Читать онлайн Врата Сибири бесплатно

Глава 1. Утро из стекла и стали

Будильник в его телефоне не издавал ни звука.

Сергей Ульташев принципиально не использовал звуковые сигналы для пробуждения уже пятнадцать лет. Эта привычка родилась там, где каждый лишний децибел мог стоить жизни, и, как ни странно, идеально вписалась в стерильную тишину его московской жизни. Организм, отшлифованный годами дисциплины, знал: ровно в 6:45 веки должны разомкнуться. И они разомкнулись.

Москва еще спала.

Сергей лежал неподвижно несколько секунд, глядя в высокий потолок своей квартиры. Сквозь огромные окна, не занавешенные шторами (он терпеть не мог ткань, перекрывающую свет), в комнату вползали первые, еще робкие лучи осеннего солнца. Они ложились на полированный бетон, на хромированные ножки минималистичной мебели, на идеально ровную поверхность журнального столика из цельного куска мрамора. Квартира в стиле лофт в престижном районе Москвы-Сити дышала пространством, холодом и покоем.

И пустотой.

Сергей сел на кровати. Простыня из египетского хлопка с плотностью плетения тысяча нитей на квадратный дюйм скользнула по телу, не оставляя складок. Он провел ладонью по лицу, чувствуя легкую щетину – идеальную, ровную, ту, что появляется за ночь, если сбривать волосы на ночь, давая коже отдохнуть от лезвия.

Встал.

Шаг до пола. Под босые ступни лег ламинат, имитирующий состаренное дерево, с подогревом, выставленным ровно на двадцать три градуса – температура, при которой человеческая стопа не чувствует холода, но и не расслабляется в тепле.

Путь до ванной лежал через гостиную. Сергей остановился на мгновение, как делал каждое утро.

Стена напротив кровати представляла собой сплошное окно от пола до потолка. Москва лежала внизу, как карта, как живой организм, который только начинал просыпаться. Иглы делового центра утыкались в бледнеющее небо. Река тяжело несла свои свинцовые воды. Где-то там, внизу, в этих муравейниках из стекла и бетона, копошились миллионы. А здесь, на пятьдесят втором этаже, было тихо. Непроницаемо. Идеально изолированно.

– С добрым утром, – сказал он тихо, обращаясь к собственному отражению в стекле. Отражение – подтянутое, с идеальной осанкой, с лицом, которое не носит следов возраста, а только легкую, благородную патину прожитых лет, – кивнуло ему в ответ.

В ванной комнате зажегся теплый свет.

Здесь все было подчинено ритуалу. Полотенца, сложенные стопкой по цветам радуги: от белоснежных до темно-антрацитовых. Флаконы – матовое стекло, тяжелые крышки, лаконичные этикетки на английском и французском. Ни одной пластиковой бутылки. Сергей терпеть не мог пластик в пространстве, где человек обнажается и становится уязвимым.

Первым делом – душ.

Вода ударила в лицо обжигающе-горячая, заставив кожу на секунду стянуться, а потом – резкий поворот рычага, и ледяные иглы впились в спину. Контрастный душ. Пятнадцать лет назад он делал это, чтобы выжить в полевых условиях, где не было ни горячей, ни холодной воды, а была только температура окружающей среды. Сейчас – чтобы помнить. Чтобы тело не забывало, что такое настоящий дискомфорт. Роскошь расслабляет. Роскошь – это награда, а не среда обитания.

Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как вода массирует мышцы, как уходит остатки сна, как проясняется сознание. В голове уже прокручивался сегодняшний день: совещание в десять, отчет по внедрению "Фрагма-клин" на новом объекте в Казани, встреча с партнерами в "Чайке" на Патриарших, вечером – возможно, ужин. Или невозможно. Скорее всего, одиночество с бокалом "Гленфаркласа" и видом на ночную Москву.

Выходя из душа, он на секунду задержал взгляд на своем отражении в огромном зеркале во всю стену. Тело было в отличной форме. Не рельефное, как у культуристов, которые вызывали у него усмешку своей гипертрофированной демонстрацией силы, а поджарое, жилистое, с длинными сухими мышцами. Тело хищника, а не бодибилдера. Тело того, кто умеет не только носить дорогие костюмы.

На левом боку, чуть ниже ребер, темнел шрам. Неровный, рваный, длиной сантиметров десять. Сергей провел по нему пальцем, как делал каждое утро. Прикосновение было привычным, почти неощутимым. Кто-то спросил его однажды в баре, подвыпив, откуда это. Сергей тогда улыбнулся своей обаятельной, открытой улыбкой и ответил: "В детстве на забор напоролся". Ему не поверили, но переспрашивать постеснялись.

Он никогда не говорил правду. Не потому, что боялся. А потому, что не видел смысла ворошить то, что должно оставаться погребенным. Гриф "секретно" был лишь удобной ширмой для тех, кто любопытен. Настоящая причина его молчания была глубже и проще: те, кто не был там, никогда не поймут. А те, кто был, и так все знают без слов.

Бритье было следующим актом этого утреннего ритуала.

Он не доверял электробритвам – они оставляли ощущение нечистоты, легкой щетинистости, которая потом, в течение дня, напоминала о себе зудом. Только станок. Только лезвие. Только пена, которую он взбивал специальной кисточкой из барсучьего волоса в керамической чашке.

Кисточка мягко скользила по лицу, покрывая кожу густой, плотной пеной с ароматом сандала и бергамота. Сергей закрыл глаза на секунду, вдыхая этот запах. Запах утра. Запах спокойствия. Запах цивилизации.

Он брился медленно, с хирургической точностью. Каждое движение лезвия было выверено, ни одного лишнего. Кожа после бритья становилась гладкой, как фарфор. Ополоснул лицо холодной водой. Промокнул полотенцем – не растер, а именно промокнул, чтобы не раздражать.

Затем – одеколон.

На полке стояли три флакона. Не те, что можно купить в любом парфюмерном магазине в аэропорту. Нишевая парфюмерия. Флаконы, за которыми он охотился в маленьких лавках в Париже, Флоренции, Токио. Сегодня его рука легла на тяжелый, прямоугольный флакон из темного стекла с серебряной крышкой. Creed. Aventus.

Он брызнул на запястья, на шею, чуть-чуть за уши. Запах раскрылся мгновенно – дымный, кожаный, с нотами бергамота и черной смородины, переходящими в глубокий, теплый мускус и дубовый мох. Запах власти. Запах успеха. Запах брони, которую он надевал на себя каждое утро, выходя в мир.

В гардеробной его ждал костюм.

Гардеробная была отдельной комнатой, размером с приличную спальню в обычной квартире. Ровные ряды пиджаков, идеально выстроенные по цвету – от черного через графит и антрацит к угольному, серому и, совсем редко, синему. Рубашки – стопками, каждая в отдельном целлофановом пакете из химчистки, куда он их сдавал раз в две недели, не доверяя домашней стирке. Галстуки – на специальных вешалках, расправленные, не касающиеся друг друга. Обувь – на деревянных колодках, каждая пара в своем мешке из мягкой фланели.

Сегодня он выбрал костюм от Kiton. Итальянцы. Ткань – шерсть супер двухсот сороковой ширины, тончайшая, почти невесомая, угольного цвета с едва заметной, уловимой только под определенным углом света, графитовой нитью. Пиджак сел на плечи, как вторая кожа. Брюки мягко обтекли бедра, не стесняя движений, но создавая идеальный, безупречный силуэт.

Рубашка – Turnbull & Asser. Белая. Египетский хлопок. Запонки – платина, без камней, матовые, с гравировкой в виде едва заметной монограммы "S.U.".

Он застегивал запонки, когда в кармане пиджака завибрировал телефон. Один короткий импульс – сообщение. Не звонок. Сергей не любил, когда его отвлекали звуком.

Он достал телефон. Экран засветился ровным, ненавязчивым светом.

Сообщение было от начальника, Сергея Петровича Коновалова, генерального директора "Аэрос". Короткое, по-деловому сухое, но с оттенком значимости, который Сергей научился считывать между строк:

«Сергей, зайди до совещания. Важный разговор. Конфиденциально. Жду в 9:15».

