Читать онлайн История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы бесплатно

История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы

Предисловие

История Америки, самой молодой, но во многом самой незаурядной из великих держав, интересна тем, что в ней как бы повторена история человечества. В сжатом виде в ней можно проследить развитие различных социальных, экономических и политических систем. Америка интересна тем, что на ней отразилась большая часть тех мощных исторических сил и факторов, под воздействием которых складывался современный мир: империализм, национализм, иммиграция, индустриализация, наука, религия, демократия, свобода, – и что влияние этих сил на общество наблюдается в ней с большей ясностью, чем в истории других стран. Она интересна тем, что в настоящее время, несмотря на свою молодость, Америка – старейшая в мире республика и старейшая демократия с самой старой писаной конституцией. Она интересна тем, что с самого основания ее народ сознавал свое особое призвание, что к ней были обращены чаяния и надежды людей всего мира, что она оправдала свое назначение и не обманула этих надежд.

История Америки – это история старой культуры, перенесенная на необъятные дикие просторы. Америка как бы перескочила через первые шесть тысячелетий истории человечества и начала творить собственную историю уже зрелая, уверенная в себе; ибо первые поселенцы были не дикари, а цивилизованные люди, пересадившие в Америку культуру многовековой давности. Вместе с тем Новый Свет никогда не был просто придатком Старого; он стал тем, что первые поселенцы предвидели и чего ее основатели сознательно добивались, – новым явлением в истории. Неосвоенные, дикие пространства, встречавшие пионеров на всем пути от Атлантического побережья до Тихого океана, глубочайшим образом меняли привычный уклад жизни, а смешение народностей и рас видоизменяло унаследованную культуру. Америка представляет собой самый смелый опыт, когда-либо предпринятый в области слияния народов, в области веротерпимости, социального равенства, экономических возможностей и политической демократии.

Европейские историки и путешественники, охотно отдавая должное основным достоинствам американского народа, долго утверждали, однако, что история Америки прозаична и бесцветна, что ей недостает разнообразия, богатства происшествий, изящества. В действительности же она насыщена напряжением, драматизмом и героикой. Стремительное распространение небольшого, слабого народа по целому континенту, превращение нескольких разбросанных колоний в одно из самых могущественных в мире государств – это эпопея, которой нет равных в Новой истории. Наши горные ущелья живописны, как феодальные замки; наши городские собрания величественны, как королевский двор; проникновение нашего народа вглубь континента поражает воображение не менее, чем территориальные завоевания норманнов или сарацинов; наши национальные герои – Вашингтон, Джефферсон, Линкольн – не уступают героям любого другого народа.

Эта история написана для рядового читателя, не для специалиста. Мы не производили новых исторических изысканий и не пытались по-новому истолковывать события. Книга создана с целью восполнить недостаток в кратком изложении истории американского народа. Если в ней и есть определенный лейтмотив – это развитие народа достаточно сознательного для того, чтобы желать свободы, готового добиваться свободы и за нее бороться.

Глава 1

Создание колоний

Природные условия Северной Америки

Начало истории английских поселений в Америке относится к ясному майскому утру 1607 г., когда три пострадавших от бурь корабля капитана Кристофера Ньюпорта стали на якорь у входа в Чесапикский залив. Посланные на берег люди увидели «луга прекрасные, чудесные высокие деревья и такие чистые воды, что восхитились ими». На кораблях находились, в числе прочих, энергичный сын графа Нортумберлендского Джордж Перси и капитан Джон Смит. В записях Перси говорится, что они обнаружили величественные леса; луга, сплошь усыпанные цветами; чудесную землянику, «в четыре раза больше и лучше нашей английской»; устрицы, «очень большие и нежные на вкус»; множество мелкой дичи; «большое количество гнезд индюшек и много яиц», а также город индейцев. Дикари поднесли им маисовый хлеб и табак, который курят в глиняной трубке с медной чашечкой. Сначала все в Вирджинии их очаровывало. В «Наблюдениях» Перси описывается, как они восторгались богатой расцветкой птиц, плодами, ягодами, вкусными осетрами и живописной местностью. Его изобилующее поэтическими образами повествование завершается, однако, своего рода криком ужаса: на поселенцев напали индейцы, «выползшие из-за холмов, подобно медведям, на четвереньках, с луками в зубах»; у людей появились «ужасные болезни – опухоли, понос, горячка»; многие умерли от голода, и «трупы их, точно трупы собак, вытаскивали из хижин для того, чтобы закопать».

Создание новой страны на американской земле было делом нелегким, связанным с упорным, грязным, тяжелым и опасным трудом. Поселенцы очутились на огромном и диком континенте, треть которого на востоке была покрыта непроходимыми лесами; размах его гор, рек, озер и равнин поистине грандиозен; на северных просторах зимой лютый мороз, а южные области летом нестерпимо жарки; на этом континенте в большом количестве водились дикие звери, а население состояло из воинственных, коварных и жестоких племен, все еще находившихся на культурной ступени каменного века. Во многих отношениях Америка была материком неприступным. Достичь ее берегов можно было только после столь изнурительного и опасного плавания, что порой половина пассажиров умирала в пути. И тем не менее, несмотря на все отрицательные стороны, этот континент был как будто создан для энергичного и преуспевающего народа.

Северная Америка – материк, по форме напоминающий треугольник, самая широкая часть которого расположена между 26° и 55° с. ш. Эта часть Америки обладает богатыми и разнообразными природными и, в частности, гидроэнергетическими ресурсами. Климат умеренный. Лето теплое, способствующее хорошим урожаям, а зима холодная, бодрящая. Селясь здесь, европейцы довольно легко приспосабливались к новым условиям. Они могли выращивать здесь все, что прежде составляло их основную пищу: пшеницу, рожь, овес, бобы, морковь и лук. Кроме того, на новом месте они нашли новый вид пищи – картофель и кукурузу, имевшие огромное значение. «Индейская кукуруза», посаженная в мае, в июле давала съедобные початки, а позже корм для скота, шелуху для постелей и непревзойденные урожаи зерна. Тут было изобилие дичи, миллионы оленей и бизонов; стаи голубей затмевали небо, а в прибрежных водах водилось множество рыбы. Со временем выяснилось еще, что Северная Америка богаче железом, углем, медью и нефтью, чем какой-либо другой континент. Американские леса были почти безграничны. Все преимущественно низменное восточное побережье изрезано удобными для захода судов заливами и бухтами, а широкие реки – Святого Лаврентия, Коннектикут, Гудзон, Делавэр, Саскуэханна, Потомак, Джеймс, Пиди, Саванна – позволяли легко проникать на большое расстояние вглубь континента, где без особых трудностей удавалось устанавливать и закреплять форпосты.

