Читать онлайн Заметки отважные и малодушные бесплатно

Серия «Эксклюзивная классика»

* * *

Моё «я» – это мой талант

Имя Уэда Акинари (1734–1809) чаще всего связывают с его сборником фантастических новелл «Луна в тумане» («Угэцу моногатари»), который сегодня переведён на множество языков, а одноимённая экранизация 1953 г., получившая приз Венецианского кинофестиваля, вызвала в послевоенной Европе всплеск интереса к японскому кино и культуре в целом[1]. В самой Японии Уэда Акинари и при жизни, и после смерти был скорее «писателем для писателей», чем кумиром публики – далеко не все рукописи он публиковал, не создал своей школы как учёный-филолог, тяжело сходился с людьми. Но когда через сто с лишним лет после смерти Акинари в новой модернизировавшейся Японии вышло первое собрание его сочинений, Акутагава Рюноскэ и Танидзаки Дзюнъитиро, тогда ещё не писатели-классики, а молодые дарования, сочли мастером стиля и своим старшим собратом в отечественной литературе именно Акинари[2]. Писателям XX в., а среди них и Сато Харуо, и Кавабата Ясунари, и Мисима Юкио, импонировал не только стиль произведений, но и стиль жизни этого человека, его личность, которая лучше всего раскрывается в собрании разнородных записей – «Заметки отважные и малодушные» («Тандай сёсин року», 1808).

В Японии XVIII–XIX вв. делиться пережитым и передуманным, сохранять память о прошлом, привычно было в виде свободных заметок дзуйхицу (букв. «вслед за кистью») – давно известного на Дальнем Востоке жанра, который порой ставят в параллель с эссе, что справедливо лишь отчасти. Дневник, мемуары, свои и чужие меткие изречения, стихи, записи о прочитанных книгах, наброски художественной прозы – всё это свободно соседствует в таких произведениях, а объединяющим началом является авторская точка зрения. «Заметки отважные и малодушные» – это рассказ Акинари о том, что когда-то поразило его воображение или долгие годы занимало мысли. Кажется, автор не очень заботился о том, как он будет выглядеть в глазах читателей. Он рисует себя то «царём горы», то одиноким больным стариком, критикует даже тех, кого называет близкими друзьями, иронизирует по любому поводу и не боится показаться нескромным. Перед нами предстаёт обладатель острого и язвительного ума, ниспровергатель авторитетов, скептик с поэтической душой и неиссякающим интересом к миру и человеческому сердцу.

Акинари создавал свои «Заметки» всего за год до смерти, когда рядом не было уже никого из близких и очень мало старых друзей. Нынешнее название – «Заметки отважные и малодушные» – дал рукописи кто-то из переписчиков, а на одном из авторских черновиков рукой Акинари помечено: какиоки-но кото. Это выражение можно истолковать как «последние заветы», или же «отложенная цитра кото» – прозрачный намёк на завершение творческой деятельности. После смерти писателя в 1809 г. рукописи перешли к тем людям, которые поддерживали его в последние годы, и многие бумаги, в том числе «Заметки», остались в семье Хакура Нобуёси, в доме которого Акинари умер[3]. «Заметки» распространялись в рукописном виде, кто-то после прочтения делал для себя копии, но круг посвящённых был очень узок. Лишь в 1906 г. выдержки из «Заметок» были впервые опубликованы в первой научной работе об этом произведении, а в 1913 г. – опубликован полный текст[4]. Настоящий перевод выполнен по научному изданию, подготовленному и прокомментированному Накамурой Юкихико, он же разделил сплошной текст оригинала на 163 отрывка[5].

Неизвестный переписчик, который включил в название «Заметок» Акинари китайский фразеологизм тандай сёсин (), мог ориентироваться на изречение известного лекаря древности Сунь Сымяо (581–682) о том, что человеческая натура сочетает в себе смелые амбиции («большая печень») и стремление к покою и уравновешенности («маленькое сердце»)[6]. Возможно, подразумевалось более узкое значение фразеологизма, которое встречается в китайских учебниках по стилистике – рекомендация соблюдать баланс творческой свободы и тщательности в деталях[7]. Так или иначе, название вполне отражает дух «Заметок» Акинари, в которых соседствуют смелые рассуждения о «великом» (о ходе истории, о природе религии) и очерки о «малом» (быте и нравах горожан, отдельных частностях при толковании литературных текстов).

Уэда Акинари имел свой взгляд по самому широкому кругу вопросов: от древней японской истории и поэзии до современной ему живописи, каллиграфии, чайного дела, ботаники и медицины. Многое из сформулированного в «Заметках» кратко, как бы «для себя», автор уже затрагивал в более ранних произведениях. Он снова и снова возвращается к важным для него темам: соблазнам власти, денег и таланта, ограниченности конфуцианской идеологии, упадку буддийской веры. «Заметки» местами поражают меткостью кратких образных определений, почти афоризмов, а местами утомляют педантичным разбором какого-нибудь термина или чужих ошибочных (по мнению автора) суждений. Но тем и хорош жанр заметок дзуйхицу – здесь можно без ущерба для общего впечатления пропустить то, что не отвечает интересам читателя.

Свои «Заметки» автор писал в бедном жилище на территории дзэнского храма Нандзэндзи у подножия Восточных гор в городе Киото. Сегодня приблизительно в том месте, где жил Акинари, находится ресторан «Ятиё» – почтенное и вполне традиционное заведение, потчующее посетителей горячим соевым творогом тофу – пищей буддийских монахов (о подобном заведении Акинари пишет в Отрывке 120). Тем, кто попросит, хозяева показывают старый колодец – якобы именно в него в минуту отчаяния слепнущий Акинари выбросил свои книги и рукописи в 1807 г. (см. эпизод в Отрывке 98). К счастью, сам писатель, или кто-то из соседей, вскоре достали бумаги, ущерб ограничился следами пребывания в воде на некоторых листах архива. Совсем близко от старого колодца находится маленький буддийский храм Сайфукудзи, где писатель еще за семь лет до смерти приготовил себе «обитель долгого сна» под сливовым деревом, а временами жил в этом храме, с настоятелем которого был в добрых отношениях. Друг Акинари, художник Ито Дзякутю, заранее сделал постамент для могильного камня, напоминающий по форме краба. Краб (по-японски мутё) – один из псевдонимов Акинари, у которого с детства пальцы на руках были искалечены и напоминали клешни. Кроме того, краб – это нежное создание в панцире, он всех сторонится и «передвигается боком», не так, как все. Есть стихотворение Акинари, где он сравнил себя с «ретирующимся боком крабом», который не прижился в родной Осаке[8]. Из центра Осаки Акинари несколько раз перебирался в предместья, а в 1793 г., на пороге шестидесятилетия, окончательно переехал в Киото, где прожил последние шестнадцать лет жизни и был похоронен.

В книге регистрации смертей храма Сайфукудзи за 1809 г. значится, что старец Акинари скончался на двадцать седьмой день шестого месяца, а имя и статус определены так: «Уроженец Осаки, мастер на пути японской поэзии, мирянин Санъёсай Мутё (Проживший избыток лет Краб)». Санъёсай, или просто Ёсай («избыток лет») – это еще одно имя, которое писатель использовал после шестидесяти восьми, поскольку именно такой предельный возраст был ему предсказан в раннем детстве, а последующие семь лет жизни он воспринимал как «избыток». Мастером на пути японской поэзии, под которой подразумеваются классические пятистишия вака, Акинари назван не только потому, что к концу жизни его стихи и теоретические знания в этой области были оценены современниками, включая членов императорской семьи. В представлении людей этого времени лишь японские пятистишия вака и китайские стихи канси были высокими жанрами литературы, а рассказы и повести считались досужим развлечением. Легко заметить, что и сам Уэда Акинари в «Заметках» не упоминает ни о своих беллетристических произведениях, ни о чужих.

Закономерно возникает вопрос о месте документального жанра, в частности заметок дзуйхицу, в этой иерархии высокого и низкого. Филологи школы Национальной науки (кокугаку), комментаторы японской классики, к которым принадлежал и Акинари, прекрасно знали старые образцы жанра, такие как «Записки у изголовья» дамы Сэй-Сёнагон (конец X в.), или дневник «Сарасина никки» (XI в.). В «Заметках отважных и малодушных» есть отсылки к этим произведениям (Отрывки 148, 153), и Акинари ощущал себя продолжателем давней традиции. Примером для него служили и китайские авторы, например Лю Сян (I в. до н. э.), Су Ши (XI в.), Чжэн Сысяо (1241–1318), на которых он тоже ссылается. Старшие современники Акинари и его близкие знакомые, о которых так много упоминаний в тексте «Заметок», тоже писали дзуйхицу (Отрывки 90, 93, 126). Однако со второй половины XVIII в. жанр дзуйхицу служил не только для фиксации личных воспоминаний и размышлений, но стал также формой сохранения опытного знания (записки путешественников, практикующих врачей, натуралистов, знатоков антиквариата). Кроме того, этот жанр стал площадкой для публичной полемики, ведь журналов и газет в Японии не существовало до 1860 г. Записки дзуйхицу часто не предназначались для публикации, а рукописные копии распространялись среди заинтересованных. Огромное количество документальных произведений разной степени литературной отделки и информативности вышло из семейных хранилищ и было впервые напечатано в XX в. под рубрикой дзуйхицу[9]. Оказалось, что записи об увиденном и услышанном делали выходцы из всех сословий: от советников сёгуна до ремесленников и крестьян, среди авторов были и женщины[10].

