее глазах больше не было той колючей враждебности.

– Эмма… – она слабо улыбнулась. – Я слышала, ты открыла это место. Говорили, оно особенное.

– Дай мне минуту, – я быстро распорядилась, чтобы нам принесли две большие чашки латте с корицей, и присела напротив.

Из свертка донеслось тихое сопение. Я заглянула внутрь – крошечная девочка с пушистыми ресницами спала, совершенно не обращая внимания на гул катка.

– Ей пять месяцев, – Ариана перехватила мой взгляд и нежно поправила одеяльце. – Назвала Лили.

– Она чудесная, – искренне сказала я, чувствуя, как внутри тает старая обида. – Ариана, почему ты тогда просто ушла? Мы ведь… мы ведь ладили, пока всё не покатилось к чертям.

Ариана вздохнула, обхватив ладонями горячую чашку.

– Стыд, Эмма. И страх. Грэм… он не хотел этого ребенка. Сказал, что карьера важнее, что он не готов. А я не могла сделать иначе. Я смотрела на тебя, на твой успех, на то, как ты летала на льду, и мне казалось, что я тяну тебя на дно своими проблемами. Проще было сбежать и исчезнуть.

Я слушала её, в голове всплывали картинки из прошлого. Грэм, Алекс, бесконечные тренировки… Весь тот мир, который казался незыблемым, а на деле оказался карточным домиком.

– Грэм знает? – спросила я, хотя знала ответ.

– Нет. Мы не общаемся. Он играет где-то в Европе, кажется. Я справляюсь сама. Работаю удаленно, с Лили помогает мама. Но сегодня… сегодня мне просто нестерпимо захотелось запаха льда. Я пришла в «Аврору», потому что знала: здесь меня не осудят.

Мы просидели так около часа. Я рассказывала ей о своем падении, о Зейне, о том, как строила этот каток буквально из пепла своей жизни. Ариана слушала, и я видела, как в её глазах появляется та самая искра надежды, ради которой я и создавала «Аврору-Бирс».

– Знаешь, – я коснулась её руки. – Когда Лили подрастет, я сама поставлю её на коньки. Здесь.

Ариана шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слезы.

– Спасибо, Эмма. Я всегда знала, что за твоим холодным образом на льду скрывается огромное сердце.

Когда она уходила, я проводила её до дверей. Встреча с ней стала для меня еще одним подтверждением того, что я на правильном пути. Жизнь ломает всех, но некоторые, как Ариана, находят в себе силы нести этот свет дальше.

Я вернулась в свой кабинет, глядя на часы. До бала оставалось меньше полутора суток. Разговор с Арианой напомнил мне о Грэме, об Алексе и обо всем том предательстве, через которое нам пришлось пройти. Но теперь у меня была миссия. Я была не просто «потерпевшей». Я была защитницей таких, как Ариана.

И на этот бал я пойду не как тень былой славы, а как женщина, которая знает истинную цену каждого шага по льду.

Глава 6

Глава 6

Когда последний сотрудник ушел и тяжелые двери «Авроры-Бирс» закрылись на засов, я снова осталась наедине со своим льдом. Встреча с Арианой всколыхнула во мне столько горечи и злости на ту «элиту», к которой принадлежали Грэм и Алекс, что я не могла просто уехать домой.

Я тренировалась яростно. Ноги гудели, затылок пульсировал, но я заходила на прыжок за прыжком. Двойной лутц, двойной аксель… Я падала, обжигая кожу о холодный лед, вставала и снова шла на заход. Я не чувствовала усталости, только жгучее желание вытравить из себя остатки той немощной Эммы, которую Алекс бросил в коме.

Я не помнила, как доползла до кабинета. Кажется, я просто хотела снять коньки и перевести дух на кожаном диване, но как только голова коснулась подушки, сознание провалилось в черную бездну.

Проснулась я от мерного, приглушенного звука шагов. Сердце испуганно екнуло – первая мысль была об Алексе. Я резко села, щурясь от яркого утреннего света, бьющего в панорамное окно кабинета. Тело отозвалось такой резкой болью, что я невольно охнула.

– Тише, тише, королева. Это всего лишь я.

В дверях стоял Зейн. Он был в безупречном пальто, с запахом утреннего мороза и дорогого одеколона. В руках он держал стакан кофе и огромный чехол для одежды. Его взгляд прошелся по моему помятому виду, по спортивным штанам и брошенным у дивана конькам.

– Ты снова здесь ночевала? – его голос звучал мягко, но в нем проскальзывало беспокойство. – Эмма, я же просил тебя не доводить себя до изнеможения. «Аврора» никуда не денется.

– Я просто… заработалась, – я попыталась пригладить растрепанные волосы, чувствуя себя максимально неловко. – Заснула прямо в одежде. Который час?

– Десять утра. И сегодня тот самый день, – он подошел ближе и повесил чехол на крючок шкафа. – Я заехал проверить, жива ли ты, и привез тебе то, в чем ты сегодня заставишь всех замолчать.

Я посмотрела на чехол. Внутри было платье, которое должно было стать моими доспехами на сегодняшнем балу.

– Зейн, я выгляжу ужасно, – я потерла лицо ладонями, чувствуя под пальцами синяк на скуле от ночного падения. – Какие балы? Мне нужно еще столько всего сделать здесь, на катке…

– Сегодня на катке справятся без тебя, – Зейн присел на край дивана и взял мою руку. – Ты сделала невероятное, Эмма. Ты дала надежду стольким людям за эти дни. Теперь пришло время забрать свое. Вечером за тобой приедет стилист, а в восемь я жду тебя у машины.

Он наклонился и коснулся губами моего лба.

– Поспи еще пару часов, если сможешь. Ты должна сиять, Эмма. Не ради них – ради нас.

Когда он ушел, в кабинете еще долго пахло его парфюмом. Я перевела взгляд на платье в чехле. Сегодня я выйду в свет. Без браслета Алекса, без страха в глазах. Я выйду под руку с человеком, который поднял меня с колен.

Я встала, превозмогая боль в мышцах, и подошла к зеркалу. Синяк на бедре скроет ткань, усталость спрячет макияж, а сталь в моем взгляде… её больше не нужно было прятать. Она стала моей частью.

Я заставила себя выйти в холл. Тело двигалось как заржавевший механизм, но стоило мне увидеть сотрудников, как я привычно выпрямила спину. Дала последние указания по поводу вечерней заливки льда, напомнила администратору проверить запасы корицы и лично проконтролировала, чтобы в зоне отдыха для «потерянных душ» всегда была свежая пресса. Только убедившись, что «Аврора-Бирс» работает как безупречный механизм, я вызвала такси.

Дома я была уже в полузабытьи. Съемная квартирка встретила меня тишиной. Я первым делом зашла в ванную и включила горячую воду, высыпав туда целую горсть морской соли – единственное, что могло хоть немного унять ноющую боль в мышцах после ночных прыжков.

Сбросив одежду, я осторожно вошла в воду. Жар охватил кожу, заставляя суставы наконец-то расслабиться. Я откинула голову на мягкий бортик ванной и закрыла глаза всего на минуту…

Мне снился лед. Я снова заходила на тот роковой прыжок, но на этот раз вместо трибун вокруг были золотистые огни «Авроры», а вместо Алекса в конце дорожки стоял Зейн. Я летела, воздух был теплым, как мартовская ночь.

Громкий, настойчивый стук в дверь вырвал меня из сна. Я вздрогнула, едва не соскользнув под воду. Вода уже остыла, кожа на пальцах сморщилась.

– Эмма! Эмма Розенберг? Это из студии «Гранд-Люкс», нас прислал мистер Зейн! – раздался за дверью бодрый женский голос.

Я судорожно вылезла из ванны, завернулась в пушистый халат и, едва протерев глаза, пошла открывать. На пороге стояли двое: невысокая женщина с огромным кейсом косметики и молодой парень с набором профессиональных инструментов для волос.

– Мы как раз вовремя! У нас ровно три часа, чтобы превратить вас в сенсацию вечера, – заявила стилист, по-хозяйски заходя внутрь.

Они действовали быстро и слаженно. Пока мне накладывали восстанавливающую маску на лицо, чтобы скрыть бледность и отеки от недосыпа, парень начал колдовать над моими волосами. Я сидела в кресле, глядя в зеркало, и не узнавала себя.

Сначала исчезли темные круги под глазами. Затем мастерски наложенный тон скрыл ту самую мелкую ссадину на скуле. Мои глаза, ставшие после травмы более серьезными и глубокими, подчеркнули тонкими стрелками и мерцающими тенями цвета графита.

– У вас потрясающая костная структура, – заметила визажист, подчеркивая мои скулы. – И этот взгляд… в нем столько силы. Сегодня мужчины будут сворачивать шеи.

Я промолчала, вспоминая слова Алекса о «сломанной игрушке». Интересно, узнал бы он меня сейчас?

Когда с макияжем и прической было покончено – волосы уложили в элегантную, чуть небрежную высокую прическу, открывающую шею и тот самый шрам, который теперь казался не клеймом, а знаком отличия, – пришло время платья.

Я подошла к чехлу, который оставил Зейн. Медленно расстегнула молнию.

Ткань скользнула в мои руки. Это был тяжелый темно-синий шелк, цвета полуночного неба над катком. Глубокое декольте, открытая спина и разрез до середины бедра – дерзко, властно и безупречно. Платье не скрывало мою фигуру фигуристки, оно подчеркивало каждый стальной мускул, который я вернула себе ценой ночных тренировок.

Я надела его, застегнула тонкие ремешки на туфлях на высокой шпильке и посмотрела в зеркало.