Некоторые природные особенности континента не могли не оказать большого влияния на ход американской истории. Многочисленные заливы и бухты Атлантического побережья более способствовали возникновению многих мелких колоний, чем нескольких крупных. И действительно, вскоре таких небольших колоний вместе с Новой Шотландией и Квебеком было пятнадцать. Еще в ранний период американской истории это обусловило большое разнообразие в укладе жизни страны. Каждая колония ревностно оберегала свои особенности, и совершенно естественно поэтому, что в основу созданного тринадцатью из них независимого государства был положен принцип федерации. За прибрежной равниной возвышается широкий и дикий горный барьер – Аппалачский хребет. Перевалить через него было так трудно, что к тому времени, когда на освоение зааппалачских пространств устремилось сравнительно большое число людей, прибрежная полоса была уже довольно густо заселена и там были большие поселения с установившимся и прочным укладом жизни. Когда же, наконец, люди двинулись на запад, то, совершив перевал, они увидели перед собою необозримые равнины центральной части континента – бассейн р. Миссисипи. Эти равнины охватывают почти половину всей территории и более половины площади обрабатываемых земель Соединенных Штатов. Связи между отдельными пунктами благоприятствовала равнинная поверхность и, в особенности, соединяющие восточную и западную части равнины реки: Висконсин, Айова, Иллинойс, Огайо, Камберленд, Теннесси, Арканзас и Ред-Ривер – и соединяющая север с югом система Миссисипи – Миссури. Колонисты заселяли этот плодородный бассейн быстро и легко; и тут на равных правах стали жить выходцы из всех прибрежных районов Северной Америки и из всех стран Западной Европы, что явилось важным фактором создания демократии нового типа и новых идеалов.

Дальше на запад простираются прерии, плато Великих равнин, которое, постепенно повышаясь, доходит до подножия высоких Скалистых гор. Засушливость плато и барьер Скалистых гор надолго задержали дальнейшее продвижение колонистов. Однако еще за несколько десятилетий до того, как эти полупустынные равнины были отвоеваны у индейцев, золото и другие ценные металлы далеких тихоокеанских склонов привлекли множество смелых пионеров. Калифорния стала густонаселенным и сильным штатом еще тогда, когда она и Орегон были отделены широкой пустынной полосой от районов более старого заселения. Но и эта полоса недолго оставалась безлюдной. Вслед за охотниками на буйволов в прерии потянулись скотоводы. Население полосы начало расти после постройки железной дороги, по которой стали поступать необходимые для освоения пустынной местности материалы: колючая проволока, ветряные мельницы, строевой лес, сельскохозяйственное оборудование. Развилось поливное сельское хозяйство. К 1890 г. «граница» почти исчезла и «дикий» Запад перестал существовать.

Совершенно естественно, что колонизация Америки, в основном, шла с востока на запад. Наиболее доступный путь вглубь страны – водный путь от Атлантического побережья по р. Святого Лаврентия и Великим озерам – идет более или менее в западном направлении. Другой путь на запад – пересекающая северную часть Аппалачских гор впадина р. Мохок, где впоследствии был сооружен Эри-канал. Третья крупная артерия переселения – долина р. Огайо – также идет в общем направлении восток – запад. Поразительно, что на всем пути от Атлантического океана до Скалистых гор колонизация, в основном, придерживалась строго широтного направления. Естественно, что под напором продвигавшихся на запад англоязычных американцев рухнуло французское господство в Луизиане и мексиканское владычество в Калифорнии и на Юго-Западе. Еще в колониальный период дальновидные люди предсказывали, что поселенцы, занявшие долину р. Огайо, со временем покорят Миссисипи; тем более естественным было то, что овладевшие бассейном Миссисипи колонисты в конце концов подчинили себе и всю территорию, лежащую к западу от нее. Имея на своей стороне численное превосходство и проявив кипучую энергию, американцы до конца использовали все преимущества географического порядка.

Малочисленность и отсталость североамериканских индейцев, неспособных оказать серьезное сопротивление колонизации, явились счастливым обстоятельством для белых переселенцев. Индейцы мешали колонизации, подчас задерживали ее, но никогда по-настоящему ее не останавливали. Когда появились первые европейцы, индейцев восточнее Миссисипи насчитывалось, по всей вероятности, не более 200 тысяч человек, – общее же число индейцев на всем континенте к северу от Мексики не превышало 500 тысяч. Вооруженные луком и стрелами, томагавком и палицей, неискушенные в военном деле, знакомые лишь с приемом засады, они, как правило, не могли устоять перед хорошо вооруженными охранными частями белых. Они не умели подчинять себе природу и, живя преимущественно охотой и рыбной ловлей, располагали скудными запасами продовольствия. К северу от Мексики из нескольких сот племен, принадлежавших к пятидесяти девяти племенным группам, большинство было малочисленно и не имело возможности собрать крупные военные силы. Самой мощной индейской организацией был Союз пяти, а позже шести племен из группы ирокезов. Их центр находился в западной части нынешнего штата Нью-Йорк; у них был общий союзный совет, и своей воинственностью они наводили ужас на соседние алгонкинские племена. На Юго-Востоке крики создали другую мощную конфедерацию, в которую входили индейцы из группы мускогов, а далеко на Северо-Западе, в прериях, возник еще один, но менее сплоченный союз индейцев группы сиу.

История борьбы поселенцев с индейцами в колониальный период делится на несколько очень определенных периодов. Большая часть первых колоний с самого их возникновения начала вступать в острые местные конфликты с мелкими соседними племенами. Характерной в этом отношении была кратковременная, но ожесточенная борьба с индейцами племени пекота, жившими в долине р. Коннектикут, в Новой Англии, война, которая закончилась в 1637 г. их полным разгромом. Другой пример – война поселенцев Вирджинии с племенами поухатанов, которая началась в 1622 г. и тоже закончилась поражением индейцев. Но по мере дальнейшего продвижения белых поселенцев, захватывавших все большую территорию, стали возникать крупные оборонительные союзы индейских племен. Так, например, в Новой Англии «король Филипп»[1]объединил несколько больших племен, героически сражавшихся в течение двух лет, но потерпевших полное поражение. Колонистам Северной Каролины пришлось иметь дело с аналогичной коалицией в войне с племенем тускарора, а жителям Южной Каролины – в войне с племенем ямаси. Эти ожесточенные войны велись на большой территории и причинили белым крупные потери жизнями и имуществом. Наконец, в третьей стадии борьбы индейцы оказались союзниками европейцев. Некоторые из северных племен сражались вместе с французами, а на юге часть племен пользовалась поддержкой испанцев и получала от них оружие. К счастью для американских поселенцев, мощная Конфедерация ирокезов заняла по отношению к ним дружественную позицию и активно помогала им в военных действиях против французов. Однако, в конечном итоге, этот третий период борьбы между белыми колонистами и индейцами, как и предыдущие два, завершился полным поражением последних.

Ранние поселенцы

Первыми британскими колонистами на новом, диком континенте были небольшие группы отважных людей. На кораблях Кристофера Ньюпорта, вошедших 13 мая 1607 г. в пролив Хэмптон-Роудс, находились только мужчины. Они основали Джеймстаун, построив форт, церковь, амбар, ряд небольших хижин. Перед лицом постигших их бедствий капитан Джон Смит проявил выдержку, находчивость и энергию, которые уже на втором году выдвинули его в президенты и, фактически, диктаторы колонии.

