Читать онлайн Я – твое сердце бесплатно

1

Он так и назывался – «Клуб 27».

Это был бар где-то на окраине Милана. Я, конечно, никогда там не была, но это не важно – все равно он уже закрылся.

Почему «Клуб 27»? Это такое выражение. Что-то вроде проклятия, которое навлекли на себя некоторые певцы лет сто назад, в 60-е и 80-е или что-то около того.

«Клуб 27» объединяет людей, умерших в возрасте двадцати семи лет. Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Джим Моррисон. Вполне себе известные личности, к слову сказать.

Могу ли я стать членом этого клуба? Иногда мне нравится думать, что да. Ну, так, просто чтобы пофантазировать и представить себя в компании красивых и проклятых рок-звезд.

Но правда в том, что этого не будет.

Думаю, до двадцати семи я не дотяну.

Я питаю особую любовь к американским кладбищам. По сути, это такие зеленые зоны без заборов или стен, отделяющих их от остальной части города. По ним можно гулять, как по парку, вокруг также много деревьев, а надгробия растут прямо из травы. Не то что наши кладбища – один гравий да искусственные клумбы. Американские кладбища – это уголок свободы. Не уголок счастья или радости, разумеется. Но и не муравейник из могил, поставленных друг на друга, как какая-то многоэтажка для покойников.

Я вздыхаю. Кеды шуршат по гравию.

Я проскользнула в церковь прямо во время церемонии и заняла место на скамье почти у самого выхода. Впереди у алтаря сидели родственники покойного, знакомые, друзья и так далее. Я, разумеется, никого из них не знаю.

Знаю только, что церемония была ужасно скучной. Просто смертельно скучной.

Пение, проповеди, сморкающиеся люди – и отвратительная музыка.

Музыка на похоронах очень важна. На собственную кончину я бы выбрала лучший в мире саундтрек. Не знаю, что-нибудь вроде темы из «Звездных войн» или «Игры престолов». Героическое, одним словом.

От псалмов, которые исполняют на похоронах, меня просто тошнит.

После церемонии все вышли на улицу и отправились на кладбище пешком.

Я пошла за ними, но держалась на расстоянии. На меня иногда посматривали. Гадали, наверное, кто я. Дальняя родственница старика? Племянница? Любовница?

Я старалась ни на кого не смотреть, уткнувшись лицом в носовой платок и изображая нечто похожее в моем представлении на плач человека в полном отчаянии. Думаю, у меня неплохо получилось, потому что меня не только не прогнали, но и ничего не сказали.

После того как гроб опустили в яму и все разошлись, я осталась немного побродить среди могил.

Грустное какое-то кладбище. И церемония тоже грустная.

Не хочу себе такие похороны.

Хочу, чтобы меня похоронили по-другому. Чтобы люди запомнили мои похороны надолго. Может, даже навсегда.

В Новом Орлеане, к примеру, после похорон все танцуют под музыку какого-нибудь джаз-бэнда. Устраивают мегавечеринку, грубо говоря, только на кладбище.

А в некоторых странах покойников вообще не хоронят. Ну, то есть хоронят, но не сразу. На Филиппинах, вот, когда кто-то умирает, родственники надевают на него лучшую одежду и усаживают на стул у входа в дом… с сигаретой во рту.

Клянусь.

Я в интернете читала.

Ну, в смысле, я к сигаретам вообще никогда не притрагиваюсь – курение убивает. А таких, как я, оно убивает еще быстрей. Но если ты мертв, то тебе ведь все можно, да?

Интересно, что сказали бы соседи, увидев мою мумию, присевшую на лестничной площадке возле подставки для зонтиков с сигаретой во рту.

Еще одна очень важная вещь на похоронах – это, конечно же, гроб. Мне всегда казалось, что наши гробы какие-то… скучные. Ну вот скажите, кому охота лежать запертым в блестящем деревянном ящике, обложенном подушками? Я бы предпочла кровать с балдахином. Или космический корабль.

В Гане умершим делают гроб, который напоминает о том, чем они занимались при жизни. Это может быть что угодно: «мерседес», если умерший был бизнесменом или деловой женщиной; гигантская рыба – если рыбаком; банка кока-колы – если работал в баре.

Вообще, я еще не решила, какой гроб хочу. Хотя, наверное, самым подходящим для меня будет гроб в виде больничной койки, учитывая, что я на ней провела большую часть жизни.

Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я иду мимо ровных рядов надгробий.

Лица, имена, даты рождения и смерти.

Обычно народ, глядя на фотографии, приклеенные к могилам, спрашивает себя, какую жизнь прожили эти люди. Что они любили, о чем мечтали и все такое. Романтичное.

Такэру точно думал бы о чем-то таком.

А я – нет.

Мне не интересно, как жили эти люди. Я бы хотела знать, как они умерли.

Почему никто не додумался писать об этом на надгробиях вместо никому не нужных слащавых фраз?

Такой-то и такой-то родился тогда-то, умер тогда-то: упал со скалы, делая селфи. Или такая-то растакая-то родилась в один день, умерла в другой, после того как съела весь арахисовый торт, не зная, что у нее аллергия.

Так было бы гораздо интересней.

А сейчас все так банально…

И снова одышка.

