Читать онлайн Царь нигилистов - 6 бесплатно

Глава 1

«Каломель – это яд, – отвечал Саша. – Это хлорид ртути. Поэтому возбудителя пневмонии убить в принципе может. Но неизвестно, кого раньше: больного или болезнь. И мало того, что это токсин, это нейротоксин. Может не лучшим образом сказаться на психическом здоровье».

Саша перечитал записку. Не слишком ли жёстко. Дядя Костя души не чаял в своём мелком разбойнике.

Ладно, зато честно. Что есть.

И отправил с лакеем.

Примерно через полчаса явился Кошев.

– Ваше Императорское Высочество! Государь зовёт вас к себе.

То, что приказ передан с камердинером, а не, скажем, с Гогелем, говорило о его срочности: не до церемоний.

Саша спустился в кабинет к отцу.

Царь сидел за письменным столом и держал телефонную трубку одного из первых в империи аппаратов. Перед ним, на краю серебряной пепельницы, лежала сигара: вниз падал пепел, к потолку поднимался дым.

– Саша, тебя Костя! – коротко сказал папа́.

Саша взял трубку.

– Да?

– Я телеграфировал Пирогову! – сквозь помехи прокричал дядя Костя. – Они вылечили мышь от гное…

Конец слова потонул в помехах.

– Гноекровия? – предположил Саша. – Пиемии?

– Да!

– Почему он мне не написал? – удивился Саша.

– Считал, что рано. У них один успешный результат. Хотели убедиться. Но я сказал про Николу, и он признался. Здеккауер говорит, что это невозможно.

– Он ничего, кроме каломели не знает! – проорал в ответ Саша. – Если так – попробовать можно, хотя риски остаются. От воспаления лёгких должно помочь. Мне нужна от Пирогова развернутая консультация. По телеграфу.

– Иди! – прокричал дядя Костя.

– Погоди! Сколько весит твой Никола?

– Сейчас у Санни спрошу… полтора пуда… примерно.

Полтора пуда Николы шкодливейшего!

Царскосельский телеграф располагался в подвале левого флигеля Александровского дворца. Саша явился туда в сопровождении Кошева, с запиской от папа́, дающей право пользоваться телеграфом по своему усмотрению, неограниченно, до вечера.

Написал текст на предоставленном листе бумаги, безбожно экономя на этикете:

«К. рассказал мне про мышь. Какая была доза? Метод фильтрации? Метод введения? Сколько весит мышь? Доза должна быть больше во столько раз, во сколько человек тяжелее? У Н., видимо, пневмония. Односторонняя. Не покидайте телеграф. За мой счёт. На связи».

Вышел в парк под заснеженные деревья, оставив во флигеле камердинера.

Пасмурно. По небу идут тяжёлые зимние тучи. Дорожки в снегу. Пруд под тонкой коркой льда отражает серое небо.

Ответ пришёл примерно через час. Телеграмму вынес Кошев.

Пирогов называл дозу и писал, что мышь весит 4-5 золотников. Рассказывал об изготовлении препарата. Всё чётко, по пунктам. «В сколько раз доза для человека больше неизвестно, – писал он. – Но другого метода подсчёта нет. Возможно, для лечения воспаления лёгких будет достаточно меньшей дозы».

Саша прикинул, что доза для Николы должна быть больше дозы для мыши в 1250 раз. И засомневался, что Петергофской лаборатории, во всех чашках Петри вместе взятых, найдётся столько плесени.

В заключение Пирогов писал, что вводили внутримышечно. Шприцем. Ну, да! Саша сам так советовал, помня о том, как болел воспалением лёгких там, в будущем, в 10 лет, и ему кололи пенициллин.

Он послал Кошева за Митькой, тот вместе с лакеем привёл Гогеля, не пожелавшего манкировать своими обязанностями. Заложили карету и полетели в Петергоф.

В Петергофской лаборатории их встретили Николай Андреев, крестьянский сын Фёдор Заварыкин и купеческий сын, последователь Земмельвейса, Илья Баландин.

– Николай Агапиевич, – начал Саша, – у моего кузена Николы воспаление лёгких и, видимо, дела плохи. Мой дядя Константин Николаевич предлагает нам попробовать лекарство из плесени. Я предупредил о рисках.

Андреев слегка побледнел.

– Николай Иванович смог вылечить от пиемии мышь, – сказал Саша.

И протянул телеграмму Пирогова.

– Здесь методика очистки препарата и приготовления инъекций.

Андреев пробежал её глазами.

– У нас это есть, – сказал он. – Николай Иванович нам её описывал в письмах. Ну, почти. Здесь добавлены детали.

– Вы пробовали на мышах?

– Да, пойдёмте!

Они прошли в комнату с лабораторными животными.

Андреев показал на клетку с пятью грызунами. Обитатели были вялыми, однако по клетке перемещались и корм поглощали.

– Они заражены гноекровием, – сказал Николай Агапиевич, – мы им вводили препарат. Рано праздновать победу, но они живут уже на пару дней дольше, чем это возможно.

– И я узнаю последним! – возмутился Саша.

– Надо было убедиться окончательно, – сказал Андреев, – бывает, что лекарство даёт временное облегчение, а потом болезнь возвращается с новой силой.

– Хорошо, – кивнул Саша. – К делу! По моим прикидкам Николе надо порядка грамма препарата на одну дозу. Давайте уж пенициллином называть. Пирогов пишет, что доза для лечения пневмонии может оказаться меньше. Полграмма? Но не стоит ли ударную дать, учитывая серьёзность ситуации?

Петергофскую лабораторию Саша уже приучил к метрической системе, так что Андреев не удивился и перевести граммы в золотники не попросил.

– Пожалуй, – согласился он, окая больше обычного.

И побледнел ещё сильнее.

– Я у вас посижу, – сказал Саша. – Не помешаю?

– Нет, – улыбнулся Андреев.

– Сколько вам нужно времени?

– Часа два.

– Надеюсь, что не опоздаем, – сказал Саша.

И опустился на стул.

Рядом сел Гогель, у дверей встали камердинер с лакеем.

Но просидел Саша недолго.

– Вы шприцы прокипятили? – поинтересовался он.

Андреев перевел взгляд на Баландина.

– Сейчас, – сказал тот, – пойдёмте, Ваше Высочество!

Они спустились на кухню, где на плите в медной кастрюле лежали вполне продвинутые стеклянные шприцы с железными иглами.

– Ещё летом сделали такие, – похвастался фанат Земмельвейса. – Теперь только такие и используем.

Налил воды и развёл огонь в печи под плитой.

Митьке тоже нашлась работа: его послали за студентом Покровским и дворянином фон Рейтцем, чтобы те пришли и помогли ускорить процесс.

Работа закипела. Андреев с Заварыкиным при помощи явившихся на зов Покровского с Рейтцем фильтровали продукты жизнедеятельности грибка пеницилла, Баландин кипятил шприцы и следил за работой перегонного куба, производившего дистиллированную воду. И она капала в прокипячённый пузырёк.

В общем-то дистиллят известен примерно со времён царя Гороха и его можно найти в аптеке, но аптечной воде Саша не доверял. Перегоняют-то они перегоняют, конечно. Но вот во что разливают?

«Физиологический раствор» тоже известен, и даже водится в аптеках, но Саша предпочитал, чтобы и его готовили прямо в лаборатории. Ибо даже для Пирогова не очевидно, что его надо использовать для инъекций, причём на дистиллированной воде.

Медицинскую главу своей книги «Мир через 150 лет» Саша послал Николаю Ивановичу ещё весной. Академик ответил сдержанно. Что это всё слишком удивительно, чтобы быть правдой. С другой стороны, асептика работает. Так что может быть не всё результат богатой фантазии великого князя. Хотя, например, в пересадку органов и искусственное сердце поверить трудно.

Однако, было очевидно, что наиболее простые и реалистичные идеи оттуда знаменитый хирург тут же пустил в дело. Стеклянными шприцами он тоже хвастался ещё в июне.

К двум пополудни всё было готово. Саша взял с собой Андреева и Баландина, и они поехали в Мраморный дворец.

Он был построен в екатерининскую эпоху примерно в одно время с Зубовским флигелем и напоминал его по архитектуре. Классика без излишней пышности.

Лёгкий ветер с замерзающей Невы разогнал тучи, солнечные лучи веером ударили вниз на мраморные пилястры, и окрасили их розовым.

Карета въехала во внутренний двор. Дядя Костя встретил внизу у парадной лестницы с мраморными стенами, высокими окнами и золочёными люстрами.

Скромные Сашины эскулапы, кажется, немного робели, но он решительно повёл их вверх вслед за Константином Николаевичем. Да, попривык уже. Ну, мрамор, ну, золочёные люстры, ну, наборный паркет.

Комната, где болел Никола, была скромнее, но высокие окна, позолота на потолке и лепнина присутствовали. Саша мысленно похвалил Здеккауера, что больного отселили отдельно.

Поклонник каломели сидел рядом с кроватью.

По другую сторону стояла тётя Санни и комкала в руке платок. Даже причёска утратила обычную идеальность: рыжий локон выбился из неё на свободу и упал на плечо. Александра Иосифовна подняла на Сашу полные слёз глаза.

– Саша! – проговорила она с сильным немецким акцентом.

– Всё будет хорошо, – банально успокоил он.

Никола полусидел на постели, опираясь на подушку и надсадно кашлял.

Дядя Костя с Николой

Профессор Медико-хирургической академии Николай Фёдорович Здеккауер облик имел благообразный: прямой нос, высокий лоб, тёмные внимательные глаза и черную бородку. Был в сюртуке, не мундире. Значит, ещё не лейб-медик. Под модным «хорватом», на алой орденской ленте, висел крест святой Анны – «Анна на шее».

На Сашину медицинскую команду заслуженный профессор глядел с нескрываемым презрением.

– Позвольте, я посмотрю? – спросил Андреев.

И достал стетоскоп. С деревянным колоколом на конце и проводом в одно ухо.

Послушал Николу в перерывах между приступами кашля и выдал резюме:

– Да, воспаление лёгких.

Здеккауер одарил его презрительной усмешкой: «Ты щенок, берёшься проверять диагнозы петербургского профессора?»

Андреев, кажется, почувствовал себя самозванцем и слегка покраснел.

Профессор и Сашу бы облил презрением, но с великим князем номер мог не пройти, и Здеккауер отвел глаза.

– Ваше Императорское Высочество! – обратился профессор к дяде Косте. – Вы уверены? Каломель – старое испытанное средство. А про плесень этих… молодых людей ещё ничего не известно.

– Николай Фёдорович совершенно прав, – сказал Саша. – Старое испытанное средство. Примерно, как телега без рессор по сравнению с паровозом. Пенициллин не совсем проверен, я предупреждал. Но сегодня утром в нашей Петергофской лаборатории я видел живых мышей, заражённых пиемией.

– От неё не сразу умирают, – усмехнулся Здеккауер.

– Пять суток, – сказал Андреев. – Они живут пять суток!

– Не знаю, как вы их заражали! – пожал плечами Николай Фёдорович.

– Обычно, – в тон ему ответил Андреев, – вводили гной шприцем.

– В таком случае это невозможно, – возразил профессор. – Хотя Господь велик. Всякое может быть.

Дискуссию прервал приступ николиного кашля. Здеккауер помог кузену сесть прямее, и больной смог сплюнуть мокроту в платок.

– Саша! – вмешался Константин Николаевич. – Я тебя не затем позвал, чтобы отправить обратно. Делай то, что планировал.

И Саша кивнул Андрееву.

– Давайте, Николай Агапиевич!

– Ваше Императорское Высочество! – обратился Андреев к Николе. – Не могли бы вы перевернуться на живот?

Саша отвернулся, чтобы не наблюдать Николину задницу. В конце концов, он не врач.

Баландин тем временем готовил препарат и наполнял шприц.

Краем глаза Саша заметил, как Андреев вздохнул и широко перекрестился прежде, чем сделать укол.

Никола ойкнул. Да, иглы толстые, конечно. Скорее всего, хуже совковых. Саше тогда кололи пенициллин чуть не месяц, и потом были некоторые проблемы с сидением на пятой точке.

– Будущий моряк не должен обращать внимание на такие мелочи, – заметил Саша.

Они оставили Николу с Здеккауером и тётей Санни и перешли в гостиную. Константин Николаевич приказал подавать обед.

Дядя Костя был явно не в себе и всё время молчал. Пришла Александра Иосифовна, почти ничего не съела и вернулась к сыну.

После заката Никола, наконец, смог заснуть.

– Вы, наверное, можете ехать, – наконец сказал Константин Николаевич.

– Давай мы у тебя зависнем, если можно, – сказал Саша.

– «Зависнем», – усмехнулся дядя Костя.

– Именно, – кивнул Саша. – Я взял на себя ответственность и хочу посмотреть на результат. Да и мои люди пусть будут на подхвате.

Он перевёл взгляд на «своих людей».

– Николай Агапиевич? Илья Федосеевич? Готовы остаться на ночь в этом скромном жилище?

Андреев улыбнулся и сказал: «Конечно». Баландин кивнул.

И Саша перевёл взгляд на Константина Николаевича.

– Поставь нам три раскладушки, где не жалко.

«Где не жалко» оказалось большой комнатой с мраморной отделкой стен, золочёным потолком и наборным паркетом. Сашу к его радости поселили одного, а эскулапов вдвоём в соседней комнате.

Кровать была широкой и мягкой, а никакой не раскладушкой. Но Саша почти не спал. Встал на рассвете, оделся и вышел в гостиную. Там по-прежнему сидел дядя Костя и обнимал тётю Санни.

За окнами вставало туманное зимнее солнце.

– Есть новости? – спросил Саша.

Константин Николаевич покачал головой.

– Нет.

– Здеккауер что говорит?

– Мы отпустили его спать. С Николой камердинер. Приказать завтрак подавать?

– Давай! Кофе покрепче.

Позавтракать они не успели, ибо за дверью послышались шаги босых ног.

Никола вошёл в гостиную, держась за стеночку. Он был бледен и двигался не очень уверенно.

– Мама́! – слабым голосом проговорил он. – Прикажи подать жаркое! Я есть хочу!

Дядя Костя вскочил на ноги и посмотрел на Сашу, как на святого. Тётя Санни отняла от глаз платок.

– Никола, какого чёрта! – воскликнул Саша. – Назад, быстро! Я тебя буду по второму разу лечить!

И Никола закашлялся. Кажется, меньше, чем накануне.

– Одной дозы мало, – сказал Саша Константину Николаевичу. – Курс две недели. Минимум! Особенно с учётом пристрастия твоего ненаглядного с босым зимним прогулкам.

Николу уложили в постель, разбудив прикорнувшего рядом камердинера.

– Ему можно жаркое? – спросил дядя Костя.

– Думаю, да, – сказал Саша. – Но лучше у Здеккауера спросить. Хотя нет! Давай я Андреева разбужу.

Николай Агапиевич продрал глаза, просиял от новостей, одобрил жаркое. Но оговорился, что лучше что-нибудь полегче, если последние дни дитё плохо кушало. Прослушал Николины лёгкие и выдал вердикт:

– Лучше!

– У нас на ещё одну дозу есть? – спросил Саша.

– Наскребём, – не слишком уверенно пообещал Андреев. – А сколько всего надо?

– Двенадцать-четырнадцать доз, – предположил Саша. – Но посмотрим по динамике.

Николай Агипиевич только покачал головой.