Постепенно стало развиваться земледелие. В 1612 г. Джон Рольф начал культивировать табак, продававшийся по высоким ценам на лондонском рынке. Его примеру последовали другие, и вскоре даже рыночная площадь города была засажена табаком! Кроме того, увеличилось поголовье свиней и рогатого скота.

Колония росла, но медленно. К 1619 г. в Вирджинии насчитывалось не более двух тысяч жителей. Этот год памятен по трем событиям. Первым из них было прибытие из Англии корабля, на котором находилось девяносто «молоденьких девушек». Они предназначались в жены тех поселенцев, которые были согласны внести сто двадцать фунтов табака в уплату за их проезд. Этот корабль был столь радостно встречен, что вскоре стали прибывать новые корабли с подобным «грузом».

Не менее важным событием было зарождение представительного правительства в Америке. 30 июля в той самой джеймстаунской церкви, где за несколько лет до того Джон Рольф закрепил временный мир с индейцами путем бракосочетания с Покахонтас[2], собралось первое на континенте законодательное собрание: губернатор, шесть советников и по два делегата от каждой из десяти плантаций. Третьим значительным событием 1619 г. было прибытие в августе голландского корабля с рабами-неграми, из коих двадцать было продано поселенцам.

В эти годы развития Вирджинии к переезду в Новый Свет готовилась группа поселившихся в Нидерландах английских кальвинистов. Это были так называемые пилигримы, родом из деревни Скруби (Ноттингемшир), которых преследовали в Англии за отрицание церковного главенства короля и за стремление создать собственную, отдельную церковь. Они были замечательными людьми во всех отношениях. Их группу возглавляли три очень способных человека: учитель Джон Робинсон, получивший образование в Кембриджском университете, человек большой эрудиции, широких взглядов и щедрый; мудрый старейшина группы Уильям Брюстер, также получивший образование в Кембридже, и Уильям Брэдфорд, сочетавший в себе идеализм с хитростью и настойчивостью. В остальном эта группа состояла из выносливых и мужественных людей, которые были честны, трудолюбивы и к тому же трезвенники. Они испытали гонение в Англии, одиночество и тяжкий труд в Нидерландах. Теперь, получив разрешение на поселение в Америке, приобретя корабль, называвшийся «Мейфлауэр» («Майский цветок»), и необходимые запасы, они готовились к суровым испытаниям, связанным с переселением в дикую местность. Пилигримы – их было сто два человека – вышли из Плимута и 11 декабря (по старому стилю) 1620 г. прибыли к берегам Массачусетса. В первую зиму больше половины из них умерло от голода и цинги. Но летом они вырастили хороший урожай, а осенью прибыл корабль с новыми поселенцами. Решимость пилигримов была непоколебимой: когда вождь наррагансетов Каноник в знак вызова на войну послал им завернутые в змеиную кожу стрелы, Брэдфорд наполнил кожу пулями и вернул ее с высокомерным посланием.

Затем, одна за другой, стали возникать другие английские колонии. Как пчелы из улья, поселенцы роями покидали Англию, чтобы осесть на новом месте. В один майский день 1629 г. на лондонских пристанях царило особое оживление: пять кораблей отплывали в Массачусетский залив, везя с собой четыреста голов скота, к тому времени самую большую партию скота, когда-либо перевозимую через северную часть Атлантического океана. В конце июня они прибыли в Сейлем, город, основанный предыдущей осенью Джоном Эндикоттом с небольшой группой сподвижников. Это были пуритане, то есть члены англиканской церкви, которые сначала пытались реформировать или очистить ее учение, а затем из нее вышли, положив начало великому пуританскому исходу. Весной 1630 г. Джон Уинтроп достиг Сейлема с одиннадцатью кораблями, перевозившими девятьсот новых поселенцев, – число, оказавшееся достаточным для основания восьми новых городов, включая Бостон. Колония Массачусетского залива быстро разросталась и вскоре начала распространяться на юг и на запад. Сейлемский священник Роджер Уильямс, смело проповедовавший отделение церкви от государства и другие радикальные идеи, был изгнан в дикую местность, в Род-Айленд. В 1636 г. он основал там Провиденс, город, где, по его замыслу, должна была соблюдаться полная веротерпимость. В том же году под руководством решительного священника Томаса Хукера, поведшего значительную часть своего прихода из Кембриджа на запад, началось первое переселение в Коннектикут. Другая большая колония возникла в 1634 г., когда в Мэриленде было основано первое поселение под руководством либерального Сесила Калверта, 42-го лорда Балтимора. Большинство приехавших в Мэриленд английских аристократов были, подобно основателю колонии, католики, тогда как простые люди были в основном протестанты. Терпимость поэтому была необходима, и Мэриленд стал очагом религиозной свободы, где селились люди различных вероисповеданий. Вскоре поселенцы начали проникать из Вирджинии на территорию нынешней Северной Каролины, и приблизительно в 1650 г. многие заняли земли вдоль берегов залива Албемарл.

Центр одной богатой колонии был захвачен силой оружия. Произошло это так. Голландцы послали английского мореплавателя Генри Гудзона исследовать реку, впоследствии названную его именем. В 1609 г. он выполнил эту задачу. За ним последовали голландские торговцы пушниной, и в 1624 г. на острове Манхэттен было основано небольшое поселение. Провинция Новых Нидерландов с островом Манхэттен разрасталась, но медленно, и органов самоуправления там не возникло. Англичане по-прежнему претендовали на все побережье, а коннектикутские поселенцы стремились к захвату мешавшего им соседа: зачем было допускать инородный элемент в самом центре Британской Америки? – думали они. Карл II даровал эту область своему брату, герцогу Йоркскому, который и предпринял решительные действия. Летом 1664 г. у Нового Амстердама появились три военных корабля с отрядом солдат на борту. Подкреплением служили коннектикутские войска. Массачусетс и Лонг-Айленд тоже обещали поддержку. Большинство голландских поселенцев, которым деспотичная власть надоела, не возражали против смены суверенитета, и, хоть престарелый Петрус Стайвесант и заявил, что, мол, «пусть меня лучше вынесут мертвым», у него не было иного выхода, кроме капитуляции. Над переименованным в Нью-Йорк городом взвился британский флаг, и, не считая краткого перерыва во время англо-голландской войны 1672–1674 гг., там он и оставался. Более того, британский флаг развевался теперь от р. Кеннебек до Флориды.