Сергей смотрел на экран несколько секунд. "Конфиденциально". Это слово в устах Коновалова обычно означало либо крупный бонус, либо крупную проблему. Третьего не дано.

Он убрал телефон, даже не изменившись в лице. Эмоции – роскошь, которую он позволял себе только в одиночестве. На публике его лицо было безупречной маской.

Взгляд упал на журнальный столик в гостиной, где лежала стопка глянцевых изданий – Economist, Forbes, Monocle. Поверх них – приглашение на закрытый прием в "Метрополе" на следующей неделе. Роскошь, успех, признание. Все это было.

Но в отражении темного, еще не включенного телевизора он увидел не только идеально одетого мужчину. Он увидел пустоту за спиной. Огромную, холодную, как космос, пустоту этой квартиры, где не было ни женских вещей, ни детских игрушек, ни даже комнатных растений, за которыми нужно ухаживать.

Ничего живого.

Только он. И его отражение.

Сергей поправил узел галстука, бросил последний взгляд на Москву за окном и вышел из квартиры, мягко закрыв за собой тяжелую стальную дверь. Замок щелкнул с хирургической точностью, отсекая его от единственного места в мире, где он мог позволить себе быть самим собой.

В лифте, отделанном деревом и зеркалами, он снова поймал свое отражение. Поправил манжету. Улыбнулся сам себе – той самой улыбкой, обаятельной, открытой, располагающей, которую знали коллеги, партнеры и случайные женщины в барах.

Маска была надета идеально.

Выходя из стеклянных дверей подъезда в прохладное московское утро, он уже не думал о пустоте. Он думал о предстоящем разговоре. "Конфиденциально". Интересно.

Черный Mercedes S-класса, вымытый до зеркального блеска, ждал на охраняемой парковке. Сергей скользнул на водительское сиденье, кожа Nappa мягко приняла его тело. Двигатель заурчал с едва слышным, бархатистым звуком.

Он выехал на набережную. Москва-Сити осталась позади, отражаясь в зеркалах заднего вида стеклянными иглами. Впереди была Москва деловая, суетливая, но пока еще утренняя, не набравшая полную мощность.

Сергей вел машину уверенно, спокойно, чуть быстрее потока, но без агрессии. Включил тихую музыку – Miles Davis, "Kind of Blue". Джаз лился в салон, смешиваясь с ароматом Aventus и запахом новой машины, который он до сих пор, спустя полгода владения, чувствовал каждое утро.

Через двадцать минут он парковался на подземной стоянке бизнес-центра, где располагался офис "Аэрос". Стеклянные двери, турникет с биометрией, улыбчивая девушка на ресепшене, которая покраснела, когда он кивнул ей.

Лифт бесшумно вознес его на двадцать пятый этаж.

Двери открылись, и перед ним предстало царство стекла, хрома и белого пластика. Офис "Аэрос" дышал стерильной эстетикой IT-гиганта: открытое пространство, залитое светом из панорамных окон, ровные ряды столов с матовыми мониторами, люди в наушниках, уткнувшиеся в коды, и стеклянные переговорки, похожие на аквариумы, в которых плавали важные рыбы в дорогих костюмах.

Сергей прошел через опенспейс. Ему улыбались, кивали. Молодые сотрудники смотрели на него с уважением и легкой завистью. Он был тем, кем они хотели стать через десять лет. Он был легендой отдела продаж. Он был примером.

Он прошел в свой кабинет – отдельный, с окнами на город, но без таблички "Главный ритейлер систем цифрового анализа". Он не любил таблички. Снял пальто, повесил его в шкаф, поправил пиджак, сел за стол.

На столе – ничего личного. Монитор, клавиатура, ежедневник в кожаном переплете (он предпочитал записывать важные мысли от руки, это помогало структурировать), и единственная фотография – маленькая, в серебряной рамке, стоящая так, чтобы видеть ее только он сам. На фото были горы. Никаких людей. Просто горы. Сергей иногда смотрел на них в минуты усталости. Никто не знал, что это за горы и почему они там стоят.

Часы на стене показывали 9:10. Через пять минут – к начальнику.

Сергей откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок и закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох.

"Начинается", – подумал он, не зная еще, насколько пророческими окажутся эти слова.

Он встал, одернул пиджак и направился к кабинету Коновалова. Стеклянная дверь с матовой вставкой, за которой не было видно ничего, кроме размытого силуэта.

Сергей постучал два раза – коротко, уверенно.

– Войдите, – раздалось изнутри.

Он открыл дверь и шагнул внутрь.

Глава 2. Аквариум

Кабинет Сергея Петровича Коновалова был аквариумом в буквальном смысле этого слова.

Три стены – стекло. Четвертая – панель из полированного дерева, на которой висели дипломы, благодарственные письма от министерств и одна-единственная фотография в массивной серебряной раме: Коновалов пожимает руку президенту на каком-то экономическом форуме. Стеклянные стены выходили, с одной стороны, в опенспейс, где копошились сотрудники, с другой – на город, с третьей – в коридор. Коновалов любил говорить, что прозрачность – это ключ к доверию в бизнесе. На самом деле он просто любил видеть всех, кто входит и выходит, и любил, чтобы все видели, как он работает. Или делал вид, что работает.

Сергей перешагнул порог и сразу почувствовал легкое изменение атмосферы. Коновалов сидел не за своим столом, как обычно, а в кресле для посетителей, у низкого журнального столика, на котором дымились две чашки кофе. Темный, тяжелый аромат арабики смешивался с запахом дорогого табака – Коновалов курил сигары, но только дома и только по особым случаям. Здесь, в офисе, он никогда не курил. Значит, случай был действительно особым.

– Сергей, проходи, присаживайся, – Коновалов махнул рукой в сторону кресла напротив. Голос его звучал мягче обычного, без привычной начальственной металлической нотки.

Сергей сел, положил ногу на ногу, поправил идеальную стрелку на брюках. Коновалов смотрел на него с выражением, которое Сергей научился распознавать за годы работы: смесь гордости и легкой, едва уловимой тревоги. Так смотрят на ценный актив, который одновременно является и источником дохода, и источником риска.

– Кофе? – Коновалов подвинул одну из чашек. – Из дома принес. Йемен. Тот самый, что ты мне на день рождения дарил. Берегу для особых случаев.

Сергей взял чашку. Фарфор был тончайшим, почти прозрачным на свету. Он поднес чашку к лицу, вдохнул. Аромат был сложным, многослойным – шоколад, сухофрукты, легкая дымка и что-то пряное, восточное. Он сделал маленький глоток. Кофе обжег губы и прокатился по языку волной вкуса.

– Отличный, – сказал Сергей. – Но ты не для того меня позвал, чтобы кофе пить, Сергей Петрович.

Коновалов усмехнулся, откинулся в кресле. На нем был идеально сидящий костюм от Brioni, темно-синий, с едва заметной полоской. Запонки – золото, с сапфирами. Часы на запястье – Patek Philippe, те самые, что он купил после закрытия сделки с «Росатомом» три года назад. Коновалов любил демонстрировать успех, но делал это с той же элегантностью, с какой Сергей носил свои запонки – без крика, но с уверенностью, что знающие люди оценят.

– Прямолинейность, Сергей, твое главное качество. И твой главный недостаток, – Коновалов сделал глоток кофе, прищурился. – Но сейчас она кстати. Разговор действительно серьезный.

Он поставил чашку на столик и наклонился вперед, положив локти на колени. Поза была почти доверительной, почти дружеской. Почти.

– Ты слышал про проект «Врата Сибири»?

Сергей кивнул. Конечно, он слышал. Об этом проекте говорили все, кто хоть как-то был связан с промышленностью и логистикой. Грандиозный хаб под Новосибирском, который должен был стать связующим звеном между Россией и Китаем. Новые транспортные кольца, модернизированные линии Транссиба, промышленные кластеры, построенные с нуля. Бюджет – миллиарды. Амбиции – континентальные.

– Китайцы вложились серьезно, – продолжал Коновалов. – Наши – еще серьезнее. Проект под личным контролем нескольких вице-премьеров. Им нужен результат. Им нужна идеальная работа всех систем.