– Я Склифосовскому телеграфирую, – сказал Саша. – Из Москвы выпишем.

И со спокойной душой сел пить кофе.

Дядя Костя всегда был демократичен, так что кофе с булочками за великокняжеским столом достался и мещанскому сыну Андрееву, и купеческому – Баландину. Константин Николаевич на радостях и камердинера бы посадил за стол.

Саша подумал, что недолго им оставаться мещанином и купцом. Интересно «Анна на шее» даёт дворянство?

Здерауер проснулся, когда Никола доедал жаркое. Профессор посмотрел на это с некоторым недоумением. Прослушал стетоскопом облизывающееся дитё и выводы Андреева подтвердил.

– Воспаление ещё есть, – сказал он. – Но лучше.

Дядя Костя проводил Сашу с его врачами до кареты и подождал, пока они тронутся. Сначала доехали до Петергофской лаборатории. Там остались Андреев с Баландиным готовить пенициллин.

– Справитесь без меня? – спросил Саша.

– Справимся, Ваше Высочество, – улыбнулся Андреев.

И погнали в Царское село. Саша приказал сразу ехать в Александровский дворец: надо было отправить телеграммы.

Первую: Склифосовскому. Вторую: Пирогову с полным отчётом.

Он поднимался по лестнице на первый этаж, когда наткнулся на Гогеля.

– Александр Александрович, мне сказали, что вы здесь.

– Я приношу извинения, что прогулял уроки, – сказал Саша. – Наверстаю.

– Пустое! – сказал Григорий Фёдорович. – Я знаю, почему. Не в этом дело. Государь требует вас к себе!

Саше хотелось верить, что орден, а не гауптвахта, но гувернёр выглядел скорее обеспокоенным, чем радостным.

Глава 2

Папа́ сидел в своём кабинете с зелёными обоями, темно-зелёным ковром, портретом мама́ и шестерых детей, зеркалом над камином и экраном с собакой перед ним. Ещё одна собака, точнее небезызвестный предатель Моксик, оккупировала кожаное кресло.

На столе стоял телефонный аппарат с объединёнными слуховой трубкой и микрофоном, как собственно Саша и нарисовал ещё весной. Смотрелось всё равно антикварно, но, главное, работало.

Царь согнал Моксика с кресла у указал на него Саше.

– Садись! Ты хоть выспался?

– Ну-у…

– Мне звонил Костя, сказал, что Никола встал с постели, и Здеккауер не верит своим глазам.

Саша скромно улыбнулся.

– Ты знаешь о болезни Ростовцева? – спросил царь.

Яков Иванович Ростовцев, который в 1825-м донёс Николаю Первому о готовящемся восстании декабристов, но никого не назвал, с весны 1859-го возглавлял Редакционные комиссии и стал великим энтузиастом освобождения крестьян, которое называл не иначе, как «святым делом». Слухи о его болезни до Саши доходили, но не более. Он был слишком увлечён сначала воскресными школами, потом дружбой с Кропоткиным, потом лекциями Костомарова, а потом пенициллином.

– Почти нет, – признался Саша.

– Он с октября не выходит на улицу. Сначала бывал на заседаниях Редакционных комиссий в здании Первого Кадетского Корпуса, где он живёт, но уже две недели участвует только в совещаниях перед началом заседаний у себя на квартире. А вчера слёг совсем.

– Что с ним? – спросил Саша.

– Карбункул.

– Карбункул?

Саше представилось что-то вроде прыща.

– Да, появился после простуды в начале осени.

Ну да! Простуда и её последствия как штатная причина смерти.

– Твоё лекарство может помочь? – спросил царь.

– Должно, – сказал Саша. – Но у нас очень мало препарата. Сегодня Андреев сделает вторую дозу для Николы. Но нужен по крайней мере недельный курс. Иначе болезнь может вернуться. Я телеграфировал в Москву. Там есть ещё. У Склифосовского, который давно достоин ордена Андрея Первозванного, а до сих пор живет на жалованье титулярного советника, которое мы вскладчину выплачиваем ему с Еленой Павловной.

– Спаси Ростовцева для России! – сказал царь. – Будут вам ордена.

– Постараемся, – пообещал Саша. – Но боюсь, что придётся выбирать между Ростовцевым и Николой.

Царь вздохнул и закурил.

– Можем мы сегодня с Андреевым Якова Ивановича посмотреть? – спросил Саша.

– Да, поезжайте!

По пути к Ростовцеву Саша заехал в Петергофскую лабораторию за Андреевым.

– Андрей Агапиевич, мы сейчас едем к Якову Ивановичу Ростовцеву, у него карбункул, и, видимо, дело серьёзное. Государь лично просил меня оценить ситуацию. Здесь за старшего Фёдор Заварыкин.

Андреев взял медицинский саквояж, Заварыкин кивнул.

– У нас остался штамм нашей плесени? – спросил Саша. – Надеюсь не всё на моего кузена извели.

– Конечно, – кивнул Андреев.

Саша вынул пачку кредиток и отсчитал пятьдесят рублей.

– Надо закупить плошки и компоненты питательной среды и поставить на все свободные места. Пусть растёт. Боюсь, что мы не напасёмся.

– Сделаем, – кивнул Заварыкин.

Первый кадетский корпус располагался на Васильевском острове, на набережной Невы, в бывшем дворце Александра Даниловича Меньшикова. После опалы сподвижника Петра дворец был взят в казну и передан военно-учебным заведениям.

Это было длинное трёх-четырехэтажное здание, выкрашенное в кирпично-красный цвет.

Лестницы с набережной спускались прямо с припорошенному снегом невскому льду. У парадного входа возвышались белые колонны.

Ростовцев имел здесь квартиру, поскольку возглавлял штаб военно-учебных заведений.

Поднялись к нему.

Яков Иванович лежал на постели и выглядел как типичный старый генерал: с седыми усами, круглым лицом, крупным носом и волевым выражением глаз.

Увидев Сашу, он попытался приподняться на локте.

– Ваше Императорское Высочество… – с трудом проговорил он.

Голос звучал по-стариковски.

– Не нужно, – сказал Саша.

И представил Андреева.

– Это мой друг и помощник, он дипломированный врач. В прошлом году окончил Императорскую медико-хирургическую академию с отличием и золотой медалью.

Ростовцев взглянул на юного доктора с некоторым недоверием, но, очевидно, о воле государевой был осведомлён и осмотреть себя дал.

Саша отошел к выходившему на Неву окну, за которым повалил снег.

Андреев окончил осмотр, перевёл взгляд на Сашу и покачал головой.

– Ну, сколько мне осталось, молодой человек? – поинтересовался Ростовцев.

Николай Агапиевич несколько смешался и спросил:

– Почему не разрезали карбункул?

– Меня лечил гомеопат Обломиевский, – объяснил Ростовцев, – они враги операций.

– Гомеопат? – переспросил Саша.

И посчитал про себя до десяти.

– Надеюсь я доживу до того счастливого момента, когда их всех разгонят к чертовой матери, – сказал он.

– Меня потом смотрел Здеккауер и сказал, что момент для операции упущен, – сказал Ростовцев.

И перевёл глаза на Андреева.

– Да вы не молчите, молодой человек. Здеккауер дал мне два месяца.

– Отлично! – воскликнул Саша. – Он, вроде, неплохой диагност. За два месяца мы успеем. Плесень растёт 10 дней. Завтра приедет лекарство из Москвы. Но его не хватит. Яков Иванович, здесь есть подвал?

– Да, – с некоторым удивлением подтвердил Ростовцев.

– Тогда я прошу у вас пару комнат, – сказал Саша. – Мы будем там выращивать плесень для вашего спасения.

– Гм… – сказал Ростовцев.

Но кивнул.

– Если не возражаете, я телеграфирую Пирогову. Надеюсь, он найдёт возможность приехать.

Телеграмму Николаю Ивановичу Саша отправил в тот же день.

А вечером Николе вкололи вторую дозу. Ростовцева это бы не спасло.

И поставили везде плошки с плесенью, разделив драгоценный штамм на крупинки: в подвале Первого кадетского корпуса, в подвале Мраморного дворца и в Петергофской лаборатории.

Утром четвертого декабря из Москвы приехал Склифосовский.

Саша в сопровождении Гогеля встретил его на Николаевском вокзале, и они обнялись.

Николай Васильевич держал в руке медицинский кожаный саквояж, что несколько удивило Сашу, плошки с плесенью туда бы не вошли.

– Мы уже всё отфильтровали в Москве, – объяснил Склифосовский. – У меня пузырьки с пенициллином.

– Готовы ли вы прямо сейчас ехать к Якову Ивановичу? – спросил Саша. – Устали с дороги?

– Я спал в поезде.

– Тогда сначала в Петергоф: прокипятим шприцы.

– Мы ещё в Москве все прокипятили, – сказал Склифосовский.

– Сколько часов назад? – поинтересовался Саша.

– Меньше суток. Не волнуйтесь, Ваше Высочество, всё в порядке. Мы уже так делали.

И они поехали в Первый кадетский корпус.

Ростовцев лежал в постели.

– Это мой друг Николай Васильевич Склифосовский, – представил Саша. – Летом он с отличием окончил медицинский факультет Московского университета и получил степень лекаря.

– У вас все отличники, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовался Ростовцев.

– Других не держим, – сказал Саша.

Склифосовский осмотрел больного.

– Нужна операция? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Николай Васильевич, – обязательно. Даже если пенициллин поможет, останется источник заражения.

– Насколько это срочно? – спросил Саша. – И насколько сложно. Я вызвал Пирогова, но вы тоже хирург.

– Я бы посмотрел на действие лекарства…

Ростовцеву сделали инъекцию и поехали в Мраморный дворец.

Константин Николаевич спустился по лестнице им навстречу и объявил, что Николе ещё лучше.

Саша представил Склифосовского, они поднялись к кузену, и Николай Васильевич осмотрел больного.

– Воспаление есть, – задумчиво проговорил Николай Васильевич.

– Здеккаудер говорит, что решительно началось выздоровление, – сказал дядя Костя.

Никола и правда выглядел ожившим, сидел на кровати, улыбался, и в глаза вернулась привычная шкодливость. Только иногда подкашливал.

– Только его надо очень беречь, чтобы не было рецидива, – добавил Константин Николаевич. – Саша… государь говорил, что у вас очень мало лекарства.

– Осталось три дозы, – признался Склифосовский.

– Отдайте Ростовцеву.

– Дядя Костя, только, если станет хоть немного хуже – ты сразу звони папа́, – сказал Саша. – Я что-нибудь придумаю.

После Мраморного дворца Саша поехал в Царское село, а Склифосовский – в гостиницу.

Вечером пришла телеграмма от Пирогова. Он был готов выехать в Петербург.

«У нас в Киеве тоже есть немного пенициллина, – писал он. – Я возьму с собой».

В субботу пятого декабря царская семья переехала в Петербург. Папа́ сам показал Саше его готовые апартаменты – те самые две комнаты в фаворитском корпусе с окнами на Зимний дворец и Миллионную улицу.

Саша предпочёл бы, чтобы они выходили на Неву, но, как говорится, дарёному коню…

Шёлковые обои в кабинете были светло-золотистыми, почти как у Никсы в Царском только более размытого оттенка. Это Саша одобрял. Но мама́ зачем-то повесила на окна тяжёлые синие шторы. Ну, просил же посветлее!

Темно-синий вгонял в депрессию и вызывал ассоциации с Окуджавой:

Опустите, пожалуйста, синие шторы.

Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.

Вот стоят у постели моей кредиторы

молчаливые: Вера, Надежда, Любовь.

Спальня была оформлена в зеленых тонах, даже скорее салатовых. Только шторы были цвета морской волны. Ладно! Хоть не синие.

Саша распахнул их, чтобы видеть небо, солнце, снег и суету города.

А так всё было: большой письменный стол, диван и кресла в кабинете. Правда, тоже синие. Изящной формы люстра с позолотой и масляными, кажется, лампами. Камин с зеркалом над ним.

В спальне, понятно, раскладушка. Над ней – портрет папа́ в овальной раме и иконы Богородицы и Спасителя.

Киссинджер тут же оккупировал хозяйскую кровать, не дождавшись установки когтеточки, свернулся клубком прямо под иконами и включил «трактор».

Большая часть стен была свободна. И Саша открыл ящик со своими вещами, вынул «Двух женщин на берегу моря» Писсаро и поискал для них подходящее место. Вот здесь, пожалуй, в спальне, напротив окна. Приложил. Полюбовался.

Или лучше в кабинете?

Папа́ неодобрительно посмотрел на негритянок на фоне туманного мыса: одну босую, другую – с огромной корзиной на голове. Поморщился. Вздохнул.

– Доволен? – наконец, спросил он.

– Ещё бы! – не стал придираться Саша. – Спасибо огромное!

– Я отправил в Сибирь письмо про твою Вачу, – сказал царь. – На карте она есть.

– Отлично! – улыбнулся Саша. – Значит, осталось открыть золото. Ответа ещё нет?

– Думаю, письмо ещё не дошло, – предположил царь. – В ноябре отправили.

– Всё равно не сезон, – усмехнулся Саша. – Там, наверное, сейчас снега по пояс. Недалеко от Байкала? Я угадал?

– Вёрст семьсот.

– Ну-у… Сибирские масштабы.

– Есть ещё новость, – сказал царь.

– Да?

– Вчера был разговор с Москвой по воздушному телеграфу.

– По радио? – переспросил Саша.

– Да.

– И опять без меня!

– Ты был занят пенициллином и Ростовцевым, – сказал царь. – Я не хотел тебя отвлекать.

– И как связь?

– Ненамного хуже проводной. Я до сих пор не могу поверить! Теперь Киев, потом Варшава и, наконец, Сибирь.

– Кавказ, Дальний Восток, остров Сахалин, – продолжил Саша.

– Да! – воскликнул папа́.

– Но это не отменяет телеграфа, – заметил Саша. – Системы связи лучше дублировать.

– Саша! – сказал царь. – Я очень тебя ценю!

– Папа́, а можно мне в кабинете поставить раскладушку для Склифосовского? Он был вынужден остановиться в гостинице и, боюсь, не самой лучшей.

– Не нужно, найдём для него комнату.

Когда царь ушёл, Саша продолжал обживать квартиру. Установил когтеточку. Киссинджер, впрочем, приоткрыл один глаз, встал, потянулся, потоптав лапами одеяло, покосился на своё законное имущество, да и перевернулся на другой бок.

Саша позвал Кошева с Митькой, и они занялись развешиванием картин. Для Писсаро окончательно место определилось всё-таки в спальне. Этот пейзаж оказывал на него умиротворяющее действие.

В кабинете повесил Мане: «Голову старой женщины» и «Портрет мужчины».

Вынул из ящика «Мальчика с вишнями». И история картины совершенно чётко всплыла у него в памяти. И ведь читал там в будущем, но не вспомнил, когда впервые держал её в руках в числе бабинькиных подарков. А сейчас, как молния.

Этого мальчишку Эдуард Мане часто видел в своём квартале на улице Лавуазье, часто писал с него то ангелов, то амуров, то бродяжек. И наконец попросил его родителей, людей очень бедных отдать мальчика ему в услужение: мыть кисти и выполнять мелкие поручения.

Жизнь у художника должна была казаться мальчишке раем после убогой лачуги его родителей, однако он порою страдал приступами необъяснимой тоски, а потом пристрастился к сладкому и ликерам, которые начал воровать у хозяина.