К концу XVII в. определенные очертания получила одна из интереснейших колоний. Английские, голландские и шведские поселенцы проникли на территорию нынешних штатов Пенсильвания и Делавэр. В 1681 г. Уильям Пенн, человек дальновидный и добрый, став владельцем этой территории, приступил к созданию идеальной общины на основе принципов квакеров – секты, впоследствии названной Вольтером «самой подлинно христианской» из всех. Со свойственной ему благожелательностью Пенн расположил к себе индейцев тем, что землю покупал не иначе, как с их полного согласия, а колонистов привлекал выгодными условиями, обещая, что каждый получит землю, сможет создать экономное личное хозяйство и будет жить с соседями на началах справедливости и равноправия. Ни один христианин, говорил он, не будет подвергаться религиозной дискриминации, в гражданских делах будет господствовать законность, и само население будет участвовать в принятии законов. Под руководством Пенна была основана Филадельфия, «город братской любви». Он мечтал о вечно здоровом, цветущем «городе-деревне», где каждый дом утопал бы в садах. В 1682 г. Уильям Пенн привез с собой в Америку человек сто колонистов. Сохраняя свой квакерский характер, Пенсильвания начала цвести и привлекать самых различных переселенцев из Великобритании и с Европейского континента.

В деле переправки англичан и других колонистов через океан и создания новых колоний наиважнейшую роль играли в основном торговые компании. Вирджиния и Массачусетс были созданы торговой компанией, организованной главным образом в целях наживы и пользовавшейся правами, предоставленными ей короной. В 1606 г. королевские грамоты передали в распоряжение Лондонской компании (созданной пайщиками, постоянно проживавшими в Лондоне) земли между 34° и 41° с. ш. В том же году хартию на основание колонии между 38° и 45° с. ш. получила Плимутская компания (созданная пайщиками, постоянно проживавшими в Плимуте, Бристоле и других городах). Эти компании получили право распределять земли, управлять копями, чеканить монету и организовывать оборону колоний. Верховную власть над правительствами колоний сохранял за собой король, предоставивший хартии. В 1624 г., после того как Лондонская компания понесла тяжелые финансовые потери, король отнял у нее хартию и объявил Вирджинию королевской колонией. Плимутская компания помогла созданию различных поселений и рыболовных поселков на севере, но прибыли не извлекла, и в 1635 г., после реорганизации, назвав себя «бездыханным трупом», просила об аннулировании хартии.

Ни Лондонская, ни Плимутская компания не добились финансовой удачи, но обе многое сделали для колонизации. Лондонская компания совершенно определенно явилась создателем Вирджинии; Плимутская компания и ее преемник – Совет Новой Англии – основывали в Мэне, Нью-Гэмпшире и Массачусетсе один город за другим. Иная судьба была у третьей корпорации – компании Массачусетского залива, носившей своеобразный характер. Ее создали пайщики, в большинстве пуритане, не только из коммерческих, но и из патриотических соображений. Не смущаясь тем, что первые компании не выплачивали дивидендов, они были убеждены, что более правильное руководство может привести к извлечению прибыли. В начале 1629 г. Карл I пожаловал компании хартию. Затем произошло странное событие. В тот момент, когда король и возглавляемое архиепископом Лодом консервативное направление в англиканской церкви подчинили себе церковь, многие руководители пуритан решили эмигрировать. Это были люди независимого образа мысли, состоятельные и занимавшие в обществе известное положение. Они не желали ехать на побережье Массачусетского залива в качестве вассалов Лондонской компании; больше того, они надеялись обеспечить себе там свободу для создания такого церковного управления, какого они хотели. Поэтому главные пуритане – пайщики компании просто скупили все паи, забрали хартию и уплыли с ней в Америку. Коммерческая компания превратилась, таким образом, в самоуправляющуюся колонию – в колонию Массачусетского залива.

Другим содействовавшим колонизации фактором было предоставление отдельным лицам права на владение американскими колониями. Их получали состоятельные английские дворяне, которым корона давала земли в Америке подобно тому, как она даровала имения в Англии. По старому английскому закону никому не принадлежавшие земли были собственностью короны. Под этот закон подпала и Америка. Лорд Балтимор получил Мэриленд; Уильям Пенн, сын адмирала, которому король был должен деньги, – Пенсильванию; а группа придворных короля Карла II – Каролины. Всем этим собственникам были даны широкие полномочия по управлению своими территориями. Лорд Балтимор, сторонник некоторых абсолютистских идей Стюартов, был против предоставления колонистам законодательной власти, но в конце концов сдал свои позиции и признал созданное колонистами законодательное собрание. Умнее других оказался Пенн. В 1682 г. он сам созвал собрание, все делегаты которого были избраны поселенцами. Пенн разрешил им провозгласить конституцию, или «Великую хартию». Согласно этой хартии, многие права правительства были переданы представителям народа, – и Пенн дал свое согласие на введение этой системы.

Как только выяснилось, что жизнь в Америке может быть зажиточной и что страна имеет большие перспективы, началось стихийное переселение из Европы. Оно шло рывками, подталкиваемое самыми различными факторами. Первые две большие волны переселенцев направились в Массачусетс и в Вирджинию. С 1628 по 1640 г. пуритане жили в Англии в состоянии подавленности и страха. Они подвергались настоящим гонениям. Королевская власть вела политику восстановления старых форм церковной жизни и решительно стремилась полностью подчинить церковь королю и архиепископам; в стране царила политическая и церковная смута; король распустил парламент и десять лет обходился без него, а своих главных противников посадил в тюрьму. Ввиду того что его окружение явно стремилось подорвать свободу в Англии, многие пуритане считали, что следует покинуть остров и создать в Америке новое государство. В ходе великого переселения 1628–1640 гг. тысяч двадцать из самой крепкой части английского народа покинули родину. За этот период через Атлантический океан было совершено по крайней мере тысяча двести морских переходов. На борту находились переселенцы, скот и мебель. Бостон стал большим портом, обслуживавшим оживленный, кипящий жизнью район. Был основан Гарвардский колледж. Среди поселенцев были предки Франклина, Адамсов, Эмерсона, Готорна и Авраама Линкольна. Характерной чертой этого движения было переселение многих пуритан не в личном порядке и даже не семьями, а целыми общинами. Некоторые английские города наполовину опустели. Среди новых поселенцев были не только торговцы и фермеры, но и врачи, адвокаты, учителя, деловые люди, ремесленники, священники. Новая Англия стала микрокосмом Англии старой и несла в себе семена дальнейшего роста.

В 1642 г. в Англии началась гражданская война, и темпы пуританского переселения снизились. Однако вскоре начался новый исход, который может быть охарактеризован как исход «кавалеров». Это переселение начало принимать все большие масштабы в 1649 г., в год казни Карла I, и продолжалось до реставрации монархии в 1660 г. Так же как переселение пуритан явилось причиной того, что население Новой Англии превысило 35 тысяч, так и переселение «кавалеров» явилось главным фактором, доведшим население Вирджинии в 1670 г. почти до 40 тысяч. К тому же приток новых поселенцев дал Вирджинии большие богатства, – хотя настоящих «кавалеров» среди этих поселенцев было мало, многие принадлежали к зажиточным классам. Располагая капиталом, они приобретали большие поместья и вели в них свое хозяйство. Так, Вирджиния, первоначально колония бедных, заселялась зажиточными людьми. В ходе этого переселения «кавалеров» прибыли семьи, впоследствии ставшие знаменитыми в американской истории. Прадед Вашингтона, Джон Вашингтон, прибыл в Вирджинию в 1657 г., а согласно семейным преданиям Маршаллов, их американский предок во время войны в Англии был капитаном в королевских войсках и переехал в Вирджинию после поражения сторонников короля. После переселения «кавалеров» мы встречаем в истории Вирджинии такие известные фамилии, как Гаррисоны, Кэри, Мейсоны, Картеры и Тайлеры.