Надо найти скамейку.

Я сажусь и чувствую, как в груди странно и беспорядочно колотится сердце. Открываю сумку, которую ношу с собой, и проверяю провода. Вроде все в порядке, батарея заряжена.

Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и дышу.

Медленно вдыхаю носом и так же медленно выдыхаю через рот. Я делаю это несколько раз, пока сердцебиение не возвращается в норму – насколько оно вообще может быть в норме у таких, как я.

Усталость не прошла, но на меня, по крайней мере, больше не давит тяжеленный пресс.

Я вспоминаю про телефон и достаю его из кармана джинсов. Звук отключен еще с тех пор, как я вошла в церковь: нехорошо соваться на чужие похороны с включенной мелодией звонка. Иногда необходимо проявить немного такта.

У меня куча уведомлений, и почти все – от Такэру.

ТАКЭРУ

Привет, что делаешь?

16:05

Я пеку торт!

16:05

Эксперимента ради. Приедешь и увидишь.

16:06

Торт будет сладкий, пышный и ооочень жирный.

16:06

Ладно, шучу. Не особо жирный, я использовал растительные сливки и все такое.

16:08

Короче, полезный торт, во!

16:08

А ты где?

16:30

Торт готов!

16:30

Щас буду пробовать.

16:31

Ммм, божественно!

Представляю твое лицо, когда ты его попробуешь.

16:40

Ты где? Все в порядке?

17:01

Переживаешь из-за завтра?

17:01

Я улыбаюсь.

Уже почти 18:00.

Я вышла прогуляться. Извини, телефон был выключен.

17:58

ТАКЭРУ

Ты опять на похоронах?

17:59

…

17:59

Ты отключаешь звук только на похоронах и в операционной.

18:00

И под наркозом!

18:00

Ну, и как прошли похороны?

18:01

Господи, я уже совсем…

Спрашиваю, как прошли похороны…

18:01

Как обычно. Банально, скучно, ужасная музыка.

18:02

Ты ведь сейчас не о Бриджертонах?

18:03

Какой там. Здесь не было ни одного герцога с золотой задницей.

18:02

Я отказываюсь смотреть эту ерунду.

Ты домой вообще собираешься? Завтра в силе?

18:04

Я кое-как встаю и ковыляю дальше.

Может, и вправду домой пойти.

Мне здесь больше нечего делать.

Хотя, если честно, мне и дома нечего делать.

Но папа наверняка захочет провести вечер вместе.

Я просматриваю аккаунт Такэру, листаю его сторис и вижу, как он печет торт на огромной кухне в «бед энд брекфаст», а затем угощает им клиентов, расположившихся на веранде с видом на озеро и закат.

Даже не подозревала, как по всему этому соскучилась.

Вот так получается: Такэру готовит десерты в своем родном Кальде, крошечном городке на озере Маджоре, а я почему-то торчу здесь, в Милане. Среди серых могил на горячем гравии, впитавшем жар июньского солнца.

Школьный год еще не закончился, но мы уже практически на каникулах. Два дня назад произошел какой-то несчастный случай с девочкой из выпускного класса и ее парнем. Я толком не поняла, что там стряслось, но вся школа была в шоке, потому что этот парень, Эдоардо Маркони, был типа всеобщим любимчиком.

А ее звали Аврора Вольтерра, я пару раз видела ее в коридоре. Она очень странно одевалась. Хотя Кати вот нравилось.

Короче, после этого инцидента учителя пытались вести уроки, но получалось у них плохо. Все мы думали о другом.

Ну да ладно. До конца года осталось совсем немного, и, кажется, меня таки переведут в следующий класс. Из жалости, надо думать. В прошлом году учителя были менее милосердны. У меня было слишком много пропусков, и, хотя все они были по состоянию здоровья, меня все равно оставили на второй год.

Получается, через несколько месяцев я пойду в выпускной класс. Потом экзамены.

А потом?

Рано об этом думать.

Завтра меня ждет гораздо более важное испытание.

Я отрываю взгляд от экрана и понимаю, что забрела в незнакомую часть кладбища.

Надгробия возвышаются над обычными плитами, окаймленными узкими дорожками гравия, но вокруг никого. И не потому, что кладбище скоро закроется.

Я подхожу к одной из могил. Выгравированные слова наполовину сколоты, как будто кто-то соскоблил их наждачной бумагой.

И так на всех соседних могилах.

Работа времени.

В этой части кладбища похоронены люди, которые умерли в начале XX века и даже немного раньше. Блуждая среди теней, вытягивающихся вокруг меня, я замечаю, что здесь все еще более серое.

И тусклое.

Ни безделушек, которые родственники оставляют на могилах, ни цветов, даже засохших.

Сюда вообще кто-нибудь приходит?

Я останавливаюсь посреди дорожки.

На мгновение кажется, что у меня снова перехватило дыхание.

Но на этот раз дело не в сердце.

Это одиночество.

Не мое, я переписываюсь с лучшим другом.

Одиночество людей, которые здесь похоронены.

Все, я домой. Зацени, куда меня занесло.

18:15

Я снимаю на видео заброшенное кладбище и надгробия тысячелетней давности и отправляю Такэру.

ТАКЭРУ

И никто не принес этим бедолагам даже цветочка?

