Читать онлайн Черная рябь бесплатно

Глава 1

Нежеланная свадьба

– Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

– Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

– Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

– Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

– Выходите, я калачей с базара привёз. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

– Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте об ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

– А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

– Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

– Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

– Выходи, Настасья, а не то я знаешь что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом: – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

– Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

– Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, водил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

– Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!

– Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.

Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.

– Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?

Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.

– Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне: – А младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.

Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:

– Не подходи, Кощей проклятый!

Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.

– Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.

Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.

– Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!

Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немерено, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром – жалкая, безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.

– Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами. – Коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?

Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.

– Не трожь меня, Яков Афанасьич!

– Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.

Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.

– А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?

Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.

– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.

Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.

– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.

И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич жутко улыбался, глядя на испуганную девушку.

– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты, дура, Матрёшка! Не сумеешь!

Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.

– А хочешь знать, почему?

Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.

– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!

– Ну точно Кощей… – еле слышно произнесла Матрёна.

Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон и скоро закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.

«Это страшный сон, и скоро он кончится…» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки…

Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.

Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови…

* * *

За пять лет до случившегося

– Ох, не знаю, Серафима. Рожа-то у неё симпатичная, но уж больно она тощая. Плохо работать будет. Да и внуков каких мне потом народит? Таких же тощих, как она сама?

Яков Афанасьич почесал лысый затылок, взял со стола глиняный кувшин с квасом и начал пить, тонкие струйки мутно-коричневой, кисло пахнущей жижи потекли по его усам и бороде, закапали на рубаху.

– Ты не смотри, что она тонкая, как тростинка. Она работать может как лошадь! Да и сынок у тебя ещё молод, тринадцать лет всего парню! Пока растёт и мужает, ты её ещё раскормить успеешь. Глянь, зато какие у неё бёдра широкие! С такими бёдрами она тебе с десяток внуков народит!

Яков Афанасьич обернулся и ещё раз посмотрел на девушку. Она стояла, прижавшись к стенке, щёки её пылали румянцем, в глазах застыл страх.

– Эх, всё-таки ещё поразмыслю, Серафима. Больно она у тебя ещё юна, – откусив большой кусок от краюшки хлеба, проговорил мужчина.

– Восемнадцать лет! – воскликнула тётка Серафима. – Самый возраст для замужества! Чего в девках-то сидеть? Да и сам подумай, дорогой сват, мне она лишний рот, своих девок едва кормлю. А тебе в хозяйстве лишняя баба всё равно пригодится. Станет работницей при Анне Петровне. А через пару лет у них с твоим Тишкой уже будет настоящая семья.

– Ладно, Серафима, пойду, пожалуй, подумаю ещё, поразмыслю, – произнёс Яков Афанасьич и встал из-за стола.

– Нечего думать, дорогой мой! – торопливо воскликнула женщина и, бросив злой взгляд на девушку, схватила мужчину за руку. – Чего тут думать? Надо брать!

– Такие дела наспех не делаются!

Яков Афанасьич высвободил руку и, нахлобучив на голову малахай, взял в руки полушубок и вышел в сени.

– Как звать-то её? Из головы вылетело, – обернувшись через плечо, спросил он.

– Матрёна, – крикнула в ответ Серафима.

– Матрёна, Матрёна… – задумчиво проговорил Яков Афанасьич.

Напоследок он бросил взгляд на девчонку, которая осмелилась поднять глаза, и до того сильно уколол мужчину тёмный, жгучий взгляд, что даже больно стало где-то в груди.

– Ух, до чего черна! – в сердцах прошептал он и захлопнул тяжёлую входную дверь.

Тётка Серафима, сдвинув цветастую занавеску в сторону, посмотрела в окно на удаляющуюся от дома мужскую фигуру и только потом повернулась к девушке, которая по-прежнему стояла не шевелясь.

– Слушай меня, Матрёшка, – прошипела она, нахмурив брови и яростно сверкнув глазами, – если только он тебя в жёны своему сынку не возьмёт, я тебя в лес уведу и там оставлю. Поняла?

Матрёна посмотрела на тётку и кивнула через силу, сжав за спиной кулаки.

– Если же всё-таки возьмёт, да ты чем-нибудь им там не угодишь, я тебя назад не приму. Пойдёшь побираться по улицам, так и знай. А теперь брысь отсюда!

Тётка Серафима отвернулась, взяла с блюдца румяную ватрушку и откусила большой кусок. Матрёна резко развернулась, взмахнув чёрными косами, и выбежала из кухни. Она страстно мечтала избавиться от ненавистной тётки, у которой жила вот уже пятнадцать лет, но никак не могла подумать, что та задумает выдать её замуж за тринадцатилетнего мальчишку. Что с таким делать? Разве что сопли ему утирать! Да и отец у него странный – так внимательно её рассматривал, будто невесту выбирал не сыну, а самому себе.

Наверняка это всё тёткины проделки: она не любила двоюродную племянницу и никогда этого не скрывала. Матрёне доставалась самая тяжёлая работа и самая скудная еда. Она одевалась в обноски, её платья пестрели заплатами, тогда как родные дочки Серафимы ходили всегда нарядные. Иногда, чтоб люди не заподозрили неладное, чтоб не решили, что они обделяют сиротку, женщина заставляла дочерей давать Матрёне хороший платок или яркую юбку, чтобы та могла пойти с ними на вечорку. Тогда худая черноволосая замарашка Матрёна преображалась до неузнаваемости.

Тёмные глаза её были полны огня, щёки покрывались румянцем, губы алели, а высокая острая грудь вздымалась и опускалась от волнения. Красавица Матрёна бойко и самозабвенно кружилась в танце в центре общего круга. Парни засматривались на неё, и несколько раз она даже целовалась с самыми смелыми из них. Матрёна мечтала, что когда-нибудь один из парней, непременно самый красивый и статный, посватается к ней, но тётка Серафима и тут успела ей навредить, сосватав её какому-то сопливому мальчишке.

Двоюродные сестры, узнав подробности предстоящей помолвки, шушукались и смеялись за спиной Матрёны. А она злилась и сжимала зубы от бессильной ярости.

– Чтоб вас обеих за пьяниц выдали! – шептала она, но так, чтобы никто не услышал.

Ей хотелось, чтобы Яков Афанасьич насчёт неё передумал, забыл бы дорогу к их дому, но мужчина, похоже, был настроен весьма серьёзно. Вскоре он вернулся к Серафиме вместе с сыном. Белобрысый мальчишка по имени Тихон сидел на лавке красный как рак и взволнованно смотрел по сторонам. От него на всю кухню пахло потом, а лоб покрывала испарина. На Матрёну он смотреть боялся, взглянул на неё лишь один раз, когда отец гаркнул зычным басом:

– А ну, Тишка, чего присмирел? Бабы, что ли, испужался? Давай смотри на её рожу! Да лучше смотри, второй раз не поведу.

Парнишка взглянул на Матрёну и тут же отвёл глаза, не выдержал её жгучего взгляда, полного ненависти и презрения.

– Ну что, посмотрел? Нравится тебе девка? Берём?

Матрёна изо всех сил сжала за спиной кулаки, мечтая лишь о том, чтобы этот вихрастый юнец сказал «нет», но он, как назло, повернулся к отцу и кивнул головой.

– Ну всё, добро, Серафима, – громко проговорил Яков Афанасьич, – жди на днях нашу сваху с гостинцами. Как говорится, у вас – товар, у нас – купец.

Тётка Серафима покраснела от удовольствия, взяла Матрёну за руку и стала наглаживать её по курчавым волосам.