Среди этого моря документальной литературы «Заметки» Акинари выделяются артикулированным желанием заявить об уникальности собственной личности, жизненного опыта и взглядов, отстоять право думать и писать по-своему. В самом начале «Заметок» (Отрывок 4) Акинари рассказал, как его критиковали за «выпячивание своего я» в научном труде, и написал, что я, то есть оригинальность взгляда, – это и есть талант. В сословном обществе, стабильность которого держалась на идее лояльности и конфуцианской этике (почтение и повиновение старшим по возрасту и положению), представления о ценности личности, об индивидуальном таланте, стали распространяться как раз среди людей поколения Акинари. В середине XVIII в. в Японии приобрели популярность картины и книги китайской художественно-философской школы Вэньжэнь-хуа (яп. бундзинга), проповедовавшей единство жизни и творческого самовыражения, предъявлявшей этические требования к художнику, отвергавшей «продажность» и «ремесленную» узость в творчестве. Уэда Акинари сегодня считается ярким примером человека, принявшего для себя эти идеи, во многом опиравшиеся на даосскую философию и буддизм школы чань (яп. дзэн). Мы находим в «Заметках отважных и малодушных» множество тому свидетельств, но само слово бундзин, которым в Японии обозначают художников и литераторов, подражавших китайской модели творческой личности, Акинари употребил в свойственной ему критической манере, высмеивая других бундзинов за «книжность» и незнание живой природы: «Не могут по виду определить ни травинки, ни цветка» (Отрывок 139).

В «Заметках» Акинари есть отрывки автобиографического содержания (5, 69, 98), есть упоминания об отдельных эпизодах из собственной жизни, но будет уместным кратко изложить здесь основные этапы судьбы писателя, тесно связанные с творчеством. Низкое происхождение, мистическое исцеление от смертельной болезни, увечье, не позволившее достичь совершенства в живописи и каллиграфии, разорение из-за пожара – всё это переживалось писателем как судьбоносные события. Уэда Акинари родился в квартале любви Сонэдзаки в самом сердце Осаки. Мы не знаем, как там оказалась его мать и какой работой занималась, но это изначально ставило ребёнка в уязвимое положение. Имя матери было Мацуо Осаки, она родилась в преуспевающей крестьянской семье в деревне Хиномура (в нынешней префектуре Нара). Возможно, её отправили в квартал любви в наказание. Есть версия, что отцом Акинари был отпрыск аристократического рода Кобори, которого за беспутство семья «сослала» из столицы Эдо на вотчинные земли – владения семьи Кобори распространялись на деревню Хиномура и соседнюю с ней деревню Нагара. Юношу поселили в доме старосты деревни Нагара, родного дяди матери Акинари. Этот юноша, Кобори Самон Масацугу, умер семнадцати лет от роду в 1733 г., за несколько месяцев до рождения Акинари. Если Акинари был его сыном, то он прямой потомок знаменитого мастера чайной церемонии и садового искусства Кобори Энсю (1579–1647), но это всего лишь предположение. Акинари никогда об отце не писал, с родной матерью и её деревенскими родственниками лишь однажды встретился в зрелом возрасте, и всю жизнь страдал от насмешливого прозвища «Отпрыск чайного дома».

В четыре года Акинари был усыновлён осакским горожанином с самурайскими корнями, которого звали Уэда Москэ. Фамилия Уэда досталась писателю от этого человека, владельца лавки «Симая», торговавшей бумагой и маслом. В пятилетнем возрасте ребёнок чуть не умер от ветряной оспы и потерял приемную мать – жена Уэды Москэ скончалась от болезни. Любящей матерью на долгие годы стала для Акинари вторая жена Уэды Москэ. Хотя оспа изувечила пальцы на обеих руках мальчика, жизнь ему была сохранена – по милости божества храма Касима Инари, как считал приёмный отец. До последних дней Акинари сохранял дружбу с настоятелями этого храма бога Инари, чьим посланником считается лисица. В лисьи чары Акинари искренне верил и всю жизнь спорил с отрицавшими мистику учёными-конфуцианцами, тем более что в храме Касима Инари он нередко бывал свидетелем впечатляющих сеансов экзорцизма. Как видно из «Заметок», Акинари под словом «лиса» подразумевал не только конкретный зоологический вид, он называл так всех низших богов и духов народного синтоизма и имел оригинальный взгляд на их природу, не знающую этических императивов.

Почти наверняка можно сказать, что Акинари учился в конфуцианской школе для осакских горожан Кайтокудо. Он довольно фамильярно отзывается о связанных с этой школой людях, учителях и учениках, таких как Миякэ Сэкиан, Гои Рансю, Накаи Тикудзан, Накаи Рикэн (см. Отрывки 25, 26, 29). Конфуцианская этика лежала в основе идеологии и образования в Японии XVII–XIX вв., а китайские классические книги служили также для обучения иероглифике и китайскому письменному стилю камбун. Китайскую поэзию и литературную классику Акинари знал хорошо, и в отличие от современников-японофилов, считавших китайское культурное влияние пагубным для «японского духа», признавал благотворные плоды этого влияния.

Как и многие в его время, Акинари с юных лет слагал трёхстишия хайку, позже стал изучать и правила сложения пятистиший вака (Отрывок 5), установленные многими веками ранее в придворной среде. Однако жизнь требовала от него других умений – нужно было заниматься делами лавки «Симая». В двадцать семь лет Акинари женился, а через год принял на себя ответственность за семейное дело и домочадцев (приёмная мать и жена Тама, детей у Акинари не было).

Торговля в лавке оставляла время для сочинительства: в 1766 г. тридцатитрехлётний автор издал свой первый сборник рассказов о горожанах «Навострившие уши во все стороны обезьяны мира сего» («Сёдо кикимими сэкэндзару»). Через год вышел следующий сборник «Нравы современных содержанок» («Сэкэн тэкакэ катаги») об отношениях между мужчинами и женщинами. На последней странице книги был анонс ещё двух сборников рассказов того же автора. Однако следующая книга, знаменитый сборник «Луна в тумане» («Угэцу моногатари», 1776), появилась только через девять лет.

Автор беллетристики в те годы не мог прокормиться только сочинительством, и когда в результате большого пожара 1771 г. сгорел магазин и всё имущество Акинари (возможно, и рукописи книги), ему пришлось думать о средствах к существованию. Он начал изучать медицину у знатока китайского языка и автора адаптаций китайских фантастических новелл по имени Цуга Тэйсё (1718–1794?)[11]. Возможно, что ещё до пожара Акинари учился у него китайскому языку, питая интерес к проникавшей с материка литературе на разговорном языке байхуа. Потеря отцовского магазина совпала с творческим кризисом, который Акинари испытывал, не находя удовлетворения в создаваемых им рассказах о нравах современников. В начале 1770-х гг. Акинари открыл для себя мир средневековых японских повестей и романов, созданных аристократами IX–XIII вв. В эпоху ксилографической печати горожане тоже могли читать эти произведения, а филологи так называемой «Школы национальной науки» (по-японски кокугаку), проделали огромную комментаторскую работу, чтобы сделать это наследие понятным и доступным своим современникам. В тридцать восемь лет Акинари начал изучать основы «национальной науки» под руководством филолога Като Умаки (1721–1777), одного из четырёх «столпов», то есть лучших учеников, основоположника кокугаку – Камо-но Мабути (1697–1769). В это время и появился псевдоним Акинари, которым начинающий филолог подписывал свои труды и который в настоящее время стал главным из множества имён этого автора. Тогда же, в 1773 г., Акинари стал подписывать стихи псевдонимом Мутё. Новые имена маркировали начало новой карьеры и образа жизни: Акинари поселился в деревне Касима вблизи от храма бога Инари и, занимаясь врачебной практикой, отдавал свободное время филологическим штудиям и литературному творчеству.