Тем не менее между поселенцами Массачусетса и Вирджинии нельзя провести определенной социальной грани.

Люди, создавшие величие обеих колоний, были выходцами из одного и того же большого слоя средних классов населения. В Англии Вашингтоны были просто владельцами крохотного поместья Сулгрейв в Нортгемптоншире; один из них был мэром Нортгемптона. Прадед Джона Маршалла, по-видимому, был плотником. Первый Рэндольф в Вирджинии был из семьи ничем не выделявшихся помещиков Уорикшира. Никто из этих «кавалеров» в Вирджинии не был по рождению и по положению в дворянстве выше пуританина Джона Уинтропа, который принадлежал к зажиточной семье, владевшей в Суффолке поместьем Гротон.

Никто по происхождению не был выше сэра Ричарда Салтонсталла, многие потомки которого выдвинулись в Новой Англии, или Уильяма Брюстера, пользовавшегося влиянием при дворе на посту заместителя статс-секретаря. Подавляющее большинство эмигрантов в Массачусетсе и Вирджинии до 1660 г. были йоменами, механиками, лавочниками и скромными клерками; в то время как другие во всех частях Америки были «временно обязанными слугами», которые должны были отработать стоимость своего переезда.

Все их богатство состояло из энергии, честности и уверенности в себе.

Возникновение самоуправления

Куда бы ни ехали колонисты, они везли с собой права свободнорожденных британцев, наследников традиций английской борьбы за свободу. В первой хартии Вирджинии прямо говорилось, что поселенцы обладают всеми свободами, избирательными правами и неприкосновенностью, «как если бы они жили и родились в этом нашем Королевстве английском»; и что они находятся под защитой Великой хартии вольностей и норм английского права. Это был фундаментальный принцип огромного значения. Однако для того, чтобы этот принцип стал реальностью, колонистам пришлось проявлять постоянную бдительность и временами вести упорную борьбу. Почти с самого начала их истории они стали создавать собственную структуру конституционного правительства, стремясь к возможно более прочной представительной системе, к контролю над казной и к все более полным гарантиям личной свободы.

Созданная в 1619 г. в Вирджинии легислатура (законодательный орган) сразу приступила к принятию различных законов. Когда королевская власть отняла хартию у Вирджинской компании, орган этот тем не менее продолжал существовать. Больше того, в течение нескольких лет легислатура приняла ряд основоположных правил, касающихся ее прав. Она объявила, что губернатор не вправе взимать налоги без ее одобрения, что собранные средства могут расходоваться только в соответствии с ее указаниями и что члены ее не подлежат аресту. Спустя некоторое время легислатура объявила, что ничто не может противоречить законодательному акту, и предприняла шаги к упрочению системы суда присяжных. Пока в Англии существовала республика[3], вирджинская легислатура была сильным органом. К несчастью, она ослабела после реставрации Стюартов, но ее подчинение королевскому губернатору вызвало сильную реакцию.

В колонии Массачусетского залива вскоре также была создана представительная система управления. По условиям хартии, Джон Уинтроп и его двенадцать помощников, видимо, располагали властью над всеми поселенцами. Осенью 1630 г. большая группа колонистов обратилась к этим правителям с прошением о том, чтобы их признали полноправными гражданами. В следующем году было решено удовлетворить их просьбу. Однако «для того, чтобы общины и впредь состояли из добропорядочных и честных людей», было решено допускать к гражданству только лиц, «принадлежащих к одной из церквей в их пределах». Таким образом, была создана теократия, церковное государство. Тем временем двенадцать помощников Уинтропа решили сохранять занимаемые должности из года в год до тех пор, пока они не будут смещены особым голосованием граждан. Ввиду того, что в их руках была почти вся судебная и законодательная власть, постоянство занимаемой должности создало малочисленную олигархию. Губернатор, его помощники и министры держали колонию в своих руках.

К счастью, протеста пришлось ждать недолго. В 1632 г., когда г. Уотертаун был обложен налогом на оборону, не представленные в собрании граждане отказались его платить, опасаясь того, что – в случае уплаты налога – «себя и свое потомство отдадут в кабалу». Для успокоения недовольных было решено, что губернатор и его помощники будут руководствоваться в вопросах налогообложения пожеланиями особого совета, состоящего из двух делегатов от каждого города. Так были заложены основы подлинной легислатуры. Эта группа делегатов городов, совещаясь с губернатором и его помощниками, фактически стала законодательной властью, состоявшей из одной палаты (однопалатная легислатура). Собравшись в 1634 г., совет взял в свои руки всю полноту законодательной власти: стал принимать законы, допускать лиц к гражданству, приводить к присяге. Так на Американском континенте возник второй по счету орган народных представителей. Ввиду того, что однопалатная система плохо работала, десятью годами позже была введена двухпалатная система: помощники губернатора образовали верхнюю палату, представители городов – нижнюю. На протяжении полувека колония Массачусетского залива была пуританской республикой, управлявшейся собственными законодательными органами. Когда же в 1691 г. она превратилась в королевскую провинцию, легислатура продолжала оставаться сильным органом: король назначал губернатора, но народ избирал палату, крепко державшую в своих руках казну.

Тем временем на американской земле возникли две постоянные малые республики – Род-Айленд и Коннектикут. Ушедшие из колонии Массачусетского залива поселенцы основали несколько городов в нижней части долины р. Коннектикут. В 1639 г. их граждане собрались в Хартфорде и выработали Основной закон Коннектикута; это была не только первая писаная конституция, выработанная американским обществом, но и первая конституция во всем Западном мире. Она предусматривала губернатора, нескольких помощников и нижнюю палату, состоящую из четырех депутатов от каждого города, причем все эти должностные лица должны были избираться путем народного голосования. После реставрации Стюартов Коннектикут получил от короля хартию (1662 г.), условия которой были поразительно либеральными: граждане получили право самоуправления, с той довольно туманной оговоркой, что их законы не должны были противоречить английским законам. Так же удачно сложилась судьба Род-Айленда. Когда его города впервые объединились, Роджер Уильямс получил для них хартию, обеспечивавшую им максимум самоуправления. После реставрации пришлось подать новое прошение. Подобно Коннектикуту, хартия 1633 г. превратила Род-Айленд в малую республику, входящую в состав Британской империи, и таковой он оставался до самой революции. Род-Айленд избирал всех должностных лиц, сам принимал собственные законы и, надо полагать, был самой свободной общиной на земном шаре.