– Мы очень рады, Яков Афанасьич! А уж Матрёшка наша как рада такому завидному жениху! Правда, Матрёшка?

Тётка Серафима посмотрела на неё с наигранной улыбкой и изо всех сил сжала руку Матрёны. Девушка округлила глаза, а потом, криво улыбнувшись, нехотя кивнула головой. Ей на жениха даже смотреть не хотелось. Матрёне казалось, что она-то уже совсем взрослая, а Тихон – грудной младенец. У него и лицо-то было ещё совсем детское: круглое, пухлое, глаза – большие, удивлённые, ладони – потные и противные, а над верхней губой – смешной пушок вместо усов.

Когда гости ушли, тётка Серафима нашла Матрёну, которая уже убежала с кухни, и шепнула ей на ухо:

– Ты просто пока что счастья своего не ведаешь!

– Да какое уж тут счастье, тётушка! – всхлипнула девушка. – Избавиться от меня решили, дак избавляйтесь, козни строить не буду. Мне бы и самой уж от вас подальше сбежать. Но уж об счастье лучше помолчите.

– Да ты дурёха неблагодарная!

Тётка Серафима шлёпнула Матрёну ладонью по лбу, лицо её покраснело от негодования.

– Разве ты не понимаешь, что пока он растёт, будешь жить в ихнем доме, как королевна. С мальчишкой сладить невелика задача. Прогнёшь его под себя, как тонкую тростинку, и он потом всю жизнь будет у твоей юбки ходить. Что ты не попросишь, всё сделает. Яков Афанасьич обоих старших парней так поженил – едва им двенадцать лет исполнилось, все уже при жёнах были. А погляди теперь на этих жён – вышагивают по деревне, будто павы. Только платки да платья меняют. И ты так скоро ходить будешь. Главное – не упрямься да свёкра слушайся.

Матрёна не дослушала тётку Серафиму, уронила голову на руки и зарыдала в голос. Женщина посмотрела на неё, махнула рукой и вышла из душной кладовки, где жила Матрёна.

– Ну поплачь, коли хочется. Женские слёзы – вода, которая из бездонного родника льётся.

* * *

Спустя пару месяцев Матрёне и Тихону сыграли свадьбу. На следующий день свёкор самолично перевёз скудные Матрёнины пожитки в свой большой дом. Их вышла встретить молодая рыжеволосая женщина. Она широко улыбнулась в знак приветствия, и Матрёна выдавила из себя ответную улыбку.

Она думала, что её сразу поселят в комнату мужа, но свекровь Анна Петровна, худая, сгорбленная и глухая на одно ухо, привела её в комнатку над вторым этажом, под самой крышей.

– Тут тебе будет удобнее, Матрёна, – громко проговорила она. – Тиша, сама понимаешь, ещё не дорос до семейной жизни.

Матрёна кивнула и поклонилась женщине в знак уважения, а когда та вышла, вздохнула с облегчением и села на жёсткую кровать.

– Из кладовки на чердак! Это ли не счастье? Спасибо тебе, тётка Серафима! – ехидно произнесла Матрёна и криво улыбнулась.

В тот день она так и не вышла больше из своей комнатушки – не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Перед сном к ней тихонько постучалась и сразу заглянула в комнату улыбчивая женщина с рыжими волосами – та, что встречала её.

– Ну что, давай знакомиться? – радостным голосом проговорила она. – Меня Настасьей звать. А ты, говорят, Матрёна?

– Верно говорят, – ответила Матрёна и криво улыбнулась.

– Что ж, будем родниться!

Настасья присела на койку рядом со своей новой родственницей, отбросила за спину тяжёлые рыжие косы и, вынув из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула её.

– На, поешь, – улыбнувшись, сказала она и протянула Матрёне несколько кусков сдобного пирога. – Меня когда-то так же в этот дом привели, уж я-то знаю, каково тебе сейчас. Лучше ешь, голодной-то и заболеть недолго. А нам болеть нельзя. Дом большой, работы невпроворот. Мужчины с утра уходят, всё хозяйство на нас, бабах. Это хорошо, что тебя привели, хоть немного полегче будет.

Матрёна взяла кусок пирога и, смущаясь, надкусила его.

– Как тебе тут вообще живётся? – спросила она, не глядя на Настасью.

– Сносно. Уж получше живу, чем в родном доме жила.

Матрёна повернулась к Настасье и вопросительно взглянула на неё, жуя пирог.

– Да родители у меня уж больно бедны, а ртов голодных много! Даже не знаю, как выжила с ними. Когда к нам Яков Афанасьич свататься пришёл, это было как чудо какое-то. Я без раздумий согласилась. И… Почти ни разу не пожалела.

– Почему «почти»? – спросила Матрёна, отложив оставшийся кусок пирога.

Настасья отвела глаза в сторону, лицо её стало загадочным:

– Потом как-нибудь расскажу, – ответила она.

– А где же муж твой? Не видать его в доме!

– И верно заметила, не видать, – задумчиво повторила Настасья. – Яков Афанасьич Мишу моего в рекруты отправил на десяток лет. Говорит, нужно силы и ума сынку набраться, а потом уж своим домом жить.

– А ты что же, без мужа тут живёшь? – удивилась Матрёна.

– А что мне остаётся? Живу при свёкрах. Сама-то ты бы куда ушла на моём месте? Некуда идти!

На несколько секунд в комнатушке повисло молчание. А потом Настасья повернулась к Матрёне и широко улыбнулась. Улыбка у неё была очень красивая: губы пухлые, сложены аккуратным бантиком, зубы ровные, белые, на щеках озорные ямочки, а лицо покрыто рыжими веснушками. Она казалась Матрёне совсем юной, несмотря на то что была старше её почти на десять лет.

– Не переживай. Если свёкра слушаться и почитать, то он, бывает, и от работы освобождает, и подарками балует. Яков Афанасьич, он не злой, к нему просто привыкнуть надобно.

Последнюю фразу Настасья произнесла странным высоким голосом. Матрёна взглянула на неё и недовольно ответила:

– Я замуж за Тихона вышла, а ты мне всё про Кощея талдычишь!

Настасья прыснула от смеха, но торопливо прикрыла рот ладошкой.

– Кощея? Ну ты скажешь тоже! Язык у тебя, как погляжу, остёр, Матрёшка! Но ты лучше попридержи его, не распускай больно-то. А то тебе же хуже будет.

Настасья замолчала, а потом наклонилась к Матрёне и прошептала ей на ухо:

– А Кощеем ты верно его прозвала. Монеты по всем углам хранит, девками молодыми себя окружает. И старость его никак не берёт. Анна Петровна всё помирать собирается, болеет да чахнет, а этому хоть бы хны. Силён, как конь. Ну точно Кощей и есть! Вот только, где смерть его припрятана, непонятно!

– Так это не сказка, а жизнь. В жизни всё не так! Да и храбрецов, мечтающих Кощея одолеть и нас, красных девиц, спасти, днём с огнём не сыщешь, – вздохнула Матрёна.

Настасья посидела ещё немного у Матрёны, подождала, пока она доест оставшийся кусок пирога, а потом ушла. А Матрёна потушила лампу и легла на койку, натянув одеяло до самого подбородка. Долго ей не спалось на новом месте: койка была непривычно жёсткой, неудобной, то казалось, что из углов по полу ползут, стелются тени, то с крыши слышалось протяжное завывание ветра. Матрёна вздрагивала, ворочалась долго, но потом всё же заснула.

Посреди ночи тонкая дверь её комнатушки отворилась, и на пороге застыла высокая фигура хозяина дома.