Самое полное на сегодня собрание сочинений Акинари состоит из двенадцати томов, из которых шесть томов содержат его работы по японской филологии. Представить себе хотя бы приблизительно, какие проблемы его занимали, можно по тем фрагментам «Заметок», которые посвящены поэзии и древней японской истории, но стиль и интонации серьёзных филологических работ, конечно же, отличаются от эмоционального и порой сниженного, шутливого тона «Заметок». Пиком в карьере Акинари-филолога стал научный спор с Мотоори Норинагой (1730–1801), выдающимся филологом школы кокугаку, разгоревшийся в 1786–87 гг.[12] Об этом споре рассказано в «Заметках» (Отрывки 5, 101), он касался как частных вопросов фонетики древнего японского языка, так и самого подхода к древнейшим японским текстам, таким как свод мифов и исторических хроник «Кодзики» (712). Мотоори Норинага считал содержание памятника «Кодзики» безусловной истиной, что привело его к выводам о превосходстве японских богов и «японского духа», а филологический анализ стал для него инструментом для националистических построений. Акинари осознавал рукотворность любого текста, в том числе и древнейших хроник, и относился к их содержанию критически. Мотоори Норинага остался в истории как ведущий филолог школы кокугаку, чьи теории в конце XIX в. легли в основание идеологии Японской империи под властью государя Мэйдзи, а Уэда Акинари – как представитель боковой ветви той же школы, сосредоточенный на проблемах словесности как таковой (стиховедение, соотношение разговорного и письменного языка, комментирование отдельных произведений).

После переезда в Киото жизнь Акинари была заполнена литературным трудом и общением с друзьями, поэтами и художниками. Он всерьёз занялся теорией и практикой входившего в моду чайного действа с использованием сэнтя – листового зелёного чая, который называли «чаем интеллектуалов бундзинов». Через четыре года после переезда в столицу умерла жена писателя, от горя он полностью ослеп, и последние двенадцать лет жизни отчаянно боролся за восстановление зрения, чтобы читать и писать. Его по-прежнему волновали судьбы поэтов и властителей, роль человеческих страстей и случая в большой политике и истории, таинственный мир за чертой видимого и осязаемого – стихия народных верований. Обо всём этом он писал не только в филологических работах и документальной прозе, но и в рассказах. Сборник из десяти историй «Сказки весеннего дождя» («Харусамэ моногатари», 1809) был закончен уже после «Заметок отважных и малодушных». После смерти Акинари части его затерялись, и в полном виде он обнаружился лишь после Второй мировой войны, вновь заставив пересмотреть вклад писателя в развитие японской литературы и обратить пристальное внимание на его «последние заветы» – «Заметки отважные и малодушные».

И. В. Мельникова

Заметки отважные и малодушные

1

В столице многие про себя говорят, что они поэты, слагают японские песни вака. Все они подражатели, но даже в подражании неумелы.

– Делайте, как я, – говорят так называемые наставники, – старайтесь копировать приёмы тюнагона Кёгоку[13]. А ведь эти наставники не могут не знать о веке Цураюки и Мицунэ[14]. В свою очередь, Цураюки и Тадаминэ[15] высоко ставили Хитомаро[16]. Пристрастия есть даже в досужем стихотворстве, это мешает.

2

Роан[17] говорил мне:

– Живёшь, никаким делом не занимаясь, баловство это. Исправляй чужие стихи, заводи знакомства…

– Не знаю, что следует поправлять в чужих стихах, – ответил я ему.

– Пустяки, просто трудись ради того, чтобы глупых сделать умными, – сказал он.

– Нет-нет, кто не родился для этого поприща, пусть уж останется глупым. Даже люди, которые отлично усвоили унаследованное от отцов ремесло, глупеют, обучаясь тому, к чему у них нет дара.

На это Роан ничего не ответил.

3

Кокэй[18] сказал:

– Поэтические «состязания мастеров»[19] давно уже не проводятся. Давай мы с тобой сразимся в сочинительстве!

– Сочинять стихи не трудно, но в наше время следует это назвать «состязанием торговцев»[20], – ответил я, и он умолк.

4

Когда я написал, что (в старину) не было правил использования азбуки[21], Наоми[22] отдал это вырезать на досках и напечатать. Старец Харуми из Эдо[23] заметил: «В некоторых местах автор в научном труде выпячивает своё я».

Отвечу так: я – это талант, только другими словами. Когда Яо уступил Шуню Поднебесную[24] – это было его эгоистичное я. Тан-ван говорил: «Из трёх углов сети выпускаю, в один угол добываю»[25], – вот откуда пошёл эгоизм. По воцарении в Поднебесной династии Чжоу, род Цзи основал сорок два царства, а потомкам (поверженного) рода Инь позволил основать одно лишь царство Сун – мудрые государи древности тоже действовали эгоистично[26]. Суть их эгоизма в отговорках: силой отнимали трон, а представляли это как отречение.

Вряд ли стоящее это занятие – толковать старые книги. Но мир наш существует уже давно, слова менялись, разными иероглифами передавали один и тот же слог, и по смыслу иероглифы использовали в разных значениях – вот люди и сравнивают, строят предположения, это обычное дело. И я в своей работе высказал то, что было в мыслях. Тао Юань-мин говорил: «После того, как усвоишь общий смысл написанного в книге, узнать ещё что-либо невозможно, так это и следует оставить»[27]. О том же и история, как он поглаживал кото без струн, говоря: «От одного вида весело»[28]. Тут есть резон.

Я, старый, думаю, что кое-кому моя теория пришлась не по нраву, вот он и говорит всякое, мол, я с ума сошёл[29]. Отвечу ему так:

Смёл пожар Большого Будду,
Рухнули опоры.
Муравьи, что неустанно
Там точили ходы,
Ныне развелись повсюду[30].

Хань Юй говорил: «Думай не столько о хвале до, сколько о хуле после»[31], – но и хвала, и хула зависят от личных пристрастий.

5

В молодые годы, вслед за другими, я считал очень занимательными стихи, которые зовутся хайку[32], высоко их ценил. Да и после того, как стал учиться слагать пятистишия вака[33], время от времени забавлялся сочинением хайку. Я смиренно думал, что пятистишия очень трудны и мне не по силам, но когда по совету людей обратился к одному тюнагону[34], он отметил в моих стихах удачные места. Я порой спрашивал его о том, что было непонятно, а он говорил: «Дотошный вы человек! Ладно, подумаем».

В конце концов ответа не было, и, ощущая своё бессилие, я собрал и прочел труды Кэйтю[35], толкующие старые слова. И всё же, неясные места ещё оставались. Я чудом свёл знакомство с учителем Фудзивара-но Умаки[36] из Эдо, и он подробно разъяснил все мои сомнения. Однако когда мне было лет сорок пять, этот наставник получил назначение на службу в столицу (Киото), отправился туда и вскоре скончался. Ему было за пятьдесят.

Я очень горевал о нём, но так случилось, что сам я в то время взялся за ремесло лекаря, каждый день разъезжал из конца в конец, и уже не думал искать опять хорошего учителя. В возрасте от сорока трёх до пятидесяти пяти я много и старательно трудился[37]. Это не было ремесло, которому я обучался с детства, и в конце концов я заболел, а чтобы набраться сил, поселился в деревне, в уединении. Свободного времени было много, и снова вспомнилось прежнее. На старости лет я продвигался в науке (с трудом), как «рыба на исходе пути в тысячу ли»[38], к тому же не всегда был согласен с тем, что говорили мне мои учителя. Я обратился к книгам и многое для себя извлёк, а то, что непонятно, откладывал в сторону, как учит Тао Юань-мин.

Один человек сказал: «Биться над тем, что непостижимо, – это не учёность, а невежество»[39]. Воистину так, за неясные места я не берусь. Но есть человек, который силится растолковать старые слова. К нему приходит много учеников, и всех их он именует «детьми». Конечно, у него много вольных толкований. Говорю про человека из провинции Исэ[40]. Считается, что, опираясь на «Кодзики», он сумел постичь древность[41]. Я, старик, злословлю:

Хоть и чушь городит он,
Но учеников – подайте!
Люди говорят недаром:
Толкователь-побирушка
Кодзики Дэмбэй[42].

Сказано: «Самоучка ограничен»[43]. Но если в начале обучения я следовал за наставником, то потом уже не беспокоился, как бы не остаться самоучкой, а в одиночестве размышлял у окна, до боли в глазах вперивши взор в книги. Называется ли это «выставлять своё я», или как-нибудь иначе, но только так я узнал большую часть непонятного.

6

Мабути[44] будто бы сказал: «Когда уподобляют сакуру облаку или называют её снегом, это не режет слух только у одного-двух искусных мастеров». Но ведь даже приверженцу Учения монаху Сайгё[45] сакура виделась облаком, облако – сакурой, а когда он три года провёл в горах Ёсино, то во множестве стихотворений восклицал: «Ах, облако!»[46] Я, старый, так скажу: одни песни этого монаха о суетном, другие вознеслись над суетой, но в мире лишь суетные песни известны повсюду. Да и не только с песнями так, в любом учении и в искусстве полно таких вещей, как «соловей и слива», «Додзёдзи» и «Мива»[47].