Сергей молчал, слушал. Он знал, что Коновалов не просто так завел этот разговор за йеменским кофе в стеклянном аквариуме.

– «Фрагма-клин» прошла сертификацию для этого проекта, – сказал Коновалов, и в голосе его проскользнула гордость. – Наша система выбрана в качестве основной для оптимизации всех рабочих процессов хаба. Представляешь масштаб? Это не завод в Казани и не сеть складов в Питере. Это огромный, живой организм. И мы должны вдохнуть в него душу.

Сергей кивнул. Он представлял. И уже понимал, куда ветер дует.

– Кто внедряет?

Коновалов посмотрел на него долгим взглядом.

– Ты.

Пауза повисла в воздухе, плотная, как дым от сигары. За стеклянной стеной опенспейс жил своей жизнью: кто-то смеялся, кто-то быстро печатал, девушка с идеальным маникюром несла стопку бумаг. Там был мир. Здесь, в аквариуме, начиналась другая реальность.

– Я ритейлер, Сергей Петрович, – спокойно сказал Сергей. – Я продаю системы и контролирую их начальное внедрение. «Врата Сибири» – это не начальное внедрение. Это стратегический проект. Здесь нужна команда, аналитики, интеграторы. Я не интегратор.

– Ты – соавтор «Фрагма-клин», – жестко перебил Коновалов. – Ты знаешь ее лучше, чем любой интегратор. Ты понимаешь не только код, но и философию. А там, – он махнул рукой в сторону окна, за которым угадывалась восточная часть страны, – там нужна не просто техническая работа. Там нужен человек, который сможет общаться с директорами заводов, с чиновниками, с китайскими партнерами. Который сможет убедить, продать, заставить поверить. И который, если что-то пойдет не так, сможет принять решение. Сам. На месте.

Сергей молчал, обдумывая. Коновалов не договаривал. Между строк читалось то, что обычно читалось в таких разговорах на самом верху: проект важен настолько, что любой сбой недопустим. И ответственность будет персональной. И если что-то пойдет не так, крайним сделают того, кто на месте.

– Ты не обязан соглашаться сразу, – Коновалов откинулся в кресле, взял чашку, сделал глоток. – Подумай. Это командировка на несколько месяцев. Полная изоляция от московской жизни. Ни клубов, ни ресторанов, ни… – он сделал паузу, – …ни привычного комфорта. Новосибирск – это тебе не Париж. Но…

Он поставил чашку и посмотрел Сергею прямо в глаза. Взгляд стал жестким, почти гипнотическим.

– …но если ты это сделаешь, Сергей, твое будущее обеспечено. Не просто обеспечено – гарантировано. Доля в проекте, место в совете директоров, имя, которое будут произносить с уважением в любом кабинете этой страны. Ты станешь не просто ценным сотрудником. Ты станешь легендой.

Сергей смотрел на Коновалова и видел за его спиной, сквозь стекло, Москву. Она лежала внизу, огромная, суетливая, живая. Его Москва. Его город. Его жизнь, выстроенная годами с хирургической точностью.

И вдруг, неожиданно для самого себя, он почувствовал не страх, не сомнение, а что-то другое. Легкое, почти забытое. Щекочущее.

Азарт.

– Когда вылет? – спросил он, и голос его звучал ровно, как всегда.

Коновалов на секунду замер, словно не поверил, что согласие будет таким быстрым. Потом на лице его расцвела улыбка – искренняя, теплая, без обычной начальственной снисходительности.

– Через две недели. Но подготовку начнешь завтра. Документы, допуски, брифинги. Введут в курс дела до мельчайших деталей.

Он встал, подошел к Сергею и протянул руку. Сергей поднялся, пожал ее. Рукопожатие было крепким, уверенным, мужским.

– Я знал, что ты согласишься, – сказал Коновалов. – Поэтому и позвал.

– Откуда знал?

Коновалов посмотрел на него с хитринкой в глазах.

– Потому что люди, у которых есть всё, рано или поздно начинают искать то, чего у них нет. А у тебя, Сергей, нет только одного.

– Чего?

– Вызова, – сказал Коновалов и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Сергей вышел из кабинета, прошел через опенспейс, поймав несколько любопытных взглядов, вернулся к себе. Закрыл дверь. Сел в кресло.

За стеклом его собственного кабинета Москва сияла осенним солнцем. Где-то там, за горизонтом, лежала Сибирь. Холодная, огромная, неизведанная.

Он посмотрел на фотографию в серебряной рамке. На горы. На то место, где он был когда-то другим человеком.

– Ну что ж, – сказал он тихо, обращаясь к пустоте кабинета. – Посмотрим, что ты такое, «Врата Сибири».

Глава 3. Хрустальная ночь

За три дня до отлета в Новосибирск Сергей Ульташев проснулся с мыслью, которая показалась ему одновременно гениальной и безумной.

Он уезжает надолго. Возможно, на полгода. Возможно, дольше. Его Москва, останется здесь, за стеклом иллюминатора, и будет ждать его возвращения. А он вернется другим. Он это знал. Такие командировки не проходят бесследно.

Значит, нужно попрощаться.

Не с городом – с городом прощаться рано. С жизнью. С той жизнью, которую он строил пятнадцать лет, с хирургической точностью выкладывая мозаику из костюмов, машин, контрактов, бокалов и случайных тел в чужой постели.

Нужно собрать всех. Тех, кто составлял его московский мир. Коллег, партнеров, друзей – если это слово вообще применимо к людям, с которыми он делил ужины в ресторанах, но никогда не делил душу.

Он сел в кровати, откинул идеально выглаженную простыню, прошел босыми ногами по холодному ламинату к окну. Москва лежала внизу, в предрассветной дымке, укрытая одеялом из огней и тумана. Город-гигант. Город-хищник. Город, который он приручил, но так и не сделал своим домом.

– Прощальный пир, – сказал он своему отражению в стекле. Отражение кивнуло. Оно всегда согласно.

Список гостей Сергей составлял весь день, сидя в своем кабинете в «Аэрос» и делая вид, что работает над документами по «Вратам Сибири».

Сорок человек. Не больше. В его пентхаусе на пятьдесят втором этаже физически не поместится больше, если он хочет, чтобы гости не толкались локтями и могли оценить интерьер. А он хотел. Интерьер стоил слишком дорого, чтобы его не показывать.

Первыми в списке шли коллеги.

Андрей Ветров, его заместитель. Тридцать пять лет, худой, нервный, с вечно взъерошенными волосами и глазами преданной собаки. Андрей обожал Сергея той странной, почти болезненной любовью, которую испытывают некрасивые и неуверенные люди к тем, кто воплощает всё, чем они хотели бы стать. Андрей никогда не признавался в этом чувстве – возможно, даже самому себе. Но Сергей видел. Он видел всё. Андрей будет пить шампанское маленькими глотками, смотреть на Сергея из-под ресниц и мечтать оказаться на его месте. Или рядом с ним. Сергей не был до конца уверен.

Марина Волина, начальник отдела маркетинга. Тридцать два года, разведена, детей нет. Марина была из тех женщин, которые в двадцать лет кажутся сорокалетними из-за чрезмерной серьезности, а в сорок будут казаться тридцатилетними из-за идеального ухода. Она носила строгие костюмы, собирала волосы в тугой пучок и ни с кем не флиртовала на корпоративах. Сергей подозревал, что за этой броней скрывается вулкан, но не имел ни малейшего желания проверять. Марина смотрела на него иначе, чем Андрей. В ее взгляде читалась не любовь, а уважение. И легкая, едва уловимая грусть. Словно она знала о нем что-то, чего не знали другие. Или догадывалась.

Денис Круглов, IT-директор. Сорок лет, полноват, лысоват, женат третий раз, воспитывает четверых детей от разных браков. Денис был гением в своей области и полным ничтожеством во всем остальном. Он делал деньги на программировании, а тратил их на адвокатов по бракоразводным процессам и на алименты. Сергей держал его в команде, потому что таких голов, как у Дениса, днем с огнем не сыщешь. А на личную жизнь ему было плевать.