– Матрёна! – вполголоса позвал мужчина.

Матрёна не откликнулась, она крепко спала и ничего не слышала. Тогда Яков Афанасьич вошёл в комнатушку и, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, подошёл к спящей девушке. Он долго смотрел на её спокойное, смуглое лицо, на густые чёрные брови, на приоткрытые во сне губы, на покатые плечи, на стройные ноги, виднеющиеся из-под одеяла. Он смотрел и любовался, даже не пытаясь скрыть в глазах нарастающую страсть.

– Хороша всё-таки молодая сноха. Будто ягодка сладкая поспела, – прошептал он.

Постояв ещё немного, мужчина развернулся и вышел из комнатушки. Лестницы скрипнули под тяжестью его шагов, и вскоре всё в доме вновь стихло. Но тишина эта была нехорошая и гнетущая – такая, от которой мороз идёт по коже.

Глава 2

Жизнь в новой семье

– Пусть я младший, зато я кошу быстрее всех старших. Никто за мною угнаться не может, – горделиво произнёс Тихон, а потом торопливо утёр кулаком пот, выступивший от волнения над верхней губой.

Матрёна посмотрела на него и не сдержалась, прыснула от смеха. Совсем ещё мальчишка! Только пыжится, что уже взрослый!

– Чего ты смеёшься? Я не только с косой умело обращаюсь, я ещё и в кузницу хожу, учусь ковать. Кузнец Степан, что всех учит, хвалит меня, говорит, хорошо у меня выходит, способный я ученик. Может, потом тоже кузнецом стану, – сказал Тихон, задрав кверху подбородок.

– Работать в кузнице тяжело, Тиша. А сами кузнецы уж больно суровы и строги.

– Я таким не стану, вот увидишь, – смутившись, проговорил парень.

Матрёна перестала смеяться и кивнула Тихону, взгляд её стал внимательным и серьёзным. Мальчишка изо всех сил пытался произвести на неё впечатление, но сильно робел в силу возраста. Матрёну это веселило, её жгучие, тёмно-карие глаза буравили его насквозь – так, что голова парня окончательно переставала работать. А если взгляд Тихона случайно опускался ниже лица Матрёны и падал на высокую девичью грудь да на тонкую талию, лицо его тут же заливала жгучая алая краска.

Матрёна нравилась Тихону, но открыто проявить свою симпатию к жене он стеснялся, да и не умел. Откуда ж взяться этому умению, если ещё вчера он играл в деревянных коников, а сегодня ему объявили о том, что он теперь муж при жене? Поначалу Тихон вообще боялся Матрёну, хоть и старался этого не показывать, чтоб отец не засмеял.

Матрёне тоже понравился Тихон. При их первой встрече она сильно злилась на тётку Серафиму, Якова Афанасьича и самого Тихона, но теперь у неё было время, чтобы хорошенько рассмотреть и изучить мужа. Он был вовсе не сопливый, как показалось ей на первый взгляд. У мальчишки были светлые жёсткие вихры, длинные чёрные ресницы и зелёные глаза с жёлтым ободком вокруг зрачка. Он был симпатичен, крепко сложен и работящ. А еще он, хоть и любил прихвастнуть, был по-настоящему добр. Сохранилась ещё в Тихоне та ребяческая, юношеская нежность, которая с годами выветривается из мужского сердца. Он относился к жене с уважением. Всё это располагало Матрёну к нему.

Целый месяц Матрёна и Тихон знакомились: потихоньку, помаленьку сближались друг с другом. Матрёна в первые дни задирала нос, смотрела на мужа-мальчишку свысока, с презрением, и думала, что никогда не захочет разговаривать с ним, сопляком, как с мужчиной. Тихон и вправду сначала сильно робел и боялся слово сказать при Матрёне. Но потом осмелел, заговорил.

– Ты, когда молчал, мне гораздо больше нравился. Был похож на умного, не то, что сейчас! – однажды во время разговора в шутку сказала Матрёна.

Тихон осёкся на полуслове, надулся обиженно и быстро отвернулся от девушки, чтобы та не заметила, как глаза его тут же налились жгучей прозрачной влагой. Но Матрёна заметила, и ей стало неловко. Несмотря ни на что, он был добр к ней, этот забавный и вихрастый, тощий и высокий, как жердь, мальчишка.

– Ладно, не злись. Пошутила я, – смущённо проговорила она, глядя в сторону, – обидчивый какой!

Тихон покраснел до корней волос. Щёки жгло, а внутри пылал ещё более яростный огонь. Он решил больше не донимать Матрёну своими разговорами и перестал подходить к ней.

И Матрёна вскоре заскучала. Наконец она призналась самой себе, что ей интересно с Тихоном, а без него скучно. С ним можно было поговорить обо всём на свете. Он не вёл себя по отношению к ней, как другие мужчины, которые с детства считают, что бабы нужны лишь для того, чтобы вести хозяйство и рожать детей. Тихон считался с Матрёной, уважал её мнение, он восхищался её умом и упрямым духом и изо всех сил пытался стать ей другом.

Однажды, когда они вместе сидели на заднем дворе и смеялись над маленькими щенками, которые, рыча, пытались отобрать у матери большую говяжью кость, к ним подошёл Яков Афанасьич. Он дал Тихону отеческий подзатыльник, а Матрёне погрозил кулаком.

– Коли только увижу, Матрёшка, что ты над сынком моим смеёшься да издеваешься, возьму вицу и выпорю тебя, как сидорову козу. Месяц на спине спать не сможешь. Так и знай!

Матрёна отошла от Тихона подальше и отвернулась, зло сжав зубы. Тихон в присутствии отца боязливо опустил плечи и сник.

– А ты, Тишка, её не бойся. Она твоя баба, её можно за грудь трогать да за зад щипать. Глядишь, через пару годков уже внуков нам народите. Да построже с ней будь, пусть привыкает подчиняться мужику. А хочешь, так можешь и сам наказать её, если чувствуешь, что распоясалась. Кнут – в конюшне. Пори, если хочешь! Никто тебе и слова не скажет. Жён надо в узде держать!

Когда Яков Афанасьич ушёл, Тихон ещё какое-то время стоял молча, но потом всё же повернулся к Матрёне с виноватым лицом и робко заговорил:

– Не обижайся на отца. Семья у нас большая, вот он и привык всеми командовать.

Матрёна взглянула на него исподлобья, поправила платок и скрестила руки на груди.

– Если только попробуешь меня за зад ущипнуть, Тишка, лишишься передних зубов. Запомни это, муженёк!

Парень покраснел, отвёл глаза в сторону, потом сплюнул на землю и ушёл в хлев.

* * *

Лето выдалось жарким. После длинного трудового дня, когда душный воздух постепенно охладили густые синие сумерки, Матрёна и Настасья отправлялись купаться на озеро. Это было их время, мужчины купались по утрам. После дневной жары купание было похоже на райское блаженство – войти в прохладную тёмную воду сначала по колено, потом по пояс, а потом по самую шею, раскинуть руки и почувствовать, как вода сжимает все внутренности… Это ли не рай? Настасья хорошо плавала, а Матрёна плавать не умела, только стояла по шею в воде.

Как-то во время купания высокие приозёрные кусты зашевелились, и из них вдруг вышел Тихон. Увидев перед собой двух обнажённых девушек, стоящих по пояс в воде, он остолбенел, а потом резко развернулся и неуклюже побежал назад, скользя по мокрой от росы траве. И тут же в кустах послышался низкий, хриплый смех Якова Афанасьича.