18:20

Мне хочется его обнять.

Любой другой человек сказал бы, что я вечно зацикливаюсь на какой-то ерунде. Они давно умерли, не все ли теперь равно и т. д. и т. п.

Шла бы лучше домой и занялась делами поважнее.

А вот Такэру сразу меня понял.

Ты знаешь язык цветов?

18:21

ТАКЭРУ

Я нет, зато Гугл знает!

18:21

Я захожу в поисковик.

И знаю, что Такэ делает то же самое за десятки километров от меня, на своей веранде с видом на озеро.

Каллы символизируют любовь.

18:25

ТАКЭРУ

А фиолетовые каллы – любовь, которая длится вечно.

18:25

На своей максимальной скорости я иду к цветочному киоску. У меня не так много денег, но хватает на приличный букет фиолетовых калл.

Когда я возвращаюсь к старым могилам, сторож уже закрывает ворота в эту часть кладбища.

– Пожалуйста… – говорю я, запыхавшись от ходьбы и показывая букет.

Тощий сторож с жестким вытянутым лицом недовольно фыркает, но не препятствует. Он встает у ворот, а я выбрасываю бумагу, в которую был завернут букет, и обхожу могилы. Все могилы.

И на каждой оставляю цветок.

Любовь, которая длится вечно. Даже если вас веками никто не навещает, вы не одиноки.

Ну, то есть мы все одиноки. Все вместе.

После моего обхода этот уголок выглядит уже не таким серым и пустым.

Я улыбаюсь сторожу. Он поджимает губы и кивает.

Пора домой.

Завтра у меня серьезное испытание.

И это не выпускной экзамен.

2

Проблемы с сердцем у меня начались еще в лицее.

Настоящие проблемы, это не какая-то тухлая любовная метафора.

Первый приступ случился во время тренировки по дзюдо. Мы бежали пару кругов по спортзалу для разминки.

Я сильно запыхалась, но подумала, что это нормально: я тогда была не в лучшей форме. Обычное дело, когда целыми днями сидишь на стуле. С утра за партой в школе, потом за письменным столом дома. Уроки, домашка, уроки, домашка, уроки, домашка. Мы только перешли в лицей, а на нас уже давили со всех сторон.

Папа переживал еще больше меня. Он преподавал математику в той же школе, только в другой параллели. Каждые десять минут он заглядывал в мою комнату под каким-нибудь нелепым предлогом, чтобы убедиться, что все в порядке и мне не нужна помощь.

Я отвечала сразу, как только его голова просовывалась в дверь. Наугад. То да, то нет. Черт побери, мне было четырнадцать. Я могла самостоятельно выполнять свои чертовы домашние задания.

Ему, кстати, не очень нравился мой лексикон. Он считал, что я говорю слишком вульгарно и архаично для четырнадцатилетнего подростка. Думаю, во всем виноваты книги. У меня всегда их было полно.

Я много читала.

Раньше.

А потом настал День Тренировки по Дзюдо. Мне нравилось заниматься, хотя дзюдоист из меня был так себе. Но, блин, какая разница, мне нравилось дзюдо! Кто сказал, что нравиться может только то, что ты умеешь делать идеально? Я и в Mario Kart люблю играть, хотя всегда прихожу последней.

В общем, в тот день я вместе со всеми, как обычно, бежала по периметру спортзала. Запыхалась. И еще у меня появилось странное ощущение в желудке, как будто я переела шоколада. Но я-то знала, что в тот день никакого шоколада не ела. Я продолжила бежать. А потом все вокруг меня вдруг почернело. Звуки отдалились, пол стал ближе.

Я потеряла сознание.

А когда пришла в себя, надо мной склонялись незнакомцы в флуоресцентной оранжевой униформе. Меня подняли, положили на носилки и втолкнули в машину скорой помощи.

Мы приехали в большую больницу.

И вот тогда я слегка занервничала. Вокруг суетились люди, я понятия не имела, что происходит. Только с ужасом понимала, что мне задрали футболку, а грудь, открытую четырем ветрам, утыкали бумажными дисками, подключенными к устройству, которое издавало странный сбивчивый писк.

Я была уверена, что сейчас меня жахнут электрическим током и кто-нибудь обязательно крикнет: «Еще разряд!», а кто-нибудь другой драматично завопит: «Мы ее теряем!»

Я попыталась сесть на каталке, пока меня везли по больничному коридору. До этого я даже не представляла, как выглядит больница внутри. Насколько знаю, я была там всего один раз, когда родилась.

– Мы позвонили твоему папе, – сказал кто-то, оказавшийся женщиной с коротко подстриженными седыми волосами и пронизывающими насквозь глазами. – Меня зовут Мария Келлер. Я врач. Нам надо тебя осмотреть.

Я смогла только сказать, что требую адвоката.

Адвокат, конечно, не пришел.

Зато пришел папа.

Один, без мамы. Мама, как всегда, была на высоте тысячи метров. Разносила коктейли на каком-нибудь авиалайнере в каком-нибудь бизнес-классе.

Когда тебе четырнадцать, твой папа определенно лучше любого адвоката на планете Земля. Он держал меня за руку все время, пока мы были в больнице. Я знала, что папа все уладит.