На меня смотрела не кассирша с окраины и не испуганная девочка из больничной палаты. Это была хозяйка «Авроры-Бирс». Сильная. Опасная. Возрожденная.

Раздался телефонный звонок.

– Я внизу, Эмма. Выходи, – голос Зейна в трубке был низким и торжественным.

Я глубоко вдохнула, поправила невидимую корону, накинула белую короткую шубку и вышла из квартиры. Моя битва с прошлым переходила на новый уровень.

Я вышла из подъезда, придерживая подол темно-синего шелкового платья. Ночной воздух Оттавы был прохладным, но под белой шубкой я чувствовала жар собственного тела – адреналин уже начал свою работу.

Зейн стоял у открытой дверцы черного лимузина. Увидев меня, он замер. Его взгляд медленно, почти ощутимо прошелся от моих туфель на шпильке, по разрезу платья, до самой прически. В какой-то момент его брови сошлись на переносице, а губы сжались в узкую линию – он словно сморщился, рассматривая меня слишком пристально.

– Что, не нравлюсь? – я фыркнула, остановившись в паре шагов от него и вызывающе вскинула подбородок. – Слишком «хозяйка катка» и слишком мало «нежной фигуристки»?

Я уже была готова развернуться и уйти обратно в свою тесную конуру, решив, что этот образ – слишком резкий для его идеального мира. Но в следующую секунду выражение его лица изменилось. Тень недовольства исчезла, сменившись чем-то средним между шоком и первобытным восхищением. Его зрачки расширились, он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до минимума.

– Напротив, Эмма, – его голос стал на октаву ниже, вибрируя где-то у меня под кожей. – Ты выглядишь так, что мне хочется развернуть машину и увезти тебя подальше от этого бала, чтобы тебя не видел никто, кроме меня.

Он протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев моей скулы, там, где стилист скрыл следы моей усталости.

– Я просто… я не ожидал, что ты так быстро научишься носить эту силу. Ты не просто красивая женщина, Эмма. Ты чертовски опасна в этом платье. Ты это понимаешь?

– Я учусь у лучших, – я позволила себе легкую, почти дерзкую улыбку, глядя ему прямо в глаза.

Зейн усмехнулся, в его взгляде вспыхнуло торжество. Он бережно взял меня за руку и помог сесть в салон автомобиля, который внутри благоухал кожей и дорогим шампанским.

– Сегодня все будут смотреть только на тебя, – сказал он, устраиваясь рядом и не выпуская моей ладони. – И я хочу, чтобы ты помнила: в этом зале нет ни одного человека, который был бы достойнее тебя.

Машина плавно тронулась. Я смотрела в окно на мелькающие огни города, чувствуя, как внутри натягивается струна. Зейн вез меня в самое логово тех, кто списал меня со счетов. Он вез меня туда как свою королеву, а я знала, что под этим шелком скрывается тело, которое снова умеет прыгать.

Когда лимузин остановился у главного входа в отель «Шато-Лорье», я на секунду зажмурилась от резкого света прожекторов. Как только дверь открылась, шум толпы и щелчки затворов обрушились на нас, как лавина.

Зейн вышел первым, подал мне руку и уверенно притянул к себе, собственнически обняв за талию. Но стоило моей ноге коснуться дорожки, как репортеры, словно почуявшие кровь хищники, рванули к нам, сметая ограждения.

– Эмма! Эмма Розенберг! Посмотрите в камеру!

– Эмма, это ваше первое появление на публике после той страшной травмы! Как вы себя чувствуете?

– Почему ваш тренер Надежда Ньюман до сих пор хранит молчание о причинах вашего ухода? Это правда, что вы больше никогда не вернетесь в большой спорт?

Микрофоны тыкались мне чуть ли не в лицо. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Целый год тишины, год, когда пресса строила самые жуткие догадки о моем состоянии, а я не дала ни одного комментария, игнорируя звонки и письма. Надежда тоже держала оборону, не проронив ни слова о своей бывшей любимице, что только подогревало интерес.

– Мисс Розенберг, прокомментируйте слухи о вашем новом бизнесе! «Аврора-Бирс» – это правда ваша собственная база? Откуда такие средства?

Вопросы сыпались градом. Они хотели сенсации. Они хотели увидеть на моем лице слезы или признаки того самого «сломанного» состояния, о котором так любили писать таблоиды.

Зейн почувствовал, как я напряглась под его рукой. Он выпрямился, загораживая меня своим плечом, его лицо превратилось в непроницаемую маску льда – ту самую, которую видели его соперники перед стартом.

– Дамы и господа, – его голос, усиленный акустикой входа, заставил толпу на мгновение притихнуть. – Мисс Розенберг здесь сегодня как почетная гостья и владелица крупнейшего частного ледового проекта города. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать старые травмы.

– Эмма, всего один вопрос! – выкрикнула молодая журналистка из первого ряда. – Вы вините систему в том, что произошло на чемпионате?

Я остановилась. На мгновение мне захотелось сорваться, закричать им, что я больше не та девочка, которую они могут судить по баллам. Я посмотрела прямо в объектив ближайшей камеры. Свет вспышки отразился в моих глазах, подчеркивая их холодный блеск.

– Моя жизнь – это не интервью, – спокойно и четко произнесла я, удивляясь собственной твердости. – А «Аврора-Бирс» скажет за меня всё, что нужно.

Я не стала ждать их реакции. Увлекая Зейна за собой, я зашагала вверх по лестнице. Репортеры продолжали что-то выкрикивать в спину, но охрана уже перекрыла им путь.

Когда мы наконец оказались в просторном холле, отрезанные от уличного безумия тяжелыми дверями, я выдохнула.

– Ты отлично справилась, – прошептал Зейн мне на ухо, поправляя мою шубку. – Они боятся тебя, Эмма. Потому что ты больше не подчиняешься их правилам.

Я кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Мы вошли в бальный зал, где под огромными хрустальными люстрами уже кружили пары. В воздухе стоял аромат дорогих духов и шампанского.

Но стоило нам сделать несколько шагов вглубь зала, как музыка в моих ушах словно стихла. Прямо напротив нас, у центрального стола, стояла группа людей в строгих костюмах. И в самом центре я увидела её.

Надежда. Мой бывший тренер. Она стояла с бокалом в руке и о чем-то строго беседовала с чиновниками из федерации. Она обернулась на шум нашего появления, и наши взгляды встретились.

Я чувствовала, как взгляд Надежды буквально пригвождает меня к месту. В нем не было привычной ледяной дисциплины, скорее – тяжелое, густое недоумение. Зейн слегка усилил нажим ладони на моей талии, давая понять, что он рядом, но я мягко высвободилась.

– Я должна, Зейн, – тихо произнесла я и направилась прямо к ней.

Шелк платья шуршал по паркету, привлекая внимание всех присутствующих. Чиновники из федерации, стоявшие рядом с Надеждой, замолкли, расступаясь. Я остановилась в метре от женщины, которая видела мой самый страшный триумф и мое самое глубокое падение.

– Здравствуй, Эмма, – голос Надежды был сухим, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на раскаяние. – Выглядишь… впечатляюще. Я слышала, ты открыла «Аврору-Бирс».

– Здравствуйте, Надежда, – я держала спину так ровно, словно в позвоночнике был стальной стержень. – Я пришла не обсуждать аренду льда. Я пришла показать, что я жива.

Надежда медленно опустила взгляд на свой бокал, а затем снова посмотрела на меня.

– Мне искренне жаль, что всё закончилось тем падением, Эмма. Я знала, что ты шла на риск. Но я не думала, что ты вычеркнешь нас всех из жизни так… бесповоротно.

– Это было необходимо для выживания, – отрезала я.

Надежда вздохнула, и вдруг её лицо стало более напряженным. Она сделала полшага ближе и понизила голос, так, чтобы нас не слышали лишние уши.

– Раз уж ты здесь, Эмма… тебе стоит знать. Здесь сегодня не только я. Я видела твою мать в другом крыле зала.

Эти слова подействовали на меня сильнее, чем любое падение на лед. Воздух в легких мгновенно заледенел. Тина Розенберг. Великий тренер, женщина, которая не признавала вторых мест и слабых ног. Моя мать, которая бросила меня в тот момент, когда я вывернула ногу на чемпионате штата. Она просто посмотрела на меня, лежащую на льду, и вместо помощи выбрала Кимберли Кейн – рыжую девчонку, чьи связки были крепче моих.

– Она приехала из Штатов? – мой голос едва заметно дрогнул, но я тут же взяла себя в руки.

– Она приехала вместе с Кимберли, – добавила Надежда, сочувственно глядя на меня. – Кейн сейчас фаворитка сезона. Тина привезла её сюда на серию показательных выступлений.

Прошлое настигало меня со всех сторон. Сначала побег из США в Канаду с разбитым сердцем и травмированной ногой, потом Надежда, академия, Алекс… и, наконец, тот проклятый региональный чемпионат, где я расшибла череп, пытаясь доказать всему миру, что я лучше, чем думает мать.

– Спасибо за предупреждение, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. – Но Тина Розенберг для меня – такая же чужая, как и этот зал.

Я развернулась и пошла к Зейну, который наблюдал за нами издалека. В голове пульсировала только одна мысль: она здесь. Женщина, которая променяла дочь на перспективную ученицу, стоит где-то в этом здании.

– Эмма? Ты побледнела, – Зейн мгновенно оказался рядом, подхватывая меня под локоть. – О чем вы говорили?

– Моя мать здесь, – выдохнула я, глядя в его обеспокоенные глаза. – И её новая «звезда» тоже.

Я вспомнила Кимберли Кейн – её фальшивую улыбку и то, как мать обнимала её после проката, пока я сидела в раздевалке с ледяным компрессом на ноге.