К 1700 г. установилась общая система колониального управления. Коннектикут и Род-Айленд находились на особом положении, являясь совершенно самостоятельными республиками, где все должностные лица избирались. Другие колонии были частной собственностью или владениями короны. Их внутреннее политическое устройство было примерно одинаковым. Сам король или владелец колонии назначал губернатора и (за исключением Массачусетса) его советников. Губернаторы почти всегда были британцы, а советники, как правило, американцы; и несмотря на то, что они обычно представляли интересы более зажиточного класса, их взгляды часто сильно отличались от взглядов губернатора. Вначале функции советников были, главным образом, административными и судебными, но со временем они фактически превратились в высшую законодательную палату. В каждой колонии было также собрание представителей, избранных взрослыми мужчинами, удовлетворявшими имущественному и другим цензам. Эта народная палата являлась инициатором законопроектов, распределяла ассигнования и собирала налоги. Ее сила была в том, что она отражала общественное мнение и осуществляла контроль над казной, – два фактора, которые и в самой Англии после 1689 г. сделали парламент столь сильным органом.

Добившись создания представительных учреждений и сохранив их, колонисты оказали большую услугу самим себе и своим потомкам. Их политическая система характеризуется тремя основными факторами. Первый – особое значение, которое колонисты придавали письменным хартиям как гарантии их свобод. В Англии не было писаной конституции. Но с первых же лет в Америке колонисты научились свято ценить права, вписанные в хартии, предоставлявшиеся торговым компаниям, владельцам и самим жителям колоний. Это уважение к системе писаного основного закона оказало глубокое влияние на всю американскую историю. Второй – постоянная вражда между губернаторами и собраниями. Они представляли собой два антагонистических элемента: губернатор стоял за власть и интересы империи, собрание – за народные права и местные интересы. Наконец, третьей характерной чертой политической жизни колоний была настойчивость, с которой собрания добивались контроля над ассигнованиями. Кроме того, они боролись за частые выборы, за недопущение в состав собраний королевских должностных лиц, за право выбирать собственного председателя, – но главное, они настаивали на том, что только они вправе утверждать и не утверждать ассигнования. Несмотря на оказываемое им сопротивление, собраниям обычно удавалось добиваться своего.

Неверно было бы думать, что британские колонии страдали под гнетом тирании. У них была политическая свобода, какой в XVII и XVIII вв. не было нигде в мире. Тем не менее и они в сильной мере испытали классовое управление. В теократической Новой Англии правили немногие, – их власть предстояло сломить, а на Юге политическую монополию пытались установить патрицианские помещики и купцы.

Временами классовая тирания становилась особенно жестокой, и тогда колонисты наносили по ней удары. Первый такой удар был нанесен в 1676 г. в Вирджинии восстанием Бэкона. Отработавшие стоимость проезда временно обязанные слуги, работавшие на «пограничных» фермах иммигранты, мелкие плантаторы и множество рабочих и надсмотрщиков рабов были недовольны несправедливым к ним отношением. После 1670 г. все безземельные были лишены права голоса и различными другими средствами – отстранены от участия в политической жизни. Состав собраний иногда подолгу не менялся. Одно собрание оставалось в том же составе с 1661 по 1675 г., то есть в течение четырнадцати лет. Ответственные посты раздавались любимцам королевского губернатора и богатейшим плантаторам. Бедные не имели доступа к образованию. Они были плохо защищены от набегов индейцев, так как губернатор и его приближенные в погоне за пушниной не хотели портить отношений с индейцами. Налоги были обременительны. Рынки находились далеко от периферийных ферм, а любое падение цен на табак наносило фермерам большой денежный ущерб.

Нападение индейцев на незащищенные поселения привело в конце концов к восстанию. Поселенцы потребовали защиты, и, когда губернатор Беркли и плантаторы прибрежных районов стали медлить, они возмутились. Натаниэль Бэкон, возглавив жителей верховьев рек Джеймс и Йорк, напал на индейцев, разгромил их главный оплот и убил сто пятьдесят человек. Позже, когда он поехал в Уильямсберг для того, чтобы принять участие в работе собрания, высокомерный губернатор приказал схватить его. За этим последовало восстание жителей верховий рек и вынудило губернатора отпустить Бэкона, который скрылся. Вернулся Бэкон во главе четырехсот вооруженных людей. Беркли и его советники поспешили из здания Капитолия навстречу решительному молодому плантатору. Разрывая одежду на груди, губернатор крикнул: «Вот! Стреляйте! Знает Бог, хорошая мишень! Стреляйте!» Но Бэкон ответил: «Нет! Мы не тронем волоса на вашей голове и ни на чьей другой. Мы пришли просить спасти наши жизни от индейцев. Вы неоднократно обещали это сделать, и теперь мы без этого не уйдем». Сторонники Бэкона, целясь винтовками в окна собрания, закричали: «Мы этого добьемся!» Обращаясь к собранию с получасовой речью, часто прерываемой бурными возгласами, Бэкон требовал защиты поселенцев, честной ревизии отчетности общественных финансов, снижения налогов и проведения других реформ.

Восставшие быстро рассеялись, как летняя гроза, проносящаяся над пыльными полями Вирджинии. Губернатор Беркли и его советники дали ряд обещаний, которых, по мнению проницательных людей, и не собирались исполнить. Затем губернатор вызвал глостерскую и мидлсекскую милицию, численностью 1200 человек, и потребовал, чтобы она помогла ему подавить восстание Бэкона. Тогда раздался низкий, возмущенный ропот: «Бэкон, Бэкон, Бэкон» – и служащие милиции с чувством отвращения начали расходиться, все еще приговаривая: «Бэкон, Бэкон, Бэкон».

Последовали открытые военные действия. Бэкон штурмовал Джеймстаун и в ясный летний день сжег город дотла.

На р. Джеймс он овладел кораблем с двадцатью одним орудием. В самый критический момент военных действий Бэкон умер от малярии, и восстание провалилось. Началось оно как вполне справедливое утверждение права собственников небольших ферм, рабочих и жителей периферии на защиту от дикарей и на справедливое отношение в политических и финансовых делах, а завершилось – открытым восстанием против королевской власти. Мстительный Беркли, кланяясь одному из помощников Бэкона, взятому в плен, язвительно сказал: «Господин Драммонд, добро, добро пожаловать. Я вам рад больше, чем кому-либо в Вирджинии. Господин Драммонд, через полчаса вы будете… висеть!»

Несмотря на то, что восстание окончилось поражением, оно явилось демонстрацией «пограничного» духа независимости и решительного самоутверждения, демонстрацией подлинного американского духа, и забыто оно не было.

Церковь и власть в колониях

По мере усиления жажды политической свободы, в Америке укреплялся и дух веротерпимости. С ранних времен в британских колониях находилось множество различных сект, и они научились жить в согласии друг с другом.