Наконец, Мане потерял терпение и пригрозил сорванцу, что отошлёт его обратно к родителям. После этого художник ушёл, и дела надолго задержали его вдали от дома.

А когда вернулся, мальчуган висел в петле на створке шкафа. Он уже окоченел, поскольку был мёртв несколько часов. Ему было 15 лет.

Саша ещё раз внимательно посмотрел на портрет. Широкое простое лицо в обрамлении светлых волос, нос картошкой, ямочка на подбородке, круглая красная шапочка, похожая на турецкую феску, красные вишни в руках. Губы растянулись в улыбке, а глаза не смеются – нет. Скорее, плачут. Что-то такое есть в этом взгляде, что позволяет догадаться о трагическом конце. Возможно, у героя картины уже тогда была депрессия. Но таких слов не знали даже в Париже.

Саше не хотелось вешать в спальне портрет самоубийцы. Пусть будет в кабинете. Чтобы иногда бросать на него философский взгляд и вспоминать о том, как хрупка человеческая радость, и счастье, и юность, и веселье. И как смертоносны могут быть слова.

Место на стенах кабинета нашлось и патенту на чин штабс-капитана, и коллекции привилегий, а над столом – графическому портрету Джона Локка. Тому, который подарил в Москве ректор Альфонский. Зато карикатуры О.Моне заняли место в спальне: пусть поднимают настроение.

Разобравшись со своими вещами, Саша отправился в гости к Никсе.

У брата было целых три комнаты в бельэтаже, то есть на втором этаже. Оформляла мама́, так что они казались увеличенной и более роскошной копией комнат Саши.

В кабинете обои были бежевыми, что никак не мешало наличию синих штор. Большой письменный стол стоял торцом к окну и казался довольно удобным: со многими ящиками и синим сукном на столешнице. Обивка кресел, стульев и сукно на конторке – того же ультрамаринового оттенка.

Рядом с письменным стоял трёхъярусный столик, похожий на сервировочный, но с книгами. Напротив – невысокий книжный стеллаж.

– Обитель будущего просвещённого монарха, – одобрил Саша.

Никса улыбнулся.

Из образа выбивалась почти полноразмерная кукла в полном японском доспехе, висящая на стене над книгами и окруженная восточным оружием.

Впрочем, почему выбивалась? Интересуется Востоком будущий просвещённый монарх.

Среди оружия парочка катан. Настоящих заточенных. Еще в прошлой жизни о такой мечтал. Но оппозиционному адвокату не стоило иметь в доме оружие, даже холодное, даже без заточки.

Теперь у Саши тоже имелась некоторая коллекция из подарков родственников на различные праздники. Но состояла в основном из кавказских образцов. Тоже неплохо, конечно, особенно кубачинской работы, но он предпочёл бы самурайский меч, вакидзаси и, например, танто. Для напоминания о бренности бытия. И свиток со стихотворением в нише.

Кроме кабинета у Никсы имелась зелёная гостиная с классическими скульптурами в стиле примерно Антонио Кановы и спальня цвета густого индиго. Понятно, с раскладушкой.

На стенах фотографии, семейные портреты, пейзажи, сцены сражений. Конечно иконы в количестве и портрет папа́.

Никаких тебе непонятных импрессионистов, берегов Карибского моря, негритянок, странных карикатур и мальчиков с безумными глазами. Всё в высшей степени изящно, прилично и обыкновенно.

Правда, оружейный арсенал присутствовал и здесь: шпаги, шашки и сабли различных форм и размеров на подставке у стены и над ней.

Саша подумал, что его кавказские клинки тоже бы надо развесить красиво. Пока он разложил их в художественном беспорядке по всем горизонтальным поверхностям.

После покоев Никсы Саша пригласил брата к себе.

Поднялись на четвёртый этаж. Далеко внизу на Дворцовой площади уже зажгли газовые фонари, и снег кружился и плясал вокруг них в желтоватом ореоле.

Николай осмотрел помещение, остановил взгляд на «Мальчике с вишнями» и выдал резюме:

– Обитель сумасшедшего революционера. Даже не совсем будущего.

– Мансарда, да, – усмехнулся Саша.

На следующий день, в воскресенье, шестого декабря, по случаю 25-летия состояния папа́ в Преображенском полку в Михайловском манеже был парад с молебном и проездом мама́ в фаэтоне вдоль фронта. Грумы сопровождали её верхом, войска кричали «ура» и отдавали честь.

После действа, лакей принёс записку от Склифосовского: «Ваше Императорское Высочество! Вы не могли бы приехать в нашу лабораторию в Петергофе?»

Саша выехал немедленно. Сопровождал его, как обычно Гогель, которого в Зимнем переселили в соседние комнаты. То есть на последний этаж без лифта. Саше было откровенно жалко шестидесятилетнего гувернёра, но от своих обязанностей тот отказываться не хотел ни в какую.

Команда Андреева встретила Сашу в совершенно траурном настроении. Склифосовский и вовсе сидел у окна, как в воду опущенный. Саша поискал глазами штоф водки. Не успели что ли купить?

– Что случилось? – с порога спросил он. – Ростовцев жив?

Глава 3

– Жив, – тихо сказал Склифосовский.

– Тогда по какому поводу траур? – поинтересовался Саша.

– Лекарство не действует, – объяснил Николай Васильевич. – Уже две дозы и никаких улучшений.

– Этому может быть множество объяснений, – сказал Саша, садясь. – Недостаточная доза, нечувствительность бактерий, особенности организма…

И совершенно чётко вспомнил, как когда он болел в десятилетнем возрасте, медсестра прямо при нём прокалывала крышку пузырька с кристаллическим пенициллином, ломала ампулу с физраствором и смешивала одно с другим.

– …и, наконец, препарат мог просто испортиться, – заключил он. – Вы его проверяли?

– Нет, – сказал Андреев, – у нас всего два пузырька.

– Дайте мне! – попросил Саша.

Склифосовский вручил пузырьки.

Один Саша сдал обратно, один оставил себе.

– Есть плошки с гнойным микробом? – спросил он.

Андреев кивнул, открыл термостат и вынул две чашки Петри.

Саша открыл пузырёк и безжалостно вылил половину в одну чашку, а половину в другую.

– Думаю, им должно за глаза хватить, если препарат рабочий, – предположил он.

– А если он не рабочий, то я сгубил дело, – заметил Склифосовский.

– Вы не знали, – горячо возразил Саша. – И никто не знал. Надо телеграфировать Пирогову, чтобы не торопился делать тоже самое.

Телеграмму Саша отправил тут же по возвращении в Зимний:

«Вы ещё не в пути? Не фильтруйте п. Возможно, он не хранится».

На следующее утро получил ответ: «Пока нет. Сегодня выезжаю. Возьму чашки».

А вечером того же дня записку от Склифосовского: «Лекарство не действует».

«Не расстраивайтесь, – ответил Саша. – В конце недели ждём Пирогова с чашками плесени. Будем надеяться, что Яков Иванович доживёт».

Зато Никола чувствовал себя всё лучше. Ну и слава Богу! По-хорошему надо бы выделить тот самый кристаллический порошок, а в исходном виде применять только в экстренных случаях.

В понедельник Саша сходил на примерки к господам портным.

Звали его гораздо раньше.

Надо сказать, что в обещанный месяц цеховой мастер Степан Доронин не уложился и приглашение на примерку прислал только в ноябре. Но Саша был занят воскресными школами.

Военный портной Каплун Абрам Енохович протормозил по сравнению с конкурентом только на две недели и пригласил на примерку в начале декабря, когда заболел Никола, и Саше было совершенно не до того.

Начали с Абрама Еноховича. Мундир, похоже, был близок к готовности, портной только мудрил с булавками и мелом, чтобы окончательно подогнать его по фигуре.

– К Рождеству будет? – поинтересовался Саша.

– Будет! – героически пообещал Каплун.

Анна Фёдоровна смотрела с изрядной долей скепсиса.

Работа у Степана Яковлевича была на том же этапе, впрочем, это Саша вовремя не дошёл. Над подвальчиком теперь красовалась вывеска: «Доронин Степан Яковлевич. Военный портной». Качество конечного продукта оценить было также сложно, как у ашкеназского конкурента.

– Будет к Рождеству? – спросил Саша.

– Не извольте беспокоиться, Ваше Императорское Высочество! – ответил портной.

Собственно, на Рождественские праздники планировались многочисленные детские балы и, судя по числу приглашений, Саша понял, что не отвертится.

Во вторник к Саше зашёл лично Адлерберг и доложил, что Склифосовскому комнату предложили, но тот отказался. Саша задумался, стоит ли к нему ехать. Для начала написал записку: «Если вам так удобнее, не смею ограничивать вашу свободу, Николай Васильевич. Но если это из-за надуманного чувства вины, то это прискорбно. Между прочим, от Зимнего до Первого кадетского корпуса рукой подать».

«Я благодарен за предложение, Ваше Императорское Высочество, – ответил Склифосовский, – но сочту себя вправе им воспользоваться только, когда Якову Ивановичу станет лучше».

В среду Никса принёс весть о какой-то статье некоего Безобразова, которую везде обсуждают и упоминали даже на Госсовете. Статья, как выяснилась называлась «Аристократия и интересы дворянства» и публиковалась в «Русском вестнике». В ноябре – заключительная часть.

Саша и Никса

– Говорят, что так можно было писать в Англии во времена короля Иоанна перед истребованием от него великой хартии, – сказал Никса.

– Бедный Безобразов, – вздохнул Саша. – Его разве ещё не сослали?

– Это не тот Безобразов, который написал адрес папа́, – объяснил Никса. – Это Владимир Павлович Безобразов, экономист, редактор журнала Министерства государственных имуществ и член комиссии при Министерстве финансов.

– А что за комиссия?

– О земских банках и улучшении системы податей и сборов.

– Понятно, – кивнул Саша. – Честно говоря, Великая хартия вольностей давно назрела.

– Ты соскучился по гауптвахте?

– А неплохо было бы откосить от рождественских балов…

– Не надейся! – хмыкнул Никса.

Статью Саша нашёл и изучил, ибо надо же знать, от чего народ так возбудился.

Все гражданские свободы так упоминались в положительном контексте. Автору явно нравились права и не нравились привилегии. Вместо парламента Безобразов использовал термин «самоуправление» и считал, что люди, которые в этом самом самоуправлении участвуют должны быть экономически независимы, а дворянство должно превратиться из касты в государственное сословие.

Самое прикольное, что «Русский вестник» выходил под редакцией будущего ретрограда Каткова.

Саша подумал, что хроноаборигенам мало надо.

Зато было что обсудить с Кропоткиным, которого в пятницу вечером Саша пригласил к себе на чай.

Петя тут же заметил на письменном столе «Русский вестник» с густо торчащими из него закладками.

– Статья Безобразова? – поинтересовался он.

– Конечно, – кивнул Саша. – Честно говоря, не вполне понимаю, от чего весь сыр-бор. Автор совершенно ничего нового не написал.

Они сели за чайный столик, и Саша налил другу чай.

– Мне уже мой старший брат разобрал в письме одну за другой все четыре части, – сказал Кропоткин. – Безобразов ратует за отмену привилегий дворянства, самоуправление вместо бюрократии и юридическое государство вместо полицейского.

– «Юридическое государство» – отличный термин, конечно, – заметил Саша. – Вместо «верховенства закона». Подписываюсь под каждым словом. Единственно, с чем можно поспорить, это с тем, что парламентариям не нужно платить. Тогда у нас там будут одни рантье, потому что даже промышленнику или землевладельцу надо своими делами управлять, а это время. И, если заседать в парламенте, ему надо кому-то передавать управление, то есть становиться рантье. А рантье не самый компетентный человек в госуправлении, ибо ничего не делает.

– А если парламентариям платить, они будут зависимы от государства, – сказал Кропоткин.

– Это верно. И в этом большая опасность скатывания к диктатуре. Особенно, в незрелых демократиях. А если им не платить, их скупят частные лица. И в этом большая опасность приватизации государства.

– Не всякого можно купить, – поморщился Кропоткин.

– Не сомневаюсь, что тебя нельзя. Но ты уникален.

Кропоткин усмехнулся.

– Безобразов, кстати, понимает проблему, – продолжил Саша. – Он понимает, что нельзя опираться на людей, готовых идти в тюрьмы и ссылки ради убеждений. Неподкупных мало. Помещика, не купишь за две копейки (если это, конечно, не Плюшкин), а за дворец в Ницце почему нет?

– Всё-таки ты – циник, – припечатал Петя.

– Я реалист, – возразил Саша. – И понимаю, что так называемая «состоятельность» ни от чего не спасает. Поэтому и имущественных цензов быть не должно. Поскольку у людей небогатых есть не только таланты, что признаёт Безобразов, но и свои интересы.

– Он ничего не говорит о цензах, – заметил Кропоткин. – Наоборот, считает, что не должно быть искусственных препятствий.

– Да, мутная статья. Если бы у нас планировались выборы в парламент, её можно было бы рассматривать, как агитационную: «Голосуйте за богатых! Только они могут быть независимы!» Но так как выборов в ближайшей перспективе не видно, равно, как и парламента – о чём вообще речь?

– Он не говорит: «парламент».

– Угу! «Самоуправление». Отличный эвфемизм. Можно ещё сказать: «административно-хозяйственное управление». От одного предводителя дворянства такое слышал. Вообще, мне жаль цензора, который это пропустил. Не моя конституция, конечно. Но она и ходит в списках.

– Кстати о цензуре! – вспомнил Кропоткин. – Я твою книгу прочитал.

Речь шла о черновике «Мира через 150 лет», который Саша всучил другу ещё в ноябре, но всё не было времени встретиться.

– Думаешь не пропустят? – спросил Саша.

– Разве что с пустыми страницами, – улыбнулся Кропоткин.

– А как оно вообще?

– Фантастика!

– Что самое удивительное? – поинтересовался Саша.

– «Освоение космоса».

– А! Сказал Саша. Я тебе картинки покажу. Будущий академик Крамской нарисовал мне суперские иллюстрации.

– Точно будущий академик?

– Абсолютно! Достаточно посмотреть на его рисунки. Вон, кстати, на стене: «Москва-сити».

«Москва-сити» в рамочке висела над письменным столом. Кропоткин даже встал с места и подошёл, чтобы посмотреть поближе.

– Маленькая чёрная штука на фоне заката – это вертолёт, – объяснил Саша.

– Я помню про вертолёты, – кивнул Кропоткин. – Они у тебя в книге есть.

– Туристов катают, – продолжил Саша. – Можно посмотреть на Москву с высоты птичьего полёта. Дорого, правда.

– Ты что катался? – усмехнулся Петя.

– Не-а. Чего зря деньги мотать! С самолёта почти тоже самое.

– Я помню про самолёты, – сказал Кропоткин. – А в Питере такое будет?

– Конечно. «Лахта-центр».

– В Лахте? А почему там?

– Ну, красиво же! На берегу Финского залива. Будет в воде отражаться. Представь себе этакую стоэтажную иглу из стекла и металла.

Кропоткин посмотрел странно.

– Я не сумасшедший, – усмехнулся Саша. – Представь себе, что ты попал в средневековье и описываешь европейскую железнодорожную сеть королю Артуру. «Чего-чего? – спрашивает король Артур. – Сами ездят? Без лошадей? В кандалы его! Он умалишённый!»

Петя усмехнулся.

– Но фантазия у тебя необыкновенная! Это «небоскрёб» называется, да?