Катя Соболева, молодой аналитик, двадцать шесть лет. Длинноногая блондинка с глазами лани и острым умом, который она тщательно скрывала за маской гламурной дурочки. Катя строила карьеру расчетливо и жестко, используя свою внешность как пропуск в кабинеты, куда умных девушек не пускали. Сергей видел ее игру и находил ее забавной. Катя думала, что он клюнул на ее улыбку. Он не клюнул, но позволял ей так думать – это было полезно для дела.

Лев Борисович Гринберг, финансовый директор. Шестидесятилетний еврей с седой гривой и глазами, которые видели всё. Лев Борисович работал в «Аэрос» с основания компании и помнил времена, когда Сергей был просто толковым менеджером. Он относился к Сергею по-отечески, что было редкостью в мире, где все друг друга норовят подсидеть. Лев Борисович не пил, не курил, не играл в игры. Он просто делал деньги и учил молодых не совершать глупостей. Сергей уважал его, насколько вообще был способен уважать людей.

Потом шли партнеры.

Игорь Валерьевич Строганов, владелец крупной строительной компании, с которой «Аэрос» сотрудничал по нескольким проектам. Пятьдесят пять лет, подтянут, загорел, с холеной сединой на висках и руками, которые не знали физического труда никогда. Игорь Валерьевич сделал состояние на госзакупках в нулевые и теперь наслаждался жизнью, периодически вкладывая деньги в перспективные IT-стартапы. Женат четвертым браком на бывшей модели, которой сейчас двадцать восемь. Сергей знал эту модель – она была красива той стерильной, хирургической красотой, которая не вызывает желания, а только констатирует факт.

Виталий Аркадьевич Шелест, совладелец сети ресторанов и по совместительству тайный инвестор в несколько венчурных фондов. Пятидесятилетний сибарит с брюшком и вечно красными от коньяка щеками. Виталий Аркадьевич любил жизнь во всех ее проявлениях, особенно в тех, которые требуют денег и не требуют совести. Он был циником, гедонистом и при этом удивительно приятным собеседником. Сергей ценил его за остроумие и за то, что с ним можно было говорить о чем угодно, не боясь, что тебя осудят.

Кирилл Борисович Доронин, владелец автосалона, у которого Сергей купил свой Mercedes. Тридцать восемь лет, метр девяносто, широкие плечи, узкие бедра, лицо античного героя. Кирилл был воплощением мужской красоты, но при этом – гетеросексуален до мозга костей, что приводило в отчаяние половину женского населения Москвы. Он менял женщин как перчатки, водил спорткары, коллекционировал часы и имел репутацию человека, с которым лучше не связываться в делах. Но Сергей с ним не делал дел – они просто дружили той странной мужской дружбой, которая держится на взаимном уважении и отсутствии общих интересов.

И, конечно, женщины.

Не подруги – Сергей не держал подруг. Женщины, с которыми у него были отношения разной степени продолжительности и серьезности. Те, кто мог появиться в его жизни снова, если он вдруг решит, что одиночество больше невыносимо.

Алла, тридцать лет, модель. Высокая, худая, с глазами, которые умели смотреть с выражением вечной голодной страсти. Алла была красива той красотой, которая продается на обложках глянцевых журналов и стоит денег. Много денег. Сергей встречался с ней полгода, пока не понял, что за красивой оберткой нет ничего, кроме амбиций и расчетливости. Они расстались мирно, без скандалов, и иногда Алла появлялась на его вечеринках – как живое напоминание о том, что красота без содержания быстро надоедает.

Вика, двадцать семь лет, архитектор. Умная, тонкая, с ироничным складом ума и телом, которое не нуждалось в фитнесе – природа дала ей всё. С Викой у Сергея был самый долгий роман – почти год. Она была единственной, кто пытался пробить его броню, заглянуть внутрь, понять, что там, за идеально выстроенным фасадом. Она почти преуспела. Почти. Когда она поняла, что стена неприступна, она ушла сама, без слез и упреков. Просто исчезла из его жизни, оставив после себя легкую, ноющую пустоту, которую Сергей не мог заполнить ничем. Иногда он думал о ней. Чаще, чем хотел бы.

Лена, двадцать пять лет, студентка театрального. С Леной он встречался последние два месяца – легко, без обязательств, просто чтобы не быть одному. Лена была красива той свежей, неиспорченной красотой, которая еще не знает своей цены. Она смеялась его шуткам, смотрела на него с обожанием и не задавала лишних вопросов. Сергей знал, что это ненадолго – такие девушки быстро взрослеют и начинают хотеть большего. Но пока это устраивало обоих.

И были еще те, кого Сергей включил в список просто потому, что они были частью его мира. Люди, без которых его жизнь была бы неполной – не потому, что они что-то значили, а потому, что их присутствие создавало фон, текстуру, декорации.

Он отправил приглашения через курьерскую службу – специальные конверты из плотной бумаги кремового цвета, с тисненым вензелем и текстом, написанным от руки каллиграфическим почерком. В каждом конверте лежала открытка с видом Москвы-Сити ночью и несколько строк:

«Дорогой друг! Я уезжаю в долгую командировку в Сибирь. Прежде чем покинуть Москву, хочу собрать самых близких в своем доме. Жду вас в субботу, в 20:00. Будут шампанское, музыка и, надеюсь, хорошее настроение. Ваш Сергей Ульташев».

Он намеренно не уточнял повод. Повод был – он сам. Его отъезд. Его новая глава. Этого достаточно.

Пятница, день перед вечеринкой, прошел в лихорадочной суете, которую Сергей ненавидел, но умел организовывать.

С утра приехали флористы. Две девушки в одинаковых зеленых фартуках привезли охапки цветов, от которых у Сергея зарябило в глазах. Белые пионы, кремовые розы, ветки эвкалипта, какие-то экзотические сухоцветы, названий которых он не знал. Они расставляли букеты по вазам, рассыпали лепестки по столам, создавали композиции, которые должны были наполнить квартиру жизнью и ароматом.

– Слишком много белого, – заметил Сергей, глядя на результат.

– Белый – цвет чистоты и новых начинаний, – ответила старшая флористка, поправляя ветку эвкалипта в огромной напольной вазе. – Для проводов самое то.

Сергей усмехнулся, но спорить не стал.

В обед приехал кейтеринг. Ресторан, с которым Сергей сотрудничал уже несколько лет, прислал целую бригаду: шеф-повар, два су-шефа, официанты, бармены. По иронии судьбы или же по случайному совпадению, кейтеринг этот назывался «Вкусная Сибирь». Они заняли кухню, превратив ее в филиал ресторанного цеха. Запахло трюфелями, сливочным маслом, свежей зеленью.

Сергей утвердил меню неделю назад, но сейчас, глядя, как повара колдуют над закусками, подумал, что, возможно, переборщил. Для сорока человек он заказал:

Холодные закуски: тартар из говядины с перепелиным желтком, устрицы с лимонным сорбетом, крудо из сибаса с трюфельным маслом, риет из утки с апельсиновым конфитюром.

Горячее: мини-бургеры с мраморной говядиной и соусом из голубого сыра, креветки темпура с соусом понзу, тарталетки с фуа-гра и инжиром, улитки в чесночном масле (для гурманов, хотя Сергей сомневался, что кто-то рискнет есть улиток на фуршете).

Основные блюда, которые подавали бы порционно: медальоны из оленины с соусом из черной смородины, ризотто с белыми грибами и пармезаном, дорада на гриле с овощами.

Десерты: мини-эклеры с ванильным кремом, шоколадный фондан с мороженым из зеленого чая, фруктовые тарталетки, макаруны всех цветов радуги.

Напитки: шампанское Dom Pérignon 2010 года (три ящика), белое и красное вино из личной коллекции Сергея (он открыл погреб и отобрал лучшие бутылки), виски – разумеется, «Гленфарклас» 40-летней выдержки (две бутылки только для него и самых стойких гостей), коктейли, которые бармены обещали смешивать всю ночь.

Сергей посмотрел на все это великолепие и подумал, что одного такого вечера хватило бы, чтобы прокормить небольшую африканскую деревню месяц. Эта мысль мелькнула и исчезла – он научился не думать о таких вещах давно. Роскошь не терпит рефлексии.