– Эх ты, сосунок! Мамкино молоко ещё, поди, на губах не обсохло! – весело проговорил он, перешагивая кусты и скидывая на ходу свои портки.

Девушки, увидев свёкра, завизжали, присели в воду.

– Яков Афанасьич, вы ведь рано утром на озеро ходите! – воскликнула Матрёна.

– А чего мне вас спрашивать? Когда хочу, тогда и хожу!

Мужчина потянулся и вошёл в воду. Проходя мимо Матрёны и Настасьи, он как бы ненароком задел их рукой. На Матрёнином плече его горячая ладонь задержалась дольше, девушка отпрыгнула в сторону, расплескав вокруг себя брызги, а потом выпрямилась и побежала к берегу. Прикрывшись сорочкой, Матрёна обернулась, и от увиденного по телу её прошла неприятная волна, заставившая сжаться низ живота.

Яков Афанасьич стоял совсем рядом с Настасьей, руки его блуждали по её покатым бёдрам и полной груди. Настасья не смотрела на мужчину, она склонила голову и совсем не сопротивлялась. Матрёна почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Ещё чуть-чуть – и её вырвет. Она схватилась за живот и нырнула в заросли рогоза, а оттуда помчалась к дому.

Настасья пришла вскоре за ней – Матрёна услышала из своей комнатушки, как скрипнула тяжёлая входная дверь. Она спустилась на цыпочках вниз по лестнице и тихонько постучалась в комнату старшей невестки.

– Настасья, это я, открой, – еле слышно прошептала Матрёна.

Спустя пару мгновений дверь приоткрылась, Матрёна скользнула внутрь и прижалась спиной к стене.

– Я всё видела! – прошептала она, чувствуя, как щёки горят от стыда. – Что это такое было, Настасья? Почему он лапал тебя, а ты молча стояла и сносила это?

Настасья зыркнула на Матрёну злым взглядом и отвернулась.

– А что прикажешь делать?

Настасья резко обернулась, и Матрёна вздрогнула от пронзительной силы её тёмного, несчастного взгляда – он был злым и суровым. Губы сжались, глаза сузились, брови сошлись на переносице. Она сейчас была совсем другой – не той вечно весёлой болтушкой Настасьей, которую знала Матрёна.

Матрёну затрясло, она неуклюже пожала плечами.

– Можно же Анне Петровне сказать, мужу письмо написать… – неуверенно проговорила она.

Настасья горько усмехнулась, встряхнула рыжими волосами.

– Анна Петровна ничего с этим не сделает. Они с мужем уже давно по разным горницам спят. Ей всё равно. Да и глухая она почти – ничего не слышит, и ладно.

– А муж? – спросила Матрёна.

– А мужа мне ещё семь лет из рекрутов ждать. Даже если и напишу ему, чем он мне поможет? Да я и писать-то толком не умею.

Настасья устало вздохнула и легла в постель, укрывшись одеялом, несмотря на духоту в комнате. Матрёна потопталась на месте, а потом подошла и присела рядом с ней. Они долго молчали, уставившись в разные стороны, потом Настасья грустно улыбнулась и сказала:

– Иди спи, Матрёна. Завтра вставать ранёхонько. Опять ведь проспишь.

– Пускай. Я лучше ещё немного с тобой побуду, – попросила Матрёна.

Но Настасья взглянула на неё строго и указала на дверь.

– Иди, – сказала она, – со мной всё хорошо, не надо за меня переживать, ничего страшного не произошло. Иногда вот так что-то перетерпишь, а потом за терпение получаешь награду. Запомни это для себя, Матрёшка.

– Ты это о чём, Настасья? – удивлённо спросила Матрёна.

– Ох, какая же ты ещё маленькая и глупенькая! Я о том, что нужно быть умной и хитрой. Упрямство редко к добру приводит, а вот женская хитрость подчас помогает выжить.

Настасья замолчала и отвернулась к стенке. Вскоре дыхание её стало ровным – она уснула. Матрёна вышла из её комнатки, бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу. На душе у неё скребли кошки. Матрёна легла в свою кровать, но только ворочалась, а уснуть всё никак не могла. Наконец она села на кровати и высунула голову в маленькое круглое оконце. Во дворе, залитом лунным светом, стоял Яков Афанасьич. Его темная фигура показалась девушке жуткой и зловещей, гладкая лысина блестела, отражая лунный свет. Пытаясь справиться со страхом, Матрёна сжала кулаки и зло прошептала:

– Проклятый Кощей!

И в этот момент мужчина резко обернулся и взглянул вверх, на маленькое круглое оконце под самой крышей. Матрёна вздрогнула, отпрянула от окна, пригнула голову. Яков Афанасьич ухмыльнулся, погладил блестящую лысину и почесал в паху.

– Хороша девка! – проговорил он. – Как взглянет, так будто кипятком ошпарит!

Он ещё немного постоял, наслаждаясь ночной благодатной прохладой, а потом ушёл в дом. Вскоре по всему дому разнёсся его громкий храп.

* * *

Следующие несколько дней тоже выдались жаркими, но на озеро Матрёна больше не ходила. Ей хотелось ещё раз поговорить с Настасьей, но свёкор освободил её от работы, и несколько дней старшая невестка провела дома, вышивая и глядя в окошко, на улицу она не выходила из-за жары. А Матрёна всё никак не могла избавиться от нехорошего ощущения внутри, поэтому старалась избегать и Тихона, и Якова Афанасьича.

Но как-то днём Тихон всё же нашёл её, спрятавшуюся от зноя под сенью старых яблонь.

– Чего тебе? – недовольно спросила Матрёна, обмахивая лицо от надоедливой мошкары.

– Видел, что ты плавать не умеешь. Хочешь, я научу? – спросил Тихон.

Матрёна взглянула на него, прищурив глаза. Лицо парня блестело от пота, рубаха липла к груди, он теребил пальцами её края, он всегда что-то перебирал в руках, когда волновался.

– Это не так сложно, как кажется, – проговорил Тихон с серьёзным лицом.

Матрёна вздохнула. Окунуться в воду ей очень хотелось, жара была просто невыносимая. Она махнула рукой и пригладила рукой влажные волосы.

– А пошли! – ответила она.

– П-правда, пойдёшь? – заикаясь переспросил Тихон.

– Пойду, сказала же, – нетерпеливо проговорила Матрёна.

– Тогда буду ждать тебя ночью на озере. После полуночи там никого не бывает, я проверял.

Матрёна кивнула.

– Только ты будь в этот раз в одежде. Ладно? Иначе не буду учить.

Мальчишка покраснел, отвернулся и пошёл прочь быстрым шагом, а его молодая жена залилась звонким смехом. Матрёна не восприняла предложение Тихона всерьёз, но на озеро после полуночи всё же пришла, захотелось освежиться.

Ночь была светлая, всё вокруг было подёрнуто сумерками, а с середины озера к берегу плыл густой туман. Никого, кроме Матрёны, здесь и вправду не было, она не стала снимать сорочку и зашла в воду прямо в ней. Ткань моментально промокла и прилипла к телу, очерчивая все линии и изгибы Матрёниной фигуры. Она присела и на несколько секунд ушла под воду с головой, а когда вынырнула, увидела на берегу неподвижно стоящего Тихона. Он смотрел на Матрёну, но заходить в воду не решался.

– Ну учи, коли наслался! Чего встал? – весело крикнула Матрёна.

Тихон скинул рубаху и, смущаясь от пристального взгляда девушки, вошёл в воду. Его длинные светлые вихры намокли и висели длинными прядями вдоль лица. Он был бледен и напряжён. Взяв Матрёну за руку, он повел её за собой на глубину.