Но ошибалась.

Спустя несколько часов и кучу анализов доктор Келлер провела нас в свой кабинет.

Насколько я поняла, меня «стабилизировали» и мои «жизненные показатели» были в норме. У меня и вправду перестал болеть живот, не было и ощущения, будто я объелась шоколада. Честно говоря, в тот момент я бы от него не отказалась. По словам профессора Люпина из «Гарри Поттера», шоколад прогоняет страх, и я с ним полностью солидарна.

Из той нашей встречи с доктором Келлер я запомнила только три слова: семейная дилатационная кардиомиопатия.

С того дня моей семьей стали многие люди, которых я раньше не знала.

Доктор Келлер, медсестры, санитарки.

А еще я узнала, что такое анализы, электрокардиограммы (я тогда еще не умела выговаривать это слово, не сломав язык) и много других противных вещей.

Например, когда тебе дают подышать усыпляющим газом, а потом вскрывают грудную клетку, чтобы попытаться исправить сердце, которое работает не так, как надо.

Со мной такое проделывали неоднократно, и каждый раз папа уверял, что все хорошо. Думаю, он так говорил только потому, что после всех этих операций я не умерла. Но мы оба и доктор Келлер знали, что все становилось только хуже.

В ту первую встречу с Келлер я поняла, что папа не сможет меня спасти. Это просто не в его власти. Мой мир рухнул. И кажется, его тоже.

Болезнь была у меня с рождения, просто раньше никак не проявлялась. Я будто узнала, что внутри у меня была бомба замедленного действия, которая в конце концов взорвалась и унесла половину моего сердца. Моя сердечная мышца не работала как положено, и с этим надо было что-то делать.

Все закончилось тем, что мне установили одну штуковину. Такэру называет ее стальным сердцем. Я называю ее Польдо в честь плюшевого мишки, которого я потеряла в первом классе во время поездки в горы. А доктор Келлер называет ее VAD. Польдо-VAD заставляет мое сердце биться в нужном ритме.

Все это вдруг вспомнилось сегодня, когда я садилась с папой в машину.

Мне уже девятнадцать, я все еще не умерла, а внутри у меня вместо моего разбитого сердца бьется стальной прибор.

Сегодня мы с папой едем в больницу.

Вот это событие, да?

Мы пробираемся под арками, нависающими над входом, и попадаем в нечто вроде внутреннего дворика.

Нигуарда – это больше, чем больница. Это целый город со множеством зданий, разделенных дорожками и самыми настоящими асфальтированными дорогами.

Мы идем к северному корпусу в отделение детской кардиологии. Оно расположено в современном здании с белыми кирпичными стенами и большими окнами. Подняв голову, я смотрю на второй этаж, пробегаю глазами по окнам больничных палат и останавливаюсь на окне в дальнем углу с южной стороны. Это лучшая палата, в которой я когда-либо лежала. И не потому, что она какая-то особенная, все палаты в больнице одинаковые. Заслуженной славой среди пациентов (и медсестер) эта палата пользуется за вид из окна. Там, прямо перед зданием, растет огромная магнолия, а за ней стоит скамейка. Вот за эту скамейку и любят палату в дальнем углу с южной стороны.

Войдя внутрь, мы проходим мимо регистратуры.

Кивком с нами здоровается охранник, невысокий коренастый парень. Папа отвечает ему тем же. Я направляюсь прямиком в амбулаторное отделение здесь же, на первом этаже. Я давно не смотрю на указатели – и без них прекрасно ориентируюсь. Я знаю здесь каждый поворот, каждый угол, каждую дверь. Эта больница уже много лет – мой второй дом.

Я подхожу к кабинету доктора Келлер, тому самому, в котором пять лет назад она сообщила мне о моей болезни.

Перед дверью стоит несколько стульев.

Один из них занят.

Увидев меня, Такэру вскакивает и идет мне навстречу.

Ноги у меня становятся как желе.

Он обнимает меня.

Я зарываюсь лицом в его плечо, которое на несколько сантиметров выше моего. Всегда думала, что из-за своей наполовину японской крови он так и останется маленьким и тощим, а он вырос в какого-то великана. Поджарого и худого, но все равно великана.

– Как дела, карлик? – спрашивает он.

– А у тебя, вкусная фрикаделька Такэ-яки?

Я кусаю его в плечо, и он отскакивает, улыбаясь.

– Боишься?

Я не хочу плакать. Не должна плакать.

Но я не хочу входить в кабинет Келлер.

– Вообще нет. Ты ведь все это уже проходил. Так что я точно знаю, что они со мной сделают.

Я хватаюсь пальцами за ручку кабинета. И опускаю ее вниз.

В кабинете я сажусь перед столом Келлер. Папа и Такэру садятся рядом со мной: один справа, другой слева.

Келлер приветливо улыбается.

По-хорошему Такэру здесь быть не должно. Он мне не родственник, а все беседы с врачами должны быть строго конфиденциальными, ну, или как там это называется. Но Келлер знает нас обоих так давно, что и бровью не ведет.

Ты готова, Бьянка? Готова услышать вердикт?

Келлер долю секунды смотрит на моего отца. Потом прочищает горло. Перед ней на столе лежит моя медицинская карта. Приличная такая папка, примерно той же высоты, что последняя книга «Сумерек», этот бесконечный кирпич, написанный от лица зануды Эдварда.