– Ага!

Саша вытащил из-под стола коробку с материалами для будущего издания и стал одну за другой показывать другу иллюстрации Крамского.

Надолго задержался на рисунке «Вид на Землю с поверхности Луны». Надо бы попросить Крамского сделать авторскую копию, чтобы на стенку повесить. И нарисовать «Лахта-центр». Саша живьём его не видел, ибо не был в Питере с 1989 года. Но на картинках где-то встречал. Так что описать мог.

– Марсоход чем-то похож на жука, – заметил Кропоткин.

– Должен быть устойчивым, – объяснил Саша. – Как думаешь, будут мою книгу читать?

– Саш, цензура не пропустит.

– Да, ладно! Что-нибудь пропустит.

– Ты государю собираешься показывать?

– Не сейчас, пусть папа́ остынет после статьи Безобразова.

Вернулись за чайный столик.

– Необычные у тебя картины на стенах, – заметил Кропоткин. – Даже без «Москва-сити».

– А, импрессионисты! Это новое французское искусство, самые первые работы. Через полтора века будут стоить миллионы. Если нас свергнут, мои внуки не умрут с голода.

– Мальчик, который ест вишни, то ли смеётся, то ли хочет заплакать.

– А это подмастерье художника, – объяснил Саша. – Он повесился в 15 лет. Но картина мне нравится. Автор прославится в течение нескольких десятилетий.

– У тебя ошибки в твоей книге есть, – перевел разговор на другую тему Петя. – Ты уж извини.

– Толстые книги не бывают без ошибок, – признался Саша. – Я Гроту дам вычитать на предмет правильной расстановки ятей. Ты давал кому-то читать?

– Нет, но я о ней рассказывал.

– Ну, всё! Теперь издание в «Вольной русской типографии» совершенно неизбежно.

– Не надо было?

– Ну, почему? Всегда полезно подогреть интерес перед публикацией.

В субботу пришла телеграмма от Пирогова. Из Москвы. Саша отыскал Адлерберга и попросил разрешения поселить Пирогова в комнатах, приготовленных для Склифосовского. Всё равно пока пустуют. Министр двора возражать не стал. Ну, всё-таки тайный советник и член-корреспондент Академии наук, а не какой-то новоиспечённый лекарь.

В воскресенье Пирогов был в Петербурге.

Саша с некоторым трудом убедил Гогеля, что встретить Николая Ивановича важнее, чем отстоять церковную службу.

– Господь между прочим пошёл спасать овечку, вместо того, чтобы соблюсти субботу, – заметил Саша. – Разве неправильно подражать Христу?

– Вы скоро попов за пояс заткнёте, – усмехнулся гувернёр.

– Учусь, – коротко отчитался Саша.

И они поехали на вокзал.

Пирогов вышел из купе. На нём был его неизменный сюртук. За ним слуги несли два фанерных ящика.

Саша наклонился и обнял профессора. Кажется, с прошлого раза Пирогов стал ещё ниже, точнее Саша вытянулся за лето. От сюртука профессора ощутимо пахло плесенью.

– В ящиках плошки с пенициллом? – поинтересовался Саша.

– Да, – кивнул Пирогов.

– Надо что-то делать, – заметил Саша. – Чтобы каждый раз чашки не таскать.

– Перевозить бутыли с эфиром было гораздо сложнее, – успокоил Пирогов. – Яков Иванович готов нас принять?

– Не сомневаюсь, – сказал Саша. – Вы точно не хотите отдохнуть с дороги?

– Я в Москве выспался.

Ящики с плесенью отправили в Петергофскую лабораторию, а сами поехали в Первый Кадетский корпус. Шёл снег и малиновое солнце стояло низко над горизонтом и едва просвечивало сквозь пелену облаков. Саша вспомнил, что завтра 14 декабря, годовщина восстания декабристов.

– Я всё-таки надеялся, что мы успеем хотя бы к середине литургии, – заметил Гогель.

– Это и есть моя литургия, – сказал Саша. – Разве человека не важнее спасти, чем овечку? Тем более, что это приказ государя.

Гувернёр вздохнул и смирился.

– Вы можете не присутствовать при операции, Григорий Фёдорович, – добавил Саша. – А мне интересно, и я в обморок не падаю. Николай Иванович, хирургические инструменты у вас с собой?

– Разумеется, – сказал профессор, – но надо посмотреть больного. Имеет ли ещё смысл…

Саша не стал уточнять, дезинфицированы ли инструменты. Пирогов с весны по-другому не оперировал.

У кадетского корпуса Саша спрыгнул из экипажа в снег и помог спуститься Пирогову.

– Григорий Фёдорович, вы вполне можете возвращаться в Зимний, – сказал Саша своему гувернёру. – По-моему с Пироговым и Ростовцевым я в надёжных руках. И на литургию успеете.

– Было бы невежливо не поприветствовать Якова Ивановича, – возразил Гогель.

И остался.

Они поднялись наверх, в комнаты Ростовцева, но у дверей их задержал лакей.

– У Его Высокопревосходительства государь, – объявил он. – Но я доложу.

И скрылся за дверью.

Ждать пришлось недолго. Двери распахнулись. Папа́ вышел к гостям, обнял Сашу, пожал руку Пирогову, кивнул Гогелю.

– Пойдёмте, – сказал он.

Ростовцев выглядел ещё хуже, чем в первый раз, лицо приобрело землистый оттенок, на лбу выступила испарина, но он был в сознании.

Пирогов присел рядом с кроватью.

– Ну-с, Яков Иванович, показывайте ваш карбункул.

Саша подошёл ближе и встал рядом с Пироговым.

Слуга помог Ростовцеву повернуться. Карбункул располагался у основания шеи со стороны спины и выглядел малоаппетитно: выпуклое багровое образование диаметром сантиметра три с отверстиями, напоминавшими сито, из которых сочился зеленовато-серый гной.

Пирогов долго смотрел на него. Потом дотронулся пальцем до воспалённой кожи рядом с карбункулом. Ростовцев застонал.

Царь вопросительно посмотрел на хирурга.

– Вскрывать надо, – сказал Пирогов.

– Здекауер сказал, что поздно, – проговорил Ростовцев.

– Было бы поздно, если бы не пенициллин, – возразил хирург.

– Не действует на меня ваше зелье, – сказал генерал.

– «Зелье» было испорчено, – заметил Саша. – Николай Иванович привёз новое из Киева.

Царь с надеждой посмотрел на Пирогова.

– Попробуем, – сказал врач.

– Когда? – слабо спросил Ростовцев.

– Сегодня после полудня, – ответил Пирогов. – Надо отфильтровать плесень. А вы пока приготовьте стол.

– Какой стол? – спросил больной.

– Хоть обеденный, – объяснил Пирогов, – главное, чтобы вы на нём уместились, Яков Иванович.

– Будет сделано, – усмехнулся генерал.

Поехали с Пироговым и Гогелем в Петергофскую лабораторию готовить препарат. Царь не возражал и остался с Ростовцевым. Гувернёра с души воротило от всей этой медицины, так что он периодически выходил покурить, что Сашу только радовало.

Разгрузили чашки и стерильные бинты, которые Пирогов тоже не забыл прихватить с собой. Из первой партии пенициллина сразу выдели каплю для испытания на «гнойном микробе».

С приездом Николая Ивановича как-то сразу стало спокойнее, и Саша смог вздохнуть свободнее, сбросив на него часть ответственности.

– Наверное, надо было вскрывать карбункул неделю назад, – предположил Склифосовский. – Не решились без пенициллина.

– Надо, – кивнул Пирогов. – Только не с вашим опытом. С вашим опытом – две недели назад.

– Боялись вызвать гноекровие, – признался Андреев.

– Правильно боялись, – сказал Пирогов. – Надеюсь, что ещё нет.

К трём пополудни всё было готово, и весь консилиум во главе с Пироговым отправился к Ростовцеву.

Царь ещё был у него. Они что-то горячо обсуждали.

– Перед операцией нужен покой, – заметил Пирогов.

Папа́ немного смутился и встал с места.

– Прямо сейчас да? – спросил Ростовцев.

– Да, – сказал профессор.

– Ваше Величество, – позвал Яков Иванович. – Можете немного наклониться?

Царь вернулся на место и склонился над Ростовцевым.

– Если не придётся больше увидеться… – проговорил генерал.

И добавил уже совсем тихо, но Саша стоял достаточно близко, чтобы услышать…

Глава 4

– Государь, не бойтесь, – сказал Ростовцев.

Папа́ кивнул и осторожно обнял генерала.

Встал, пожелал всем удачи и вышел из комнаты.

Саша остался. И его никто не попытался выгнать.

Стол был готов и стоял у окна. Андреев с Баландиным и Склифосовским расправили белоснежную простыню и закрепили на столе. Расставили вокруг табуретки, покрыли белыми кусками ткани, водрузили туда металлическую коробку с инструментами, бутылку, очевидно с хлорной известью, пузырек со спиртом, шприцы, пузырьки с пенициллином, разложили вату и бинты.

Гогель посмотрел на приготовления и тоже ретировался в соседнюю комнату.

Пирогов роздал помощникам и Саше белые халаты и марлевые маски.

С тем, что Саша видел весной в Сухопутном госпитале контраст был разительный. Кожаные фартуки, шерстяные простыни, хорошо впитывающие кровь, и нестерильные повязки ушли в прошлое.

В воздухе запахло хлоркой. Пирогов мыл руки хлорной известью над неизменным тазиком на табуретке. Склифосовский лил ему на руки хлорную известь из бутыли. Потом мыли руки остальные члены медицинской команды.

Саша приподнял большой палец вверх. Пирогов увидел и улыбнулся.

Не было резиновых перчаток и бахил. Но здесь уж мяч на Сашиной стороне. Обещал и не сделал. Не до всего руки доходят!

Ростовцев смотрел на это примерно, как на сцену из венецианского карнавала.

– Это будущее, Яков Иванович, – заметил Саша. – Смотрите.

Ростовцева аккуратно перенесли на стол. Пирогов взял губку с хлороформом и поднёс к лицу пациента. К запаху хлорки примешался сладковатый запах эфира.

Яков Иванович побледнел, дыхание стало едва заметным. Пирогов кивнул и одними губами сказал:

– Спит.

Положил губку в тканевую воронку и отдал Андрееву. Тот поместил её у рта спящего генерала, но вертикально её держать было невозможно, потому что больного надо было перевернуть на живот, поскольку карбункул располагался на задней части шеи. Так что губка оказалась под его лицом на простыне.

Саша подумал, не случится ли так передозировки хлороформа, но решил, что Пирогову виднее.

А местное обезболивание им неизвестно? Например, банальный новокаин. Надо будет потом спросить.

Николай Иванович молниеносно вскрыл нарыв и освободил от гноя. Обработал рану, присыпав порошком кирпичного цвета. Карболка что ли? Но Саше казалось, что она должна быть сиреневой. Он хорошо помнил из будущего фиолетовую хрень под названием «фукорцин».

Тем временем Пирогов наложил повязку, смоченную пенициллином. Сделал укол препарата прямо в шею, рядом с раной.

Ростовцев очнулся уже на кровати и застонал.

– У нас есть что-то обезболивающее? – спросил Саша.

– Лауданум, – сказал Пирогов.

Саша поморщился и вздохнул.

Пирогов набросал рецепт и передал жене Ростовцева Вере Николаевне.

– Завтра приедем ещё раз, Яков Иванович, – пообещал хирург. – Посмотрим на остатки вашего карбункула.

Знаменитый хирург согласился на Зимний, что Сашу очень обрадовало. Интересных и приятных людей хотелось иметь под боком. В тот же вечер Саша заманил Пирогова к себе на чай.

– Помните я просил об обзорном курсе медицины? – спросил Саша.

– Да, конечно, – кивнул Николай Иванович.

– Простите, что не сразу ответил, – сказал Пирогов, – я был слишком занят пенициллином и предложил прочитать лекции моему другу Иноземцеву вместо меня. Он гораздо лучше как лектор. Но, к сожалению, он совсем потерял зрение и вынужден был отказаться.

– Я хотел, чтобы это были вы. Пенициллин получен. А после того, как мы поставили на ноги моего кузена, думаю, папа́ не будет возражать, так что нужно использовать окно возможностей. И вы все равно здесь. Вы же не бросите Якова Ивановича, пока перспектива его выздоровления не ясна?

– Конечно, я останусь. Да, готов вам преподавать, но у меня одно условие.

– Какое?

– Я не возьму с вас денег.

– Ну, вот! – сказал Саша. – Обязательно нужно поставить меня в неудобное положение! Ну, почему?

– Потому что я понимаю, что получу больше, чем отдам.

– Идеи не так уж ценны сами по себе, – возразил Саша.

– Это окончательное условие, – сказал Пирогов.

– Ну ладно, – вздохнул Саша.

Налил гостю чай, пододвинул вазочку с малиновым вареньем и вазу с мандаринами, которые как раз появились в Петербурге.

И запах малины смещался с запахом цитрусовых.

– А что за красную штуку вы насыпали Ростовцеву на рану? – спросил Саша. – Я сначала подумал, что карболка, но она, кажется другого цвета.

– Карболка? – удивился Пирогов. – Её кто-то применяет для обработки ран?

– Сейчас не знаю, но будут.

– Ну, вот, я уже что-то получил, ничего не отдав, – улыбнулся Пирогов. – Надо попробовать. А насыпал я красную ртутную окись.

– Опять ртуть, – заметил Саша.

– А что ещё можно кроме карболки?

– Перекись водорода, йод, зелёнка… наверное.

– Зелёнка? – переспросил Пирогов.

– Раствор бриллиантовой зелени, кажется, правильно называется.

– Никогда не слышал, – признался Николай Иванович. – А из чего он состоит?

– Чтоб я знал! – вздохнул Саша. – Кажется, какой-то краситель. Йод вы, кажется, упоминали в своей книге…

– Да, конечно. Меня даже упрекали за то, что я много его тратил во время Крымской войны.

– Спиртовой настойки?

– Не-ет… спиртовая нужна?

– Мне кажется стоит попробовать, – сказал Саша.

Пирогов достал записную книжку и начал записывать.

– Кто кому читает лекцию? – поинтересовался он.

– Я читаю обзорный курс по медицине через 150 лет с точки зрения пациента, – улыбнулся Саша, – а хочу обзорный курс современной медицины с точки зрения врача.

– Думаю, на вашу книгу стоит иногда отвлекаться, – заметил Пирогов. – Я был вначале большим скептиком, когда прочитал. Но она начинает исполняться! Перекись водорода тоже стоит попробовать? Вы мне уже писали о ней…

– Стоит, – сказал Саша. – Для обработки ран.

– Неужели мы когда-нибудь научимся лечить чуму… – сказал Пирогов.

– Пенициллин должен помогать, – сказал Саша. – По крайней мере против бубонной. Но надо проверять, я не уверен на сто процентов. И, наверное, можно сделать вакцину.

– Как от оспы?

– Примерно. Но для этого надо сначала выделить чумную бактерию. Мне кажется, туберкулёз для нас актуальнее.

– Научимся лечить?

– Конечно. Просто пенициллин не подходит. Я надеялся, что подойдёт. Зато теперь мы знаем, что нужно что-то другое. В нашем обществе, к сожалению, неправильное отношение к ошибкам. Какие-нибудь американцы воспринимают ошибку как информацию к размышлению. А мы как трагедию и повод опустить руки. Николай Васильевич Склифосовский отфильтровал пенициллин в Москве, чем его сгубил. И теперь корит себя неизвестно за что. Я ему сказал, что всё супер. Мы же теперь знаем, что так делать не надо! Но моего авторитета, по-моему, не хватает. Вы можете к нему завтра заехать после Ростовцева?