7

Вот уже пятнадцать лет я живу постояльцем в столице[48]. Хоть и для себя пишу, нельзя обойти вниманием здешнюю старину. За тысячу лет даже здесь, в оплоте императора, знали и расцвет, и упадок. В подражание строениям города Нара[49], здесь одно подле другого стояли два дворцовых здания: то, в котором император обычно соизволял пребывать, и так называемый Тёдоин[50], где совершались важные государственные дела и церемонии. Если выйти из дворцовых ворот, то к югу вёл проспект, называемый Судзаку Одзи, ширина его была восемнадцать дзё[51]. В самом городе дороги, по которым проезжал император, были шириной восемь дзё, прочие – четыре дзё. Пожалуй, там, где ширина была восемнадцать дзё, противоположная сторона улицы виднелась как в тумане.

8

В правление императора Мураками от пожара четвёртого года эры Тэнтоку[52] сгорел ведь не только дворец, но и драгоценное хранилище манускриптов погибло без следа. Вот говорят: «История страны»[53], – а ведь рукописи нет. То, что имеется, состоит из отрывков, есть и добавления. Один человек со знанием дела утверждал: «Хоть и говорят, что зеркало и меч не пострадали от огня, но есть доказательства, что они уничтожены»[54].

9

После смут годов Хогэн и Хэйдзи[55] многое переменилось. Пребывавший в Камакуре великий сёгун получил под начало Ведомство наказания смутьянов[56]. Его наместников стали посылать из Камакуры в провинции, они действовали помимо губернаторов – власть губернаторов якобы ослабела. Таким образом, влияние императорской столицы упало[57]. Однако (сёгун) хоть и захватил власть, но не заступил на место (императора), поэтому от эпохи богов и до сего дня вот уже более ста поколений императоров непрерывно сменяют друг друга. Во всяком случае, это внушает почтение.

10

Считают, что поэзия – это непременно искусство высокородных, но в старину было не так. Велики были притязания государя Го-Дайго[58], втайне замыслил он низвергнуть Камакурского правителя, но слух об этом просочился наружу. Нашёлся человек, который донёс это Ходзё. Тогда стали допытываться у людей, знавших, что здесь правда, а что ложь, и среди прочих схватили господина Рэйдзэя[59].

– Сейчас же признавайся! – так допрашивали его, и он ответил:

Да мог ли я помыслить,
Что вы пытать хотите
Не о пути поэта,
«Дороге в Сикисиму»,
А о делах мирских?[60]

Тогда его отпустили и позволили вернуться в столицу. Но каков же смысл этой песни? Ведь придворный, высок ли его чин или низок, едва ли сумеет посвятить себя лишь делам, далёким от житейской суеты. Те, кто мог поверить, что его не в чем упрекнуть, должны были в конце концов погибнуть[61].

В те же годы случилось, что после низвержения властителей из Рокухары[62] схватили всех людей сёгуна, на чьей совести был замок Тихая[63], и в Рокудзё, в долине реки, поставили их в ряд, чтобы всем снести головы. Тогда воин из самых низкорождённых, по имени, кажется, Сакаи, сложил такую песню:

При жизни в этом мире
Иные преуспели
Я их числа не множил.
Но неизбежна доля
Стать жалкой горстью праха[64].

Тут уж, действительно, было над чем пролить слёзы.

Или взять случай с Минамото Ёсииэ, когда он покарал супостатов в Муцу и возвращался в столицу[65]. Сидя на ступенях лестницы, он вёл рассказ о ратных делах, и когда это услышал почтенный наставник Госоцу[66], то будто бы заметил: «Бравый вояка, но не учён». Так что даже чернь способна слагать прекрасные песни, лишь бы была к этому душевная склонность. И ведь в других делах тоже так, ничуть не иначе.

11

Вознесшиеся в славе воины тоже в конце концов погибают. Ода Нобунага[67] счёл, что было ошибкой чересчур приблизить Акэти Мицухидэ[68], и приказал Ранмаро[69] строго его наказать. Акэти увидел в этом несправедливость, вознегодовал, замыслил предательство и вынудил (Нобунагу) к самоубийству. В книге «Су шу»[70] говорится: «Опасно стыдить того, кто вам служит», – и это очень подходит в случае с Нобунагой.

12

Величие Тоётоми[71] поначалу не было явлено в больших амбициях. Когда он с почтением явился перед правителем Нобунагой и просил взять его на службу, то на вопрос о родовом имени назвался именем Киносита, произведённым из имени прежнего сюзерена – Мацусита[72]. А когда его сделали удельным князем, он сменил имя на Хасиба, из зависти к Сибате и Ниве[73]. Мог ли он знать, что Нива будет понижен, а Сибата будет принуждён покончить с собой…

13

Человек, которого я называю «конфуцианцем», очень упрям, только и твердит: «Привидений не бывает», – он заставляет меня, старика, стыдиться написанной когда-то повести о привидениях[74]. Он мне заявил: «Что касается лис-оборотней, то человек не в себе чего только не наговорит. Такой может вдруг изречь: я лиса, родом оттуда и оттуда… Но разве на самом деле этот человек – оборотень?»

Конфуцианцы застряли на своём «пути» и запутались в рассуждениях.

Мне часто доводилось видеть, как людей морочат лисы и барсуки. Лисы, или кто бы ни были эти твари, могущественнее людей, их происхождение – небесное. Натура их такова, что для них нет хорошего и плохого, правды и лжи: что хорошо для меня – поощряю, что для меня плохо – прокляну. Даже волки порой платят добром за добро, это записано и в «Нихонги», в начале свитка Киммэя[75]. Про богов ками[76] следует сказать то же самое. Кто усердно молится – тем посылают удачу, а ленивым на молитвы выдумывают наказание. Иное дело – Будды и мудрецы[77]. Ведь они люди, им присуще человеколюбие, и они даже со злодеев не спрашивают за грехи. Я уже писал про это в «Беседах о веке богов»[78], не буду повторяться.

14

Уроженец Исэ Мурата Дотэцу проживал в Осаке и обучался там медицине. Однажды он заболел от «напасти небесной»[79] и терпел невыносимые страдания. Приходили все наши врачи[80], но вылечить его не смогли. Из родных мест Дотэцу приехал человек, которого он называл старшим братом. После того, как этот человек поблагодарил моих сотоварищей, он сказал:

– Теперь удалитесь, – и все ушли.

Старший брат сказал Дотэцу:

– Ты уже давно в Киото и Осаке изучаешь медицину, но истинного искусства врачевания постичь не смог. Говорю тебе: врачи не помогут! Ты должен доверить свою судьбу старшему брату.

С этими словами он уложил больного в постель, раздел донага и неторопливо обмахивал веером, время от времени вливая ему в рот жидкий рисовый отвар с медвежьей печенью[81]. Примерно через двенадцать дней температура у больного немного снизилась, и он стал принимать пищу. Наконец, он совсем поправился и вернулся с братом на родину. В родном селе под названием Ока, от врача по имени, кажется, Цурута, брат воспринял систему «лёгкая пища, лёгкая одежда»[82]. Говорят, что люди, которые живут в этой деревне и окрест, не болеют. Это истинный мудрец в медицине. Его учение гласит: «Что бы ни сочли мы достаточным, это всегда больше, чем достаточно». Так оно и есть, но я, старый, бурчу себе под нос:

– Всё же летом одежда не должна быть лёгкой. Однослойные одежды можно надевать только летними ночами, после часа Обезьяны[83].

15

Ян Чжу[84] говорил:

– Сто лет – предел долголетия. Столетнего возраста не достигает и один из тысячи. Но пусть даже прожито сто лет – половина срока приходится на младенчество и старость. Во время ночного сна и днём, впадая в забытьё, проводят ещё половину от половинного срока. Если подсчитать, в десятке с небольшим лет[85], которые есть в распоряжении человека, не найдётся и единого часа без огорчений, пусть малых.

Чжуан-цзы говорил:

– Жизнь имеет пределы, познание пределов не имеет. Стремиться к беспредельному, будучи в пределах, – опасно[86].

16

Стремление людей нажиться на своей славе – недуг нашей мирной эпохи. Таких людей нынче множество, во всех искусствах и учениях у них кипит работа. Можно назвать это издержками политики замирения[87].