– Бьянка, – начинает Келлер, глядя на меня из-под очков. – Тебе хорошо известно твое состояние, поэтому обойдемся без ненужных вступлений.

Я никак не реагирую. На это нужно что-то отвечать? Я молчу.

Такэру вытягивает руку и сжимает мою ладонь.

Я не двигаюсь.

– Ты наблюдаешься у нас уже несколько лет, и за это время мы перепробовали все возможные методы терапевтического и хирургического лечения, – продолжает Келлер, открывая медицинскую карту и глядя на верхний лист. – В последние месяцы ты сдала множество анализов и прошла массу обследований, иногда довольно неприятных.

Вспоминается, как пару недель назад мне пришлось прийти в больницу, чтобы мне вставили трубку в пах. Врачи хотели добраться до моего сердца, перемещая трубку по кровеносным сосудам. В верхней части трубки была камера.

Не каждому выпадает такой шанс, да? Заснять свое сердце изнутри. Я спросила, можно ли выложить видео к себе на страничку, но мне не разрешили. Жаль, я бы набрала миллионы просмотров.

Доктор Келлер все говорит и говорит. От папы так несет напряжением. Он похож на фонарный столб, втиснутый в пластиковый больничный стул. Надеюсь, он не сломается.

– Вчера состоялся общебольничный консилиум. Мы решили, что лучшим вариантом для тебя будет трансплантация.

У меня подпрыгивает желудок.

Такэру крепче сжимает мою руку.

Все-таки трансплантация.

Келлер рассказывает, что меня ждет. Список ожидания. Туманные сроки. Необходимость найти подходящего донора.

– Ты готова к этому, Бьянка?

По сути, она спрашивает: «Ты готова надеяться, что кто-нибудь протянет ноги и любезно отдаст тебе свою сердечную мышцу, чтобы ты могла продолжать свое жалкое существование?»

Я готова?

Я смотрю на Келлер. Мы знакомы уже много лет. Она всегда была уравновешенной, холодной и рассудительной.

А сейчас у нее как будто слегка дрожат губы.

Рядом раздается сдавленный всхлип.

Папа сжимает мою руку и смотрит на меня. Он не осмеливается говорить.

Я готова?

Нет, думаю я.

– Да, конечно, – вылетает из моего рта, а потом еще: – Спасибо за вашу заботу обо мне.

Не могу сказать, что атмосфера в кабинете разрядилась. Хотя теперь, конечно, солнце светит в окно немного ярче. Так, наверное, должны думать все сидящие в этой комнате.

Все, кроме меня.

Келлер, воодушевившись, пускается в длинные объяснения и перечисляет шаги, которые нам надо будет предпринять. Обследования, ожидание. Она объясняет, что и после пересадки мне придется постоянно наблюдаться. Надо будет продолжать лечение и соблюдать определенные правила.

– Ты должна заслужить это сердце, Бьянка, – говорит Келлер.

Я киваю.

Так себя, наверное, чувствуют космонавты, запущенные в космос.

В полную пустоту.

Мы выходим из кабинета и сталкиваемся с родителями Такэру.

Они здороваются с папой и начинают болтать как старые приятели. Дети с сердечными проблемами – неисчерпаемая тема для разговоров. Тем более дети с сердечными проблемами, которые проводят вместе по два выходных в месяц.

– Ну вот, теперь мы официально в одной команде, – с улыбкой говорит Такэру.

– Только я во взрослом составе, а ты в списке сопляков, – отвечаю я. – Тебе вручили воздушный шарик, когда ты вступил в клуб? Или плюшевого мишку?

Такэру показывает мне язык.

Но я не успеваю ответить, потому что Келлер появляется в дверях кабинета и жестом приглашает Такэру с родителями войти.

– Можешь меня не ждать, – говорит он. – Мне все равно не скажут ничего нового. Опять что-нибудь про лекарства и дозировку.

– Какая скука, – фыркаю я. – Тогда спишемся позже!

Мы крепко обнимаемся.

И наконец расстаемся.

– Я в душ, – говорю я, едва за нами закрывается входная дверь.

Не хочу слушать очередную ободрительную речь от папы.

Я знаю, что ему это нужно. Знаю, что он хочет верить, что все будет хорошо. Знаю, что он думает, что я заслуживаю новое сердце, а кто-то заслуживает смерти – чтобы я могла жить дальше, а он мог забыть обо всем этом как о страшном сне. Может, он и прав.

Он заслуживает того, чтобы забыть обо всем и быть счастливым. И мама тоже.

Я запираюсь в ванной и открываю кран.

Потом достаю телефон и читаю сообщение от Такэру.

Всего одно, как ни странно.

Привет! КАК ТЫ?

12:25

Как человек, которому сказали, что его железное сердце нужно заменить на сердце из мяса.

12:25

Ну, чисто технически у тебя пока сердце из мяса, какое-никакое.

12:26

Я в порядке, мистер Лист ожидания для малых деток, а Вы?

12:27

Я не стану реагировать на твои искрометные шутки, потому что у меня есть предложение получше. И я наконец могу его сделать…

12:27

А??