– Ты хочешь уйти? – серьезно спросил Зейн. – Скажи только слово, и мы уедем. Прямо сейчас.

Я посмотрела на свои руки. На запястье всё еще виднелся тонкий шрам – память о разорванном браслете Алекса. Но на пальцах была сталь от ночных тренировок в «Авроре».

– Нет, – я вскинула подбородок, поправляя вырез платья. – Я не убегу во второй раз. Я хочу, чтобы она увидела меня. Пусть смотрит на ту, кого она посчитала «отработанным материалом».

Я сделала долгую паузу, чувствуя, как в горле пересохло от гремучей смеси страха и адреналина. Стены роскошного зала внезапно стали давить, а запах дорогих духов начал казаться удушающим.

– Но мне надо выпить, – добавила я, мой голос прозвучал суше, чем я ожидала.

Зейн кивнул, понимая всё без лишних слов. Он приобнял меня за талию, направляя к длинному бару из темного дерева, где в хрустале звенел лед – звук, который в обычные дни меня успокаивал, но сейчас заставлял нервно вздрагивать.

– Два крепких коктейля, – бросил он бармену, не выпуская моей руки.

Я облокотилась на холодную стойку, стараясь унять внутреннюю дрожь. В голове вспышками проносились воспоминания: лицо матери, искаженное разочарованием, когда я не смогла встать после падения в США. Её голос, холодный, как арктический ветер: «В этом спорте нет места тем, кто ломается, Эмма. Кимберли готова работать, а ты – теперь просто балласт».

– Ты не должна ничего ей доказывать, если не хочешь, – тихо сказал Зейн, протягивая мне бокал. – Для меня ты уже победила всё это дерьмо.

Я сделала большой глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, немного притупляя острые края паники.

– Дело не в ней, Зейн, – я посмотрела на свое отражение в зеркальной стене бара. – Дело во мне. Я сбежала из Штатов, как побитая собака. Сменила страну лишь бы она не видела моих результатов. А потом… потом я снова разбилась, уже здесь. Если я сейчас развернусь и уйду, я навсегда останусь той сломанной девочкой, которую она оставила на льду.

Я допила коктейль и со стуком поставила бокал на стойку. Внутри разлилось обманчивое тепло, сменившееся ледяной решимостью.

– Где они? – спросила я, поправляя вырез своего темно-синего платья.

Зейн проследил за моим взглядом. В дальнем конце зала, у камина, стояла группа людей. Высокая стройная женщина в строгом черном платье с идеальной осанкой – Тина Розенберг. Она выглядела так, будто время над ней не властно: всё тот же пронзительный взгляд, всё та же властная аура. Рядом с ней стояла Кимберли Кейн. Её рыжие волосы горели в свете люстр, а лицо сияло той самой самоуверенностью, которая бывает только у тех, кто никогда не знал настоящего краха.

– Идем, – сказала я, перехватывая ладонь Зейна. – Пора познакомиться с «легендой».

Мы пошли через зал. Я чувствовала, как подол платья летит за мной, как взгляды гостей приковываются к нашей паре. Мы были красивыми, успешными и сильными.

Тина что-то говорила собеседнику, когда мы подошли. Она почувствовала мое приближение – профессиональное чутье тренера на сильного соперника. Она медленно обернулась, и я увидела, как её глаза расширились. На долю секунды её идеальная маска дрогнула.

– Эмма? – её голос прозвучал почти шепотом, но в нем не было нежности. Только крайнее удивление.

– Здравствуй, мама, – я улыбнулась ей самой холодной из своих улыбок. – Давно не виделись. Кажется, с того самого дня, как ты выгнала меня с катка и забыла попрощаться?

Тина Розенберг заметно вздрогнула при слове «мама». Её идеальное лицо пошло пятнами, а губы превратились в тонкую линию. Кимберли Кейн, стоявшая рядом, окинула меня оценивающим взглядом, в её глазах мелькнула тень узнавания, смешанная с пренебрежением.

– О, это та самая Эмма? – Кимберли приподняла бровь, кокетливо поправляя локон. – Слышала, в Канаде у тебя дела пошли еще «ярче», чем у нас. Тот инцидент с головой… это, должно быть, было ужасно. Как ты вообще стоишь на каблуках?

– Как видишь, Кимберли, стою гораздо устойчивее, чем ты на своем последнем каскаде в Бостоне, – я смерила её взглядом, от которого у любого другого задрожали бы колени. – Говорят, недокруты становятся твоей визитной карточкой?

– Эмма, – ледяным тоном произнесла мать, выпрямляясь. – Мы в приличном обществе. Зови меня Тина, как и подобает профессионалам. И не стоит проецировать свои обиды на Кимберли. Она – будущее фигурного катания, в отличие от… некоторых.

– В отличие от «балласта», верно, мамочка? – я специально выделила это слово, видя, как у неё задергался глаз. – Кстати, познакомься, это Зейн. Мой партнер. И, в отличие от тебя, он знает цену верности, а не только контрактам.

Кимберли приторно улыбнулась, жадно разглядывая Зейна.

– Зейн, я столько о вас слышала. Жаль, что вам приходится тратить время на… реабилитацию бывших звезд. Эмма, дорогая, я видела видео того твоего падения. Кровь на льду – это так неэстетично. Ты хоть помнишь, как тебя зовут, или память отшибло вместе с прыжками?

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Алкоголь и ярость создали внутри меня взрывоопасный коктейль.

– Знаешь, Ким, память у меня отличная. Я помню, как ты подбирала мои обноски в раздевалке, когда Тина решила, что твоя посредственность будет более покладистой, чем мой талант. Ты – просто суррогат. Дешевая замена, которую мамаша купила, когда не смогла справиться с дочерью.

– Эмма, замолчи! – прошипела Тина. – Ты ведешь себя как истеричка. Посмотри на себя!

– Нет, посмотри ТЫ на меня! – я перешла на шипение, едва сдерживаясь, чтобы не плеснуть ей коктейлем в лицо. – Ты бросила меня в раздевалке с вывернутой ногой! Ты продала меня за золотую медаль этой рыжей выскочки! И как тебе спится, Тина? Совесть не жмет так же сильно, как твои старые коньки?

Я почувствовала, как рука Зейна железной хваткой легла мне на плечо. Он мягко, но непреклонно потянул меня назад, загораживая собой.

– Эмма, достаточно, – тихо, но властно сказал он мне на ухо, а затем перевел взгляд на Тину. – Мисс Розенберг, я бы посоветовал вам выбирать выражения. Вы разговариваете не с ученицей, а с владелицей «Авроры-Бирс». И если вы планируете тренировать в этом городе, я бы на вашем месте был вежливее с женщиной, которая контролирует лучший лед в провинции.

Тина замерла. Информация о том, что я теперь не просто «бывшая», а её потенциальный босс в плане аренды площадок, явно не входила в её планы.

– Владелица? – Кимберли прыснула, хотя в глазах мелькнула паника. – На чьи деньги, Эмма? Решила сменить лед на… спонсорские кровати?

Я рванулась вперед, но Зейн удержал меня, буквально пригвоздив к себе.

– Кимберли, – его голос прозвучал как удар хлыста. – Еще одно слово, и я позабочусь о том, чтобы твой следующий прокат в Канаде прошел на замерзшей луже за городом.

Я тяжело дышала, чувствуя, как внутри всё клокочет.

– Наслаждайся вечером, Тина, – бросила я матери, глядя ей прямо в зрачки. – И помни: в «Аврору-Бирс» вход тебе и твоей кукле заказан. Ты всегда ценила только результат? Что ж, посмотри на мой. Я построила империю на обломках, которые ты оставила.

Я чувствовала, как по венам течет не кровь, а расплавленное железо. Лицо горело, а ладони, сжимавшие край сумочки, побелели. Тина смотрела на меня с такой смесью брезгливости и шока, будто я была призраком, восставшим из могилы только ради того, чтобы испортить ей триумф.

Зейн продолжал держать меня за плечо, его пальцы ощутимо впивались в кожу через тонкую ткань шубки, которую я так и не сняла до конца. Он чувствовал, что я на грани.

– Пойдем, Эмма. Мы всё сказали, – тихо произнес он, пытаясь развернуть меня к выходу из этого ядовитого круга.

– Нет, – я резко сбросила его руку и посмотрела на него сухими, лихорадочно блестящими глазами. – Я никуда не пойду. Мне нужно еще выпить. Много.

– Эмма, тебе достаточно, – Зейн нахмурился, в его голосе прорезались нотки, которыми он обычно отдавал команды на льду.

– Достаточно?! – я почти рассмеялась, этот звук заставил Кимберли Кейн нервно вздрогнуть. – Мне было достаточно, когда я лежала в коме, а моя мать подбирала музыку для программы этой рыжей посредственности! А сейчас я хочу пить. Бармен!

Я развернулась, игнорируя протестующий жест Зейна, и почти добежала до барной стойки. Схватила первый попавшийся бокал с прозрачной жидкостью – это оказался чистый джин – и выпила его залпом, даже не поморщившись. Горло обожгло, но эта боль была хотя бы предсказуемой.

– Еще один, – я постучала ногтями по дереву.

Зейн настиг меня через секунду. Он бесцеремонно отодвинул бармена и перехватил мою руку, когда я уже тянулась за вторым бокалом.

– Прекрати немедленно, – прошипел он мне в самое ухо. – Ты владелица империи, помнишь? Не давай им повода завтра смаковать в газетах, как «сломленная Розенберг» напилась на балу до беспамятства.