17

Вот говорят: «Мудрецы… Будды…» А ведь они тоже знавали и удачи, и неудачи. Конфуций бубнил: «Сяду на плот и поплыву по морю…»[88] Но даже если бы он приплыл в нашу страну, на сердце легче не стало бы: ему бы не дали развернуться, ведь место на рынке уже занял Шакья Муни[89]. Семеро будд[90] – это будды Хосё, Тахо, Мёсики, Кохакусин, Рифуи, Канроо, Амида. Шестеро будд пребывают в бедности и лишениях, среди них только будда изобильных сокровищ Тахо держит маленькую лавочку и может прокормиться[91]. А что до остальной пятёрки – и имена-то редко услышишь. Так неужели в счастье и несчастье, в успехе и неуспехе они выше людей?

18

Как почитаешь свиток о милосердии Каннон[92], так выходит, что ни случись – она выручит. Божественная милость, прямо как у христианского Царя небесного![93]

19

Если считать, что золото человеку враг, то сердцу нет покоя. Но если просто относиться к деньгам бережно и аккуратно, ничего страшного не случится.

20

Не в былые времена, но и не теперь, в гавани Сакаи, что в провинции Идзуми, где «ни ветра, ни волн нет в заливе Тину»[94], издавна проживал богатый человек по имени Цукумо Хатиэмон. Из стариков у него осталась одна мать, и не было такого, чего бы он не сделал для её удовольствия. Будь он беден, власти бы его наградили за такое поведение, дали бы десять серебряных монет, а он бы должен был нарядиться в хакама и пойти по городу с визитами, мол: «Благодарю за милость»[95].

Весной светает рано, солнечные лучи пронизывают бумажные перегородки сёдзи, и вместе с причудливыми звуками вороньего и воробьиного гама, просыпается матушка. Умница-невестка, не дожидаясь служанок, уберёт постель, приготовит воду для умывания, соберёт на стол – ничего не упустит. Тут в спешке входит хозяин:

– Погода сегодня на редкость. Хорошо бы отправиться в Сумиёси и Тэннодзи, а пообедаете в чайном доме «Росюнан», как обычно[96].

Матушка, как всегда приветливо, осведомляется:

– И ты со мной?

А сын на это:

– Хотел бы сопровождать вас, да отец жены обещал заглянуть к нам по пути в Кисю – вдруг пожалует? Сегодня я не могу вас сопровождать. А вот и паланкин готов! – Он вскакивает с места, чтобы достать ларчик с чайной утварью и сладости в дорогу. Сопровождают матушку две служанки, приказчик и мальчик из лавки. Сын прощается с ней у ворот.

Она была ему не родная мать, и происхождение её, похоже, не было низким. Она преданно служила прежнему хозяину дома, разделила и тоску его одиноких ночей, хотя своих детей не родила. Точно родная мать она заботилась о нынешнем хозяине, но и сама день и ночь радовалась: «Удостоилась я почтительного сына!» Смышлёные внуки ластились к ней, точно котята. Каждый день заходил врач, который их пользовал, Модзу Сюнтаку:

– Чайку выпьем? Разрешите налить вам ещё?

У него была превосходная манера вести чайную церемонию. Отец жены этого Сюнтаку, китаец Чжан Жуйту[97], приплыл к сим берегам от смут эпохи Мин, и пока гостил, родилась у него дочь. Она унаследовала отцовские дарования, почерк и слог её были столь же изящны, как у Ли и Вана[98], и она зарабатывала на жизнь тем, что давала уроки. Учеников у неё было множество, что детей, что взрослых, да и собственный её ребёнок, что называется, «щебетал как воробьи на крыше училища Кангакуин»[99].

Однажды матушка возвращалась из храма Тэннодзи, по дороге собирая у подножия гор травы патринии, кровохлёбки и темеды. У моста Яматобаси за паланкином пошла какая-то беднячка с младенцем у груди, она протянула слуге бумагу – видимо, прошение. Слуга удивился, но принял, а когда прибыли домой, сразу отдал старой госпоже – мол, вот какое дело. После трапезы госпожа велела открыть заднюю дверь и вышла в сопровождении служанки:

– Она здесь? Всё, что в бумаге написано, я поняла, а теперь уходите. Вы пишете, что будет позор для нашей семьи, что собираетесь умереть, но даже если вы умрёте вместе с ребёнком – что тут можно поделать? Вот это поможет вам продержаться, – она бросила золотой, захлопнула дверь и удалилась.

Когда обо всём этом услышал Сюнтаку, он воскликнул: «Как жаль её!» – и велел непременно вернуть женщину. Он был с этой женщиной очень сердечен, и его учёная супруга тоже была к ней очень добра и говорила: «Как хорошо, что её нашли и привели!». Они её осыпали милостями, даже удочерили, и когда ребёнку исполнилось десять лет, Сюнтаку взял обоих в Эдо, куда ехал поздравлять своего отца с девяностолетием.

1 Перевод сборника на русский язык многократно переиздавался (см. первое издание: Акинари У. Луна в тумане. Фантастические новеллы / Пер. с яп. Рахим Зея, А. Стругацкий. М.: ГИХЛ, 1961). Фильм «Угэцу моногатари» на основе двух новелл сборника получил приз за лучшую режиссуру (реж. Мидзогути Кэндзи) 14-го Венецианского кинофестиваля 1953 г.

2 Подробнее об этом см.: Мельникова И. В. Японские писатели первой половины XX века и наследие Уэды Акинари (1734–1809) // История и культура Японии. Вып. 16. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2024. С. 119–135.

3 О личности Хакура Нобуёси см. в тексте «Заметок»: Отрывок 69.

4 См.: Фудзиока Сакутаро. Тандай сёсин року (Заметки отважные и малодушные) // Тэйкоку бунгаку. 1906, № 2; Уэда Акинари. Тандай сёсин року (Заметки отважные и малодушные) // Син энсэки дзиссю (Новое собрание десяти сортов полудрагоценных каменьев). Т. 5. Токио, 1913. С. 280–336.

5 См.: Уэда Акинари. Уэда Акинари сю: [Собрание сочинений Уэды Акинари] / Комм. Накамура Юкихико // Нихон котэн бунгаку тайкэй [Большая серия японской классической литературы] Т. 56. Токио: Иванами сётэн, 1959. С. 249–406. Сокращенное обозначение этого источника: НКБТ, т. 56. В настоящем издании мы используем также тексты Акинари в наиболее полном на сегодняшний день собрании сочинений: Уэда Акинари. Уэда Акинари дзэнсю: [Полное собрание сочинений Уэды Акинари] / Ред. Накамура Юкихико и др. Т. 1–12. Токио: Тю: о: ко: ронся, 1990–1999. При ссылках на это издание будет использовано сокращение УАД, с указанием соответствующего тома и страницы.

6 В Японии была хорошо известна китайская хроника «История Древней Тан» (X в.), включавшая биографию философа и врачевателя Сунь Сымяо. Его изречение передано так: «Печень стремится к великому, но сердце желает малого. Разум кружит, но двигаться предпочтительно по прямой».

7 В этом значении фразеологизм встречается в хрестоматии для чиновников, сдающих экзамен на чин «Вэньчжан гуйфань», составитель Се Фандэ (1226–1289).

8 Стихотворение приписано рукой Акинари к рисунку, сделанному в 1802 г. принцем-иноком Синнином (1768–1805), настоятелем храма Мёхоин. Принц (старший брат правящего императора Кокаку) нередко приглашал для обсуждения литературы и искусства интеллектуалов Киото, в том числе Акинари, и специально для него изобразил краба, оставив справа место для каллиграфической надписи Акинари. Писатель из почтения к принцу начертал стихотворение не рядом с рисунком, а за полем картины, на отгибающемся продолжении бумажного свитка. Рисунок со стихами хранится сегодня в храме Дзэнриндзи (Эйкандо) в Киото.

9 Собрания дзуйхицу эпохи Токугава в большом количестве печатались в XX в. Самая полная «Большая серия японских дзуйхицу» («Нихон дзуйхицу тайсэй»), выпущенная в 1927–1931 гг., дополняется и переиздается по сей день, включает в настоящее время сорок один том.

10 На рус. и англ. языке выдержки из дзуйхицу эпохи Токугава см.: Кин Д. Странники в веках. М.: Восточная литература 1996; The Columbia Anthology of Japanese Essays: Zuihitsu from the Tenth to the Twenty-First Century. Ed. Steven D. Carter N. Y., Columbia University Press, 2014.

11 Цуга Тэйсё известен также под псевдонимом Кинро Гёдзя, его рассказы переводили на русский язык Н. И. Конрад и И. Мельникова; см.: Японская литература в образцах и очерках. Т. 1. М.: Наука, 1991. С. 506–521; Пионовый фонарь: Японская фантастическая проза / Сост., комм. и вступ. ст. Г. Дуткина. М.: Художественная литература, 1991. С. 75–83.