Англиканская церковь была перенесена в Вирджинию самыми первыми поселенцами. Та простая церковь (ныне замечательно реставрированная), которая возвышается на берегу р. Джеймс, была одним из первых зданий, выстроенных в Джеймстауне. В 1616 г., когда лорд Делавэр прибыл в Америку в качестве губернатора, он отремонтировал эту церковь и расширил ее: церковь стала импозантным зданием с кедровыми скамьями, с алтарем из орехового дерева, с высокой кафедрой и купелью для крещения. Здесь владельцы плантаций венчались, здесь они крестили детей. По мере развития Вирджинии создавались новые приходы, строились новые церкви. Они содержались на средства налогоплательщиков так же, как содержалась официальная церковь в Англии. В течение нескольких лет каждый поселенец отдавал на духовенство бушель кукурузы и десять фунтов табака. Этого было недостаточно. В 1632 г. легислатура приняла закон, согласно которому каждый поселенец должен был дополнительно отдавать на духовенство каждого двадцатого теленка, каждого двадцатого козла и каждую двадцатую свинью. После реставрации Стюартов ежегодный налог в виде табака был увеличен и стал строже соблюдаться. Кроме того, духовенство должно было получать безвозмездные земельные наделы и другие привилегии. В Вирджинии, как впоследствии и в других частях Юга, в частности в Мэриленде и в Южной Каролине, англиканская церковь была вполне реальной организацией.

Тем не менее вирджинская церковь не очень преуспевала. Ее материальное положение было неудовлетворительным, и она не оказывала особого влияния на духовную и интеллектуальную жизнь поселенцев. Социальные и экономические условия не благоприятствовали ее развитию. Прихожане большинства церквей распылялись на большой площади редко заселенной земли. Границы многих приходов охватывали от тридцати до шестидесяти миль вдоль речного берега. Те, кто посещал церковь, должны были проезжать большие расстояния по отвратительным дорогам или часами грести вверх и вниз по течению. Естественно, что в церковь ходили нерегулярно. Даже набожного Джорджа Вашингтона можно было упрекнуть в нерегулярном посещении церкви. Зимой в скверную погоду священник должен был считаться с тем, что большинство скамей пустовало. Священники жаловались, что им случалось проезжать до церкви пятьдесят миль и находить там лишь малую группу прихожан. Материальное положение священников в этих мало заселенных районах было тяжелым. Когда падали цены, местных налогов, неравномерно собираемых в виде табака и скота, бывало недостаточно, а когда легислатура повышала налоги, жаловались приходы победнее.

При низких окладах, непостоянстве службы и многих других трудностях нелегко было получить способных, набожных и усердных служителей. Лучшие священники не переселялись из Англии в колонии. Те же, кто эмигрировал, часто были неумны, ленивы и сомнительной нравственности. Губернаторы и население стало скоро жаловаться, что вирджинское духовенство – это «кучка скандалистов», у которых «много пороков, не пристойных их званию»; что они прибегают к «ругательствам, пьянству и дракам». Это были люди, напоминавшие филдинговского священника Труллибера. Начались попытки реформировать церковь. Одна из них привела к основанию в 1693 г. второго по счету колледжа в колониях – «Уильям энд Мэри». Этот колледж был создан в первую очередь для подготовки молодых священников. Тем не менее состояние официальной церкви оставалось неудовлетворительным, вплоть до самой революции.

Как в Вирджинии, так и в других районах Юга англиканская церковь пользовалась поддержкой казны, но не имела никакой политической власти. Что же касается пуританской церкви в Массачусетсе и в Коннектикуте, то она десятилетиями в сильной мере отождествлялась с государством и обладала заметным контролем над правительством. Более того, в течение продолжительного времени она фактически осуществляла жесткий церковный деспотизм.

Основным поводом к переселению пуритан в Массачусетс было желание установить церковное государство, а не жажда религиозной свободы. Пуритане не были религиозными радикалами – они были религиозными консерваторами. В Англии они принадлежали к англиканской церкви, но хотели изменить ее иерархический абсолютизм, упразднить католические формы богослужения, строго соблюдать воскресный день и пристально следить за нравственностью. Их надежда на захват церкви не сбылась, и в американской «пустыне» они попытались создать «отдельную церковь», которая должна была существовать на общественные средства, быть связанной с государством и не допускать никакой оппозиции. Когда Эндикотт основал в Сейлеме первую пуританскую церковь, два человека из его окружения достали из багажа англиканский молитвенник и пожелали по нему читать. Эндикотт немедленно посадил их вместе с молитвенником на корабль и отправил назад в Англию. На новой земле пуританские лидеры тотчас создали тесно сплоченное теократическое общество, где власть находилась в руках аристократии – способных и деспотичных церковных руководителей, людей железной воли.

Установление этого кальвинистского церковного государства, с его суровой дисциплиной, означало отказ от идеала пилигримов – сепаратистского идеала самоуправляющихся приходов. В Плимуте пилигримы создали малую церковную демократию и вели свои церковные дела без оглядки на епископов и на синоды. Но пуритане, сторонники твердого централизованного контроля, сочли это анархическим и деморализующим опытом.

Массачусетская теократия покоилась на четырех положениях. Во-первых, только члены пуританской церкви, бывшие на хорошем счету, могли голосовать или занимать официальную должность, во-вторых, посещение церкви было обязательным, что ограждало церковь и колонию от неверующих. В-третьих, любая новая церковь на территории колонии должна была получить признание от официальной церкви и государства. Таким образом, инакомыслящие и неверующие не могли создать собственного гнезда на территории Массачусетса; сторонники церкви, в какой-либо мере отличной от пуританского образца, должны были ехать в иную часть Америки. Наконец, была предусмотрена материальная поддержка церкви со стороны гражданских властей, что давало правительству возможность, действуя совместно с главами церкви, наказывать любое неповиновение или нарушение дисциплины. В 1646 г. синод пуританских церквей принял так называемую Кембриджскую платформу, предусматривавшую, что в случае неповиновения прихода синоду или церковным правилам гражданские власти прекращают выплату жалованья настоятелю данного прихода, снимают его с занимаемой им должности и назначают на его место готового подчиниться человека.

Теократия в Массачусетсе, представлявшая комбинацию власти священников и членов магистрата, продолжалась, постепенно смягчаясь, до 1691 г., когда король Вильгельм III и королева Мария, превратив колонию в королевскую провинцию, предоставили Массачусетсу улучшенную хартию.

За теократией следует признать только одно большое достижение. Суровая пуританская организация сопротивлялась давлению Карла II с решимостью и упорством, оказавшим большое влияние на развитие политической свободы в Новом Свете. Это сопротивление содействовало подготовке политической независимости в конце XVIII в. Однако в теократии было и много неприемлемого. Это была гнетущая тирания, преследовавшая квакеров и других. Она была враждебна свободе мысли и слова; ее фанатические настроения содействовали расправам с салемскими ведьмами и колдунами, когда девятнадцать мужчин и женщин было повешено. По мере роста населения и укрепления новых идей возникла сильная либеральная партия для борьбы с консерваторами, которую возглавляли два известных бостонских священника – Инкриз Мэзер и его педантичный сын Коттон. Закат теократии явился отрадным явлением для Америки.