– А пусть пишут! – я обернулась к нему, и мой голос сорвался. – Ты видел её лицо, Зейн? Она даже не спросила, как моя голова! Она спросила, почему я зову её мамой! Знаешь, почему я тренировалась ночами до потери сознания? Чтобы сегодня не упасть перед ней. Но сейчас мне кажется, что, если я не выпью еще, я просто задохнусь в этом зале.

Я видела, как Тина и Кимберли всё еще стоят там, в центре зала, и смотрят на нас. Тина что-то шептала Кимберли на ухо, и та ядовито улыбалась, кивая в нашу сторону.

– Они смотрят на нас, – я кивнула головой в их сторону, чувствуя, как алкоголь начинает туманить сознание, превращая ярость в какую-то безумную, танцующую отвагу. – Давай, Зейн. Попроси их включить музыку погромче. Я хочу показать этой «легенде», что её дочь всё еще может стоять на ногах, даже если весь мир вокруг вращается.

Зейн не отпускал мою руку. Его взгляд стал темным, тяжелым.

– Ты не будешь пить. И ты не будешь устраивать сцену, – он придвинулся ближе, блокируя меня своим телом от любопытных глаз. – Если ты хочешь доказать ей что-то, мы сделаем это красиво. Пойдем танцевать.

– Танцевать? На таких каблуках? – я фыркнула, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном. – Я скорее упаду прямо ей под ноги.

– Не упадешь. Я тебя держу, – отрезал он.

– Тогда держи крепче, – бросила я, чувствуя, как алкоголь окончательно размывает границы страха.

Я резким движением сбросила белую шубу прямо на руки изумленному бармену, не заботясь о том, что будет с ней дальше. Темно-синий шелк платья скользнул по телу, обнажая плечи и глубокий вырез на спине. Я видела, как Кимберли Кейн прищурилась, а Тина Розенберг поджала губы, когда мы с Зейном вышли в самый центр зала.

Оркестр как раз сменил ритм на тягучее, глубокое танго. Это было слишком символично, почти издевательски.

Зейн властно притянул меня к себе. Одна его рука легла мне на талию, пальцы уверенно впились в ткань платья, вторая сжала мою ладонь. Между нами не осталось и миллиметра воздуха.

– Смотри на меня, Эмма, – приказал он вполголоса. – Не на них. Только на меня.

Мы начали двигаться. Первый шаг был рискованным – шпильки скользнули по лакированному паркету, и на мгновение голова закружилась, возвращая фантомную боль от ночных вращений. Но рука Зейна была стальной. Он вел меня так, словно мы были на льду, просчитывая каждое движение, каждый поворот.

– Ты видишь? – прошептала я, когда мы проносились мимо столика матери. – Она смотрит. Она ждет, что я споткнусь. Она всегда этого ждала.

– Пусть ждет вечно, – отозвался Зейн.

Он резко развернул меня, заставляя платье взметнуться, обнажая мои ноги. Это не был просто танец – это была демонстрация силы. Я чувствовала на себе взгляд Тины: профессиональный, оценивающий, холодный. Она видела мою осанку, видела, что координация, которую она считала уничтоженной, вернулась.

Я специально отклонилась назад в глубоком прогибе – в том самом «заклоне», который мучил меня на тренировках. На секунду мир перевернулся, хрустальные люстры превратились в россыпь искр, но Зейн держал меня, как самую дорогую драгоценность. Я выпрямилась, оказавшись лицом к лицу с матерью, и улыбнулась ей – не как дочь, а как выжившая.

– Она в бешенстве, – выдохнула я, когда музыка достигла пика. – Она видит, что Кимберли никогда не сможет так двигаться. В Кимберли нет этой злости. В ней нет жизни.

– В ней нет тебя, Эмма, – Зейн остановился вместе с последним аккордом.

Зал взорвался аплодисментами. Мы стояли в центре, тяжело дыша, и я видела, как Тина Розенберг резко развернулась и пошла к выходу, потянув за собой Кимберли. Это была маленькая, но оглушительная победа.

Но как только они скрылись за дверями, танцующая отвага внутри меня начала испаряться, оставляя лишь дикую усталость и липкий холод.

Шатаясь на высоких шпильках, я практически дотащила себя обратно к бару. Мои пальцы снова сомкнулись вокруг холодного стекла бокала.

– Еще один, – приказала я бармену, игнорируя тяжелый взгляд Зейна.

Я повернулась к нему, прислонившись спиной к стойке. Алкоголь приятно шумел в голове, размывая контуры реальности, но память работала пугающе четко.

– Зейн, – я прищурилась, глядя на него сквозь край бокала, – а ты помнишь ту репетицию в академии? Год назад. Когда Надежда заставила нас всех танцевать вальс?

Зейн усмехнулся, его плечи немного расслабились, хотя он всё еще пристально следил за каждым моим движением.

– Помню. Мы тогда едва не поубивали друг друга.

– Именно, – я ехидно хмыкнула, отпивая глоток. – Сначала я была с Алексом. Я так старательно оттаптывала ему ноги, что он готов был взорваться прямо на паркете. Потом Надежда, в порыве ярости, переставила нас, и я досталась тебе. Боже, как же всё шло со скрипом… Мы были как два несмазанных механизма. Ты был слишком правильным, а я слишком колючей.

Я замолчала, и перед глазами всплыла та же сцена, но в другом свете. Вальс не задался, и Надежда снова поменяла пары. Я вернулась к Алексу. Тогда заиграло танго – любимое, дерзкое, агрессивное. И именно в тот момент, когда его рука так же властно, как сегодня рука Зейна, легла мне на талию, внутри что-то щелкнуло. Тот танец с Алексом год назад стал моей погибелью – именно тогда я поняла, что влюбляюсь в него. Влюбляюсь в его холод, в его силу, в его ложь, которую принимала за страсть.

Сегодняшнее танго было не менее жарким. Оно выжигало кислород в легких, но я не могла понять – что это было? Месть? Благодарность Зейну? Или просто попытка перекрыть ту старую боль новым, более сильным пожаром?

– Что стало с нами сейчас, Зейн? – я посмотрела ему прямо в глаза, голос стал тише. – Год назад мы не могли сделать и трех шагов в вальсе, не наступив друг другу на ноги. А сегодня… сегодня мы устроили шоу, от которого у моей матери случился микроинсульт. Как так вышло, что «со скрипом» превратилось в это?

Зейн забрал бокал из моих рук и поставил его на стойку. Он подошел так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах.

– Год назад ты смотрела не на того человека, Эмма, – его голос был пугающе серьезным. – А я ждал, когда ты наконец споткнешься об него настолько сильно, чтобы заметить того, кто готов тебя ловить.

В голове снова вспыхнул образ Алекса на парковке, его слова про «сломанную игрушку» и серебряный браслет, звенящий на асфальте. Контраст был невыносимым.

– Мне всё еще кажется, что мир вращается слишком быстро, – прошептала я, чувствуя, как хмель смешивается с внезапным приступом тошноты и слабости. – И я не знаю, кто из нас двоих сейчас ведет этот танец.

Я видела, как в глазах Зейна отражаются огни люстр, но его взгляд был прикован только ко мне. Он не просто держал меня – он стал моей единственной точкой опоры в этом внезапно накренившемся мире.

– Ты ведешь, Эмма, – тихо ответил он, его голос прозвучал как признание. – Всегда вела ты. Просто раньше ты пыталась подстроиться под чужой ритм, который тебе не подходил. А сегодня ты танцевала свою музыку.

– Ну что, поедем домой? – Зейн тихо коснулся моего плеча, заглядывая в глаза.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как стены зала начинают медленно плыть. – Пожалуйста.

– Подожди меня здесь минуту, я отойду в уборную, и сразу уходим. Никуда не уходи.

Зейн скрылся в толпе, и я, покачиваясь, повернулась к барной стойке.

– Стакан воды с лимоном, пожалуйста, – попросила я бармена, надеясь, что кислинка поможет мне не свалиться с каблуков прямо здесь.

Холодное стекло коснулось ладони. И тут сбоку возникла тень.

– И всё-таки ты совсем не умеешь пить, Эмма, – раздался знакомый голос.

Я замерла. Алекс стоял совсем рядом, небрежно рассматривая меня. В его голосе не было яда или злости, только та самая снисходительная, чуть ленивая усмешка, которую я знала слишком хорошо.

Перед глазами тут же вспыхнул эпизод годовой давности: шумная вечеринка в загородном доме, запах перегара и дешевых сигарет. Помню, как я сидела на корточках на заднем крыльце, содрогаясь от тошноты прямо в сугроб, а Алекс – непривычно молчаливый – стоял сзади и крепко держал мои волосы, чтобы я не испачкалась. Тогда в этом жесте мне виделась любовь. Сейчас – лишь горькое напоминание о моей слабости.

Я сделала судорожный глоток, чувствуя, как кислый сок обжигает рецепторы. Алекс подошел ближе, и я почувствовала его парфюм – тот же самый, что и год назад. Тяжелый, дорогой, вызывающий у меня теперь только фантомную боль в висках.

– Неужели тот парень оставил тебя одну? – он кивнул в сторону, куда ушел Зейн, и усмехнулся. – Опрометчиво. В таком состоянии ты долго не продержишься.

– Я в порядке, Алекс, – я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрогнул на последнем слоге. – Просто вода.

– Ну да, конечно, – он забрал у меня из рук стакан, принюхался и с легким презрением вернул обратно. – Помню я твоё «в порядке». На той вечеринке у Майкла ты тоже так говорила. А через десять минут я вытирал тебе лицо снегом и думал, зачем я вообще на это подписался.

Я почувствовала, как к лицу прилила краска. Стыд обжег не хуже лимонного сока.