12 Спор проходил в форме обмена рукописными тезисами, которые оппоненты передавали друг другу через третьих лиц. Рукописи обоих участников дискуссии Мотоори Норинага в сокращённом виде издал в своей работе «Выкашивая сорную траву» («Какайка», 1790). Уэда Акинари после окончания дискуссии продолжал публично критиковать идеи противника о необходимости возврата к «пути древних» и языку древности (например, в своей опубликованной работе «Пусть слова отдыхают» – «Ясумигото», 1792).

13 Копировать приёмы тюнагона Кёгоку – тюнагоном Кёгоку (тюнагон – придворный чин, Кёгоку – квартал в Киото, где находилась усадьба придворного) называли Фудзивара-но Садаиэ (Тэйка). Фудзивара-но Садаиэ (1162–1241), знаменитый поэт и теоретик поэзии, руководил составлением антологии «Синкокин вакасю» (завершено в 1205) и других поэтических собраний. – Здесь и далее прим. пер.

14 Цураюки и Мицунэ – Ки-но Цураюки (866–945?) и Осикоти-но Мицунэ (894/98–922/25), выдающиеся поэты, входившие в число составителей первой императорской стихотворной антологии «Кокин вакасю».

15 Тадаминэ – Мибу-но Тадаминэ, поэт и теоретик поэзии IX–X вв., один из составителей «Кокин вакасю».

16 Хитомаро – Какиномото-но Хитомаро, выдающийся поэт (VII–VIII вв.), представлен в антологии «Манъёсю». Ки-но Цураюки высказывал похвалу Хитомаро в предисловии к «Кокин вакасю», а Мибу-но Тадаминэ посвятил ему стихи («Кокин вакасю», стих. 19). Акинари противопоставлял искренность поэзии Хитомаро вычурности более поздних авторов и посвятил ему свою работу «Касэйдэн» («Биография гения поэзии», 1785), многократно упоминал в филологических трудах и художественных произведениях.

17 Роан – Одзава Роан (1723–1801), поэт (в жанре вака), учёный школы кокугаку, близкий друг Акинари.

18 Кокэй – Бан Кокэй (1733–1806), поэт и учёный школы кокугаку, был дружен с Акинари.

19 Поэтические «состязания мастеров» – разновидность принятых при дворе императора поэтических состязаний утаавасэ, когда присутствующие разбивались на две команды, по очереди складывали стихи на заданную тему, а жюри оценивало результат. На «состязаниях мастеров» темы были связаны с жизнью ремесленного сословия.

20 Следует это назвать «состязанием торговцев» – Акинари иронизирует по поводу того, что учёные школы кокугаку и учителя стихосложения жили на деньги, взымаемые с учеников, «торговали» искусством.

21 Не было правил использования азбуки – в своей сохранившейся лишь частично работе «О словах, имеющих душу» («Рэйгоцу», 1797) Акинари рассуждал о проблемах становления японской письменности, о том, что поначалу знаки слоговой азбуки использовались без определённых орфографических правил.

22 Наоми – Тани Наоми, ученик Акинари в вопросах кокугаку, автор предисловия к «Рэйгоцу».

23 Старец Харуми из Эдо – Мурата Харуми (1747–1813), ученик Камо Мабути, ставший после смерти учителя одним из ведущих учёных его школы кокугаку в Эдо. Мурата Харуми известен как автор стихов в жанре вака, а также сборников эссе, например «Котодзирисю» («Собрание бумаг в изножье кото», 1813).

24 Когда Яо уступил Шуню Поднебесную – легендарные правители древнего Китая Яо и Шунь считались идеальными мудрыми государями. В ряде своих произведений («Угэцу моногатари», «Харусамэ моногатари») Акинари приводил их в пример, рассуждая о том, вправе ли государь уступать трон другому, как учит китайская концепция «небесного мандата».

25 Тан-ван говорил: «Из трёх углов сети выпускаю, в один угол добываю» – легендарный правитель Тан-ван, основавший династию Инь (традиционно датируют 1766–1122 гг. до н. э.), на охоте открывал три угла ловчей сети, оставляя своей добычей лишь ту дичь, которая не стремилась убегать. Людские сердца он завоевал тем же способом, привлекая на свою сторону лишь сторонников.

26 Мудрые государи древности тоже действовали эгоистично – имеется в виду У-ван, основатель династии Чжоу (1122–771 гг. до н. э.), свергнувшей династию Инь. По преданию, представители влиятельного в Чжоуской династии рода Цзи стали правителями пятидесяти трёх княжеств (у Акинари – «сорок два царства»), лишь княжество Сун было оставлено потомкам свергнутой династии Инь. Акинари трактует действия У-вана как эгоистичные.

27 «После того, как усвоишь общий смысл написанного в книге, узнать ещё что-либо невозможно, так это и следует оставить» – так Акинари передает слова известного китайского поэта IV в. Тао Юань-мина из его «Жизнеописания наставника У Пяти Ив»: «Хотя читаю книги с удовольствием, я не ищу смысла в любой мелочи. Если каждый раз будешь сталкиваться с чем-то значительным, то в восторге и про еду забудешь».

28 «От одного вида весело» – Акинари пересказывает отрывок из жизнеописания Тао Юань-мина, содержащегося в «Записях эпохи Цзинь» («Цзинь шу»), официальной истории государства Цзинь (265–420). Тао Юань-мин говорил: «Постигнув душу инструмента, услышу и голос струн».

29 Комментаторы предполагают, что «кое-кто» – это Мурата Харуми [Накамура, НКБТ, т. 56, с. 252].

30 Смёл пожар Большого Будду… – в стихотворении заключено иносказание. В храме Хокодзи в Киото 2 июля 1798 г. из-за удара молнии сгорело главное здание с двадцатиметровой деревянной статуей Большого Будды. Акинари уподобляет этой утрате смерть ведущего филолога школы кокугаку Камо Мабути (1697–1769). Ученики Мабути, как муравьи из разорённого гнезда, разбрелись по стране и основали много новых кружков и школ.

31 Хань Юй – китайский поэт и философ второй половины VIII – первой четверти IX в.

32 Я считал очень занимательными стихи, которые зовутся хайку – в двадцатилетнем возрасте Акинари начал печатать свои стихи в жанре хайку под псевдонимом Гёэн.

33 После того, как стал учиться слагать пятистишия вака – Акинари обратился к поэзии вака после тридцати лет.

34 По совету людей обратился к одному тюнагону – возможно, имеется в виду Фудзивара Тамэхидэ (1738–1782), отпрыск младшей ветви семьи Рэйдзэй, хранившей традиции сложения вака. Можно также предположить, что учителем Акинари был Рэйдзэй Тамэмура (1712–1774), также член семейства Рэйдзэй, у него обучались сложению вака близкие друзья Акинари – Одзава Роан и Икэ-но Тайга. [Накамура, НКБТ, т. 56, с. 253].

35 Кэйтю – буддийский священник секты сингон Кэйтю (1640–1701) был одним из первых учёных, обратившихся с филологическим анализом к антологиям «Манъёсю», «Кокин вакасю» и другим памятникам японской литературы. Считается основоположником школы кокугаку.

36 Я чудом свёл знакомство с учителем Фудзивара-но Умаки – существует две версии того, когда Акинари познакомился с филологом школы кокугаку Като Умаки (1721–1777), учеником Камо Мабути. Это могло быть в 1768 или 1772 г. Внезапная кончина Умаки была ударом для Акинари, никого другого он не признавал своим учителем.

37 В возрасте от сорока трёх до пятидесяти пяти я много и старательно трудился – Акинари сообщает в отрывке 69, что в тридцать восемь лет он потерял при пожаре оставленное ему приёмным отцом имущество и решил изучать медицину, а в пятьдесят пять лет навсегда оставил это занятие.

38 «Рыба на исходе пути в тысячу ли» – образ заимствован в китайской поэзии.

39 «Биться над тем, что непостижимо, – это не учёность, а невежество» – цитата из эссеистического произведения на китайском языке учёного-конфуцианца Амэномори Хосю (1668–1755) «Беседа за чаем у окна, затенённого мандариновым деревом» («Киссо сава», 1747).

40 Человек из провинции Исэ – ведущий учёный школы кокугаку Мотоори Норинага (1730–1801), который был уроженцем города Мацудзака провинции Исэ. Акинари полемизировал с ним по ряду литературных, исторических и политических проблем, подробности этого научного спора отражены в работах каждого из двух учёных.

41 Считается, что, опираясь на «Кодзики», он сумел постичь древность – Мотоори Норинага придавал особое значение древнейшему своду мифов и исторических хроник «Кодзики» (712), считая, что записанный китайскими иероглифами памятник фиксировал устные предания и сохранил в чистом виде «древние слова» и духовные основы японского народа. Норинага предложил фонетическую расшифровку памятника и подробно его прокомментировал в фундаментальном труде «Кодзики дэн» (с 1767 г. распространялся в рукописном виде, полностью опубликован в 1822 г.). Акинари оспаривал саму возможность точной реконструкции фонетики и лексики древнего языка, переданного идеографически.