Ближе к вечеру приехали музыканты. Сергей заказал джазовый квартет – пианино, контрабас, саксофон, барабаны. Они должны были играть в углу гостиной, где Сергей специально освободил пространство, убрав часть мебели.

Музыканты – четверо молодых парней в строгих костюмах – расположились, настроили инструменты и начали играть что-то легкое, летящее, чеховское. Сергей стоял у окна, слушал, смотрел на закат. Москва золотилась в лучах уходящего солнца, небо горело оранжевым и розовым.

– Хорошо, – сказал он сам себе. – Очень хорошо.

В десять вечера, когда флористы уехали, повара закончили подготовку, а музыканты ушли отдыхать до завтра, Сергей остался один в своей квартире, которая пахла цветами, едой и предвкушением.

Он прошелся по комнатам, проверяя всё.

Гостиная: диваны расставлены так, чтобы создать уютные зоны для разговоров, но не мешать движению. Столы накрыты белыми скатертями, на них – вазы с цветами, подсвечники с высокими белыми свечами, тарелки с закусками (пока пустые, еду поставят утром). Барная стойка сияла хромом и стеклом, за ней уже были разложены бутылки – стройными рядами, как солдаты на параде.

Терраса: огромная, на полквартиры, с видом на Москву-Сити и на реку. Сергей вышел на воздух, вдохнул прохладный осенний вечер. На террасе он тоже поставил столики, кресла, обогреватели – чтобы гости могли выходить курить или просто дышать, не замерзая.

Спальня: закрыта. Туда гости не пойдут. Только если кто-то из особо приближенных… но Сергей не планировал приближать никого этой ночью.

Он вернулся в гостиную, сел в кресло, налил себе виски. Квартира молчала, наполненная призраками завтрашнего вечера. Сергей смотрел на пустые кресла, на безмолвные инструменты музыкантов, на цветы, которые завтра увянут, и чувствовал странную, щемящую грусть.

Он уезжает. Из этого дома, из этой жизни. Вернется ли он сюда таким же? Или Сибирь изменит его настолько, что этот пентхаус, эти костюмы, эти люди покажутся чужими?

– Посмотрим, – сказал он вслух и допил виски.

Суббота, 19:45.

Сергей стоял у окна в гостиной, одетый в идеально сидящий смокинг от Tom Ford. Черный, с атласными лацканами, под которым белоснежная рубашка и бабочка – не готовая, завязанная собственноручно, с идеальными пропорциями. На ногах – лаковые оксфорды от Berluti, на запястье – часы Patek Philippe Calatrava, тонкие, классические, с ремешком из кожи аллигатора. Единственное украшение – запонки из белого золота с черными бриллиантами, подарок самому себе после закрытия самой крупной сделки в карьере.

Он смотрел вниз, на Москву, и ждал.

Первые гости начали подъезжать в восемь.

Лифт бесшумно открылся, и в прихожую впорхнула Катя Соболева в компании двух подруг – таких же молодых, длинноногих и сияющих. На Кате было платье от Zuhair Murad – облегающее, расшитое тысячами мелких пайеток, переливающихся при каждом движении. Цвета шампанского, с глубоким декольте и разрезом до бедра. Волосы распущены, уложены крупными волнами. На ногах – туфли Christian Louboutin с фирменной красной подошвой. В ушах – бриллиантовые серьги, которые Сергей оценил тысяч в пятнадцать долларов.

– Сергей! – Катя бросилась к нему, чмокнула в щеку, оставив легкий след помады. – Какая красота! Я в восторге от твоей квартиры!

– Рад, что нравится, – Сергей улыбнулся, протягивая руку ее подругам. – Проходите, чувствуйте себя как дома. Шампанское в баре, музыканты скоро начнут.

Девушки упорхнули в гостиную, и почти сразу лифт открылся снова.

Андрей Ветров. Его заместитель приехал один, в строгом темно-синем костюме, который сидел на нем не идеально – пиджак чуть топорщился в плечах, брюки были чуть коротковаты. На ногах – классические черные туфли, начищенные до блеска. Галстук – в тон костюму, завязан слишком туго, отчего Андрей казался еще более зажатым. Часы – простые, кварцевые, за триста долларов.

– Сергей! – Андрей протянул руку, но рукопожатие вышло слишком крепким, слишком долгим. – Поздравляю с командировкой! Я… мы все будем скучать.

– Спасибо, Андрей, – Сергей мягко высвободил руку. – Проходи. Расслабься, выпей. Здесь нет начальников, только друзья.

Андрей кивнул, но по его лицу было видно, что расслабиться не получится. Он прошел в гостиную и сел в кресло в углу – так, чтобы видеть Сергея, но не быть слишком заметным.

Марина Волина приехала следующей. Сергей не ожидал, что она придет – Марина редко появлялась на неформальных мероприятиях. Но она пришла.

На ней было темно-бордовое платье из тяжелого шелка, с закрытыми плечами и длинным рукавом, но с разрезом, который открывал ногу почти до бедра. Платье сидело идеально, подчеркивая фигуру, которую Марина обычно прятала за строгими костюмами. Волосы распущены – впервые Сергей видел их не собранными в пучок. Густые, темные, с рыжеватым отливом, они падали на плечи тяжелой волной. Украшений почти нет – только тонкая золотая цепочка на шее и серьги-гвоздики с небольшими бриллиантами. На ногах – простые черные лодочки на невысоком каблуке.

– Марина, – Сергей подошел к ней, взял за руку. – Вы чудесно выглядите.

– Спасибо, – она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то, чего Сергей не видел раньше. – Решила, что раз уж вы уезжаете, нужно проводить вас красиво.

– Тогда позвольте предложить вам бокал шампанского, – Сергей подвел ее к бару, взял два бокала, протянул один Марине. – За красивые проводы.

– За новые горизонты, – ответила она, коснувшись своим бокалом его.

Они выпили, и Марина отошла к окну, рассматривая вид на Москву. Сергей проводил ее взглядом и поймал себя на мысли, что смотрит на нее иначе, чем обычно.

К восьми тридцати квартира наполнилась людьми.

Денис Круглов приехал с женой – третьей, молодой, беременной, в просторном платье из мягкого трикотажа. Денис был в костюме, который явно покупался до того, как он набрал лишний вес, и теперь пиджак сходился на животе с трудом. На запястье – умные часы, единственные в этой компании, где все остальные предпочитали классику.

Лев Борисович Гринберг приехал с супругой – женщиной его возраста, элегантной, с седыми волосами, уложенными в сложную прическу, в платье из тяжелого шанжана, с ниткой жемчуга на шее. Они двигались по квартире с достоинством людей, которые видели многое и их трудно удивить.

Игорь Валерьевич Строганов подкатил на своем Maybach с личным водителем. С ним была жена – та самая бывшая модель, двадцати восьми лет, в платье от Roberto Cavalli, которое оставляло мало простора для воображения. Сам Игорь Валерьевич был в костюме от Brioni, темно-сером, с идеально сидящим пиджаком и галстуком в тон. На запястье – Rolex Day-Date из желтого золота, тяжелый, внушительный, с бриллиантами вместо цифр. Жена тоже носила Rolex – женскую версию, с перламутровым циферблатом и бриллиантами по безелю.

Виталий Аркадьевич Шелест приехал на такси – водителя он принципиально не держал, считая это буржуазным излишеством. Был он в дорогом, но небрежном костюме от Zegna, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. На ногах – замшевые лоферы, на запястье – старый Omega Speedmaster, который он носил еще студентом. Виталий Аркадьевич олицетворял собой ту роскошь, которая не кричит о себе, а просто есть.

Кирилл Доронин приехал на своем новом Ferrari – красном, хищном, низком. Он вышел из машины, как кинозвезда, в идеально сидящем костюме от Canali, без галстука, с расстегнутым воротом рубашки, под которой угадывалась тренированная грудь. На запястье – Audemars Piguet Royal Oak, стальной, массивный, с восьмиугольным безелем. Часы, которые мог позволить себе только очень успешный человек. Он вошел в лифт, улыбнувшись девушкам на входе, и через минуту уже жал руку Сергею.

– Ну что, сибиряк, – Кирилл хлопнул его по плечу. – Готов к приключениям?

– Готов, – усмехнулся Сергей. – Проходи, там виски для тебя припасено.