– Хорошо, – улыбнулся Пирогов.

– А вечером лекция. Я не хочу это согласовывать и вставлять в расписание. Вы у меня чай пьёте. Договорились?

– Да. Вы собираетесь вашу книгу издавать, Ваше Высочество?

– Я-то собираюсь, – усмехнулся Саша. – Но не факт, что цензоры со мной согласятся.

Пирогов улыбнулся.

– Могут не согласиться. У вас человек почти бог.

– Ну-у, это преувеличение. А можете мне отзыв написать, чтобы напечатать его на обороте того, что останется от книги после бесчинств цензуры?

– Напишу. Но то, что думаю.

– Так я и не хочу другого.

В понедельник 14 декабря в годовщину восстания декабристов папа́ с утра уехал навещать Ростовцева. У Саши были уроки, и он не узнал о ситуации до лекции Пирогова.

– Жив, – с порога сказал тот. – Но рано делать выводы.

– Если позволите, я начну с хирургии, – сказал Пирогов. – Поскольку эту область я знаю лучше всего.

– Конечно, – кивнул Саша, – я, наверное, тоже, поскольку пару раз видел своими глазами.

Он взял тетрадь и приготовился записывать.

Пирогов рассказал о величайшем достижении последних лет – наркозе. И сложностях дозировки.

– Помните я рассказывал, что анестетик можно закачивать в вены через катетер? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Пирогов. – Но не думаю, что это возможно с хлороформом.

– Нет, наверное, – кивнул Саша. – Что-то другое должно быть. Но так можно любые лекарства вводить. Просто устанавливаем капельницу на штативе.

Пирогов вынул блокнот и тоже начал записывать.

– Капельницы известны? – спросил Саша.

– Да, лет тридцать назад было предложено так лечить холеру, вводя раствор соды.

– И помогло?

– Да, в какой-то степени.

И Саша записал про то, что капельницы изобретать не надо и про оригинальный способ борьбы с холерой.

– А полостные операции делают? – спросил Саша. – Или ранение в живот до сих пор смертельно, как во времена Пушкина?

– Брюшная полость, грудная клетка и голова – это зоны, которых нож хирурга не коснется никогда, – сказал профессор. – Так что, разумеется, смертельно.

– Думаю, что уже нет, – предположил Саша. – При наличии антибиотиков.

– Если удастся поставить на ноги Якова Ивановича, – сказал Пирогов. – Но то, что вы пишете о пересадке органов от погибших людей – абсолютная фантастика.

– Это сложно, – подтвердил Саша. – Пока. И что умеет хирургия?

– Вскрывать абсцессы, удалять камни из мочевого пузыря, ампутировать конечности. Есть несколько удачных примеров удаления опухолей, например, шеи. Но уже под хлороформом.

– Опухоль, например, мозга невозможно удалить?

– Нет, конечно, – вздохнул Пирогов.

– А местной анестезии нет?

– Не-ет… а как это?

– Ну, можно же обезболить отдельный орган, а не усыплять пациента. Это разве не безопаснее?

– Может быть, – сказал врач.

И записал про местную анестезию.

– Вы знаете, что это за вещество? – спросил Пирогов.

– Я слышал об американском наркотике кокаине. Его выделяют из листьев коки. Это какой-то американский кустарник. Кокаин не используется в медицине?

Саша смутно припоминал, что новокаин – это производная кокаина.

– Я никогда о нём не слышал, – признался академик.

И записал название в блокнот.

– Наверняка, в Европе уже есть, – предположил Саша. – Только осторожнее надо. А то будет новый лауданум.

Во вторник папа́ зашёл к Саше прямо на уроки. Была химия с Ходневым. И Саша выяснял, не известно ли науке вещество, называемое «кокаин», получаемое из листьев в коки.

Как выяснилось, неизвестно. Хотя о попытках его получить – да, слухи доходили.

– Саша! – сказал папа́. – Ростовцеву лучше!

И обнял прямо во время урока.

– Можно мне навестить Якова Ивановича?

– Да, Саша, конечно.

Саша был у него около шести вечера. Генерал выглядел лучше, но ещё лежал в постели, и даже не пытался вставать. Так что Саша решил, что обсуждать с ним крестьянскую реформу и пытаться продавливать свои взгляды на сабж ещё рано. Так что визит вышел официальный: с благодарностями от Ростовцева и пожеланиями здоровья от Саши.

После возвращения в Зимний была очередная лекция за чаем от Пирогова. На этот раз об инфекционных болезнях. Начал профессор с детских болезней.

– Корь, краснуха, скарлатина, дифтерия, коклюш, свинка часто приводят и к смерти новорожденных, и детей более старшего возраста.

Кратко описал симптомы и добавил.

– Бывает, что умирают все дети в одной семье и мать вместе с ними.

– Даже корь смертельна? – удивился Саша.

– Да, и часто. Свинка не так опасна, Краснуха – тоже. В основном для дитя в утробе. Скарлатина гораздо хуже, умирает примерно каждый пятый.

Саша записал.

– Дифтерия, наверное, ещё смертоноснее, – предположил Саша.

– Умирает больше половины заболевших. От коклюша – четвёртая часть.

– Николай Иванович, если я чем-то таким заболею, сразу ставьте в подвале Зимнего сотню плошек с плесенью, – попросил Саша.

– От всего поможет?

– Нет. От скарлатины и коклюша должно помочь.

– Проверим, – улыбнулся Пирогов.

– На сколько доз у нас осталось киевского пенициллина? – поинтересовался Саша.

– Примерно на две.

– Понятно, – вздохнул Саша. – Придётся залезать в Петергофский запас, подвал Первого кадетского корпуса и коллекцию дяди Кости.

– Ростовцеву лучше.

– Надо довести до конца. Иначе болезнь вернётся, а мы останемся на бобах. Я за Николу-то волнуюсь.

– Там всё хорошо, – возразил Пирогов. – Ваш кузен выздоравливает.

– Значит, юный здоровый организм. Николе девять, а Ростовцеву под шестьдесят. Я бы ни рисковал. Думаю, мы всё изведём. Главное, чтобы хватило.

– Можно поставить плесень в клинике Первого сухопутного госпиталя, – предложил профессор.

– В подвалах всех клиник. Я попытаюсь получить поддержку от папа́.

В среду Пирогов сказал, что Ростовцеву ещё немного лучше. И вечером прочитал Саше лекцию про тиф.

– Заболеваемость растет во время войн, – заметил Пирогов, описав симптомы и тот факт, что «тифус» бывает сыпной, брюшной и возвратный. – И часто является решающим фактором в победе: число жертв может превысить потери в сражениях. Так было в Тридцатилетней войне, Отечественной войне 1812 года, и в Крымской.

– Я знаю, – кивнул Саша, – тифозная вошь – известный ветеран всех войн на свете.

– Вошь? – переспросил Пирогов. – При чём тут вши?

– То есть тот факт, что тиф переносят вши, медицине неизвестен?

– Не-ет, – протянул академик.

И записал про вши в блокнот.

– И каковы современные представления о причине болезни? – спросил Саша.

– Миазмы. Тем более, что тиф возникает не только в периоды войн, но и среди беднейшего населения и рабочих бараках.

– Понятно, – хмыкнул Саша.

– Я употребил запрещённое вами слово «миазмы», – признался Пирогов. – Но вы спросили о современных представлениях.

– Всё абсолютно правильно. Я и хочу знать степень современного идиотизма.

Академик усмехнулся.

– Какая от него смертность? – спросил Саша.

– Примерно каждый пятый. Но были эпидемии. Примерно десять лет назад в Ирландии был неурожай картошки, что привело к голоду и эпидемии тифа. Ирландцы бежали в эмиграцию и везли с собой тиф. Первой жертвой стала Англия, где его стали называть «ирландской лихорадкой». Оттуда болезнь распространилась на Северную Америку, где унесла множество жизней. В Канаде тогда умерло около 20 тысяч человек.

Саша записал.

– Это не очень тяжело для вас, Ваше Высочество? – спросил лектор.

– Нисколько улыбнулся Саша. От тифа плесень тоже должна помочь.

В четверг Ростовцеву сделали последний укол из киевской партии. Пирогов отчитался, что рана, оставшаяся от карбункула выглядит гораздо лучше, а пациента больше не тошнит и не лихорадит.

И прочитал лекцию о холере. Не забыв, конечно, про знаменитое исследование Джона Сноу.

Да, пожалуй, лекционный материал был тяжеловат. Саша начал понимать, в какой страшный мир попал. Риск умереть от банальной простуды он осознавал и раньше, но изложение академика добавляло красок и подробностей.

В тот же вечер Сашу позвали на семейный обед. Как выяснилось в Совете министров утром обсуждали статью Безобразова про аристократию и дворянство.

Это было даже обидно. Саша целую конституцию написал, и до неё не снизошёл ни Госсовет, ни Совет министров. Не воспринимают, гады, всерьёз!

Потом на Крестьянском комитете обсуждали запрещение обсуждать крестьянский вопрос на дворянских съездах, точнее адреса дворянства, просившего запрещение отменить.

Никто не отменил, конечно.

Саша и хотел бы возразить, но только вздохнул. Сколько можно говорить одно и то же!

– Я их не тронул, – сказал папа́. – Ни Безобразова, ни Унковского. В первом случае только уволили цензора, который это пропустил. Костя очень просил за сего сторонника гражданских свобод. Но твой дядя хоть понимает всю глупость статьи. В отличие от тебя. А Унковского только отрешили от должности Предводителя тверского дворянства.

– Отлично! – усмехнулся Саша. – У нас был один радикальный оппозиционер, а теперь вся Тверская губерния.

– Преувеличиваешь, – заметил папа́.

– Нисколько. Он же выборный был. Посмотрим, согласятся ли они его сменить.

– Ты в этом ничего не понимаешь!

– Возможно, – пожал плечами Саша. – Как дела у Якова Ивановича?

– Он сегодня впервые встал с постели.

– Второй Никола! – возмутился Саша. – Пусть лежит! Мог бы быть посерьёзнее в его возрасте! Впрочем, я же ничего не понимаю в медицине…

Царь вздохнул и, видимо, посчитал про себя до десяти.

– Ты просил прочитать тебе обзорные лекции, – сказал царь. – Я не возражаю.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Только есть одна проблема.

Глава 5

– Да? – спросил царь.

– Пирогов отказывается брать с меня деньги.

– Ты с ним уже договорился?

– Предварительно. Если Ростовцев выздоровеет я бы хотел для Николая Ивановича какой-нибудь серьезной награды, а то меня совесть зажрёт.

– Да, конечно, – кивнул папа́. – Я же обещал!

Ростовцева Саша навестил в пятницу вечером. К этому времени выросла плесень в Петергофской лаборатории, из неё сделали одну дозу и осталось ещё на две.

Яков Иванович уже сидел в кресле за чайным столиком и выглядел вполне живым.

– Не хотите ли чаю, Ваше Императорское Высочество?

– Да, с удовольствием.

Было 18 декабря. Солнце село, и небо отливало красным, окрашивая розовым снег на Неве.

Слуга не без труда водрузил на стол медный самовар и поставил наверх заварочный чайник с пейзанками на боку. Разлил чай. Расставил вазочки с малиновым вареньем.

Аромат крепкого чая смешался с запахом малины и горящих углей.

– Я не знаю, как вас благодарить, Ваше Императорское Высочество! – сказал Ростовцев. – Вы спасли мне жизнь.

– Ещё не совсем, – сказал Саша. – Будьте осторожнее. Не простудитесь. И не я один. Я бы ничего не сделал без моей команды.

– Николай Иванович говорит, что пенициллин придумали вы.

– Да, идея моя, – кивнул Саша. – А отблагодарить меня просто. Яков Иванович, вы, когда собираетесь вернуться к работе в Редакционных комиссиях?

– Когда Николай Иванович позволит, но, видимо, уже после Рождества.

Да, до Рождества осталась неделя. Саша мысленно упрекнул себя за то, что не поставил производство стеклянных ёлочных шаров. Рождественские открытки от Крамского были готовы. Производство конфетти, серпантина, хлопушек и китайских фонариков начали ещё с начала декабря. И Солдатенков подключился в Москве. Так что Саша ожидал неплохой доход, несмотря на «банковый» кризис.

– Нужно отстоять там несколько положений, – сказал Саша. – Во-первых, крестьяне должны получить всю землю, которой пользовались до реформы. Никаких отрезков и отселения на худшие участки!

– Я тоже за это, – сказал Яков Иванович и отпил чаю. – Но отстоять будет трудно.

– Что поделаешь! Второе: свободный выход из общины с землёй. Просто по заявлению. Устному! Они же неграмотны все.

– Будет большое сопротивление. И мало поддержки. Большинство за сохранение общины.

– Я не обещал, что будет легко, – сказал Саша. – Пенициллин – это тоже непросто. В медицине большинство за миазмы. И значительная часть – за гомеопатию.

Ростовцев усмехнулся.

– Третье, – продолжил Саша, – отмена выкупных платежей за крестьянские избы и землю, на которой они стоят.

Генерал только вздохнул.

– У них совесть есть? – вопросил Саша. – Крепостников я имею в виду. «Плантаторов», как пишет Герцен. Разве они эти избы строили?

– Не обещаю, – сказал Ростовцев.

– Мне дело нужно, а не обещания. Четвёртое: никаких переходных состояний. Свобода – так свобода!

– Проект Унковского, – заметил Ростовцев. – И он больше не предводитель дворянства.

– К моему большому сожалению. Он умный человек. Хотя не всегда реалистичный.

– Всегда не реалистичный, – возразил Ростовцев.

– В его проекте помещики должны были сразу получить выкуп. Я понимаю, что так не получится. Но наличие долга перед бывшим барином и обязанность работать на барщине – разные вещи. Так что я реалистичнее. И пятое: возможность для крестьян свободно отказаться от надела и вообще ничего не платить.

– Расплодим нищих, – поморщился Ростовцев.

– В промышленности нужны рабочие руки. Да и в сельском хозяйстве. На помещичьих землях должен будет кто-то работать. И наконец, нужен закон о свободной купле-продаже земли без ограничений по признакам происхождения, сословия, веры, пола и национальности.

– Это уже из вашей конституции, – заметил генерал.

– Читали?

– Конечно, – не стал отпираться Яков Иванович. – Дело в том, что выкупные платежи рассчитываются не из стоимости земли, а из финансовых потерь помещиков от крестьянской эмансипации. И при расчёте исходят из того оброка, которые недополучит землевладелец.

– Именно, – кивнул Саша. – Крестьянам насильственно собираются продать землю по завышенной цене.

– Если пустить земли в свободный оборот, крестьяне просто будут отказываться от наделов и покупать землю дешевле.

– Не все, – возразил Саша. – Только самые активные. Что, думаю, очень оживит экономику. По оптимистическим оценкам. Но кто-то обязательно захочет оставить свой привычный надел рядом с наследственной избой. А не ехать к черту на кулички поднимать целину. А кто-то просто не сообразит. Я бы даже бесплатно раздавал земли в неосвоенных губерниях.

– Похоже жизнь мне дорого обойдётся, – заметил Ростовцев, наливая чай.