– Смелый ты, Тишка! По ночам купаешься. Неужто русалок не боишься? Вдруг как утянут тебя под воду! Останусь ведь тогда вдовой!

– Нету никаких русалок. Я тут сызмальства купаюсь. Надо было, давно бы утянули, так что не болтай глупости!

Тихон нахмурился, и Матрёна рассмеялась, брызнула ему в лицо водой.

– Чего это ты сегодня такой серьёзный? А?

Она вдруг оступилась на скользком иле, не удержалась на ногах и ушла с головой под воду. Тихон подхватил её за талию и помог встать, а когда она прокашлялась, сказал:

– Руки раскидывай в стороны и ложись на спину, вода сама тебя будет держать.

– Я не могу, я боюсь! – воскликнула Матрёна.

– Не бойся, я буду поддерживать тебя. По-другому плавать не научишься, – уверенно произнёс Тихон.

Матрёна попыталась лечь на воду, но у неё не получилось, и она снова окунулась с головой.

– Ну хоть волосы от сена прополощу! – сказала она, смеясь и отжимая свои намокшие чёрные косы.

После нескольких неудачных попыток лечь на воду, Матрёна оттолкнула Тихона.

– Всё, Тишка, устала я булькаться. Ничего не выйдет, только воду зря мутим! – недовольно сказала она.

– Раз устала, продолжим завтра. Буду ждать тебя в это же время.

Матрёна удивлённо посмотрела на парня.

– Я не отступлюсь, пока ты не поплывёшь, – сказал он и, подняв с земли рубаху, пошёл к дому.

– Ну вот ещё, какой хозяин нашёлся! Не дорос ещё хозяйничать! Вот возьму и не приду завтра! – крикнула ему вслед Матрёна.

Тихон от её слов сжался так, что даже будто бы уменьшился в размерах. Матрёне стало стыдно за свою резкость, и она поспешно воскликнула:

– Да приду я, приду! Слышишь?

Но Тихон уже скрылся в приозёрных кустах и ничего не ответил ей.

* * *

Через месяц тайных ночных встреч на озере Матрёна довольно сносно плавала. За это время они ещё крепче сдружились с Тихоном. Ни разу мальчишка не воспользовался наставлениями отца и не обидел Матрёну ни двусмысленным прикосновением, ни взглядом, а ведь мог бы – целый месяц он поддерживал её на воде. Матрёна от этого ещё сильнее прониклась уважением к парню. В одну из ночей он сказал ей:

– Если вдруг папаша к тебе будет строг или несправедлив, ты мне скажи.

Матрёна взглянула на него и ничего не ответила, отвернулась молча. Что мог сделать тощий мальчишка против своего взрослого и сильного родителя? Даже если бы захотел, ничего бы не сделал, просто не смог бы ему противостоять.

У Матрёны перед глазами вновь возникла сцена на озере: бледная, покорная Настасья и огромные ручищи Якова Афанасьича на её груди. Матрёну передёрнуло всю от макушки до пят, тело покрылось мурашками. Она даже потрясла головой, чтобы прогнать навязчивое видение.

«Ох, Тихон! Ты ведь и сам-то родителя как огня боишься. Что же ты сможешь сделать-то?» – подумала она, но вслух лишь тихонько вздохнула.

Летняя жара постепенно сошла, и ночные свидания Тихона и Матрёны прекратились.

* * *

Матрёна старательно избегала встреч со свёкром, но иногда всё же пути их пересекались. И каждый раз в доме или на улице Яков Афанасьич как бы ненароком, невзначай касался её. То шутливо хлопал по плечу, когда она пробегала мимо с коромыслом, то ласково поглаживал по спине, когда она месила на кухне тесто, а один раз он ущипнул Матрёну за зад. Это случилось прямо за ужином, когда она подносила ему горшок с кислыми щами.

– Ай! Вы чего, Яков Афанасьич? – вскрикнула она, да так громко, что на крик обернулась даже наполовину глухая свекровь.

– Что стряслось? – спросила женщина, строго глядя на Матрёну.

– Ничего, Аннушка! Это я ногу молодой снохе случайно отдавил, – громче обычного пробасил Яков Афанасьич, чтоб жена услышала.

Матрёна открыла было рот, но свёкор так злобно взглянул на неё из-под кустистых бровей, что она отвернулась и покраснела. Поставив второй горшок щей перед Тихоном, она отвела взгляд в сторону, чтоб не видеть лица мужа.

– Не слишком-то проворная тебе жёнка досталась, Тишка! – воскликнул Яков Афанасьич и теперь уже нарочно шлёпнул Матрёну по заду. Матрёна сжала зубы и уже готова была развернуться и ударить наглого мужика по широкой морде, как тут внезапно Тихон вскочил со своего места и закричал:

– Ты, батя, Матрёну мою не трожь!

Голос его прозвучал по-ребячески звонко, он покраснел от волнения пуще прежнего и даже кулаки сжал для убедительности. Яков Афанасьич сплюнул в сторону, хмыкнул довольно и потрепал сына по плечу, как расшалившегося щенка.

– Никак мужаешь, парень? – насмешливо спросил он.

Тихон ничего не ответил и, не притронувшись к дымящимся щам, встал из-за стола и выбежал на улицу, хлопнув дверью.

– Ты, парень, расти, да с родителем палку-то не перегибай, а то ведь треснет тебе же по лбу! – грозно гаркнул мужчина вслед сыну.

Матрёна притаилась как мышь и наблюдала за Тихоном в маленькое кухонное оконце. Тихон взял топор и принялся яростно колоть дрова. Он колол огромные тюльки с таким остервенением, что щепки летели во все стороны. В эту самую минуту в груди Матрёны разлилось что-то тёплое, а губы девушки расплылись в улыбке.

Той же ночью Матрёна на цыпочках, чтоб никто не услышал, прокралась в комнату Тихона. Притворив за собой дверь, она прислушалась к мерному посапыванию, а потом позвала:

– Тиша! Тиша, проснись!

Сопение стихло, Тихон заворочался, а потом резко соскочил с кровати.

– Кто здесь? – испуганным шёпотом спросил он.

– Да я это, я! – торопливо ответила Матрёна и подошла к парню ближе.

– Матрёна, ты? Тебе чего? Случилось что?

Голос Тихона прозвучал сонно и взволнованно.

– Ничего, – ответила Матрёна, – поблагодарить тебя захотелось.

Тихон сначала удивлённо округлил глаза, а потом опустил их, будто высматривал что-то на полу.

– Чего меня благодарить-то? – смущённо буркнул он.

Матрёна взяла мальчишку за руку и слегка пожала её. Она не знала, что чувствует в это мгновение Тихон, но у неё по спине побежали мурашки, а в груди стало горячо.

– Ты хороший, Тиша. Знаешь, я рада, что судьба нас с тобою связала. Я ведь думала, что ты капризный, избалованный сопляк, но нет, ты, Тиша, настоящий мужчина.

Тихон ничего не ответил, тогда Матрёна снова пожала его влажную ладонь и тихонько, на цыпочках, вышла из комнаты. Поднимаясь в свою комнатушку, она вдруг остановилась на лестнице. Её насторожил странный шум, доносящийся из комнаты Настасьи.

– Вот полуночница! Опять, наверное, засиделась за своим вышиванием! Пойду-ка растормошу её! Спать пора!