Алла, бывшая модель, приехала одна, но ушла не одна – она уже через пять минут после прибытия крутилась возле Кирилла, стреляя глазами и хохоча над его шутками. На ней было платье от Balmain – обтягивающее, с золотыми пуговицами, которое подчеркивало каждый изгиб тела. Туфли – Giuseppe Zanotti на платформе, делавшие ее почти одного роста с Кириллом. В ушах – серьги с бриллиантами, явно подаренные кем-то из предыдущих покровителей.

Вика, архитектор, пришла последней из тех, кого Сергей ждал. Она появилась в дверях ровно в девять, когда вечеринка была в самом разгаре. На ней было простое черное платье – настолько простое, что только очень дорогое могло выглядеть так. Без рукавов, с круглым вырезом, длиной чуть выше колена. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного браслета на левом запястье. Волосы собраны в небрежный узел, из которого выбивались пряди. На ногах – черные балетки, хотя все остальные женщины были на каблуках.

Она подошла к Сергею, и он вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

– Вика, – сказал он тихо. – Ты пришла.

– Ты пригласил, – ответила она просто. – Я подумала, что раз уж ты уезжаешь, надо попрощаться.

– Спасибо.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. В глазах Вики не было ни обиды, ни надежды – только спокойная, ровная теплота.

– Красиво у тебя, – сказала она, обводя взглядом гостиную. – Очень красиво.

– Это всего лишь вещи, – ответил Сергей.

– Знаю, – она улыбнулась. – Поэтому я и пришла.

Она отошла к окну, и Сергей смотрел, как она идет – просто, естественно, без той кошачьей грации, которую тренируют модели, но с той женственной пластикой, которую не купишь ни за какие деньги.

Лена, его нынешняя девушка, приехала через десять минут после Вики, и Сергей поймал себя на мысли, что ему неприятно это совпадение. Лена была в платье от ослепительно-розового цвета, коротком, открытом, с блестками. На ногах – туфли на шпильках, на которых она едва держалась. В ушах – серьги с розовыми камнями, на запястье – часы с розовым ремешком. Она была похожа на праздничную открытку – яркую, безвкусную, кричащую.

– Серёжа! – она повисла у него на шее, чмокнула в губы, оставив след розовой помады. – Я так скучала!

Сергей мягко отстранился.

– Лена, проходи. Чувствуй себя как дома.

Лена упорхнула в гостиную, и Сергей выдохнул. Он вдруг остро пожалел, что пригласил ее. Но было поздно.

К десяти вечера в квартире собрались почти все приглашенные. Сорок человек заполнили пространство, наполнили его гулом голосов, звоном бокалов, смехом, ароматами духов и дорогого алкоголя.

Сергей стоял у окна, смотрел на эту картину и чувствовал себя режиссером, который поставил идеальный спектакль.

Квартира Сергея в этот вечер была не просто местом сбора людей. Она была произведением искусства, живым организмом, дышащим, переливающимся, живущим своей жизнью.

Свет.

Сергей потратил целое состояние на систему освещения, которую проектировал лично с дизайнером из Италии. В этот вечер она работала на полную мощность. Основной свет был приглушен – только мягкое, теплое свечение от встроенных в потолок светильников. Но акцентные огни горели ярко: подсветка барной стойки превращала бутылки в драгоценные камни, лучи, направленные на картины, заставляли краски играть, светильники над столами выхватывали из темноты белоснежные скатерти и хрусталь бокалов.

Свечи.

На каждом столике, на подоконниках, на специальных подставках вдоль стен горели свечи. Высокие, белые, в тяжелых серебряных подсвечниках. Их пламя дрожало от сквозняков, создавая игру теней на лицах гостей, делая всех чуточку красивее и загадочнее.

Цветы.

Флористы превзошли себя. Белые пионы, кремовые розы, ветки эвкалипта, сухоцветы – все это было собрано в композиции, которые казались естественными, словно выросшими прямо здесь, на мраморных столиках и деревянных консолях. Аромат цветов смешивался с запахами духов и еды, создавая сложный, пьянящий букет.

Еда.

Столы ломились. Холодные закуски были разложены на огромных блюдах из белого фарфора, украшенных съедобными цветами и зеленью. Устрицы лежали на подушках из колотого льда, рядом с ними – дольки лимона и маленькие мисочки с соусом. Тартар из говядины подавался в порционных креманках, украшенный перепелиным желтком, который светился в темноте, как маленькое солнце.

Горячее разносили официанты – стройные молодые люди в белых рубашках и черных жилетах. Они ловко лавировали между гостями, предлагая мини-бургеры на деревянных шпажках, креветки темпура в бумажных корнетиках, тарталетки с фуа-гра, которые таяли во рту.

Напитки.

Барная стойка была главным центром притяжения. За ней работали два бармена, жонглируя шейкерами и бутылками. Шампанское лилось рекой – Dom Pérignon 2010 года, который Сергей специально заказал из Франции, открывали бутылку за бутылкой. Виски «Гленфарклас» стоял на отдельной полке, и Сергей видел, как несколько ценителей, включая Кирилла и Виталия Аркадьевича, уже потягивают его из тяжелых хрустальных стаканов.

Коктейли. Бармены смешивали всё, что угодно – от классических «Мартини» до авторских напитков с экзотическими названиями. Цитрус, мята, имбирь, розмарин – ароматы смешивались в воздухе, дразня обоняние.

Музыка.

Джазовый квартет играл в углу гостиной, негромко, создавая фон, а не заглушая разговоры. Пианино вело мелодию, контрабас добавлял глубины, саксофон изредка вплетал грустные ноты, барабаны задавали ритм. Они играли Гершвина, Портера, иногда импровизировали, и музыка плыла над гостями, как легкий туман.

Гости.

И сами гости были частью этой роскоши. Женские платья переливались в свете свечей: шелк, шифон, парча, кружево. Красные, черные, золотые, синие. Декольте, открытые спины, разрезы до бедра. Бриллианты в ушах, на шеях, на запястьях сверкали и искрились, ловя свет.

Мужские костюмы были не менее впечатляющими. Классические черные и темно-синие, графитовые, с едва заметной полоской. Галстуки – шелковые, идеально завязанные. Запонки – золотые, платиновые, с камнями. Часы – Rolex, Patek Philippe, Audemars Piguet, Omega – сверкали на запястьях при каждом жесте.

Сергей смотрел на все это великолепие и думал: сколько же денег собралось в этой комнате? Миллионов двести? Триста? В каждом костюме, в каждом платье, в каждом украшении – годы труда, удачные сделки, выигранные тендеры, обманутые партнеры, разбитые сердца. Все это кристаллизовалось в шелк и золото, в хрусталь и бриллианты.

Красиво. Пусто. Но красиво.

Сергей медленно двигался сквозь толпу, обмениваясь рукопожатиями, улыбками, ничего не значащими фразами. Говорил нужные слова, смеялся нужным шуткам, касался нужных локтей. Маска работала идеально.

Но внутри, за этой маской, мысли текли своим чередом.

Он смотрел на Андрея Ветрова, который сидел в углу, потягивал шампанское и не сводил с него глаз. Андрей был похож на собаку, которая ждет, что хозяин подзовет, погладит, скажет: «хороший мальчик». Сергей знал это чувство. Сам когда-то так же смотрел на своего первого начальника, ветерана афганской кампании, который умел одним взглядом превращать подчиненных в пыль. Прошло двадцать лет, а чувство осталось. Только теперь он сам стал тем, на кого смотрят.

«Интересно, Андрей, что бы ты делал, если бы узнал, кто я на самом деле? – думал Сергей, проходя мимо. – Если бы узнал, что я умею не только костюмы носить и контракты подписывать? Смотрел бы на меня так же преданно? Или убежал бы, спрятался, сделал вид, что ничего не было?»

Он перевел взгляд на Марину. Она стояла у окна, говорила с Львом Борисовичем, улыбалась, но взгляд ее иногда скользил в его сторону. В этом взгляде было что-то, чего Сергей не мог расшифровать. Не любовь – точно. Не интерес – слишком спокойно. Скорее, наблюдение. Изучение. Марина словно видела его насквозь, но не спешила делиться открытиями.