– Дёшево, – возразил Саша. – Учитывая, что она бесценна.

– Последнее слово всё равно за государем, – сказал Ростовцев.

– Конечно, – кивнул Саша. – Но папа́… поддаётся влиянию. И будет хорошо, если это влияние будет исходить от человека не только для него авторитетного, но и с разумными взглядами на предмет обсуждения.

– Вы ничего не просите для себя? – спросил Ростовцев.

– Я прошу именно для себя. Поскольку надеюсь, что мы грешные (я имею в виду династию Романовых) будем у власти несколько дольше, чем я вижу в будущем, если не будем создавать лишнего социального напряжения и оснований для недовольства.

– Дворянство будет недовольно, – возразил Ростовцев.

– Консервативное дворянство, – уточнил Саша. – Но это не те люди, которые делают революции. Недовольство радикальной молодёжи гораздо опаснее. Даже если истинная причина этого недовольства не жалость к несчастным поселянам, а потеря доходов с не самых обширных имений.

– Потеря доходов… – усмехнулся Яков Иванович.

– Этого всё равно не избежать. Но у них хотя бы не будет морального оправдания. А занятия я для них найду.

– Постараюсь помочь, – пообещал Ростовцев. – Что смогу.

Мундиры были готовы к рождественским балам. Саша решил убить на портных понедельник 21 декабря. Тютчева взялась сопровождать.

Когда они подъехали к мастерской Каплуна, уже стемнело, фонарщик переносил лестницу вдоль улицы и зажигал фонари один за другим, и снег вокруг вспыхивал вместе с ними.

Хозяин встретил с распростертыми объятиями.

– Ваше Императорское Высочество! Как я счастлив снова видеть вас в моей скромной мастерской.

С последнего Сашиного визита мастерская успела стать менее скромной. Собственно, добавилась пара гамбсовских стульев и трюмо. Последнее поскромнее, чем у Норденштрема, но вполне приличное.

Каплун помог облачиться в мундир и даже собственноручно застегнул пуговицы. Отошёл на пару шагов и поцокал языком, изображая восхищение.

Саша посмотрел на себя в зеркало и в общем остался доволен. Хотя не исключал, что для оценки качества изделия ему не хватает компетентности и он чего-то не видит.

Тютчева попросила его повернуться. Потом ещё раз.

– Ну-у… – проговорила она.

Из чего Саша сделал вывод, что Анне Фёдоровне тоже не хватает компетентности.

– Если что-то не так – говорите, – улыбнулся портной. – Тут же всё поправим!

Тютчева поставила локоть на колено и оперла на руку подбородок. Посмотрела внимательно ещё раз.

– Кажется у Норденштрема всё-таки шикарнее, – наконец, выдала она.

– Потому что вы знаете, что я не Норденштрем, – объяснил Каплун. – Тот, кто не знает, никогда не отличит.

– Да, вроде нормально, – сказал Саша.

– Не нормально, Ваше Высочество! – воскликнул Каплун. – А в высшей степени великолепно! Я не могу представить себе принцессу, которая бы осталась равнодушной. А о герцогинях и говорить нечего!

– Тут фрейлина высочайшего двора присутствует, – заметил Саша и обернулся к Тютчевой.

– Ладно, – сказала она. – Явных недостатков я не вижу. По крайней мере, по фигуре.

– Берём, – обрадовался Саша, уже начавший жалеть о потере времени.

И расплатился.

Абрам Енохович упаковал обнову, вручил Митьке, отодвинул лакея в сторону, собственноручно помог гостю надеть ментик и проводил до экипажа.

Вывеска над подвальчиком цехового мастера Степана Доронина была украшена разноцветными склянками со свечками внутри и припорошенными снегом еловыми ветками.

Портной встретил не менее обходительно, чем конкурент.

Синий гусарский мундир смотрелся вполне прилично, но Степан заметил некий недостаток, вонзил булавку, прищипнув ткань на рукаве, снял с Саши обнову и пошёл исправлять никому незаметный огрех. Вернулся минут через пятнадцать и доложил, что теперь всё в лучшем виде. Саша остался доволен, хотя скорее дизайном (который был, как известно, от папа́), чем исполнением. Но и к последнему не было осмысленных претензий.

И Тютчева их тоже не нашла.

Накануне Рождества в гости пришёл Никса.

– Саш, у меня для тебя подарок, – сказал он.

И выложил на стол толстый том на английском языке.

«Чарльз Дарвин. Происхождение видов путём естественного отбора», – гласило название.

– Мне Мадам Мишель дала почитать, – объяснил брат. – А ей прислал один из учеников Жоржа Кювье. В прошлом месяце вышел в Лондоне. Помнишь, ты мне о нём рассказывал полтора года назад?

– Ещё бы! – улыбнулся Саша. – Историческая книга.

– Даже название совпадает. Правда чуть длиннее.

– А с чего бы ему не совпадать?

– Всё никак привыкнуть не могу, – признался Никса.

– Ты сказал Елене Павловне, что слышал от меня об этой книге?

– Да, не сдержался.

– И она?

– Даже не очень удивилась. Все же знают, что ты ясновидящий.

– Прочитал?

– Частично. У меня не так хорошо с английским, как у тебя. Можешь прочитать? Потом мне перескажешь.

– Я в общем знаю содержание. Но ладно. Освежу в памяти. Надо же собрать аргументы на случай, если его начнут запрещать.

– Не если, а когда, – усмехнулся Никса. – Автор спорит с Библией.

– Понимаю. Неприятно считать своим предком обезьяну.

– Обезьяну? Он говорит только, что анатомия человека похожа на анатомию других животных. Похожий набор костей в руке человека, крыле летучей мыши и плавнике дельфина.

– Да-а? Может быть, ты не заметил?

– Может, – сказал Никса. – Но там и без обезьяны довольно. Он пишет, что все растения и животные произошли от одного общего прототипа. Если бы только обезьяны! Получается, что мы родственники берёзы под окном.

– Более того! – усмехнулся Саша. – И бактерий тоже.

– И получается, – продолжил Никса, – что виды животных сотворил не Бог, а условия жизни. Точнее естественный отбор.

– Почему бы Творению не осуществляться в этом мире с помощью эволюции? – поинтересовался Саша.

– Не знаю, – засомневался Никса. – У Рождественского спрошу. В будущем эта книга популярна, да?

– Не то, чтобы популярна, но саму теорию проходят в школе. Хотя по-прежнему пытаются запретить. Но это смотрится вроде отрицания вращения Земли. Люди, сколько-нибудь образованные, крутят пальцем у виска.

24 декабря в Зимнем дворце была Рождественская ёлка. Точнее ёлки. По дереву на каждого великого князя и княжну Машеньку. Только бабинька на этот раз не командовала исконно немецким мероприятием, поскольку уехала на лечение в Европу. Так что справлялись отечественными силами.

Под Сашиной елью ожидаемо оказалась коллекция оружия: и холодного, и огнестрельного. Среди первого, кроме многочисленной кавказской продукции, катана от Никсы (за что отдельное спасибо). Среди второго: охотничье ружьё от Рихтера.

А также модель пароходофрегата и офицерский кортик от дяди Кости.

И куча всяких картин классического стиля.

Саша, было принялся, рассматривать оружие, но под ёлкой имелась отдельная коробка от папа́. Царь стоял рядом и наблюдал за процессом. Так что не ознакомиться с содержимым было совершенно невозможно.

Саша развязал синюю ленточку, развернул упаковку и открыл коробку. Она была заполнена бумагами. А поверх них лежала сафьяновая коробочка, шириной в ладонь. Саша нажал на замочек, и крышка открылась. Внутри на красной бархатной подложке лежал золотой крест, покрытый малиновой эмалью, а рядом: восьмиконечная звезда с чередующимися серебряными и четырьмя золотыми лучами, а в центре на чёрном поле – маленький золотой крест, а по кругу надпись: «Польза, честь и слава».

А под эмалевым крестом и звездой трёхцветная орденская лента, шириной сантиметров в пять. На ней две крайние полосы чёрные, а средняя – красная.

Папа́ взял знаки ордена. Под ним обнаружился царский указ о награждении.

«Божиею милостию, Мы, Александр Вторый», – успел прочитал Саша.

Царь взял бумагу и небрежно отдал стоящему рядом Гогелю.

– Читай!

– «Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, – продолжил Григорий Фёдорович, – Нашему штабс-капитану и возлюбленному сыну Великому князю Александру Александровичу в воздаяние гражданских заслуг по изобретению лекарства от воспаления лёгких и других смертельных болезней и спасению возлюбленного племянника Нашего Николая Константиновича и Нашего генерала от инфантерии Якова Ивановича Ростовцева, а также труды по учреждению воскресных школ и прочие заслуги перед Российской Империей, Всемилостивейше пожаловали Мы вас Указом 25 декабря 1859 года, Капитулу данным, Кавалером Императорского Ордена Нашего Святого Равноапостольного Князя Владимира второй степени».

Саша отметил про себя строку про воскресные школы. Отлично! Будет, чем размахивать, ежели что. Орден же дали!

Никса стоял рядом и смотрел с явной завистью, хотя орденов у него было раза в два больше, чем у Саши. Но все династические, данные при рождении, или подаренные европейскими монархами. И ни одного за заслуги. А Владимира просто так не дают.

Папа́ обнял. Мама́ обняла и поцеловала в щёку.

– А почему не первой? – поинтересовался Саша.

Царь хмыкнул.

– Сашка! Первой был у Суворова, – заметил Никса.

– А второй?

– Ну, например, у Державина, – вспомнил брат.

– Голову наклони, – сказал царь.

И надел ему на шею владимирский крест на орденской ленте. А потом приладил на грудь звезду.

– Спасибо! – с чувством сказал Саша. – Моя команда тоже не будет забыта?

– Не беспокойся, – кивнул царь. – Не забуду.

– Пирогов и Склифосовский – дворяне, – сказал Саша. – Но у меня есть Андреев из Вологодских мещан. Ему бы какой-нибудь орден, который даёт дворянство.

– Обдумаю, – пообещал папа́.

– И Заварыкин из крепостных, – добавил Саша. – И Баландин из купцов.

Царь вздохнул и перевёл разговор на другую тему.

– Яков Иванович рвался тебя поздравить, но я ему запретил.

– Правильно, – одобрил Саша. – Рано ему выезжать.

И отметил про себя, что про план крестьянской реформы из шести пунктов, который ему выкатил Саша на последней встрече, Яков Иванович, видимо, умолчал.

Под указом о награждении, лежала привилегия на печатную машинку, а под ней – привилегия на велосипед, а под ней – привилегия на проходной вагон, а под ней – привилегия на маркер, который получился из шариковой ручки.

И подо всем этим – указ об учреждении патентного ведомства. Точнее «Российского научно-технического общества» с правами патентного бюро.

– Вот это здорово! – сказал Саша. – Просто супер! На донаты?

– Будут деньги, – пообещал папа́. – Как только справимся с банковым кризисом.

Главой общества указ назначал Якоби, а в президиум: Ленца, Пирогова и Остроградского.

Саша сразу подумал о конфликте интересов, но решил не портить праздник.

Наконец гостей пригласили к Рождественскому столу. «Ну, первая звезда уже есть», – подумал Саша.

– Обмыть бы надо, – шепнул Саша Никсе, когда они сели за стол.

Папа́ тем не менее услышал.

– Сашка! Рано тебе ещё пьянки устраивать!

– Папа́! Ну, почему пьянка? Я бы просто пригласил друзей, мою команду, без которой я бы ничего не смог, поставил им Шампанское… они же все взрослые, все старше 16-ти лет. А я чисто символически полбокала.

Про водку он даже не решился заикаться.

Покосился на свою звезду. В диаметре сантиметров восемь. Ни в один гранёный стакан не влезет.

Как же они тут обходятся?

Глава 6

– Ладно, – смирился царь. – Когда?

– Завтра вечером… если можно.

– Хорошо. Сколько человек?

Саша начал загибать пальцы.

– Моя Петергофская лаборатория (пять человек), Пирогов, Склифосовский, Никса, Петя Кропоткин, гувернёры (Гогель и Зиновьев), Строганов, Рихтер… и ты с мама́. Четырнадцать человек.

Мама́ не совсем вписывалась в мероприятие по обмыву ордена, но не пригласить её было бы полным свинством. Без Гогеля, Зиновьева и Рихтера со Строгановым он бы тоже обошёлся, но это было никак невозможно. Видимо, они и есть непосредственное начальство?

В общем-то с политической точки зрения хорошо бы ещё пригласить Елену Павловну и дядю Костю. Но приглашение дяди Кости неминуемо влекло за собой приглашение тёти Санни, что было несколько лишне.

– Может быть, семнадцать, – задумчиво проговорил Саша, – Елена Павловна, дядя Костя и тётя Санни. Если конечно, в моём кабинете уместятся 17 человек…

– Я пришлю тебе вино из погребов, – сказал папа́.

И перевёл взгляд на Гогеля.

– Смотри, чтоб не перепились, Григорий Фёдорович. Сашке, чтоб не больше полбокала.

Мероприятие состоялось 26 декабря в восемь вечера. В праздничный день 25-го решили не устраивать, ибо был большой выход, и все устали.

А у дяди Кости была ёлка.

Были святки, то есть никто не учился, зато не мог отговориться занятостью. Правда работали магазины, ярмарки, Совет министров и Крестьянский комитет.

Перед тем был семейный обед у папа́, откуда часть публики перекочевала к Саше.

– А ты прав был, – заметил царь. – Тверское дворянство отказалось избирать нового предводителя.

– И что будете делать?

– Назначим от правительства.

– Это называется «сеять ветер».

– Многие считают, что я только и делаю, что сею бурю, – заметил царь.

– Неправы, – сказал Саша. – В основном, ты пытаешься её остановить. Но тут можно перестараться. Путь лучше крутит мельничные жернова, а не крыши сносит. Но для этого не надо создавать лишние перепады давления и температуры, чтобы не росла сила ветра.

– Политика не физика, – усмехнулся папа́.

В итоге на пирушке собралось восемнадцать человек: Сашины врачи в полном составе, считая Пирогова и Склифосовского, гувернёры в полном составе, ибо и Казнакова нельзя было обидеть, Константин Николаевич с Александрой Иосифовной, Елена Павловна и царская чета.

Стол был накрыт. Однако водка отсутствовала. При дворе Александра Николаевича её вообще не жаловали. Так, напиток на любителя. Зато французского вина было хоть залейся. И две бутылки яблочного кваса очевидно для виновника торжества.

Парк подарков ожидало новое пополнение: новый крутой микроскоп от Елены Павловны, барометр от дяди Кости, книга Пирогова «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела» с подписью, плюс всякая ерунда, плюс врачи скинулись на статуэтку Асклепия с посохом, змеёй и чашей.

Самый интересный подарок притащил Никса. Он собственноручно развернул глубокую серебряную посудину, украшенную позолотой, и водрузил в центр стола.

У посудины были две ручки в форме орлиных голов.

– Это тебе! – провозгласил брат. – На будущее.

– Братина? – с некоторым удивлением спросил Саша.

– Конечно.

– Честно говоря, думал, что это древнерусский предмет обихода. Ну, там при дворе Владимира Святого…

– В каждом полку есть, – заметил Рихтер.

Братина была очень кстати.

Саша начал снимать звезду. И поймал на себе удивлённые взгляды присутствующих военных, то есть папа, дяди Кости, гувернёров, Рихтера и даже Никсы.

Неужели они не знают обычая?