42 Хоть и чушь городит он – стихотворение построено на омонимии названия главного труда Норинаги «Кодзики дэн» и прозвища Кодзики Дэмбэй, где кодзики – это «нищий», а Дэмбэй – распространённое мужское имя.

43 «Самоучка ограничен» – в «Шо юань», сборнике биографий и анекдотов, составленном Лю Сяном в конце I в. до н. э., говорится: «Самоучка, у которого нет друзей, становится ограниченным, и знания его не велики».

44 Мабути – Камо Мабути.

45 Сайгё – знаменитый поэт, один из любимых авторов Акинари, герой его новеллы «Круча Сираминэ» в сборнике «Угэцу моногатари». Мирское имя Сайгё – Сато Норикиё (1118–1190).

46 Когда он три года провёл в горах Ёсино, то во множестве стихотворений восклицал: «Ах, облако!» – в сборнике Сэндзюсё Сайгё пишет о себе: «Утолив желание покинуть дом, поднялся на гору Ёсино и провёл там три года». Гора Ёсино славилась видом цветущих вишен. В стихотворном сборнике Сайгё «Горная хижина» («Санкасю») встречаем много примеров уподобления вишен Ёсино облакам.

47 «Соловей и слива», «Додзёдзи» и «Мива» – Уэда Акинари перечисляет вещи основополагающие, но вместе с тем тривиальные. «Соловей и слива» – это наиболее распространённая, если не сказать избитая, тема для стихосложения на поэтических турнирах. «Додзёдзи» и «Мива» – названия известных и часто исполняемых пьес театра Но.

48 Вот уже пятнадцать лет я живу постояльцем в столице – несмотря на то, что правительство сёгуна находилось в Эдо, столицей продолжали называть местопребывание императорского двора – Киото. Уэда Акинари перебрался в Киото из Осаки в июне 1793 г. В оставшиеся ему шестнадцать лет жизни он вынужден был нанимать жильё.

49 Нара – столица Японии в 710–784 гг., строилась по образцу столицы Чаньань в Китае эпохи Тан (618–907).

50 Тёдоин – несколько зданий официального назначения в дворцовом комплексе. Парадным зданием среди них был дворец Дайгокудэн, где император совершал церемонии первого утра Нового года. Недалеко находились императорские покои Дайри, их Акинари называет помещением, «в котором император обычно соизволял пребывать».

51 Проспект, называемый Судзаку Одзи, ширина его была восемнадцать дзё – центральный проспект императорской столицы (тогда она называлась Хэйанкё) начинался от комплекса Тёдоин, однако ширина его, согласно памятнику «Энгисики», составляла двадцать восемь дзё (восемьдесят четыре метра). Ширина других улиц столицы Киото у Акинари указана в соответствии с «Энгисики».

52 Пожар четвёртого года эры Тэнтоку – пожар в дворцовом комплексе, случившийся в 960 г., зафиксирован в «Краткой хронике Японии» («Нихон киряку»). В этой хронике на китайском языке запись событий до 887 г. представляет собой сокращённый вариант официальных японских хроник «Шесть историй страны» («Риккокуси»), а начиная с правления императора Уда события описаны на основании частных и полуофициальных дневников и заметок. В официальных хрониках пожар 960 г. не упоминается.

53 «История страны» – в тексте сказано: «Кокуси». Видимо, имеются в виду «Шесть историй страны» («Риккокуси»). Акинари считал, что пострадавшие от пожара рукописи были доработаны и приобрели не такой вид, какой имели изначально. Таким образом, Акинари ставит под сомнение авторитетность официальных источников.

54 «Хоть и говорят, что зеркало и меч не пострадали от огня, но есть доказательства, что они уничтожены» – в «Нихон киряку» рассказывается о том, как после пожара на пепелище стали искать зеркало и меч, императорские регалии: «Стали выяснять, не пострадали ли от пожара, но всё оказалось цело, и форма, и материалы, из коих изготовлено, не изменились, потому что это особые святыни». На чьё свидетельство об утрате регалий ссылается Акинари – не ясно.

55 После смут годов Хогэн и Хэйдзи – во время дворцовых переворотов 1156 г. (первый год эры Хогэн) и 1159 г. (первый год эры Хэйдзи) династические распри были впервые решены военным путём, после чего заметно выросло влияние воинского сословия.

56 Великий сёгун получил под начало Ведомство наказания смутьянов – Камакура в 1192 г. стала столицей основателя сёгунской системы правления Минамото Ёритомо (1147–1199). Ёритомо ввел в провинциях, уездах и селах должности военно-полицейских чиновников соцуйбуси (иначе содзуйбуси или содзуйфуси), а себя объявил главным над ними, и в 1185 г. был признан императорским двором как Глава Ведомства наказания смутьянов всей Японии (Нихонкоку соцуйбуси). Подробнее об этом периоде истории см. отрывок 133.

57 Влияние императорской столицы упало – столица Киото, резиденция императорского двора, откуда назначались губернаторы провинций (кокусю), противопоставляется здесь резиденции Камакурского сёгуна..

58 Го-Дайго (1288–1339) – девяносто шестой император Японии. В условиях фактического правления сёгунов из дома Ходзё в Камакуре претендовал на политическую власть и возвращение прямого императорского правления. Его попытки были пресечены, и в 1331 г. он был сослан на о. Оки (преф. Симанэ). В том же году Го-Дайго покинул место ссылки и при поддержке войск в 1334 г. устранил камакурского правителя Ходзё Такатоки (1303–1333). На два с половиной года Го-Дайго стал полновластным хозяином страны (так называемая реставрация годов Кэмму).

59 Рэйдзэй – Фудзивара Тамэаки (1295–1364), поэт из семьи Нидзё, хранящей поэтические традиции. Фудзивара Тамэаки поддерживал императора Го-Дайго в его борьбе за власть и был за это сослан в провинцию Тоса (ныне преф. Коти на юге о. Сикоку).

60 Стихотворение и весь этот эпизод содержатся в «Повести о великом мире» («Тайхэйки», св. II, XIV в.) «Дорога в Сикисиму» – образное обозначение японской поэзии вака. Сикисима – это местность в окрестностях города Нара, где находилась резиденция десятого в династии императора Судзин. В поэзии слово «Сикисима» является постоянным эпитетом (макура котоба) к топониму Ямато – названию одной из провинций и страны в целом. В широком смысле «дорога в Сикисиму» – это путь Японии, путь поэзии вака.

61 Те, кто мог поверить, что его не в чем упрекнуть, должны были в конце концов погибнуть – Ходзё Такатоки, поверивший в невиновность поэта Фудзивары Тамэаки, погиб, что повлекло за собой конец дома Ходзё.

62 Низвержение властителей из Рокухары – подразумевается конец сёгуната в Камакуре в 1334 г. Рокухара – название местности в Киото, где располагалась ставка наместника сёгуна.

63 Схватили всех людей сёгуна, на чьей совести был замок Тихая – замок Тихая, построенный в 1332 г. на западном склоне горы Конго (преф. Осака), был оплотом сторонников императора Го-Дайго, его обороной командовал Кусуноки Масасигэ (1294–1336). Замок Тихая был взят войсками сёгуна и разрушен в 1333 г.

64 При жизни в этом мире… – стихотворение воина Сакаи Садатоси и исторический экскурс вокруг него взяты из воинского эпоса «Повесть о великом мире» (св. XI).

65 Случай с Минамото Ёсииэ, когда он покарал супостатов в Муцу и возвращался в столицу – Минамото Ёсииэ (1041–1108) был одним из ведущих военачальников клана Минамото. В 1062 г. он снискал славу, разбив войска мятежного наместника провинции Муцу, Абэ Ёритоки. Через двадцать лет Минамото Ёсииэ вторично участвовал в военной кампании по усмирении мятежей в северных провинциях, уже как губернатор провинций Муцу и Дэва. В сборнике «Собрание древних и нынешних сказаний» («Кокон тёмондзю», XIII в.) говорится, что Ёсииэ возвращался с триумфом из первого похода в Муцу в 1064 г., встретил по дороге учёного и поэта Оэ Масафуса (Госоцу) и стал его учеником.

66 Госоти – поэт и учёный, знаток военной доктрины Оэ Масафуса (1041–1111). Его придворное звание – Мудрец () читается как Госоти или Госоцу, слово стало нарицательным.

67 Ода Нобунага – (1534–1582), феодальный военачальник, силой оружия объединивший двадцать провинций Японии и официально правивший страной с 1573 г. до своей смерти. В тексте использовано посмертное имя Нобунага и его официальный чин – правый министр Сокэнъин.