– Ты тогда помог мне, – тихо сказала я, глядя в свой стакан. – Я была благодарна.

– Помог? Эмма, я просто не хотел, чтобы ты испортила мне салон машины, – он хмыкнул, сокращая дистанцию так, что я оказалась зажата между ним и барной стойкой. – Ты всегда была такой… неустойчивой. Как хрустальная ваза, которая вот-вот разлетится. И сейчас ты делаешь то же самое. Пытаешься казаться сильной рядом с этим парнем, но мы оба знаем: стоит ему отвернуться, и ты снова споткнешься.

Он протянул руку, словно собираясь поправить прядь моих волос – жест, который когда-то казался мне верхом нежности, а теперь вызывал желание отшатнуться.

– Ты не изменилась, – продолжал он вкрадчиво. – Всё та же девочка, которой нужен кто-то, чтобы держать её за волосы, пока она падает.

Я открыла рот, чтобы сказать ему, что он ошибается, что я больше не та сломанная игрушка, но тошнота и головокружение сковали меня. Я просто смотрела на него, и в этот момент мир вокруг действительно начал крениться. Алекс победно улыбнулся, уверенный, что его слова попали в цель. Его рука зависла в воздухе, и на мгновение в глазах Алекса промелькнуло раздражение, но он тут же скрыл его за маской привычного равнодушия.

– Не трогай меня, – выдохнула я, хватаясь за край стойки, чтобы мир перестал так неистово кружиться. – Что тебе вообще от меня нужно, Алекс?

Он лишь приподнял бровь, делая глоток своего виски.

– Ничего особенного. Просто забавно наблюдать, как ты пытаешься играть в высшую лигу, – он обвел рукой зал. – Думаешь, если надела дорогое платье и стоишь рядом с кем-то вроде него, то всё прошлое аннулировалось?

– У тебя своя жизнь, Алекс, у меня – своя, – я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающей тошноты. – Мы закончили ещё тогда, на парковке. Зачем ты подходишь? Зачем напоминаешь про те сугробы? Тебе доставляет удовольствие видеть меня слабой?

– Мне доставляет удовольствие правда, Эмма, – он наклонился ближе, обдав меня запахом табака. – А правда в том, что ты беззащитна. Ты всегда ищешь того, кто будет решать за тебя, в какой момент тебе пора домой.

Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, как вдруг его улыбка завяла.

Тень, высокая и властная, накрыла нас обоих. Зейн слегка повернул голову, наконец удостоив Алекса коротким, ледяным взглядом.

– Кажется, тебя кто-то звал у выхода, – бросил он равнодушно. – Не задерживайся.

Алекс не шелохнулся. Напротив, он медленно выпрямился, в его глазах вспыхнул опасный огонек – смесь уязвленной гордости и застарелой обиды. Он посмотрел на Зейна, затем снова на меня, на его губах заиграла злая, ломаная усмешка.

– Не задерживаться? – переспросил Алекс, глядя прямо в лицо Зейну. – А ты, я вижу, быстро освоился в роли её телохранителя.

Он снова перевел взгляд на меня, в его голосе зазвучал металл.

– Я вот всё никак понять не могу, Эмма, на каком моменте у тебя появился другой? – он сделал шаг в мою сторону, игнорируя предупреждающее молчание Зейна. – Когда ты грохнулась на том чёртовом льду в феврале? Когда попала в больницу с проломленной головой? Или, когда я только покинул границы Канады в декабре, уехав в академию?

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Образы того февраля – ослепительно белый снег, резкая боль и долгие дни в стерильной тишине палаты – нахлынули на меня, усиливая тошноту.

– Я примчался к тебе, как только узнал, – продолжал Алекс, его голос становился всё более резким. – Бросил всё. Но в больнице мне сказали, что у тебя уже кто-то есть. Что к тебе «другого» пускать нельзя. Мы ведь были еще вместе, Эмма! Кто это был? Он? – Алекс кивнул на Зейна.

Я открыла рот, чтобы сказать, что в больнице я была совсем одна, что никто ко мне не приходил, кроме врачей, но слова застряли в горле. Головокружение стало невыносимым, я пошатнулась.

В этот момент Зейн сократил расстояние между нами до нуля. Он на секунду обернулся к Алексу, его взгляд был холоднее льда на той самой февральской дороге.

– Она не «другого» нашла, Алекс. Она нашла себя. А теперь исчезни, пока я не заставил тебя пожалеть о каждом слове, сказанном ей сегодня.

– У меня… у меня никого не было, Алекс, – выдавила я, пытаясь перекричать гул в собственной голове. – Я была там совсем одна. Каждый чертов день.

Но Зейн уже не слушал. Его ладонь на моей талии превратилась в стальной обруч, который не просто поддерживал, а направлял меня прочь. Он вел меня через толпу так решительно, что люди невольно расступались.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина, когда мы вышли из тяжелых стеклянных дверей отеля. Головокружение усилилось, но шок от слов Алекса действовал как ледяной душ.

– Подожди, Зейн, стой! – я попыталась высвободиться, когда мы подошли к черному автомобилю. – Что он сказал? Ты слышал? Он сказал, что прилетал… что его не пустили.

Зейн открыл пассажирскую дверь, не выпуская моей руки. Его лицо в свете неоновых вывесок казалось высеченным из камня.

– Он много чего сказал, Эмма. Тебе нужно сесть в машину. Ты едва стоишь на ногах.

– Нет! – я уперлась ладонями в дверцу, глядя на него снизу вверх. Глаза щипало то ли от ветра, то ли от подступающих слез. – Он сказал, что в больнице был «кто-то другой». Но там не было никого! Мой телефон разрывался от тишины, Зейн. Я думала, он просто забыл меня, как только уехал в свою академию. Я лежала в той палате и смотрела в потолок, чувствуя себя самой ненужной вещью в мире… А теперь он говорит…

Голос сорвался. Я вспомнила те бесконечные февральские вечера, запах антисептиков и давящее одиночество.

– Что это было, Зейн? – прошептала я, чувствуя, как реальность окончательно расползается по швам. – Почему он думал, что у меня кто-то есть? Кто мог запретить ему войти?

Зейн молчал несколько секунд, внимательно изучая моё лицо. Его взгляд больше не был ледяным, в нем появилось что-то темное, глубокое и пугающе честное.

– Ты была в тяжелом состоянии, Эмма, – тихо произнес он, делая шаг ко мне и почти прижимая к машине. – Тебе нужен был покой, а не его истерики и чувство вины, которое он бы на тебя вывалил.

Мое сердце пропустило удар. Я затаила дыхание.

– Откуда… откуда ты знаешь, что мне было нужно?

Зейн протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся прядь с моего лба, туда, где под волосами скрывался едва заметный шрам – память о том самом падении.

– Я же сказал тебе там, внутри, – его голос стал низким, вибрирующим. – Я ждал, когда ты споткнешься достаточно сильно. Я не просто ждал, Эмма. Я был там. В коридоре, за дверью, в списках посещений. Пока он обиженно топтался в аэропорту, я следил, чтобы твои врачи были лучшими в городе.

Я почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног.

– Это был ты? – мой шепот сорвался на выдох. – Весь этот год… Всё это время… Это был ты?

Я замерла, и на мгновение мне показалось, что время остановилось. Но уже через секунду шок сменился обжигающей, острой яростью. Тошнота отступила, вытесненная адреналином. Я резко оттолкнула его руку от своего лица и сделала шаг назад, едва не споткнувшись о бордюр.

– Это был ты? – мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. – Ты всё это время знал?

– Эмма, послушай… – Зейн попытался подойти ближе, но я выставила руку вперед, пресекая любую попытку сближения.

– Нет, это ты послушай! – я почти кричала, игнорируя редких прохожих. – Я лежала в той палате три недели. Три недели я смотрела в стену и спрашивала себя, что со мной не так. Почему человек, которому я отдала всё, даже не пришел узнать, жива ли я! Я заново училась ходить, заново училась улыбаться, чувствуя себя выброшенным мусором. А всё это время ты стоял за дверью и играл в Бога?

– Он уничтожил бы тебя тогда, – в голосе Зейна прорезались властные нотки, его челюсть сжалась. – Ты была на грани срыва. Ты бы простила его, впустила обратно, и он сломал бы тебя окончательно. Я просто убрал лишний шум.

– Ты не «убрал шум», Зейн! – я почувствовала, как по щекам потекли злые, горячие слезы. – Ты украл у меня право выбора. Ты смотрел, как я страдаю от одиночества, зная, что один твой звонок или одно слово могли всё изменить. Ты позволил мне верить в ложь!

Я горько усмехнулась, качая головой.

– Ты только что сказал мне там, у бара, что я «веду этот танец». Что я «танцую свою музыку». Какая же это ложь! Ты сам написал сценарий, сам расставил декорации и сам решил, когда мне «споткнуться», чтобы ты мог меня поймать. Ты ничем не лучше Алекса. Он считал меня игрушкой, а ты – своим проектом. Своей спасенной птичкой, которую нужно держать в золотой клетке!

– Это не так, – отрезал он, в его глазах вспыхнуло что-то похожее на боль, но я была слишком зла, чтобы сочувствовать.

– Именно так! Ты наслаждался своей ролью благородного спасителя, пока я гнила изнутри от мысли, что меня предали все, кто был мне дорог.

Я развернулась, собираясь уйти прочь в темноту, плевать куда – лишь бы подальше от его тяжелого взгляда и этой машины.

– Эмма, сядь в машину, – его голос стал холодным и приказным. – Ты пьяна, ты в вечернем платье посреди ночного города. Мы не закончили разговор.

Я обернулась, сверкнув глазами.