Матрёна тихонько подкралась к двери и приоткрыла её. Просунув голову в образовавшуюся щель, она всмотрелась в темноту. Но то, что она там увидела, заставило её остолбенеть от ужаса…

Глава 3

Новая жертва свёкра

Заглянув в комнату Настасьи, Матрёна обмерла не то от удивления, не то от страха. Руки и ноги её задрожали, но сама она при этом не могла сдвинуться с места, словно намертво приросла к полу. Перед ней стоял Яков Афанасьич. Лицо его было мокрым от пота, лысина блестела в темноте. Тяжело дыша, он натягивал на себя портки. Увидев Матрёну, он грубо оттолкнул её в сторону и поспешно вышел из Настасьиной комнатушки.

Какое-то время Матрёна стояла и молчала, не в силах вымолвить ни слова. Гнетущая тишина легла на её плечи тяжким грузом.

– Настасья? – собравшись с духом, тихо позвала Матрёна.

Настасья не откликнулась. У Матрёны сдавило грудь от нехорошего предчувствия. Старшая невестка лежала на кровати бледная, как покойница, с задранной кверху ночнушкой. Матрёна устыдилась, увидев её обнажённые бёдра, отвернулась поспешно.

– Настасья! Настасьюшка! Что случилось? Он тебя снасильничал? Вот же Кощей! Старый козёл! – дрожащим голосом проговорила Матрёна.

Настасья повернулась на бок, прикрылась одеялом и прошептала:

– Вот тебе неймётся, Матрёна! Угомонишься ли ты? Не насильничал он… Сама я…

Матрёна округлила глаза, открыла рот от удивления.

– Как это сама?

Настасья обернулась к девушке, глаза её горели дикими огнями, щёки пылали, рыжие завитки у лица растрепались.

– Ой, а ты будто не знаешь ничего про то! Такая вся невинная, что овечка! – прошептала она и улыбнулась ехидно.

Улыбка Настасьи сверкнула в темноте как звериный оскал. Матрёна отпрянула, на душу её вновь лёг тяжёлый камень.

– Ты, Настасья, вечно загадками говоришь! Конечно, я не знаю ничего, но догадываюсь и хочу помочь тебе! – всхлипнула Матрёна.

– Да не нужна мне твоя помощь! – закричала Настасья. – Какой от тебя толк?

Она отбросила одеяло, вскочила с кровати и толкнула Матрёну в грудь.

– Ты здесь живёшь без году неделя! Ты ничегошеньки не знаешь, чего тут у нас творится! Сидишь себе в своей каморке, бед не знаешь! Вот и сиди, пока дают сидеть. Только знай, что и твоё спокойствие недолго продлится!

Лицо Настасьи скривилось, по щекам потекли крупные слёзы.

– Расскажи мне всё как есть! – воскликнула в ответ Матрёна.

Она схватила Настасью за руку, но та вытолкала её из своей комнаты. Перед тем как захлопнуть дверь, она прошипела ей в лицо:

– Чего рассказывать? Скоро и сама всё узнаешь!

Поднявшись к себе, Матрёна залезла в кровать и накрылась с головой одеялом. Несмотря на духоту, её знобило. Она лежала и тряслась, обхватив себя руками. В голове, точно дикие пчёлы, роились тяжёлые мысли.

– Что за чертовщина тут творится? – то и дело шептала Матрёна.

Лишь под утро взволнованную девушку сморил сон. Но едва она заснула, как в комнату к ней заглянула свекровь.

– Подымайся, Матрёшка! Работы сегодня много! Некогда разлёживаться.

Анна Петровна редко заглядывала к ней, а будить – совсем не будила. Матрёну, которая любила поспать, всегда будила Настасья – забегала к ней до зари и смеясь рассказывала что-нибудь забавное, случившееся с ней накануне. Непривычно было слышать с утра не Настасьин звонкий смех, а скрипучий голос свекрови. Матрёна вспомнила ночные события и тут же проснулась, сон как рукой сняло.

– Уже бегу, маменька! – крикнула она свекрови в ответ.

Соскочив с кровати, Матрёна быстро натянула на себя платье, заплела косы и спустилась в кухню. Свекровь уже вовсю хлопотала – растапливала печь, чтобы поставить туда пухлые ржаные караваи.

«Вот ведь кому не спится!» – подумала про себя девушка, споласкивая водой заспанные глаза.

– Где же Настасья? Почему не встаёт? – крикнула Матрёна прямо в ухо женщине, чтобы та её услышала.

– Настасья? Настасья-то наша приболела, пущай отлежится, – проговорила в ответ Анна Петровна.

– Как приболела? – растерянно переспросила Матрёна.

Но свекровь уже не слышала её, она схватила мешок с мукой, навалила на стол целую гору и принялась замешивать тесто на пироги.

– Давай, Матрёшка, хватай вёдра и ступай за водой к колодцу. Мне водица нужна. А потом Зорьку беги доить, она уж, милая, заждалась. Да надо её, родимую, в поле гнать.

Матрёна взяла чистые вёдра, повесила их на коромысло и вышла из дома. Позже, переделав все утренние дела, она только хотела навестить Настасью, но свекровь поручила ей новую работу:

– Беги, Матрёшка, на базар, купи у Ермолаихи липового медку. Батюшка наш страсть как липовый мёд любит. Пущай полакомится!

– У, Кощей несчастный, ещё мёдом тебя кормить! – пробубнила себе под нос Матрёна.

Повязав на голову платок, она взяла корзину и отправилась на базар. Купив у старухи Ермолаихи мёд, она остановилась посмотреть яркие, цветастые платки. И в этот момент нос к носу столкнулась с Настасьей. У той на плечах был накинут новёхонький платок – чёрный, с крупными алыми розами, с бутонами яркой, режущей глаз зелени и весь в золотой окантовке. Видать, купила и тут же принарядилась. Щёки Настасьи раскраснелись от удовольствия, глаза засверкали, но, увидев младшую невестку, она тут же ссутулила плечи, словно боялась осуждения, торопливо стянула платок, скомкала его наспех и сунула под мышку.

– Ты чего тут делаешь, Настасья? – удивлённо спросила Матрёна. – Анна Петровна сказала, что ты болеешь, а ты…

– Ну сказала и сказала. Мне, может, и правда нездоровится!

Настасья сунула бабе с платками блестящую монетку и пошла прочь, высоко задрав голову. Щёки её пылали румянцем, но взгляд был холодный и отчуждённый.

– Тебе, поди, подсобить чем? – неуверенно спросила Матрёна, дотронувшись до Настасьиного плеча.

Настасья сбросила её руку и буркнула в ответ:

– Отстань от меня, Матрёшка! Не больна я. Просто Яков Афанасьич мне разрешил несколько дней не работать.

Матрёна не нашлась, что ответить, лишь открыла рот от удивления, и Настасья скривила губы, резко развернулась и быстрым шагом пошла к дому.

– Платок, получается, тоже тебе Яков Афанасьич купил? – тихо прошептала Матрёна.

Она думала, что её никто не слышит, но тут вдруг позади неё раздался ехидный женский голосок:

– А что, Матрёшка, ты сама-то без нового платка? Со свёкром неласкова, что ль?

Матрёна резко остановилась, развернулась. Перед ней стояла Таисия – высокая чёрнобровая девица с длинным и острым, как у коршуна, носом. Таисия была главной сплетницей на селе, она всегда всё про всех знала. Её так и прозвали – Тайка-всезнайка. Рот у Таисии был большой и никогда не закрывался. Матрёна резким движением схватила любопытную девушку за руку и процедила сквозь зубы:

– Ну-ка, Тайка, ты известная сплетница! Рассказывай мне всё, что знаешь!