68 Акэти Мицухидэ – один из военачальников на службе у Нобунаги. Акэти Мицухидэ (1526–1582) предал своего господина, вынудив его к самоубийству в храме Хоннодзи. Через несколько дней Акэти и сам потерпел поражение от войск Тоётоми Хидэёси.

69 Ранмаро – Мори Наритоси (Ранмаро), (1565–1582), приближённый Нобунаги, погиб вместе с ним при осаде замка Хоннодзи.

70 «Су шу» – военный трактат эпохи Хань, по преданию, составлен Хуан Ши-гуном.

71 Тоётоми – Тоётоми Хидэёси (1536–1598), был военным правителем Японии с 1582 г. до своей смерти. Изложенные в отрывке 12 тезисы в развёрнутом виде повторены в отрывке 131.

72 Мацусита – Мацусита Кахёэ, князь, у которого служил Тоётоми Хидэёси под именем Киносита Токитиро. Версия о фамилии Киносита как производной от фамилии князя Мацусита спорная и скорее относится к легендам, окружающим Тоётоми Хидэёси.

73 Сменил имя на Хасиба, из зависти к Сибате и Ниве – военачальники Нива Нагахидэ и Сибата Кацуиэ, их сюзереном был Ода Нобунага. Тоётоми Хидэёси взял по одному иероглифу из их родовых имен и так получил свое новое имя Хасиба. В дальнейшем Нива был понижен в ранге самим Хидэёси, он же разбил поднявшего мятеж Сибаты (в 1583 г. Сибата погиб, осаждённый в своём замке Китаносё). Акинари приводит этот исторический эпизод в новелле «Рассуждение о бедности и богатстве» сборника «Луна в тумане» («Угэцу моногатари», 1776).

74 Человек, которого я называю «конфуцианцем» – Акинари имеет в виду своего знакомого, конфуцианца Накаи Рикэна (1732–1817), о котором далее пишет в отрывках 26 и 29. Конфуцианский рационализм отвергает представления о сверхъестественном, с этих позиций подвергался критике современников сборник новелл Акинари «Угэцу моногатари» (1776).

75 Даже волки порой платят добром за добро, это записано и в «Нихонги», в начале свитка Киммэя – в исторической хронике «Нихонги» («Анналы Японии», 720), в свитке о правлении императора Киммэя (539–571), приводится история о божествах-волках, которую Акинари полностью излагает далее в отрывке 31.

76 Ками – божества и духи синтоистских верований, духи предков, животных, предметов, природных явлений и т. д.

77 Будды и мудрецы – буддийские святые и патриархи конфуцианства.

78 Я уже писал про это в «Беседах о веке богов» – работы Акинари с таким названием («Камиёгатари») не сохранилось, рассуждения о японской религии и мифологии встречаются в ряде неопубликованных рукописей, например в эссе «Заметки с горы Акияма» («Акияма ки», 1779).

79 «Напасть небесная» – эпидемические заболевания считались небесной карой за людские прегрешения, поэтому их называли тэнкобё (болезни, насылаемые небом). Неясно, какой именно болезнью страдал описанный человек (возможно, это холера).

80 Приходили все наши врачи – коллеги и ученики осакского врача и писателя, автора фантастических новелл Цуга Тэйсё, у которого учился медицине и китайскому языку Уэда Акинари.

81 Жидкий рисовый отвар с медвежьей печенью – высушенная вместе с желчью и растёртая медвежья печень издавна использовалась в дальневосточной медицине.

82 «Лёгкая пища, лёгкая одежда» – гигиеническая система, согласно которой следует избегать обильной пищи и тёплой одежды. Основатель системы не известен, врач Цурута, о котором пишет Акинари, в других источниках не упоминается.

83 После часа Обезьяны – после девяти часов вечера.

84 Ян Чжу – китайский мыслитель IV в. до н. э., Акинари приводит его высказывание, содержащееся в книге «Ле цзы» (гл. 7).

85 Десяток с небольшим лет – разделив пополам пятьдесят лет человеческой жизни, остающиеся за вычетом младенчества, старости и сна, Акинари получил десяток с небольшим лет, потому что пропустил фразу Ян Чжу о том, что половина оставшегося срока приходится на болезни. Быть может, пропуск объясняется тем, что о болезнях речь шла в предыдущем отрывке 14.

86 Стремиться к беспредельному, будучи в пределах, – опасно – изречение принадлежит древнекитайскому философу IV в. до н. э. Чжуан-цзы, содержится в одноимённой книге.

87 Издержки политики замирения – словами «политика замирения» мы переводим термин тикоку – «замиренное государство», которым Акинари обозначает политику сёгунов Токугава.

88 Конфуций бубнил: «Сяду на плот и поплыву по морю…» – цитата из текста «Суждений и бесед» («Лунъюй»), приводится как пример жалобы Конфуция на отсутствие признания. Буквально у Конфуция сказано: «Если не будет дороги, я сяду на плот и поплыву по морю».

89 Место на рынке уже занял Шакья Муни – Акинари говорит о том, что на начальном этапе проникновения в Японию (VI–VII вв.) буддизм по своему влиянию значительно превосходил конфуцианство, поскольку получил поддержку государства.

90 Семеро будд – имеются в виду буддийские божества, которым следовало поклоняться во время поминальных служб буддийского праздника Бон. Имена этих будд Акинари далее перечисляет.

91 Шестеро будд пребывают в бедности и лишениях, среди них только будда изобильных сокровищ Тахо держит маленькую лавочку и может прокормиться – из семерых будд наиболее почитаемым является будда Амида, остальные шесть божеств получают от верующих гораздо меньше подношений, об этом и говорит Акинари. Далее он обыгрывает известный сюжет о том, что во время проповеди Шакья Муни, будда Тахо (Прабхута-ратна) исторг из земных недр пагоду в знак истинности проповедуемого учения. В этой пагоде будда Тахо предоставил место и для Шакья Муни. С тех пор во многих храмах есть пагода Тахото (башня Тахо), традиционно двухъярусная, где одновременно поклоняются Шакья Муни и Тахо. Эту пагоду Акинари называет «лавочкой» (комисэ).

92 Свиток о милосердии Каннон – имеется в виду одна из глав Сутры Лотоса («Кандзэ онгё фумонбон», св. VIII, гл. 25). Буддийскому божеству Каннон (Авалокитешвара) устная и письменная традиция приписывает исключительное могущество и милосердие.

93 Милость, прямо как у христианского Царя небесного – Акинари имел в виду Бога, но, не будучи христианином, допустил ошибку, использовав даосский термин «небесный учитель» () вместо принятого в христианских общинах Японии слова «небесный владыка» ().

94 В гавани Сакаи, что в провинции Идзуми, где «ни ветра, ни волн нет в заливе Тину» – город Сакаи находится в префектуре Осака. Тину – это старое название той части Осакского залива, которая омывала побережье около г. Сакаи. В поэзии географическое название Тину традиционно ассоциировалось со спокойным морем.

95 Будь он беден, власти бы его наградили за такое поведение – по принятому в 1720 г. указу верховной власти, выдающаяся почтительность к вышестоящим и старшим отмечалась денежной наградой. Награждённый должен был в ответ поблагодарить уважаемых людей города, местных старейшин. Хакама – церемониальная одежда, широкие штаны, напоминающие юбку-брюки.

96 Хорошо бы отправиться в Сумиёси и Тэннодзи, а пообедаете в чайном доме «Росюнан», как обычно – синтоистский храм Сумиёси и буддийский храм Тэннодзи, расположенные на южной окраине Осаки, были излюбленными местами паломничества и экскурсий горожан. Название «Росюнан» не идентифицируется.

97 Китаец Чжан Жуйту – историческое лицо, годы жизни 1570–1641. Прославился в Японии как каллиграф и художник, его произведения завозили в страну монахи секты Обаку. В японских источниках есть упоминания о том, что Чжан Жуйту посещал Японию и имел там учеников.

98 Ли и Ван – Ли Панлун и Ван Шичжэнь, жили в эпоху Мин, являются основателями школы Гувэнь ципай, идеализировавшей китайскую древность, их деятельность вдохновила японского учёного Огю Сорая (1666–1728).

99 Щебетал как воробьи на крыше училища Кангакуин – отсылка к поговорке: «Воробьи на крыше училища Кангакуин щебечут истории из Мэн Цю». Училище Кангакуин было основано в 821 г. японским аристократическим семейством Фудзивара как учебное заведение для подготовки высокопоставленных чиновников, просуществовало четыре века. Китайский памятник «Мэн Цю» (VIII в.), сборник исторических анекдотов, служил в Китае и Японии учебником для подрастающего поколения. Суть поговорки в том, что в школьной атмосфере дети схватывают всё на лету.

Вход для пользователей

Меню