– Мы закончили его еще в феврале, Зейн. Просто я узнала об этом только сейчас. Не подходи ко мне. Я доеду на такси, – я выставила руки перед собой, но Зейн даже не замедлил шаг.

В его движениях больше не было той мягкой обходительности, которой он окружил меня весь вечер. Сейчас это был человек, привыкший брать то, что он считает своим, и подчинять обстоятельства своей воле. В один шаг он преодолел расстояние между нами.

– Я не собираюсь обсуждать твою безопасность посреди улицы, Эмма, – его голос был тихим, но в нем вибрировала такая сталь, что у меня по спине пробежал холодок.

Я попыталась развернуться и убежать, но запуталась в подоле длинного платья. В ту же секунду его рука железным захватом сомкнулась на моем предплечье.

– Пусти! – я дернулась, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. – Ты не имеешь права! Ты такой же, как он! Слышишь? Такой же!

Зейн ничего не ответил. Его лицо было непроницаемой маской. Он просто подхватил меня под талию, практически отрывая от земли. Несмотря на то, что я отбивалась и пыталась упереться руками в его грудь, он одним рывком прижал меня к себе, лишая возможности двигаться.

– Садись. В машину. Живо, – отчеканил он, распахивая пассажирскую дверь.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула я прямо ему в лицо, но он лишь молча втиснул меня на сиденье.

Я попыталась выскочить с другой стороны, но замок щелкнул раньше, чем мои пальцы коснулись ручки. Зейн обошел машину и сел за руль. В салоне воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

Он завел мотор, и машина плавно сорвалась с места.

– Ты не имеешь права меня удерживать, – прошипела я, вжимаясь в дверцу и глядя в окно на пролетающие огни ночного города. Слезы всё еще застилали глаза, но теперь это были слезы бессилия. – Ты думаешь, что если ты богаче и сильнее, то можешь просто… вычеркивать людей из моей жизни? Решать, кто мне враг, а кто друг?

Зейн крепче сжал руль, так что его костяшки побелели. Мы выехали на шоссе, и скорость начала расти.

– Алекс не был тебе другом, Эмма, – бросил он, не оборачиваясь. – И он никогда не был тебе парой. Он был твоей медленной смертью. Я просто ускорил процесс выздоровления.

– Ты не доктор, Зейн! – я сорвалась на крик. – Ты просто эгоист! Тебе было удобно, чтобы я была одна. Чтобы я была слабой и зависела от твоего внимания. Ты не спасал меня, ты приручал меня!

Машина резко затормозила у обочины, где не было фонарей – только темнота и шум ветра. Зейн заглушил двигатель и медленно повернулся ко мне. Его глаза в полумраке казались двумя черными омутами.

– Хочешь знать правду? – его голос стал опасно вкрадчивым. – Хочешь знать, почему я не пустил его в ту палату? Потому что он не имел права дышать с тобой одним воздухом после того, что сделал, – отрезал Зейн, его голос в тесноте салона прозвучал как удар. – Ты думаешь, он прилетел из Чехии как герой? Он прилетел заметать следы.

Я замерла, глядя на него сквозь пелену слез. Память услужливо подбросила обрывок видеозвонка из Праги. Я тогда еще спросила: «Кто это там с тобой?», услышав женский смех, а Алекс резко бросил: «Эмма, я занят, мне пора», и экран погас.

– Он был там с Мираэль, – Зейн произнес это имя так, будто выплюнул яд. – Они переспали в ту же ночь, когда ты ждала его звонка, чтобы пожелать удачи перед выходом.

– Откуда ты… – я запнулась, вспоминая те злосчастные фотографии, показал мне Зейн прямо перед моим выступлением на национальных. Я тогда не верила, думала что это фотошоп, что это ложь… А потом вышла на лед с пустой головой и…

– Это был не фотошоп, Эмма. – признался он, не отводя взгляда. – Каждое из них было настоящим. Я хотел, чтобы ты увидела его истинное лицо до того, как совершишь ошибку всей своей жизни.

– Из-за тебя, – мой голос сорвался на шепот. – Из-за тех фоток я не смогла собраться. Я видела их перед глазами, когда заходила на прыжок. Из-за тебя я упала, Зейн. Ты сломал мою карьеру, мою голову, мою жизнь!

Зейн резко подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. В его глазах больше не было льда – только выжигающее чувство вины.

– Думаешь, я этого не знаю? – прорычал он. – Я ненавижу себя за тот день. Это единственное, о чем я раскаиваюсь – что выбрал не то время. Я хотел спасти тебя от него, а в итоге чуть не убил собственными руками. Ты думаешь, я в больнице сидел просто так? Я умирал в том коридоре каждый раз, когда врачи выходили из твоей реанимации.

Он тяжело выдохнул, его плечи опустились.

– Ты нравилась мне всегда, Эмма. Еще тогда, в Бернаби, когда ты – маленькая, упрямая девчонка – вышла на лед перед Надеждой и показывала всё, на что способна, лишь бы тебя взяли в команду. Я стоял у бортика и не мог отвести глаз. Даже на тех чертовых репетициях вальса, когда я держал тебя за талию и ненавидел себя за то, что ты принадлежишь не мне, а этому ничтожеству.

Я слушала его, и мир, который я знала, окончательно рушился. Человек, который был моей опорой весь этот год, оказался тем, кто столкнул меня в пропасть. Но он же был и тем, кто поймал меня на самом дне.

– Ты манипулировал мной, – прошептала я, чувствуя, как злость борется с каким-то странным, болезненным узнаванием. – С самого начала.

– Я оберегал тебя, – поправил он. – И если бы мне пришлось снова выбирать – пустить его к тебе в палату, чтобы он снова запудрил тебе мозги своей ложью, или остаться виноватым в твоих глазах… я бы снова вышвырнул его вон.

После этих слов в машине воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Зейн резко переключил передачу, и автомобиль сорвался с места. Больше он не произнес ни слова. Он вел машину уверенно, но я видела, как напряжена его челюсть и как крепко он сжимает руль, словно пытаясь подавить в себе остатки той бури, что только что вырвалась наружу.

Городские огни сливались в бесконечные цветные полосы за окном. Моя ярость никуда не исчезла, но она начала странным образом трансформироваться во что-то вязкое и тягучее. Слова Зейна о Бернаби, о репетициях вальса, о его присутствии в больничном коридоре… всё это крутилось в голове, перемешиваясь с образом Алекса и Мираэль.

Когда мы свернули во двор моей старой, пошарпанной пятиэтажки, контраст между роскошным салоном его автомобиля и моей реальностью стал слишком очевидным.

Машина плавно остановилась прямо у подъезда. Зейн не заглушил двигатель.

– Приехали, – коротко бросил он.

Его голос был сухим и отстраненным. Он смотрел прямо перед собой на лобовое стекло, даже не повернув головы в мою сторону. Тот нежный и внимательный Зейн, который держал меня у барной стойки, исчез. Теперь рядом со мной сидел холодный, закрытый человек, который только что признался в том, что разрушил мой мир, чтобы построить его заново на своих условиях.

Я положила руку на дверную ручку, но пальцы не слушались. Мой мозг кричал: «Выходи! Беги от него!», но тело словно приросло к сиденью. Почему-то именно сейчас, когда я должна была захлопнуть дверь и навсегда вычеркнуть его из жизни, я чувствовала пугающую пустоту при мысли о том, что стоит мне выйти – и этот странный, болезненный, но такой надежный кокон вокруг меня исчезнет.

– Но если я тебе нравилась… если ты так за меня боялся, то объясни мне другое. Почему в академии ты был со мной холоднее льда? Почему ты помогал Мираэль превращать мою жизнь в ад?

Зейн наконец повернул голову, и я увидела, как в его глазах вспыхнуло загнанное, почти болезненное выражение.

– Помнишь тот день соревнований между академиями? – я подалась вперед, почти выкрикивая эти слова ему в лицо. – Когда мои лезвия начали шататься прямо во время программы? Я чуть не сломала щиколотку тогда. Это ведь был ты! Ты помогал Мираэль откручивать болты на моих коньках, потому что она ненавидела меня за Алекса. Ты был её верным псом, Зейн! Ты делал всё, чтобы я проиграла, чтобы я ушла из спорта, чтобы мне было больно.

Я сорвалась на шепот, прижимая ладонь к груди.

– Как это уживается в твоей голове? Как ты мог одной рукой ломать мои коньки и мою карьеру, а другой – сжимать мою ладонь в реанимации и клясться, что не отпустишь? Если я тебе нравилась тогда, в Бернаби, если ты смотрел на меня на вальсе… зачем ты помогал ей уничтожать меня?

Зейн молчал, его пальцы на руле побелели так сильно, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Он тяжело сглотнул, и я увидела, как на его шее забилась жилка.

– Потому что я был трусом, Эмма! – Его голос сорвался, внезапно заполнив тесное пространство машины. – Самым настоящим, жалким трусом.

Зейн наконец отпустил руль и резко повернулся ко мне. Его лицо, обычно безупречно спокойное, сейчас исказилось от какой-то первобытной боли.

– Ты думаешь, я хотел этого? Мираэль знала о моих чувствах к тебе еще до того, как я сам себе в них признался. И она использовала это как поводок. Она обещала, что если я буду «помогать» ей по мелочи, она не тронет тебя всерьез. Она манипулировала мной так же, как Алекс тобой. Я думал… – он горько усмехнулся, – я был настолько самонадеян, что думал, будто контролирую ситуацию. Что те разболтанные лезвия – это малая цена за то, чтобы она не устроила тебе что-то пострашнее.

Он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь вычеркнуть из памяти те дни.