Врачи тоже смотрели с некоторым недоумением. В том числе военный хирург Пирогов.

Саша положил звезду в братину. И она прекрасно уместилась в широченной древнерусской ёмкости.

И Саша начал снимать крест.

– Что ты делаешь? – спросил папа.

Саша таинственно улыбнулся, снял крест с орденской ленты и погрузил в братину.

Гораздо лучше гранёного стакана. Во-первых, вместительная. Во-вторых, граненый стакан прочно ассоциировался с ненавистным СССР.

Сделал знак Митьке.

– Шампанское!

И указал глазами на ближайшую бутылку "Моэт и Шандон".

Митька взял бутылку, хлопнула пробка, поднялся над горлышком язычок тумана.

– Дай мне! – сказал Саша и протянул руку.

Взял и опрокинул в братину.

Вовремя понял, что выдуть целую бутылку "шампуня" папа не позволит ни за что, а пускать братину по кругу, во-первых, против традиций, а во-вторых, у Никсы вообще-то туберкулёз, хоть и кожный, хоть и в ремиссии.

И Саша остановился на полбутылки.

Шампанское обрело толстое облако пены и чудно пахло.

Саша поднес братину к губам и начал пить.

– Где ты это видел? – поинтересовался папа. – Не много ли?

Но не остановил.

Саша покончил с шампанским, аристократично взял награды большим и указательным пальцами, решив, что вылавливать их зубами слишком брутально для присутствующей публики.

И поцеловал звезду и крест.

– Во сне, – наконец сказал он. – Есть такой обычай.

И вернул звезду на грудь, а крест на орденскую ленту и на шею.

– Шут гороховый! – сказал папа.

– А, по-моему, неплохо, – возразил Никса.

– Тебе бы только перечить, – вздохнул царь.

– Это я для храбрости, – объяснил Саша. – Папа́, дело в том, что мы сейчас на одного Якова Ивановича извели плесень из пяти лабораторий: Петергоф, Киев, Москва, Первый кадетский и Константиновский дворец.

– Московская пропала, – заметил Склифосовский.

– Совершенно верно, – кивнул Саша. – Московскую сгубили, потому что не знали, что фильтрат портится за несколько часов. Теперь знаем. Но я не могу утверждать, что мы знаем про неё всё. Может быть, это не последняя пропавшая партия.

– Теперь есть ещё Сухопутный госпиталь, – заметил Пирогов.

– Да, Николай Иванович, – сказал Саша. – Ваша помощь совершенно неоценима. И, к сожалению, до сих пор не оценена.

– Николай Иванович, – обратился к хирургу папа́.

Пирогов встал.

– Ты награждён орденом Святой Анны первой степени, – провозгласил царь. – Указ уже готов.

– Благодарю, государь, – с достоинством сказал Пирогов и поклонился.

– А крест? – поинтересовался Саша. – И звезда?

– Выдаст Капитул Ордена.

Саша чуть не сказал: «ОК».

– А Склифосовский? – поинтересовался он. – Одно выделение туберкулёзной бактерии чего стоит!

– Анна третьей степени, – сказал царь.

– Это, которая в петлице? – поинтересовался Саша.

– Да, – подтвердил папа́.

Это, кажется, было не то, чтобы круто. Но Склифосовский, вроде, был доволен, встал и поблагодарил государя.

Андрееву достался Станислав самой младшей третьей степени. Дворянство орден давал, но только личное.

И на этом царские милости кончились.

Саша встал.

– Поздравляю всех, – сказал он.

И поднял бокал с яблочным квасом, ибо лимит на шампанское был исчерпан.

– За новых кавалеров!

Все выпили.

Саша сел и продолжил.

– Папа́, я не договорил. Отлично, что теперь нашу плесень будут выращивать и в Сухопутном госпитале. Но даже, если мы при каждом госпитале заставим нашими плошками все подвалы, мы сможем спасти максимум одного человека в месяц. Как мы будет его выбирать? По жребию? По царской милости?

– И что ты предлагаешь? – спросил папа́.

– Промышленное производство, ибо сфера применения нового лекарства огромна. Почти все инфекции, часть детских болезней, восстановление после ранений и травм. Нужно разработать метод промышленного производства. Мне представляется, что-то вроде пивного завода, где в огромных медных цилиндрах растёт наша плесень.

– Не сейчас, – сказал царь. – Но казна, конечно, поучаствует.

– Проблема не только в деньгах, – сказал Саша. – То, что мы сейчас колем… Честно говоря, я каждый раз боюсь, что кто-нибудь умрёт. Это некая смесь, как действуют отдельные компоненты, вообще говоря, неизвестно, а состав непостоянен. Нам надо выделить чистое вещество. Это должен быть белый кристаллический порошок, который надо будет растворять перед каждой инъекцией… как я вижу. А для этого мне нужна команда химиков.

– Думаю, Ходнев тебе сможет кого-то порекомендовать, – предположил папа́.

– То есть «добро» у меня есть?

– Конечно.

27 декабря приехал победитель Шамиля, наместник Кавказа, генерал-фельдмаршал Барятинский. Собственно, фельдмаршалом царь сделал его 6 декабря, когда Саша занимался спасением Ростовцева и несколько выпал из политической повестки.

Барятинского принимали император с императрицей и ему представлялись все великие князья.

Во время развода Семёновского полка царь приказал взять на караул и прокричать «ура» в честь Барятинского, а потом его обнял.

В общем, новоиспечённого фельдмаршала чествовали, как человека, который смог закончить кавказскую войну, в которой увязли по самые уши, и уже звучали голоса, что пора бы вообще оттуда свалить и перестать тратить миллионы на кавказскую армию. И тут-то Барятинский и пленил Шамиля.

А вечером был «урок танцев».

«Уроками танцев» назывались детские балы в Аничковом дворце у дяди Низи, то есть великого князя Николая Николаевича – младшего брата царя.

У входа во дворец трубками Гейслера была сделана надпись: "С Рождеством Христовым", которая светилась нежно-сиреневым.

И Саша понял, что электростанция назрела.

У ворот было рассыпано конфетти и лежала в снегу пара развернутых в спирали мотков серпантина, видимо, кто-то начал праздновать. На безобразие угрюмо смотрел местный дворник.

Когда питерские труженики метлы и лопаты начнут его проклинать? Или уже?

В танцевальном зале у дальней стены, между мраморными колоннами, стояла большая ёлка и доходила почти до потолка. На ней висели традиционные фрукты, орехи, пряники, конфеты и фигурное печенье, и горели пожароопасные свечки.

На окнах были тяжёлые золотые шторы, а с потолка свисали хрустальные люстры с зажженными свечами, отражаясь в высоких зеркалах.

Саша пришёл в синем гусарском мундире с крестом Святого Владимира на шее и звездой на груди. Утром он спросил у Гогеля, можно ли носить с военным мундиром гражданский орден. Владимир-то и без банта, и без мечей, хотя и второй степени.

– Можно, – подтвердил гувернёр, – заслужите и военный.

– Я бы предпочёл, чтобы не было войны, – заметил Саша.

Он волновался, не заметит ли публика, что мундир не от Норденштрема, а от Степана Доронина. Отвлечёт ли орден внимание присутствующих?

– А остальные награды? – поинтересовался Гогель.

У Саши было ещё четыре российских: Андрея Первозванного, Александра Невского, Анны первой степени и Белого Орла, данные при рождении. И два иностранных: Прусский орден Чёрного орла и Гессенский Орден Людвига первой степени. За что эти, Саша понятия не имел.

– Ну, я же не новогодняя ёлка, – возразил он вслух.

«И не Леонид Ильич Брежнев», – подумал он про себя.

– И это все лишь уроки танцев, а не официальный приём, – добавил он.

Танцевать, правда, было решительно не с кем. Тина за границей вместе с семьёй принца Ольденбургского и почему-то Серёжей Шереметьевым. Жуковская – на взрослых балах. Даже Женя Лейхтенбергская с матерью в Париже.

Оставалась супруга хозяина торжества Александра Петровна, старшая сестра Тины. Александре Петровне было едва за двадцать, но она была три года замужем и имела сына Николая.

Второй интересной дамой была, собственно, Тютчева Анна Фёдоровна, которая на правах гувернантки пасла сестрёнку Машу.

Остальные присутствующие особы были откровенными нимфетками младше шестнадцати лет. Иногда симпатичными. Но, о чём с ними разговаривать, Саша не представлял совсем.

Анна Фёдоровна была бы неплохим вариантом для флирта, если бы не радикальная разница в возрасте. Не красавица, но зато и не дура. Единственно что славянофилка. Да, славянофилка – это, конечно, диагноз. Зато простит отдавленные ноги, ибо ребёнок. Да и слухи вряд ли пойдут, всё-таки в матери годится. В общем, «мне нравится, что вы больны не мной».

Поскольку бал был маленький, домашний и вообще для своих, открывал его не полонез, а вальс.

Саша подошёл к Тютчевой поклонился и сказал, как положено по этикету:

– Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

– Ох! Александр Александрович! – вздохнула Тютчева. – Я же на службе!

Саша покосился на сестру, которая самозабвенно кружилась около ёлки без всяких кавалеров и кажется дополнительной опеки не требовала. К тому же за ней следила помощница Тютчевой мадемуазель Тизенгаузен.

– Мне кажется без вас справятся, – предположил Саша. – А я впервые решился кого-то пригласить и получу отказ? Я прекрасно понимаю, как ужасно танцую и надеюсь на ваше снисхождение.

Тютчева задумалась.

– И как свежий кавалер претендую на некоторые льготы.

Анна Фёдоровна усмехнулась и подала руку.

– Только я тоже не самая лучшая танцовщица.

– Отлично! – улыбнулся Саша. – Не так будет виден контраст.

Саша смутно надеялся, что чему-то научился за полтора года. И уповал на память тела: бывшего хозяина мучили танцами лет этак с пяти.

И повёл Тютчеву в вальсе.

– Не так уж плохо, – заметила она.

– Чувство ритма у меня есть, – похвастался он, – только трудно в него вписываться. А правда, что вальс был запрещен при Павле Петровиче?

– О, да! Его величество упал, танцуя с княжной Лопухиной. И немедленно отдал приказ, чтобы вальс был исключен из танцев, и никто не смел вальсировать.

– Я бы не стал мстить вальсу, – сказал Саша.

– При вашем прадеде много что было запрещено.

– А что ещё?

– Например, надо было говорить и писать «государство» вместо «отечество» и «мещанин» вместо «гражданин».

– Прелесть какая! – восхитился Саша. – В логике прадеду не откажешь! Разумеется, зачем государству граждане, они только отечеству нужны. А государству удобнее мещане, ещё лучше обыватели. Ещё есть слово «население». Это вместо слова «народ».

– Потом запретили слово «клуб». Существовал клуб, который был известен под названием: «Музыкальный клуб», указом его заставили назвать Музыкально-танцевальным собранием.

– О! С иностранными словами боролись? Хорошилище грядёт по гульбищу…

– Иногда их чересчур…

– И не говорите! По-сербски, театр – позориште. И ничего, живут. А по-чешски вообще «дивадло».

– Откуда вы это знаете?

– Я много читаю, Анна Фёдоровна, – улыбнулся Саша. – А идиотские запреты меня бесят. Так что никак не могу одобрить Павла Петровича, хотя он мой прадед. Есть высшая справедливость в том, что те, кто запрещает все подряд, кончают не лучшим образом.

– Вальс он потом разрешил, залюбовавшись танцем той же Лопухиной.

– Как она решилась нарушить царский указ?

– Не она. За княжной тогда ухаживал камергер князь Васильчиков. Как-то на балу она ему призналась, что очень хочет повальсировать. Тогда князь подошёл к оркестру и объявил от имени государя, что велено играть вальс. И они с княжной полетели по зале к изумлению всех. Государь явился как раз во время вальса, нашёл, что они отлично танцуют, и запрет был забыт. Правда, только при дворе. Для Петербуржцев вальс был по-прежнему запрещён.

– Понятно, – усмехнулся Саша. – Это только в богомерзкой Франции закон один для всех. А мы в богоспасаемом отечестве, точнее государстве. И не граждане.

– Между прочим, картина Федотова "Свежий кавалер" тоже была запрещена.

– Николай Павлович запретил?

– Да.

– Ну, вот. Опять мне приходится краснеть за моих предков. И с чего запретил? Дискредитация армии?

– Там орден гражданский.

– Да, Станислав, кажется. Орден на халате, драные сапоги руках у кухарки, кот, гитара, бутылка из-под шампанского и вчерашний собутыльник под столом. Что-то до боли знакомое. Давайте-ка угадаю… Дискредитация ордена?

– Непочтительное изображение, – уточнила Тютчева.

– Запреты, думаю, сродни алкоголизму. Запретит что-нибудь человек и чувствует своё величие. И так ему так сладко от этого, что он рвётся ещё что-нибудь запретить. Тем более, что дедушка был трезвенник. Видимо, радости в жизни не хватало.

Вдруг Тютчева помрачнела, рука её дрогнула на его плече, и она чуть не споткнулась.

Но Саша удержал её.

– Что с вами, Анна Фёдоровна? Совершенно невозможно быть худшим танцором, чем я!

Глава 7

– Александр Александрович, вы описали картину Федотова.

– Да, я её хорошо помню. И что?

– Вы не можете её помнить. Её сняли с выставки, когда вы были совсем ребёнком. А потом продали в частную коллекцию, и она больше не выставлялась.

– Ну, я же ясновидящий, Анна Фёдоровна. Вы ещё не привыкли?

– К этому невозможно привыкнуть. С вами то легко, весело и спокойно, а то вдруг словно бездна разверзается!

– Простите, если напугал.

Тем временем вальс кончился. Объявили польку.

– О, Боже! – воскликнул Саша. – Прыгать, как заяц.

– Не так уж много подскоков в современной польке, – утешила Тютчева, – больше глиссе.

Что глиссе – это скользящий шаг, Саша помнил из уроков с мсье Пуаре.

– Спасайте, Анна Фёдоровна! – взмолился Саша. – Я обязательно скакну не в тот момент, не на ту высоту и не так. Упаду, как Павел Петрович, обижусь, нажалуюсь папа́, попрошу запретить польку, а он так удивится, что я хочу что-то запретить, а не разрешить, что тут же послушается.

И подал Тютчевой руку.

Она озабоченно посмотрела в сторону помощницы и Маши, нашедшей себе кавалера по возрасту и, кажется, вовсе не намеренной пропускать польку, вздохнула и приглашение приняла.

Полька была плоха тем, что не очень-то и поговоришь между прыжками и скольжениями. Но Тютчевой как-то удавалось.

– Смотрите, сколько хорошеньких девочек, – проговорила Анна Фёдоровна, – пригласите их, Александр Александрович. Только не больше трёх танцев одной.

– Ну, кто со мной пойдёт? – поинтересовался Саша. – Я же танцую, как медведь.

– Любая, – усмехнулась Тютчева. – Уверяю вас, Александр Александрович, девушкам в основном совершенно неважно, как вы танцуете… скольжение… подскок…

– Вы замечательно суфлируете, – улыбнулся Саша, – спасибо!

– А после ваших подвигов Геракла, – продолжила Тютчева, – это поискать надо такую глупышку, которая не потерпит от вас отдавленных ног… глиссе… подскок. Вы придумали телефон, вы написали конституцию, вы голодали ради своего друга Склифосовского, вы Ростовцева на ноги поставили! Кто сейчас помнит, как танцевал Джордж Вашингтон?