«Марина, – думал Сергей. – Что ты знаешь? Или только догадываешься? Ты умнее, чем хочешь казаться. Я это вижу. Интересно, видишь ли ты меня? Настоящего? И если да, то почему молчишь?»

Катя Соболева кружила по комнате, как бабочка, перепархивая от одной группы гостей к другой. Она смеялась, кокетничала, стреляла глазами. Сергей видел, как она оценивает мужчин – их часы, их костюмы, их положение. Катя строила свою жизнь, как шахматную партию, и каждый ход был продуман.

«Ты далеко пойдешь, Катя, – думал Сергей. – Если не споткнешься. Ты красива, умна и безжалостна. Хороший набор. Жаль только, что за всей этой красотой ничего нет. Ты пуста внутри, как и большинство здесь. Только не знаешь этого. Или знаешь, но гонишь прочь. Так легче».

Кирилл Доронин стоял у барной стойки, окруженный женщинами. Алла вилась вокруг него, Лена тоже пыталась вклиниться, но Кирилл был профессионалом – он улыбался всем, никому не отдавая предпочтения. Он пил виски, шутил, смеялся, но взгляд его оставался холодным и расчетливым.

«Кирилл, Кирилл, – думал Сергей. – Мы с тобой похожи. Ты тоже носишь маску. Только твоя маска – простак, бабник, весельчак. А кто ты на самом деле? Я знаю, что ты не просто продаешь машины. У тебя есть другие дела. Темные дела. Я не лезу, ты не лезешь. Так и живем. Интересно, что бы ты сделал, если бы узнал о моих темных делах? Помог? Или сдал?»

Вика стояла у окна одна, смотрела на Москву. К ней никто не подходил – возможно, потому что она не излучала той доступной сексуальности, которая притягивает на таких вечеринках. Она была просто красивой женщиной в простом черном платье, и этого было достаточно.

Сергей подошел к ней.

– Не скучно одной?

– Нет, – она повернулась к нему, улыбнулась. – Я люблю смотреть на город. Особенно ночью. Особенно отсюда.

– Почему?

– Потому что сверху он кажется игрушечным, – она кивнула вниз. – Все эти люди, машины, проблемы – как муравьи. А здесь, наверху, тихо. Можно подумать.

– О чем?

– О разном, – она посмотрела на него. – О том, например, почему ты пригласил меня. Мы не виделись почти год.

Сергей задумался. Хороший вопрос.

– Не знаю, – честно ответил он. – Наверное, потому что ты – единственная, кто не пытался меня использовать. Или изменить. Ты просто была. И ушла, когда поняла, что не нужна.

– Я не потому ушла, что поняла, что не нужна, – тихо сказала Вика. – Я ушла, потому что поняла, что ты не готов. Не готов к тому, чтобы кто-то был рядом по-настоящему.

– А сейчас? – спросил Сергей.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Не знаю, – ответила она словами, которые он только что сказал ей. – Может, Сибирь тебя изменит. Может, нет.

– А если изменит?

– Тогда, может, мы встретимся снова, – она улыбнулась. – А пока… давай просто попрощаемся. Красиво. Как в кино.

Она протянула руку, и Сергей пожал ее. Рука была теплой, сухой, живой.

– До свидания, Сергей.

– До свидания, Вика.

Она ушла, не оборачиваясь. Сергей смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то сжимается. То самое, что он прятал годами под слоями костюмов и масок.

К полуночи вечеринка достигла своего пика.

Алкоголь лился рекой, музыка стала громче, разговоры – откровеннее. Гости разделились на маленькие группки, каждая со своей динамикой.

В углу гостиной Денис Круглов, изрядно захмелев, рассказывал какую-то байку из мира IT, размахивая руками и не замечая, что жена смотрит на него с усталой тоской. Рядом с ними стояла Катя Соболева и делала вид, что ей ужасно интересно, хотя на самом деле она оценивала, не подойти ли к более перспективной компании.

Лев Борисович и его супруга уже уехали – люди их возраста не задерживаются на таких мероприятиях допоздна. Игорь Валерьевич тоже собирался уезжать, но жена уговорила его остаться – ей было весело, и она явно не хотела возвращаться в пустой особняк.

Виталий Аркадьевич сидел в кресле на террасе, курил сигару и пил коньяк, глядя на ночную Москву. Рядом с ним пристроилась Алла – они о чем-то тихо говорили, и по тому, как Алла смеялась и касалась его руки, Сергей понял, что ночь для них может закончиться интересно.

Кирилл Доронин танцевал с Леной. Вернее, Лена танцевала вокруг Кирилла, извиваясь, как кошка, а он стоял, улыбался и явно получал удовольствие от процесса. Сергей смотрел на них и не чувствовал ни ревности, ни сожаления. Лена была просто телом, красивым и доступным. Кирилл мог его взять – Сергею это было не интересно.

Марина Волина сидела на диване в компании двух мужчин – каких-то партнеров Сергея по бизнесу. Она смеялась их шуткам, но Сергей видел, что она скучает. Ее взгляд скользил по комнате, иногда останавливаясь на нем, и в этом взгляде было все то же – спокойное, изучающее, почти материнское.

Андрей Ветров напился. Он сидел в кресле, сжимая в руке уже четвертый бокал шампанского, и смотрел на Сергея с выражением, которое трудно было не заметить. В этом взгляде было все: обожание, зависть, желание, отчаяние. Сергей знал этот взгляд. Он видел его много раз – у солдат, которые смотрят на командира перед смертельно опасной операцией. У женщин, которые понимают, что их не любят, но надеются на чудо.

Сергей подошел к нему.

– Андрей, может, хватит?

– Я в порядке, – Андрей мотнул головой. – Я просто… я хочу сказать…

– Не надо, – мягко остановил его Сергей. – Не сейчас. Не здесь.

– А где? – Андрей посмотрел на него с вызовом. – Где можно сказать? Ты уезжаешь. Надолго. Может, навсегда. Я хочу, чтобы ты знал…

– Я знаю, – перебил Сергей. – Я все знаю, Андрей. И ценю это. Правда. Но не сейчас. Иди проспись. Завтра поговорим.

Андрей хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул, встал, пошатываясь, и направился к выходу. Сергей проводил его взглядом и почувствовал легкий укол совести. Но только легкий. Он не мог дать Андрею то, чего тот хотел. И никогда не мог.

К часу ночи гостей поубавилось. Уехали Игорь Валерьевич с женой, уехала Катя с подругами, уехали Денис с беременной супругой. Остались самые стойкие: Кирилл, Виталий Аркадьевич, Алла, Лена, Марина и еще несколько человек.

Музыка стала медленнее, тягучее. Саксофон пел о чем-то грустном и далеком.

Сергей стоял у окна, когда к нему подошла Марина.

– Не спится? – спросила она.

– Не, устал, – ответил он. – А ты почему не едешь?

– Жду, когда утихнет, – она кивнула в сторону компании. – Не люблю толпу.

– А здесь толпа?

– Здесь уже нормально, – она улыбнулась. – Можно подышать.

Они стояли рядом, глядя на Москву. Расстояние между ними было минимальным – Сергей чувствовал тепло ее тела, запах духов – легкий, цветочный, не агрессивный.

– Марина, – сказал он вдруг. – Можно задать личный вопрос?

– Задавай.

– Почему ты одна? Красивая, умная, успешная – и одна.

Она помолчала, потом ответила:

– Потому что я выбираю.

– Выбираешь что?

– Качество, – она повернулась к нему. – Я не хочу просто так. Не хочу ради того, чтобы не быть одной. Я хочу настоящего. А настоящее, – она усмехнулась, – встречается редко.

Сергей посмотрел на нее. В полутьме ее лицо казалось мягче, женственнее, чем днем в офисе. Глаза блестели.

– А если не встретится? – спросил он.

– Значит, буду одна, – просто ответила она. – Это не страшно. Страшно – быть с кем попало и ненавидеть себя каждое утро.

Сергей молчал, переваривая. Она говорила то, что он сам думал много лет, но никогда не формулировал вслух.

– Ты мудрая, Марина.

– Я опытная, – поправила она. – Это разные вещи.