12:28

Давай поспорим?

12:29

?????????

12:29

Давай поспорим, что я получу новое сердце раньше тебя.

12:29

Я идеальный кандидат: у меня более серьезная патология и идеальная физическая форма. Не говоря уже о самурайской дисциплине.

12:29

То, что твой отец-вегетарианец держит тебя на хлебе и овощах, еще не означает, что ты в лучшей форме, чем я.

12:30

И в любом случае я не могу конкурировать с фрикаделькой Такэ-яки, я отказываюсь!

12:30

Перестань называть меня фрикаделькой, карлик.

12:30

В любом случае вегетарианская диета гарантирует более долгую жизнь. И потом, я ем мясо два раза в неделю, согласно диетическим предписаниям, которым я следую неукоснительно.

12:30

Я вспоминаю о пачке чипсов, спрятанной у меня под кроватью, и прикусываю язык.

В любом случае у тебя есть одно слабое место, которого нет у меня, так что я, скорее всего, выиграю пари. И вообще это глупо. На некоторые темы лучше не шутить.

12:31

Сказал человек, который ходит на чужие похороны и планирует свою Идеальную Похоронную Церемонию.

12:31

Это называется дальновидность, Такэ-яки.

12:31

А что у меня за слабое место?

12:31

Твой рост. Найти сердце твоего размера намного труднее.

12:32

Я всегда знал, что у меня слишком большое сердце для этого жестокого мира. Но я все равно выиграю.

12:33

Спорим?

12:33

Какое же ты надоедливое дитя.

12:34

Хорошо, хорошо.

12:35

Спорим.

12:35

3

У человека частота сердечных сокращений составляет шестьдесят-семьдесят ударов в минуту.

В году больше пятисот тысяч минут, или тридцать шесть миллионов семьсот тысяч ударов сердца.

Средняя длина человеческой жизни равняется почти трем миллиардам ударов сердца.

Они кажутся бесконечными, но это не так.

Сколько ударов продлится моя жизнь?

А жизнь Бьянки?

В нашу первую встречу я ее не сразу увидел. Сначала я ее услышал.

Это был крик, достойный Лаудреда с явной тенденцией в финале перерасти в вопль Эксплауда[1].

Я сидел в своей палате, тестировал разные способы распределения таблеток по группам. Сначала я рассортировал таблетки по цвету, но потом решил попробовать разобрать их по времени, в которое их надо принимать.

Я тогда еще не очень понимал, что у этих разноцветных дисков внутри, но мне нравилось перебирать их. Это давало мне ощущение, что я держу ситуацию в своих руках. В буквальном смысле.

Поэтому я не очень обрадовался, когда из-за этого крика выронил пузырек с красными таблетками и они рассыпались по одеялу, нарушив мою тщательно продуманную композицию.

Я фыркнул, сложил все обратно в три исходные упаковки и поставил на тумбочку рядом с бутылкой воды, заполненной на девяносто процентов, пластиковым стаканчиком и пакетом с десятью бумажными носовыми платками.

Пока я все это проделывал, крики продолжались.

На соседней кровати никого не было, а мама ушла к автоматам за кофе.

Поэтому я встал, надел синие тапочки и выглянул из палаты в коридор. По нему, как обычно, ходили туда-сюда медсестры и врачи. На первый взгляд – ничего необычного. А крик между тем не стихал. Разве в больнице не должны соблюдать тишину?

Я потянулся к стулу у кровати, взял свой зеленый в желтую полоску халат и аккуратно обернул его вокруг тела. Потом вышел в коридор и, нахмурившись, направился к источнику раздражающего шума.

Он исходил из комнаты в двух палатах от моей.

Подойдя ближе, помимо крика, который в несколько децибел превышал допустимый в помещении уровень шума, я услышал голоса мужчины и женщины, которые старались говорить приглушенно и сочувственно.

Я заглянул в палату. И увидел ее.

На кровати с закатанными рукавами сидела пухлая девочка с большими темными глазами и рыжими волосами, выбившимися из хвоста. Стефи одной рукой гладила ее толстощекое лицо, а в другой держала иглу с бабочкой, прикрепленную к длинной трубке от маленькой прозрачной бутылки. У девочки пытались взять кровь из вены.

В отделении детской кардиологии Стефи – что-то вроде ангела-хранителя. Она работает там целую вечность и сразу стала моей любимой медсестрой, потому что обожает сладкое и умеет избавлять от страха так, будто смывает грязь под проточной водой.

Но в тот день что-то пошло не так.

Девочка зажмурилась. По ее щекам и пижаме текли крупные слезы. Она была похожа на несгибаемого манекена. Точнее, на несгибаемого манекена в истерике.

– Милая, я знаю, это больно, – говорила Стефи. – Но, как только я найду вену, все тут же закончится. Одна минута – и все, обещаю.

Понятно.

Стефи нужно было взять кровь, но она не могла попасть иглой в вену. Может, потому что у девочки были пухлые руки.

«Со мной такого никогда не случалось», – подумал я, хватаясь за локти, выпирающие из халата.

В общем, ситуация явно зашла в тупик: девочка не давала себя уколоть, потому что боялась или потому что ей было больно, а Стефи нужен был образец крови.