– Ай! – вскрикнула девушка. – Ты, Матрёшка, взбесилась али чего?

– Рассказывай, Тайка, я ведь от тебя не отстану!

Глаза Матрёны засверкали. Таисия не понаслышке знала нрав Матрёны. Как-то они столкнулись на вечорке и решили переплясать друг друга. В итоге весёлая топотуха переросла в драку. Тогда они знатно потрепали друг друга – Матрёна расцарапала Таисии левую щёку, а та в ответ выдрала ей целый клок волос.

– Да о чём рассказывать-то тебе, подруга? – насмешливым голосом спросила Таисия.

– Про свёкра моего что знаешь?

Матрёна прищурилась, глядя в хитрое лицо Таисии.

– А то будто сама не знаешь! – загадочно ответила та.

– Если б знала, не спросила бы! Я ведь тебя, Тайка, на дух не переношу, я б к тебе по собственной воле и не подошла бы никогда!

Таисия рассмеялась, запрокинув голову, выдернула свою руку из руки Матрёны и воскликнула:

– Ой, подружка! Ну и дура же ты! Продала тебя твоя тётка старому снохачу, а ты и в ус не дуешь.

– Снохачу? – переспросила Матрёна.

– Угу, – кивнула Таисия. – Все знают, что Яков Афанасьич – снохач. Сыновей своих он так рано женит, чтобы с молодыми снохами любиться. А ты думала отдыхать будешь, пока муженёк твой не повзрослеет?

Матрёна приоткрыла было рот, но, ничего не сказав, отвернулась. А вредная Таисия, увидев растерянность на лице девушки, прощебетала весело:

– Ничего, недолго тебе осталось! Скоро всё сама узнаешь. А потом вместе с Настасьей будешь новые платки на базаре выбирать да глаза в сторону отводить.

Девушка рассмеялась дерзко и звонко. Матрёна побледнела, опустила голову. Ей наконец всё стало ясно. Теперь она поняла, к чему принуждает свёкор Настасью. Кто такой снохач, она прекрасно знала. На вечорках девушки, собравшись плотным кружком, обсуждали разное, в том числе и запретные, стыдные темы – кто кого опозорил, кто от кого на сторону бегает, кто с кем по кустам целуется, кто родил без мужа. Снохачей тоже обсуждали и проклинали их, сплёвывая через левое плечо по три раза, чтобы, не дай бог, кому-нибудь не попасть в такую кабалу. И вот она, Матрёна, попалась. В голове у девушки никак не укладывалось, как родная тётя могла с ней так поступить.

– Чего приуныла, Матрёшка? – весёлым голосом спросила Таисия. – Застращала я тебя?

Матрёна вскинула голову, сжала зубы.

– Не выдумывай! – ответила она, дерзко взглянув на Таисию. – Ты знаешь, что меня напугать сложно. Уж я за себя постоять сумею.

Таисия запахнула кружевную шаль на груди и усмехнулась.

– Ну-ну… – сказала она и, развернувшись, пошла прочь.

Матрёна тяжело вздохнула. Надо было возвращаться, Анна Петровна наверняка её уже потеряла, снова будет ругаться на всю избу. Но, вместо того чтобы идти домой, Матрёна побрела к тётке Серафиме. Женщины дома не было, и ей пришлось около часа ждать её на крыльце – двоюродные сёстры не пригласили в дом. Они осмотрели Матрёну с ног до головы недовольными взглядами и захлопнули дверь перед её носом.

– Мамка не велела тебя пускать, сестрица! – донеслось до Матрёны из-за закрытой двери.

– Вот ведь сестрички, дуры вредные! – вздохнула она.

Пока Матрёна ждала тётку Серафиму, девушки то и дело подсматривали за ней сквозь щель между занавесками. В конце концов Матрёне так это надоело, что она встала перед окном и, убедившись, что поблизости никого нет, задрала подол длинной юбки и показала любопытным сестрицам голый зад. Потом резко повернулась и взглянула сначала на одну, потом на другую.

– Ну? Всё высмотрели, что хотели? Или ещё чего показать?

Девушки покраснели и, взвизгнув, отпрянули от окна. В это время во двор вошла тётка Серафима. Увидев племянницу, она остановилась и удивлённо всплеснула руками.

– Матрёна? А чего это ты тут? Всё ли хорошо?

– Здрасьте, тётушка! А чего мне и в гости уж к вам нельзя зайти? Сестрицы меня и на порог не пускают.

Тётка Серафима поставила свою корзину на землю и, вытерев пот со лба, села рядом с девушкой.

– Чего пришла, Матрёна? Говори, не томи. Если от мужа вознамерилась уйти, я тебя назад не пущу, так и знай.

Лицо женщины напряглось, под тонкой, морщинистой кожей заходили желваки.

– Я, тётя Серафима, спросить кой-чего пришла, – проговорила Матрёна.

Женщина поднялась, расставила ноги и упёрла руки в боки, давая понять, что она, в случае чего, будет непреклонна.

– Ну, спрашивай, коли так, – строго сказала она.

Матрёна отряхнула платье, перекинула чёрные косы за спину и, гордо вскинув подбородок, заговорила:

– Скажи-ка, тётушка, что я тебе такого дурного в жизни сделала? Чем так навредила? За что ты меня возненавидела, что решила так быстро избавиться, отдав меня замуж первому попавшемуся жениху?

– Не выдумывай, Матрёшка! – перебила пылкую речь племянницы тётка Серафима. – Муж тебя выбрал хороший, семья ихняя зажиточная, серьёзная, домина вон какой огромный. Поди, как королевна там живешь? Посмотри, как на ихних харчах щёки-то разъела!

– Ты ведь знала, тётушка, что Яков Афанасьич – снохач? – резко перебила её Матрёна.

Тётка Серафима хотела возразить, но, услышав последнюю фразу, захлопала глазами и приоткрыла рот.

– Ты что мелешь, дура неблагодарная? – закричала она зло, но глаза при этом стыдливо отвела в сторону.

И Матрёна всё поняла.

– Значит, знала… – прошептала она, – знала и всё равно отдала меня, не пожалела.

Тётка Серафима погрозила кулаком дочерям, снова высунувшимся в окошко, в надежде подслушать разговор, потом схватила Матрёну под руку и отвела её подальше от дома.

– Ты, Матрёшка, сплетников-то не слушай! Есть за Яковом Афанасьичем давний грешок, скрывать не буду. Зажил он с женой своего старшего сынка, когда тот на работах был. Девица та, вроде, как и непротив была – мужик статный, подарками балует. Не зря ж говорят, что всяку бабу можно подарком приманить. Вот и он приманил. А как только сын с работ вернулся, так беда-то и приключилась в их семье. Молодушка взяла, да и утопилась в пруду, якобы от стыда. Хотя бабы между собой балакали, что не сама она утопилась, а муж её собственными руками за неверность утопил и сбежал быстрехонько в неизвестном направлении. Потом, говорят, и он руки на себя наложил. Похоронен где-то на чужбине. Никто об нём и не поминает. Так-то…

Матрёна молча слушала, и в груди у неё всё сжималось от такой горькой правды. Тётка Серафима, взглянув в её бледное лицо, положила руку ей на плечо, глаза её внезапно стали добрыми и понимающими.

– Не переживай, Матрёшка. После тех событий уже около пяти лет прошло. Уже средний сын Якова Афанасьича, Мишка, жену в дом привёл. Его самого хоть и забрали в рекруты, но она при семье живёт, никто её не трогает, не обижает. И с тобою всё хорошо будет, не переживай! Яков уже не молод. Не вечно же ему козлом по бабам прыгать!