– А насчет Алекса… я ненавидел то, как ты на него смотришь. И я позволял ей ломать твою веру в себя, надеясь, что ты наконец сломаешься достаточно, чтобы уйти от него. К кому угодно. Даже в никуда. Лишь бы подальше от этого яда. Но я не рассчитал.

Зейн протянул руку, словно хотел коснуться моего лица, но в последний момент отстранился, понимая, что сейчас он не имеет на это права.

– Когда ты упала в тот день на льду… когда я увидел тебя там, неподвижную, я понял, что своими руками сделал то, от чего пытался тебя «защитить». Вся та помощь Мираэль, всё мое молчание – это я толкнул тебя на тот лед. Те фотографии… я показал их в надежде, что ты остановишься. А ты вышла и разбилась.

Он тяжело опустил голову на руки, лежащие на руле.

– В больнице я сидел с тобой не потому, что хотел быть героем. Я сидел там, потому что чувствовал себя твоим убийцей. Я держал твою руку и молил, чтобы ты открыла глаза, хотя знал: когда ты их откроешь, ты увидишь в них человека, который тебя предал.

Я слушала его, и внутри меня всё выгорало. Это была не просто история любви или ненависти. Это была история двух людей, которые уничтожали друг друга, называя это спасением.

– Ты думаешь, те яблоки и те разговоры в палате что-то меняют? – прошептала я, чувствуя, как по щекам текут холодные слезы. – Ты был там, когда я была слабой. Ты был добр ко мне, когда я ничего не могла сделать. Но сейчас я стою на ногах, Зейн. И я не знаю, кто ты для меня: тот, кто держал мои волосы над сугробом – метафорически – или тот, кто подпилил мои коньки.

– Эмма, – он поднял на меня взгляд, в котором была мольба. – Я всё это время пытался искупить. Каждый день этого года.

– Искупить или доделать то, что начала Мираэль? Сделать меня окончательно своей?

Я смотрела на его профиль, на его руки на руле, и понимала, что ненавижу его за правду так же сильно, как люблю за ту ложь, в которой прожила этот год.

– Выходи, Эмма, – проговорил он, и на этот раз в его голосе промелькнула надломленность. – Ты хотела свою жизнь? Вот она. Иди.

Я нажала на ручку, дверь открылась, впуская в салон запах сырого асфальта и дешевого табака от чьего-то балкона. Я сделала шаг на улицу, но в последний момент обернулась. Я замерла, одной ногой стоя на холодном асфальте, а другой всё еще цепляясь за тепло его машины. В голове набатом били его слова о лезвиях, о Мираэль, о той ночи в реанимации.

– Знаешь, что самое страшное, Зейн? – мой голос прозвучал удивительно тихо на фоне шума ветра. – Я ведь действительно верила, что в той больнице мне привиделся ангел. Кто-то, кто выбрал меня просто так, без условий. А это был ты – человек, который сначала подставил мне подножку, а потом плакал над моими разбитыми коленями.

Он не пошевелился, только сильнее вцепился в руль, глядя в пустоту перед собой.

– Ты сказал, что я «веду этот танец», – я горько усмехнулась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Но ты не дал мне даже музыки. Ты просто выключил свет и ждал, пока я в темноте сама наткнусь на тебя.

Я уже почти закрыла дверь, но рука сама остановилась. Я посмотрела на его напряженную спину, на дорогие запонки, которые тускло блестели в свете салонного фонаря.

– Завтра утром, когда я проснусь, я буду ненавидеть тебя за то, что ты сделал в академии, – прошептала я. – Но сегодня… сегодня мне всё еще кажется, что твоя рука в реанимации – это единственное настоящее, что у меня было за весь этот проклятый год.

Зейн резко повернул голову, в его глазах вспыхнула какая-то дикая, отчаянная надежда, смешанная с болью. Он хотел что-то сказать, его губы разомкнулись, но я не дала ему шанса.

Я захлопнула дверь. Глухой звук удара металла о металл прозвучал как точка в конце длинной и грязной главы.

Я не оборачивалась. Я шла к своему обшарпанному подъезду, чувствуя, как каблуки стучат по трещинам в асфальте. В ушах всё еще стоял гул его мотора. Я ждала, что он сорвется с места и уедет, исчезнет, оставит меня в моей «своей жизни», которую он так любезно мне вернул.

Но когда я зашла в лифт и нажала кнопку своего этажа, я посмотрела в заляпанное зеркало и увидела в окно подъезда, что его машина всё еще стоит там. С включенными фарами. Он не уезжал. Он сидел там, в темноте, и смотрел на мои окна, продолжая свой бесконечный караул, который начался еще в Бернаби.

Глава 7

Глава 7

Лифт со скрипом замер на моем этаже. Я вышла в тускло освещенный коридор, дрожащими пальцами нащупывая ключи в сумочке. Металл бился о металл, руки не слушались, а перед глазами всё еще стоял его измученный взгляд.

Я едва успела вставить ключ в замок и провернуть его, как внизу, в подъезде, с грохотом захлопнулась входная дверь. Тяжелые, быстрые шаги эхом разнеслись по лестничным пролетам. Он не стал ждать лифта.

Я зашла в квартиру, не зажигая свет, и попыталась закрыть дверь, но не успела. Сильная ладонь уперлась в косяк, не давая замку защелкнуться.

– Эмма, – его голос был прерывистым от бега и эмоций.

Зейн толкнул дверь и вошел, заполняя собой крошечную прихожую. В полумраке он казался еще выше, еще опаснее, но та стена холода, которую он выстраивал в машине, окончательно рухнула.

– Уходи, Зейн, – я попятилась назад, пока не уперлась спиной в стену. – Ты всё сказал. Ты признался во всём. Что ты еще хочешь услышать? Что я прощаю тебя за подпиленные лезвия? Не прощаю.

– Я не за прощением пришел, – он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. – Я пришел сказать, что не отпущу тебя к этой «своей жизни», если в ней ты будешь думать, что всё это было лишь манипуляцией.

Он резко схватил мои руки и прижал их к стене по обе стороны от моей головы. Его лицо было в сантиметре от моего.

– Да, я помогал Мираэль, потому что был идиотом и боялся её связей. Да, я показал тебе те фото, зная, что это тебя добьет. Но когда ты упала… Эмма, когда я увидел тебя на том льду, я понял, что, если ты не откроешь глаза, я сам не захочу дышать.

– Ты просто замаливал грехи! – выкрикнула я, пытаясь вырваться, но он держал крепко, не причиняя боли, но и не давая шанса сбежать.

– Сначала – да! – рявкнул он в ответ. – Сначала это была вина. Но ты помнишь, о чем мы говорили в палате, когда ты начала приходить в себя? Ты рассказывала мне, что хочешь увидеть море в Бернаби еще раз. Ты смеялась над моими дурацкими попытками почистить тебе апельсин одной рукой. В те моменты мне было плевать на искупление. Я просто хотел, чтобы этот смех никогда не прекращался.

Он опустил голову, коснувшись своим лбом моего.

– Я не могу изменить то, что я сделал в академии. Я не могу стереть тот день на льду. Но я не позволю тебе уйти, думая, что этот год был ложью. Я любил тебя в Бернаби, когда ты была никем, и я люблю тебя сейчас, когда ты считаешь меня монстром.

Его дыхание обжигало мои губы. Я чувствовала, как моя ярость медленно тает, превращаясь в какую-то отчаянную, ломаную нежность.

– Зачем ты здесь, Зейн? – прошептала я, закрывая глаза. – Ты ведь знаешь, что между нами теперь всегда будет стоять тот лед и те лезвия.

– Знаю, – ответил он, и я почувствовала, как его руки переместились с моих запястий на мои щеки. – Но я буду стоять рядом, пока этот лед не растает. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Я стояла, зажатая между его телом и холодной стеной, и чувствовала, как весь мой гнев превращается в изнуряющую усталость. В прихожей пахло дождем, его дорогим парфюмом и чем-то еще – предчувствием неизбежного финала.

– Ты сказал, что не отпустишь, – прошептала я, глядя на то, как судорожно вздымается его грудь. – Но ты уже сделал это в тот день, когда решил, что имеешь право распоряжаться моей болью.

Зейн не ответил словами. Вместо этого он медленно залез во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда тонкую, сложенную в несколько раз бумагу. Он протянул её мне, и я увидела, что это старый, пожелтевший бланк из нашей академии в Оттаве.

Я развернула его. Это был приказ о моем отчислении из-за «недостатка перспектив», датированный еще тем временем, когда я только начинала показывать результаты. Внизу стояла размашистая подпись директора и… печать фонда семьи Зейна.

– Что это? – я подняла на него глаза.

– Мираэль хотела, чтобы тебя вышвырнули еще тогда, в самом начале, – его голос был глухим. – Она поставила ультиматум: или ты уходишь с позором и без права восстановления, или я «помогаю» ей в её мелких пакостях, чтобы она чувствовала себя главной. Этот документ – оригинал приказа. Я выкупил его у директора и уничтожил копии. Я платил академии огромные взносы только за то, чтобы этот листок никогда не увидел свет.

Я смотрела на бумагу, понимая, что всё моё пребывание в спорте было лишь результатом его тайных сделок за моей спиной.

– То есть… всё это время. Каждый мой шаг. Ты не просто «ловил» меня, Зейн. Ты покупал мне право дышать на льду, одновременно помогая Мираэль подрезать мне крылья.

Я горько рассмеялась, сминая бумагу в кулаке.

– Это не любовь, Зейн. Это бухгалтерия. Ты просто оплачивал счета за свою совесть.

Я развернулась, чтобы уйти вглубь комнаты, но в этот момент он схватил меня за руку, этот жест не был властным – он был отчаянным. Его пальцы дрожали, когда он развернул меня к себе, заставляя смотреть в глаза, в которых сейчас плескался настоящий ад.