Я шагнул вперед и кашлянул, чтобы обратить на себя внимание.

Стефи и девочка повернулись в мою сторону.

Я медленно подошел к столику у правой стены напротив кровати, а точнее – к диспенсеру для салфеток. Салфетки были квадратными и такими плотными, будто их делали из пластика. Я взял одну и подошел к девочке.

– Такэру, тебе что-нибудь нужно? – спросила Стефи, явно недоумевая, какого черта я делаю в этой палате и как разрешить проблему с пухлыми ручками, не разнеся при этом всю больницу звуковой ударной волной.

Я кивнул и повернулся к девочке. Вблизи стало видно, что она старше меня. Может, даже намного старше.

Во мне проснулась гордость: я, шестиклассник, утешаю старшеклассницу!

Я закатал рукав халата и пижамы и показал ей свое запястье. Его, как браслет, обхватывал кусок лейкопластыря, прижимая трубку, воткнутую в руку. Трубка для капельницы. Уж точно намного хуже, чем игла для забора крови.

Девочка – Стефи называла ее Бьянкой – смотрела на меня, сморщив плотно сжатые губы.

Я стал сгибать салфетку то в одну сторону, то в другую. Потом загнул вниз верхний угол.

Бьянка смотрела на меня и молчала.

А я продолжал складывать салфетку, пока она не превратилась в журавлика. Оригами получилось не то чтобы идеально, шея у моей птицы немного кривила вправо, но все же это был добротно сделанный журавль.

Я положил бумажную птицу на тумбочку и сказал:

– Бумажные журавлики исполняют желания. И защищают.

Бьянка все так же молча смотрела на меня.

– У японцев есть легенда, что, если сделаешь тысячу бумажных журавликов, они исполнят твое желание.

– Что ты вообще знаешь о японцах?

– А ты посмотри, какие у меня красивые миндалевидные глаза.

– Действительно. Извини, – сказала Бьянка, все еще хмурясь. – Но на тысячу журавликов все равно нужно потратить уйму времени.

– Я их делаю очень быстро, – с улыбкой ответил я, выпятив грудь. – У меня на одного уходит всего три с половиной минуты, то есть двести тридцать ударов сердца. Вот, смотри.

Я взял еще одну салфетку и снова начал представление.

Бьянка подняла брови. Она, наверное, не поняла и подумала, что я чокнутый.

– Я уже выросла из того возраста, когда верят в легенды, – буркнула она. – Тебе легко, ты еще маленький.

– Я тоже не верю, – резко ответил я.

Хотя на самом деле я верил. Еще как верил. Я, может, и сейчас верю.

– Вот. Видишь? Их уже два. Если хочешь, я еще могу сделать.

Бьянка, кажется, по-прежнему ничего не понимала, но кивнула и наконец вытерла щеки.

Мужчина – по-видимому, отец Бьянки – протянул мне диспенсер с салфетками, широко растянув губы в благодарной улыбке.

Я взял салфетку, сделал еще одного журавлика и поставил его рядом с двумя другими.

Потом показал Бьянке, как их складывать. Она неловко и медленно орудовала пальцами, делая много ошибок. Но через несколько минут к трем моим журавликам присоединился еще один. Очень кривобокий.

Он был таким смешным и нелепым, что я не мог не рассмеяться. Бьянка тоже засмеялась.

– Мне очень больно, – призналась она. – Это все невыносимо. Я больше не могу.

И говорила она не только об анализах крови.

– Я тоже.

Бьянка убрала за ухо рыжую прядь. Потом вздохнула и протянула руку Стефи. Медсестра все это время не вмешивалась, наблюдая за нами.

Потом взяла руку Бьянки и поднесла иглу к коже.

– Смотри на журавликов, – сказал я. – Они, может, и не исполняют желания, но защищают сто процентов.

Я тоже смотрел на наши оригами, слушая журчание крови, стекающей в пробирку. Стефи управилась за пару минут.

Только когда она отпустила Бьянку на свободу с комком ваты, прижатым к руке, плакса-старшеклассница мне улыбнулась.

– Меня зовут Бьянка. Я здесь уже два дня. Несколько месяцев назад я потеряла сознание на тренировке по дзюдо, и теперь мне предстоит операция на сердце.

– Я Такэру. Я здесь уже неделю, и мне тоже должны сделать операцию на сердце.

Мы начали общаться.

С тех пор прошло пять лет. Семнадцать с половиной миллионов ударов сердца.

Все это время мы поддерживали контакт.

И делали журавликов.

Может быть, они и не могут исполнить наши желания, но с ними определенно спокойнее.

– Он бы идеально подошел. Он лучший на стометровке!

– Сколько ему?

– Девятнадцать.

– Эм-м-м…

– А что? По-моему, то что надо. Посмотри, какие у него кубики! Он же в отличной форме…

– Да, но ты сказала, что он туповатый, – бурчу я, выхватывая у Бьянки телефон.

Не знал, что ей нравятся качки.

– При чем тут это? Он же должен подарить тебе сердце, а не мозги!

– Ну, не знаю…

– Боишься, что его сердце слишком здоровое, чтобы поместиться в твоем тощем тельце?

Я бью ее подушкой по голове.

Мы смеемся.

Через минуту у нас начинается одышка.