В гостиной кто-то засмеялся, слишком громко, слишком пьяно. Сергей посмотрел туда. Кирилл и Лена танцевали медленный танец, почти вплотную. Алла сидела на коленях у Виталия Аркадьевича, что-то шептала ему на ухо, и он хохотал, запрокидывая голову.

Картина была почти сюрреалистической: роскошь, красота, сексуальность – и под всем этим пустота. Соединение тел без соединения душ. Игра без смысла.

– Красиво, – сказала Марина, глядя на эту сцену. – Как картина.

– Какая?

– Рембрандт, – ответила она. – «Пир Валтасара». Только вместо письмен на стене – огни Москвы.

Сергей усмехнулся.

– Ты думаешь, нас ждет гибель?

– Я думаю, нас ждет утро, – она посмотрела на часы. – Уже скоро. А утром все становится другим. Более реальным.

– Ты останешься? – спросил Сергей.

Вопрос повис в воздухе. Марина посмотрела на него долгим взглядом.

– Зачем?

– Не знаю, – честно ответил он. – Просто… не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

– Он и не закончится, – она улыбнулась. – Он останется в памяти. У каждого свой. А завтра будет новый день. И ты уедешь.

– Ты будешь скучать?

Она подумала.

– Буду, – сказала просто. – Но недолго. Я умею прощаться.

Она протянула руку, как Вика несколько часов назад. Сергей пожал ее. Рука была теплой, сухой, живой. Другая. Но тоже живая.

– Счастливого пути, Сергей.

– Спасибо, Марина.

Она ушла, не оборачиваясь. Сергей смотрел ей вслед и думал, что, возможно, зря он не замечал ее раньше. Возможно, в ней было то, что он искал. Настоящее.

Но поезд ушел. Буквально и метафорически.

К трем ночи вечеринка окончательно иссякла.

Виталий Аркадьевич уехал с Аллой – они ловили такси, и Алла смеялась так громко, что было слышно на всей набережной. Кирилл и Лена исчезли в спальне – Сергей не стал их останавливать. Ему было все равно.

Он остался один.

Квартира выглядела как поле битвы. Повсюду пустые бокалы, грязные тарелки, окурки в пепельницах (хотя он просил не курить в помещении), пятна от вина на скатертях. Цветы поникли, свечи догорели, музыкальное оборудование молчало.

Сергей прошелся по комнатам, выключая свет. В спальне, куда ушли Кирилл и Лена, слышались звуки – приглушенные, но не оставляющие сомнений. Он прошел мимо, не останавливаясь.

Вышел на террасу. Москва лежала внизу, все еще горящая, все еще живая. Холодный воздух обжег лицо, прогнал остатки хмеля.

Он достал сигарету – хотя не курил уже десять лет. Зажигалка щелкнула, огонек осветил его лицо на секунду. Он затянулся, закашлялся, но не бросил.

Смотрел на город. Думал о Вике. О Марине. Об Андрее. Обо всех, кто был сегодня здесь. Кто останется здесь, когда он уедет.

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Сергей бросил ее в пепельницу, повернулся, чтобы уйти.

В дверях террасы стояла Лена.

На ней была только его рубашка – белая, дорогая, расстегнутая. Волосы растрепаны, помада смазана, глаза блестят.

– Кирилл уснул, – сказала она хрипловато. – А я не хочу спать.

Она подошла ближе, прижалась к нему. От нее пахло сексом, алкоголем и ее духами – сладкими, приторными.

– Ты уезжаешь завтра, – прошептала она, касаясь губами его шеи. – Я хочу запомнить тебя.

Сергей закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

Он взял ее лицо в ладони, посмотрел в глаза. Красивое лицо. Пустое. Как у всех.

– Лена, – сказал он тихо. – Иди спать.

– Что? – она не поверила.

– Иди спать, – повторил он. – Не надо.

Она отстранилась, обиженно надула губы.

– Почему?

– Потому что я не хочу, – просто ответил он.

Она посмотрела на него с недоумением, потом пожала плечами и ушла в спальню, хлопнув дверью.

Сергей остался один.

Стоял на террасе, смотрел на Москву, слушал тишину.

Через три часа взойдет солнце.

А через несколько месяцев… он не знал, что будет через несколько месяцев. Знал только, что прежним он уже не вернется.

В гостиной на столе остался нетронутым бокал с виски. Сергей подошел, взял его, сделал глоток. «Гленфарклас» обжег горло, разлился теплом.

Он поднял бокал, глядя на свое отражение в темном окне.

– За новые горизонты, – сказал он тихо.

Отражение кивнуло.

Как всегда.

Глава 4. Тишина перед бурей

Две недели до вылета пролетели как один миг.

За это время, Сергей погружался в подготовку с той методичностью, которая отличала его от обычных менеджеров. Он изучал документы, схемы, карты. Он разговаривал с аналитиками, с проектировщиками, с теми, кто уже бывал на объекте. Он впитывал информацию, как губка, раскладывая ее по полочкам в своем идеально организованном мозгу.

Днем он был в офисе, вечерами – в тишине своей квартиры, с бокалом виски и кипами бумаг. Клубы, рестораны, женщины – всё отошло на второй план. Даже привычный ритуал выбора костюма стал короче: теперь он одевался механически, думая о другом.

Начальник отдела кадров, немолодая женщина с усталыми глазами и идеальным французским маникюром, оформляла ему документы. Она смотрела на него с любопытством, смешанным с чем-то материнским.

– Сергей, у вас там никого нет? – спросила она, протягивая ему папку с бумагами. – Ну, чтобы предупредить, что уезжаете надолго?

Он поднял на нее взгляд. Вопрос был неожиданным. Он задумался на секунду – и понял, что отвечать нечего.

– Нет, – сказал он просто. – Некого.

Она вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала.

Вечером перед вылетом Сергей собирал чемодан.

Ритуал сборов был отточен до автоматизма. Два костюма – темно-синий и графитовый. Три рубашки – белые, идеально выглаженные. Две пары обуви – классические оксфорды и более практичные лоферы. Несессер с бритвенными принадлежностями, кисточкой, пеной, кремами. Ноутбук. Планшет. И флакон Aventus – без него он не ездил никогда.

Чемодан стоял раскрытым посередине гостиной, как черная пасть, готовая поглотить его вещи. Сергей ходил по квартире, собирая мелочи, и вдруг остановился.

Тишина.

Она была здесь всегда, но сегодня она звучала по-особенному. Гулко. Пусто. Он посмотрел на стены, на мебель, на окна. Всё было идеально. Всё было на своих местах. Всё было мертво.

Он подошел к окну. Москва горела огнями. Тысячи, миллионы огней – в офисах, в квартирах, в машинах. За каждым огоньком была жизнь. Чья-то жизнь. Семьи, дети, любовницы, ссоры, примирения, ужины, скандалы, поцелуи.

А здесь, на пятьдесят втором этаже, была только тишина. И он.

Утром он проснулся в 6:45, как всегда.

Душ. Бритье. Костюм. На этот раз он выбрал темно-синий, с едва заметной фактурой ткани, напоминающей мелкий рисунок «елочка». Рубашка – белая. Галстук – темно-серый, шелковый, с идеальным узлом. Запонки – платина, монограмма.

Aventus. Одно движение – и запах окутал его, как броня.

Он проверил чемодан. Всё на месте. Паспорт. Билеты. Документы. Ноутбук с «Фрагма-клин». Ключи от квартиры, от машины. Он посмотрел на связку – тяжелую, с брелоком Mercedes и ключом от входной двери. Положил на журнальный столик.

Вернется он не скоро.

Вызвал такси. Внизу уже ждала черная машина. Сергей спустился, загрузил чемодан в багажник, сел на заднее сиденье.

– В Шереметьево, – сказал он водителю.

Машина тронулась. Сергей обернулся. Москва-Сити уходила назад, стеклянные башни таяли в утренней дымке. Он смотрел на них, пока они не исчезли за поворотом.

В аэропорту было суетно, но Сергей двигался сквозь толпу, как нож сквозь масло. Он не замечал людей, не замечал очередей. Он был в своем потоке. Бизнес-зал. Кофе. Посадка.