– Это не бухгалтерия, Эмма! – хрипло выкрикнул он. – Ты думаешь, мне доставляло удовольствие видеть, как ты мучаешься? Каждый раз, когда я подходил к твоему шкафчику, когда видел твой страх перед Мираэль, я ненавидел себя. Но я знал одно: если ты вылетишь из академии, ты исчезнешь с моего радара. Ты вернешься в свой Бернаби или Штаты, и я никогда больше тебя не увижу. А рядом с тобой останется только этот ублюдок Алекс, который тянул тебя на дно быстрее любого приказа об отчислении!

Я попыталась вырваться, но он прижал мою руку к своей груди, прямо там, где бешено колотилось его сердце.

– Я покупал тебе время, Эмма. Я надеялся, что ты сама поймешь, что этот мир тебя убивает. Но я ошибся… я во всем ошибся.

Я смотрела на него, и мне казалось, что я вижу незнакомца. Всё это время я думала, что он – мой единственный шанс на спасение, а оказалось, что он был тем, кто расставил капканы на моем пути.

– Ты не покупал мне время, Зейн, – я резко выдернула руку, чувствуя, как его сердце всё еще бьется под моими пальцами, но теперь этот ритм вызывал лишь отторжение. – Ты покупал мою зависимость от тебя. Ты хотел, чтобы я осталась в твоем мире, даже если для этого мне пришлось бы ползать, а не летать.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь.

– Уходи, – мой голос стал холодным и твердым. – Я не хочу больше слышать никаких оправданий. Завтра я соберу всё, что ты мне подарил. Все украшения, все эти вещи… И «Аврору» тоже. Я верну её тебе. Мне не нужна арена, купленная на деньги, которые оплачивали моё разрушение.

Зейн замер, в его глазах вспыхнула резкая, почти физическая боль. Он шагнул ко мне, но остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

– Нет, – отрезал он, в его голосе снова прорезалась та самая властность, которую я раньше принимала за заботу. – «Аврору» ты не вернешь.

– Это не тебе решать, – я вскинула подбородок. – Я не оставлю себе ничего, что напоминало бы мне о твоей «заботе».

– Это мой подарок, Эмма! – Его голос сорвался на хрип. – Слышишь? Это подарок. Не компенсация, не плата за молчание. Я дарил её той девушке, которая улыбалась мне в машине, когда мы уезжали из больницы. Она твоя. Сожги её, отдай кому угодно, если тебе так будет легче, но я не приму её обратно.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и добавил тише:

– Я ухожу. Но не думай, что, вернув ключи, ты сотрешь то, что между нами было.

Я стояла в дверях, глядя, как он медленно разворачивается. Я захлопнула дверь прежде, чем он успел вставить хоть слово. Щелкнул замок. В тишине квартиры я прислонилась спиной к дереву и сползла на пол. В руках всё еще была смятая бумажка – приказ о моем отчислении, который Зейн хранил как трофей или как страховку.

Снаружи послышались приглушенные голоса, шум короткой потасовки или просто резких движений, а затем – тяжелые шаги, удаляющиеся по лестнице. А потом наступила абсолютная тишина.

Я посмотрела на окно. Где-то там, на улице, стояла «Аврора» – роскошная, быстрая и теперь бесконечно чужая.

Глава 8

Утро наступило слишком быстро. Серый свет пробивался сквозь дешевые шторы моей съемной квартиры, высвечивая на полу смятый приказ об отчислении – безмолвный свидетель вчерашнего краха. Голова раскалывалась, а в груди застыл холодный камень.

Я механически собрала сумку. Сегодня я должна была ехать в «Аврору-Бирс».

Это название, которое еще вчера казалось мне символом новой жизни и возрождения, теперь горчило на языке. Мой личный замок, построенный на фундаменте из лжи, манипуляций и подпиленных лезвий.

Дорога до арены заняла двадцать минут. Обычно я летела туда, предвкушая запах холода и звук разрезаемого льда, но сегодня я ехала как на казнь. Когда впереди показалось величественное здание с неоновой вывеской «Aurora Вierce», у меня перехватило дыхание.

Раньше я думала: «Он верит в меня. Он подарил мне целый мир».

Теперь я знала: «Он купил мне этот мир, чтобы загладить вину за то, что сам его разрушил».

Я зашла внутрь. Огромный холл был пуст, только охранник кивнул мне с уважением:

– Доброе утро, мисс Эмма. Лед готов, всё как вы просили.

Я прошла в раздевалку, села на скамью и открыла сумку. Достала коньки – новые, идеальные, с лезвиями, которые никто никогда больше не посмеет тронуть. Я смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

Зейн сказал, что это мой подарок. Но как можно наслаждаться подарком, если ты знаешь, что человек, который его вручил, сначала сломал тебе ноги, чтобы ты не смогла уйти, а потом подарил костыли из чистого золота?

Я вышла к катку. Огромное пространство, залитое ярким светом, сверкающий, девственно чистый лед. Мой лед.

Я ступила на него, звук первого скольжения эхом отразился от высоких сводов. Я начала разбег, пытаясь выветрить из головы голоса Алекса и Зейна, но стоило мне набрать скорость, как перед глазами вспыхнули те самые фотографии из телефона.

Я зашла на двойной аксель – прыжок, который раньше делала с закрытыми глазами. В момент отрыва я вдруг отчетливо вспомнила шепот Зейна в прихожей: «Я хотел, чтобы ты осталась в моем мире… под моей защитой».

Мое тело на мгновение одеревенело. Приземление вышло жестким, я едва удержалась на ногах, и сталь лезвия со скрежетом прочертила глубокую борозду на льду.

Я резко выпрямилась, тяжело дыша. Лед под ногами казался зыбким, как замерзшее озеро, которое вот-вот треснет. В ушах все еще звенели обвинения Алекса и оправдания Зейна, сливаясь в невыносимый шум. Мне нужно было заглушить их. Мне нужно было что-то, что вернет мне контроль над собственным телом, над собственной жизнью.

– Тройной, – прошептала я, сжимая кулаки. – Я сделаю тройной аксель.

Этот прыжок был моей недостижимой мечтой до травмы. Сейчас он казался единственным способом доказать самой себе, что я – это не проект Зейна и не жертва Алекса.

Я поехала на новый круг, набирая скорость. Ветер свистел в ушах, разрезая тишину пустой арены. Я видела перед собой только чистую белую полосу.

Разбег. Перетяжка. Либела.

В голове вспыхнуло лицо Зейна, его «забота» была кандалами. Его любовь была клеткой. Каждое движение на этом катке напоминало о том, что он купил мне этот лед на сдачу от моей сломанной мечты.

Я зашла на прыжок. Мощный толчок, тело взмывает вверх. Один оборот, второй, третий… В воздухе я на долю секунды почувствовала ту самую свободу, о которой мечтала. Но прямо перед приземлением я увидела краем глаза высокую темную фигуру у бортика.

Зейн.

Он стоял там, в своем безупречном пальто, неподвижный и бледный, наблюдая за моим полетом. Его присутствие подействовало как удар под дых. Концентрация лопнула.

Приземление пришлось на зубец, лезвие сорвалось, и я с размаху влетела в лед. Боль в бедре была резкой, но еще больнее было от осознания – он снова здесь. Снова смотрит, как я падаю.

Я не пыталась сразу встать. Я лежала на холодном льду, глядя в высокий потолок «Авроры-Бирс», и чувствовала, как ледяная крошка тает на моей щеке, смешиваясь со слезами.

– Зачем ты пришел? – выкрикнула я, не оборачиваясь. Голос сорвался и эхом раскатился по арене. – Тебе мало того, что ты увидел в феврале? Хочешь досмотреть, как я окончательно разобьюсь на твоем «подарке»?

Я услышала, как открылась калитка. Звук шагов по льду – осторожных, неуверенных. Он шел ко мне, нарушая границы моего последнего убежища.

– Я не мог оставить тебя одну сегодня, – его голос звучал глухо, в нем не было и тени вчерашней властности. – Я знал, что ты придешь сюда. И знал, что ты попытаешься сделать этот прыжок. Эмма, ты не обязана ничего доказывать. Не мне.

Я рывком села, игнорируя боль в ноге, и посмотрела на него снизу вверх. Он стоял в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе.

– Доказывать? – я зло рассмеялась. – Я пытаюсь вернуть себе себя, Зейн! Но ты повсюду. Название на фасаде, охранники на входе, даже этот лед – всё пропитано тобой. Ты сказал, что это мой подарок? Так вот, мой первый приказ как хозяйки этой арены: убирайся отсюда. Сейчас же.

Зейн посмотрел на глубокую борозду, оставленную моим коньком, а затем на мои дрожащие руки.

– Ты не сможешь уйти от правды, просто выгнав меня, – тихо сказал он. – Ты ненавидишь меня, и у тебя есть на это право. Но этот каток – единственное место, где ты снова начала жить. Не бросай лед из-за того, что я оказался монстром.

Я рывком поднялась со льда, игнорируя тянущую боль в бедре. Мои движения были резкими, колючими – я больше не была той податливой куклой, которую он оберегал в своей золотой клетке. Я подъехала к бортику, где стоял Зейн, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты прав, Зейн. Этот каток – единственное место, где я снова начала жить. Но я не могу дышать здесь, зная, что каждый кирпич этого здания оплачен твоим чувством вины. Ты хотел купить мне мечту взамен той, что сам же и сломал? Так вот, я не принимаю такие подарки.

Зейн дернулся, его лицо побледнело, а рука непроизвольно сжала поручень бортика.