Матрёна с тоской взглянула на тётку Серафиму и вздохнула. Зачем она вообще пришла к ней? Что надеялась услышать? Извинения? Слова любви и поддержки? Тётка никогда её не любила. После свадьбы она ни разу не пришла, не поинтересовалась, как живётся Матрёне в новой семье. Она поспешила избавиться от неё, прогнала Матрёну из своей жизни. Разве теперь ей будет жаль её?

Девушка вытерла слёзы и пошла прочь со двора, который много лет считала своим родным. Здесь бесполезно искать помощи, никто ей не поможет.

– Может, зайдём в дом? Я самовар поставлю, чайку выпьем! – запоздало предложила тётка Серафима.

Матрёна нехотя обернулась, скривила губы в подобии улыбки и пошла дальше своей дорогой.

– Ох… – тяжело вздохнула тётка Серафима, глядя вслед удаляющейся фигуре. – Да что же с ней делать-то! Всё ей не так!

Матрёна была не из робких. В детстве ей часто доставалось от тётки Серафимы. Пороли её не только за свои шалости, но и за проделки родных тёткиных дочек, чью вину женщина постоянно перекладывала на двоюродную племянницу. «Шалопайка», «баламошка», «визгопряха» – это лишь часть обидных прозвищ, которыми называла Матрёну в детстве тётя.

Матрёна поначалу себя защищать не умела, терпела побои, молча сносила обидные клички, но после тринадцати лет почувствовала силу и начала давать отпор двоюродным сестрицам и даже самой тётке. Из-за этого в их доме часто случались ссоры, ругань и крики. Когда был жив дядя, единственный мужчина в семействе, они ещё как-то себя сдерживали, а когда дядя внезапно помер от заворота кишок, то в доме стало совсем шумно – молодые, пылкие девчонки могли даже подраться, дай им волю. А если уж начиналась драка, то жди беды: либо кому-нибудь полкосы выдерут, либо глаз расцарапают, либо синяков наставят. Не было среди сестёр мира, от этого тётка Серафима и пыталась отдать их всех побыстрее замуж. И начала она, конечно же, с Матрёны.

Никогда тётка Серафима не любила эту чёрноглазую шуструю девчонку. Так уж случилось, что Матрёна попала к ней в трёхлетнем возрасте, после того как родная мать её померла, и уже с детства характер у неё был не сахар. А уж как взглянет девчонка чёрными, как смоль, глазами, так хоть стой, хоть падай! Серафима и так и эдак старалась её приручить, перевоспитать, сломать, но ничего не выходило. Племянница росла, как говорится, оторви и выбрось. Не единожды женщина жалела, что приютила её у себя, но потом за эти мысли ей неизменно бывало стыдно – родная кровь, как-никак.

Матрёна была дочерью её двоюродной сестрицы Марфы, непутёвой, неразумной, дурной, по мнению самой Серафимы. Марфа забеременела бог знает от кого, и мать тут же прогнала её, так сестрица стала скитаться по деревне, словно бездомная бродяжка. У Серафимы тогда уже была семья: муж и две дочки-погодки. Сначала она пожалела Марфу, хотела приютить, но муж не позволил ей этого, сказал – нечего делать потаскухе в их доме.

Марфа не обиделась на Серафиму, не затаила на неё зла. Она покорно ютилась несколько лет по чужим дворам да сараям с грудным ребёнком. А когда сильно заболела и поняла, что умирает, снова пришла к Серафиме просить, чтоб та после её смерти забрала к себе дочку. Серафима тогда глянула на бледное, измученное лицо двоюродной сестрицы и сжалилась, не смогла ей отказать. Марфа вскоре умерла, а маленькая сиротка Матрёна стала жить в семье Серафимы, но родной её здесь никто никогда не считал. Дядя относился к ней с пренебрежением, сёстры к себе близко не подпускали, а сама Серафима была неизменно строга с племянницей.

– Дурная ты девка, Матрёшка! – шептала она ей в ухо. – Ну ничего. Подрастёшь, я тебя быстрёхонько замуж выдам. При муже уж не забалуешь.

Тётка Серафима не на шутку опасалась, что Матрёна пойдёт по стопам матери и принесёт ей дитя в подоле до свадьбы. Поэтому она сочла за божий дар визит Якова Афанасьича. Зажиточный мужик был скуп, строг и придерживался старых традиций: женил сыновей юнцами, чтоб дорастали уже при жёнах и не теряли времени, бегая по юбкам. Серафима так возжелала выдать Матрёну замуж за сына Якова Афанасьича, что из кожи вон лезла, расхваливая её. И всё сложилось так, как ей хотелось. В день, когда Матрёну увезли с приданым в дом мужа, камень упал с плеч женщины. Она достала из подполья бутылку самогона, плеснула в стакан мутной жижи и выпила залпом.

– Ну всё, сестрица. Обещание моё выполнено. Девку я твою удачно пристроила, позаботилась об ней. Не придерёшься. Яков Афанасьич – мужчина надёжный, сыновей своих в строгости держит, значит, и за девкой твоей будет истово следить.

В этот момент за окном хрипло завыл старый дворовый пёс, женщина вздрогнула, но тут же махнула рукой и подлила ещё самогона в свой стакан.

– Ну, за Матрёшку! Пусть в новом доме с мужем и со свёкрами у неё всё сложится хорошо.

Серафима залпом выпила самогон, а потом торжественно стукнула пустым стаканом о деревянную столешницу…

«И вот, получается, зря старалась! Всё зря! Этой дурной девке опять всё не так!» – так подумала Серафима, глядя вслед уходящей Матрёне.

Сплюнув на землю, она небрежно махнула рукой и скрылась в доме.

* * *

Несколько дней Матрёна сказывалась больной и не выходила из своей каморки. Несколько дней ей и вправду было так плохо, что не было сил даже встать с кровати. Так бывает, когда человек разочаровывается во всём разом. Никто не навещал Матрёну в эти дни, она сама так попросила, сославшись на то, что её хворь, вероятно, очень заразная. Но, несмотря на это предостережение, через три дня к ней заглянул сам Яков Афанасьич. Матрёна от неожиданности села на кровати и натянула одеяло до самого подбородка.

– Как себя чувствуешь, Матрёшка? – ласково спросил он. – Поди лекаря тебе надобно позвать?

Матрёна яростно мотнула головой.

– Не нужно лекаря! Мне уже лучше, завтра встану и всю работу переделаю.

Яков Афанасьич улыбнулся и положил широкую, горячую ладонь Матрёне на лоб. Ей было неловко и неприятно, но она вытерпела это прикосновение, сжав зубы.

– Жара нет, щёки розовые, глаза не мутные. Здорова ты, Матрёшка! Неужто просто хитришь и притворяешься?

Мужчина взглянул на сноху, строго нахмурив брови, и она покраснела, отвернулась к стене. Несколько мучительно долгих минут в комнатушке царило молчание. Матрёна смотрела в стенку, но чувствовала, как свёкор сверлит её пристальным взглядом.

«Убирайся поскорее отсюда, старый Кощей!» – подумала про себя девушка.

Но Яков Афанасьич, напротив, подсел ближе и накрыл её руку своей ладонью.

– Знаешь, Матрёна, а я ведь могу сделать так, что ты работать вообще не будешь. Будешь сидеть в комнате да узоры шёлковыми нитками вышивать. Платьев тебе новых куплю. Чего ещё хочешь? Хочешь – платок, хочешь – бусы.