– Пётр Великий, говорят, неплохо, – заметил Саша.

– Так тренируйтесь, если хотите достичь совершенства… подскок… глиссе… жете…

– Работаю над собой, – кивнул Саша.

И перепрыгнул с одной ноги на другую. Кажется, именно это означал термин «жете». Вроде, да. Не ошибся.

После польки объявили галоп.

– О нет! – сказал Саша. – Это выше моих сил.

В галопе надо было прыгать уже не как заяц, а как горный козёл.

– Пропускаю! – заявил Саша.

– Слава Богу! – сказала Тютчева.

– Надеюсь, что мазурка моя? – спросил Саша.

– Но… – возразила Анна Фёдоровна.

– С мазуркой я точно без вас не справлюсь. Она сложная. Фигуры перепутаю.

Тютчева заколебалась.

– И мне же надо реабилитироваться за холод бездны, – добавил он.

– Ну, хорошо, – вздохнула она.

И направилась к Маше.

А Саша опустился на стул недалеко от ёлки.

Тем временем публика подпрыгивала, взявшись за руки, играла в ручеёк и водила спиралями хороводы. И всё это в бешеном темпе. Танец напоминал прошлогодний котильон, который Саша тоже благополучно просидел на стульчике, но был гораздо быстрее. Галоп тоже часто ставили в конец, но на этот раз завершающим танцем стоял полонез, и он был уже обещан.

Рядом подсела супруга дяди Низи Александра Петровна, урождённая принцесса Ольденбургская, старшая сестра Тины.

– Я тоже не люблю танцевать, – призналась она.

Александра Петровна была похожа на младшую сестру, но её портил крупноватый, нос и не слишком выдающаяся грудь. К нарядам она была вовсе равнодушна. Золотистое бальное платье с глубоким декольте, конечно, присутствовало, но кто его выбирал – хрен знает. Говорили, что мать – принцесса Тереза Ольденбургская.

Вытащить Александру Петровну в свет было задачей нетривиальной, так что дядя Низи справлялся с этим через раз и всё больше проигрывал. Ибо у Александры Петровны было хобби, которое она предпочитала всему остальному.

– Саша, ты не обидишься, если я поговорю о деле? – спросила Александра Петровна.

– Обрадуюсь. Ненавижу светские разговоры.

– Ты знаешь о моей общине сестёр милосердия?

– Конечно, – кивнул Саша.

Упомянутой общине исполнился год с хвостиком. Она получила название Покровской и для неё был выделен участок на Смоленском поле Васильевского острова. Александра Петровна основала там бесплатную больницу для малоимущих и буквально не вылезала оттуда. Ходила, как на службу. Сама делала перевязки и, говорят, даже работала в прачечной.

В свете над ней смеялись. Дядя Низи хмыкал и пожимал плечами.

Саша нашёл его глазами среди толпы танцующих. Николай Николаевич упоённо порхал по залу за руку с симпатичной нимфеткой лет пятнадцати.

Сколь разных людей сводит судьба в одной постели!

Бывает, что и к счастью. Но явно не в этом случае.

Интересно, какой длины очередь выстроится, когда он продавит здесь право на разводы?

– Ты не поделишься со мной пенициллином для моей больницы? – спросила Александра Петровна.

– Делиться там нечем, – сказал Саша, – у нас его кот наплакал. И сейчас всё для Ростовцева. Я Андреева пришлю. Он научит плесень выращивать. Нужен только подвал побольше.

– Найдём, – сказала Александра Петровна.

– Но это не решение проблемы, потому что придётся выбирать одного из сотен пациентов, которым препарат мог бы помочь. И выбирать, боюсь, будет папа́.

– А в чём решение?

– Надо выделять чистое вещество. Для этого нужна лаборатория. Для лаборатории нужны деньги. Папа́ обещал, но не сейчас, ибо казна не в лучшем состоянии. А у Елены Павловны и Константина Николаевича я уже стыжусь просить.

– Я могу продать мои драгоценности, – сказала Александра Петровна.

– Не стоит, – возразил Саша. – В жизни всякое бывает.

Она улыбнулась.

– Ты говоришь так, как будто тебе не четырнадцать, а пятьдесят.

Знала бы она, насколько в точку!

– Они мне совершенно не нужны! – добавила Александра Петровна. – Я не люблю светскую жизнь. Не надевать же их в больницу!

– Только не все! – взмолился Саша.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Да я знаю, что надо мной смеются.

– Не слушайте глупцов! Не они определяют будущее.

– Спасибо! – сказала она.

И поднялась с места.

– До полонеза.

Собственно, полонез Саша должен был танцевать с ней. На сей счёт были чёткие правила. Хозяйка бала главный танец должна танцевать с самым почётным гостем. А так как ни царя, ни Никсы не было, самым почётным гостем оказывался он.

– Только ты мне подсказывай, – попросил он. – Чтобы мне не перепутать фигуры.

– По мере сил и моих скромных знаний о предмете, – сказала она.

Галоп отплясали. Объявили лансье. Танец сложный, на четыре пары, так что Саша тоже надеялся пропустить, но Александра Петровна подвела к нему ту самую нимфетку, с которой минутой раньше отплясывал её муж.

– Это графиня Елизавета Андреевна Шувалова, – представила тётя Александра.

Девочка и правда была мила. Только грудь носила нимфеточный прыщеобразный характер, что только подчёркивало декольте. Саша подумал, что в данном благородном собрании эта часть тела лучшая у госпожи Тютчевой. В чём-то тридцать лет предпочтительней пятнадцати.

Саша поднялся с места.

– У вас свободен лансье? – спросил он девочку.

Лиза обернулась и посмотрела на дядю Низи, который далеко не ушёл.

Тот кивнул.

– Да, свободен, Ваше Императорское Высочество, – сказала Шувалова.

– Вы готовы мне подсказывать?

– Да, – кивнула она, – конечно, Ваше Высочество.

Собственно, лансье – это форма кадрили. Тот факт, что на дворянских балах танцуют кадриль, явился для Саши полной неожиданностью. Кадриль ассоциировалась у него с кавалерами в красных шёлковых рубахах и жилетах мастеровых, работницами в платьях в крупный горошек, а также аккомпанементом из балалаек и гармошек.

Когда мсье Пуаре впервые попытался учить его кадрили, Саша не сдержал удивления: «Но это же русский народный танец». «Это деревенский французский танец!» – возмутился учитель.

Лансье – довольно медленный вариант кадрили, но это почти не спасало. Все пять фигур присутствовали. Распорядитель называл их по-французски, мадемуазель Шувалова честно подсказывала:

– Шассе… амбуате… балансе.

За полтора года он освоил терминологию.

И даже отличал «шассе» от «гляссе», хотя и то скользящий шаг, и то скользящий шаг. Амбуате – это переступить с ноги на ногу, а балансе – этак покачаться из стороны в сторону.

Но Саша слишком боялся запутаться, чтобы отвлекаться на дозволенные речи о погоде и литературе.

С дядей Низи, как кавалер, он не шёл ни в какое сравнение.

Николай Николаевич легко танцевал в соседней паре с очередной нимфеткой.

Её Саше тоже представили. Девочку звали Дарья Опочинина, и она была дочерью флигель-адъютанта. У неё было приятное лицо в обрамлении светлых кудряшек. С ней Саша танцевал вторую кадриль, что было тоже нетривиально, то есть не до разговоров.

После чего Саша решил, что до обещанной Тютчевой мазурки с него хватит, и решил просто осмотреться.

Какой гешефт может получить с бала человек, к танцам равнодушный? Физическую нагрузку и нетворкинг. Кажется, нашлись деньги на химическую лабораторию. Уже неплохо.

Он окинул взглядом зал в поисках кого-нибудь интересного.

Юный цвет российского дворянства весело танцевал французскую кадриль. Третью по счёту, если считать лансье. Вдоль стен за гамбсовских стульях сидели девочки, которые не пользовались успехом или по каким-то причинам пропускали танцы. Ибо, если девушка кому-то отказала, она по этикету обязана была танец пропустить, ибо неприлично тут же соглашаться танцевать с другим кавалером, только что отказав предыдущему.

Так как здесь царил принцип «приехал на бал – танцуй», а больше трёх танцев с одной и той же дамой было танцевать неприлично, если вы не помолвлены, то девушек у стен было не так много.

Саша окинул их взглядом и заключил, что большая часть относится к первой категории. Нескладные подростки женского пола, к тому же пубертатные прыщи никто не отменял.

Но одна девочка показалась ему странной. В общем-то, подростковая угловатость присутствовала, лицо было не то, чтобы некрасивым, но вполне заурядным, да и нос великоват.

Странным было то, что девочка держала в руках. Саша сначала решил, что это типичная бальная книжка (или «карне»), куда дамы рядом с номером танца записывали имена кавалеров, приглашения которых приняли. Но карне обычно в ладонь шириной, а книга, которую девочка держала в руках была в два раза больше и довольной толстой, страниц этак в триста.

И обёрнута в белую бумагу, очевидно, чтобы скрыть название.

Саша предположил, что это какие-нибудь «Опасные связи» Шодерло де Лакло.

Что было ещё интереснее.

Рядом с девочкой стояла скромно одетая женщина, очевидно, гувернантка и осуждающе смотрела на подопечную.

Тем временем кадриль кончилась, и дядя Низи шёл с противоположного конца зала, ведя за руку очередную куклу в светлых кудряшках. Следующим танцем был вальс, который считался «мелким» танцем, вальсов было несколько.

Тогда Саша щёлкнул каблуками, поклонился девочке с книгой и сказал:

– Разрешите представиться? Великий князь Александр Александрович!

Девочка посмотрела с безграничным удивлением. Встала, присела в реверансе и тихо сказала:

– Евреинова Анна Михайловна.

Саша знал, что Евреиновы – древний русский и православный дворянский род, однако фамилия ей подходила: черненькая и глаза умные.

– Дочь коменданта Петергофских дворцов генерал-майора Евреинова, – добавила гувернантка.

И посмотрела на Анну Михайловну, испуганно и умоляюще одновременно.

– Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на вальс, – сказал Саша.

Евреинова улыбнулась и подавала руку.

Гувернантка вздохнула с облегчением.

В вальсе Саша чувствовал себя увереннее, чем во всем остальном, и мог разговоры разговаривать.

– Готов поспорить, что предыдущему кавалеру вы отказали, – заметил он.

– Он не пользовался репутацией умного человека… – объяснила Анна Михайловна. – И мне не хотелось тратить на него время.

– Лестно, – улыбнулся Саша, – значит, на меня можно.

– Я всем буду рассказывать, что танцевала с самим автором российской конституции, изобретателем телефона и спасителем Ростовцева.

– Я рад, что вы цените во мне то, что того заслуживает. Признаться, меня заинтересовала книга, которую вы читаете. Я сначала подумал, что это карне, но формат другой и ничем не украшена.

– Я не веду бальную книжку, – заметила девочка. – Во-первых, это пошлое тщеславие. Во-вторых, меня приглашают не так часто, чтобы я не могла этого запомнить.

– Тогда это, наверное, французский роман…

– Нет.

– Не читаете французских романов?

– Я их давно все перечитала, лет в двенадцать.

– Значит, это список моей конституции, – предположил Саша.

– Вы близки к истине, но нет, не угадали. Вашу конституцию я прочитала почти год назад. Достойно. Но это не она.

– Тогда «Полярная звезда», – сказал Саша, – ибо «Колокол» по формату не подходит.

– Нет, – улыбнулась она, – это «Опыты по истории русского права» Бориса Николаевича Чичерина.

– Имею честь быть лично знаком. И зачем прятать под белой обложкой столь уважаемого автора?

– Неуместно на балу. Но я не хотела терять время. Меня не так часто приглашают, чтобы не было возможности читать.

– Не любите балы?

– Не очень. Но мой отец был так счастлив, что меня сюда пригласили, что я не могла отказать. Он давно мечтал об этом.

– А вы сами, о чем мечтаете?

– О невозможном, – печально улыбнулась Анна Михайловна.

– Летать по воздуху, как Дэниел Юм, ходить по воде, строить замки взмахом руки?

– Я бы хотела стать правоведом.

– И что в этом невозможного?

– Я думала, вы будете смеяться.

– Что в этом смешного? Как я посмотрю, в Свете склонны смеяться по странным поводам. Только что моя тётя жаловалась мне, что над ней смеются за то, что она открыла больницу для бедных и сама делает перевязки. По-моему, здесь есть люди и посмешнее. Вам что больше нравится училище Правоведения или юридический факультет Санкт-Петербургского университета?

– Вот уже и смеётесь…

– Нисколько. Я поговорю с Петром Георгиевичем Ольденбургским, когда он вернётся в Россию, он же попечитель училища Правоведения. Скажу, что у меня есть человек, который очень хочет. Наверное, надо будет экзамен какой-то сдать, а потом мы его поставим перед фактом.

– Даже если согласится Петр Георгиевич, мой отец не согласится никогда.

– Я ещё могу Кавелину написать. Если с Училищем правоведения не выйдет, можно рассматривать Санкт-Петербургский университет.

После скандала с запиской об освобождении крестьян Константин Дмитриевич был вынужден уехать заграницу «на лечение». Но к осеннему семестру успел вернуться в Россию, продолжил преподавать на кафедре гражданского права и входил в совет университета.

– Хорошо, – кивнула Евреинова.

– Так что пишет Борис Николаевич Чичерин? Я к стыду своему не читал ещё.

– Я тоже только начала. Первая статья об истории русской общины. Он пишет, что у нас община вовсе не унаследована от патриархальных времён, и что в средние века никакой общины не было, каждая крестьянская семья владела своим участком земли, которую могла и продать, и бросить, перейдя к другому князю. И никакая община даже не знала об этом.

– Интересно, – сказал Саша. – Откуда же взялась община?

– Когда Петр Великий учредил подушную подать, семьям, в которых было много детей, но мало земли, стало трудно платить налоги. И тогда государство стало заботиться о том, чтобы им прирезали землю.

– То есть община – это чисто фискальная штука! Никакой не пережиток первобытно-общинного строя и ни зародыш социализма, как у нас думают некоторые мечтатели, вроде Герцена. Я всегда подозревал, что все эти социалистические штуки нужны только затем, чтобы было удобнее стричь стадо.

Она усмехнулась.

– Прочитаю обязательно, – добавил он, – и Ростовцеву подсуну, если он ещё не читал. Вот оно оказывается, как! Петру Алексеевичу нужно было пробить окно в Европу. На процесс рубки понадобились деньги, и он придумал подушную подать, которая привела к возрождению патриархальной общины и чёрному переделу, что просто не могло не затормозить развитие экономики. А значит, мы не преодолеем последствия крепостного права, пока не отменим подушную подать, её надо одновременно с эмансипацией отменять. Иначе смысла нет! Потому что передельная община останется, чтобы платить подушную подать. И будет дальше нас тормозить.

Звуки вальса уже затихли, а он ещё продолжал говорить.

– Извините, – наконец сказал он.

И отвёл свою даму на место.

– Мне обещала мазурку одна сторонница общины. Сейчас она у меня попляшет! А вы пишите мне, если что-то интересное вычитаете, а то я опять слона-то и не замечу.

Объявили мазурку. Саша пригласил Тютчеву и тут же поделился с ней своим открытием.

– Нет в крестьянском обществе ничего исконно русского, Анна Фёдоровна! Это следствие налоговой реформы Петра Первого.