У людей с больным сердцем бои на подушках почти всегда заканчиваются, не успев начаться.

Мы у меня дома на озере Маджоре. Бьянка приехала час назад, ее привез отец. Мы будем вместе все выходные. Мы столько лет проводим выходные вместе, что это уже не кажется чем-то необыкновенным. В моей комнате давно стоит вторая кровать, и она сразу стала «кроватью Бьянки», хотя иногда у меня на ночь остаются и другие друзья.

И все же эти выходные особенные. Бьянке только что сообщили, что ей сделают пересадку сердца. Это здорово, правда? Ну, то есть, наверное, в понимании нормальных людей это совсем не здорово. Но, когда она обзаведется новым сердцем, у нее больше не будет проблем со здоровьем. Никогда. Новое сердце, новая жизнь!

Мы лежим на моей кровати животами кверху. Телефон Бьянки, в котором мы просматривали профили ее одноклассников, валяется у моей правой ноги. Надо бы его подвинуть, он на самом краю кровати, в шатком равновесии. Но я ничего не делаю. Я могу думать только о том, что между моей левой ногой и ее правой ногой примерно три сантиметра.

Бьянка потягивается, и это расстояние исчезает. Теперь ее правая нога лежит прямо поверх моей. Сквозь джинсы ощущается ее тяжесть.

Только бы случайно не двинуться.

Бьянка ничего не замечает.

– Опять твоя старая привычка? – говорит она, указывая на приоткрытую дверь.

Мама с папой взяли с меня обещание никогда не закрывать двери. Где бы и с кем бы я ни был.

Отчасти так положено по фэншую: энергия должна струится свободно или что-то в этом роде. Отчасти я думаю, что они хотят быть уверены, что со мной все в порядке, что я не упал вдруг в обморок и всякое такое.

Надеюсь, что причина в этом, думаю я, глядя на Бьянку. Она ниже меня, у нее округлое гармоничное тело. И футболка с надписью: «Разве невнимание к окружающим – не лучшее доказательство влюбленности?»

– Да нет, понимаешь, это просто…

Бьянка переворачивается на живот и смотрит на меня. Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Я не могу точно посчитать расстояние между нами, но знаю, что еще никогда не видел ее глаза так близко.

– Они боятся, что я могу развратить тебя? – шепчет она, подмигивая.

Потом отодвигается и садится. Теперь мы не соприкасаемся ни одной частью тела. Нас разделяют миллионы сантиметров.

– Тебе это не кажется оскорбительным? – спрашивает Бьянка.

– Что ты можешь развратить меня?

– Что они никак не могут смириться с тем, что мы с тобой практически брат и сестра. В смысле, это был бы инцест какой-то.

Я молча смотрю на свои пальцы. На одном носке – микроскопическая дырочка на месте большого пальца. Бьянка ее никогда не увидит, а меня она страшно раздражает. Я не могу больше думать ни о чем, кроме этой крошечной дырки.

Но лучше уж думать о ней, чем о том, что только что сказала Бьянка.

– И потом, – продолжает она, – ты еще маленький!

– У меня рост метр восемьдесят.

– Тебе шестнадцать! Ну, сам подумай. Ты ведь маленькая фрикаделька Такэ-яки!

– В Штатах я уже мог бы водить машину.

– В Штатах пасту едят с кетчупом.

Я встаю и принимаюсь рыться в ящике стола: не хочу больше видеть дырявый носок. И не хочу думать о том, что Бьянка считает меня маленьким, как фрикаделька. Тем более что я не люблю фрикадельки, терпеть их не могу.

Бьянка копается в своей сумке. Как она умудрилась засунуть в нее все, что ей может понадобиться в выходные?

– А если тебе позвонят из больницы? – спрашиваю я, указывая подбородком на закрытый чемодан, стоящий у стола.

Он готов уже год, но я им еще не пользовался. Только менял в нем одежду с наступлением нового сезона.

Когда мне позвонят, я выйду из дома меньше чем через минуту.

Этот упакованный чемодан – лучшее, что есть у меня в жизни.

Может быть, он даже лучше, чем Бьянка.

Может быть.

– Не позвонят. Меня же только вчера внесли в список. Не думаю, что мой Идеальный Донор откинется так быстро!

– Не говори «откинется»…

– Черт, я забыла аптечку в машине.

Бьянка вскакивает и бежит вниз.

Я слышу, как она зовет своего отца, который болтает с моими родителями у стойки регистрации нашего «бед энд брекфаст».

Чуть позже в комнате материализуется фиолетовый пенал, набитый таблетками и разными лекарствами. Бьянка рассеянно швыряет его в тот же угол, в который втиснула свою сумку, между шкафом и столом.

Мне не нравится, как она хранит лекарства. Они у нее не рассортированы. Почему бы не разделить их по дням? Или хотя бы по цвету. Ума не приложу, как она в таком бардаке понимает, когда и как их пить.

Я вот приспособил для этой цели ящик для инструментов. Переделал его в органайзер для таблеток и прочих медикаментов. В нем есть семь отсеков с названиями дней недели. В каждом отсеке лежат таблетки в пластиковых пакетах. К каждому пакету приклеена этикетка, а на этикетке написано время, в которое надо принимать лекарство.