В лице Роджера Уильямса и Анны Хатчинсон Массачусетс дал двух замечательных проповедников религиозной свободы. Уильямс, человек большой эрудиции, получивший образование в Кембриджском университете в Англии, был набожным христианином и решительным противником всей идеи пуританской теократии. Он считал, что церковь должна быть полностью отделена от государства; что заставлять людей ходить в церковь – безумие; что следует допускать инакомыслящих. Защита правительства, по его мнению, должна распространяться на все секты, не нарушающие моральных норм. Массачусетские власти приказали Уильямсу вернуться в Англию. Вместо этого он бежал в Род-Айленд, где собирался создать общество, которое проводило бы в жизнь его принципы. Историческая роль Анны Хатчинсон не имеет такого значения. Она проповедовала учение, похожее на то, что впоследствии, в эпоху Эмерсона, называлось трансцендентализмом. Долг каждого, говорила она, следовать велениям внутреннего сверхъестественного голоса, и не добрые дела и не санктификация – залог спасения человека, а присутствие внутри человека Духа Святого. Она прожила некоторое время в Род-Айленде и погибла в Нью-Йорке во время избиения, учиненного индейцами.

Во всех среднеатлантических колониях терпимость стала общим правилом еще в ранний период их истории. В одном только Нью-Йорке была сделана попытка утвердить англиканскую церковь, но и там эта попытка потерпела полное поражение, так как большинство населения принадлежало к другим религиям. Как писал живший в то время историк Уильям Смит, население стояло за «равную, повсеместную терпимость по отношению к протестантам».

У евреев была своя синагога. В квакерских колониях Пенсильвании и Делавэра приветствовались все религии, и там утвердилось множество мелких, необычных, главным образом немецких сект. Католиков не трогали, и в Филадельфии они открыто служили мессу. В Мэриленде также сосуществовали верования, в прошлом враждовавшие друг с другом. В 1649 г. состоявшее из католиков и протестантов собрание приняло «Закон о терпимости», являющийся одной из важнейших вех на пути к религиозной свободе. Он сурово обходится с нехристианами и сектантами, но предоставляет совершенно одинаковые права протестантам и католикам. В этот мэрилендский Закон о терпимости была вписана фраза глубокого смысла. Его составители заявляли, что веротерпимость – это мудрость, потому что «насилие над совестью в вопросах религии часто приводило к опасным последствиям». Шли десятилетия, и колонисты убеждались в том, что справедливость и благоразумие требуют не мешать другим молиться Богу так, как они хотят.

Глава 2

Наследие колониального периода

Развитие американизма

Образованию особой американской нации и формированию национального характера, получившему к началу революции довольно определенные очертания, содействовали в колониальный период два фактора. Во-первых, то обстоятельство, что население Америки представляло собой сплав различных этнических групп. Во-вторых – географические условия богатой и незаселенной новой страны, природа которой щедро вознаграждала своими плодами деятельных и мужественных людей. К 1775 г. складывается уже своеобразное американское общество с присущими ему социальными, экономическими и политическими особенностями. В некоторых отношениях это общество было похоже на европейские. Торговцев, людей интеллектуального труда и мастеровых Бостона и Нью-Йорка нелегко было отличить от таких же людей Лондона или Бристоля; но основная масса американцев жила совершенно иной жизнью, чем европейцы.

Процесс заселения Америки привел к тому, что английский язык и общественное устройство английского типа стали повсеместно господствующими, и это придавало стране единство. Ни немцы, ни французские гугеноты, вопреки ожиданиям, не создали отдельных колоний. Вместо этого они смешались с первыми английскими поселенцами и переняли у них язык и взгляды. Голландцы, поселившиеся в долине р. Гудзон, тоже вскоре были «затоплены» английской миграцией. Таким образом, единство языка и политического строя существовало наряду с этнической пестротой населения.

Не следует преувеличивать значения фактора смешения народов в колониальный период, но недооценивать его тоже нельзя. Надо полагать, что к началу революции 75–90 процентов белых колонистов были английской крови. Однако влияние голландцев, немцев, французов и выходцев из других европейских стран было значительным. Первые большие волны эмиграции были английскими; Новая Англия и низменная часть Юга оставались почти исключительно английскими районами. Но в XVIII в., наряду с дальнейшим прибытием англичан, из Европы пришли две другие большие волны эмиграции: немцы и ирландские шотландцы. К началу революции и тех и других в Америке насчитывалось сотни тысяч.

Первой больших размеров достигла иммиграция немцев. В западной части Германии, в особенности в Рейнской области, царили нищета и недовольство. Опустошение, причиненное французскими войсками при Людовике XIV, было ужасно, а за этим последовало систематическое религиозное гонение на лютеран и сектантов других толков. Кроме того, в политическом отношении там была тирания правителей мелких германских княжеств. Когда правительство английской королевы Анны и ее преемников предложило немцам убежище и религиозную свободу под защитой британского флага, они десятками тысяч устремились в Англию и в ее колонии.

В 1683 г. во владения Уильяма Пенна прибыл первый отряд из Крефельда, и г. Джермантаун стал цветущим ремесленным центром. Семьей Риттенгауз была там построена первая в колониях бумажная фабрика; в Джермантауне стали варить пиво и ткать полотно. Но настоящий прилив немцев начался уже после 1700 г. Одни направлялись в долину р. Мохок (Нью-Йорк), другие – в Нью-Брансуик (Нью-Джерси); большинство же селилось в Пенсильвании. Через несколько лет за один только год в Америку приехало несколько тысяч немцев и швейцарцев.

Это переселение достигло столь значительных размеров, что к началу революции, как утверждает Бенджамин Франклин, немцы составляли треть всего населения Пенсильвании. Во многих местах почти не слышно было английской речи, а в 1739 г. в Джермантауне стала выходить газета на немецком языке. Поселения лютеран, моравцев, меннонитов и «объединенных братьев» были разбросаны по всему району. Плавильня железа и стеклянный завод барона Штигеля стали знамениты, равно как и типография Зауэра. Большинство немцев были расчетливыми сельскими хозяевами. Их труд превратил известняковый район Пенсильвании в огромную житницу.

Немцы неохотно становились пионерами, предпочитая приобретать землю в уже заселенной местности, защищенной и частично освоенной. Они тщательно расчищали землю; сооружали большие амбары еще до того, как были устроены их дома; заборы строили крепкие и высокие, а скот их был упитанным и чистым. Жили они экономно и продавали из своих продуктов все, что могли. Женщины работали в поле, что не мешало им иметь большие семьи.

Более агрессивные по характеру шотландские выходцы из Ирландии составили основное ядро пионеров в Пенсильвании, долине Шенандоа и в верхней части Каролины. Как и немцы, они бежали в Америку от гнета. В Ирландии они испытали притеснения со стороны англиканской церкви, а английские законы, направленные против ирландских мануфактур, разорили их ткацкую промышленность. Приезжали они целыми кораблями, и настроения их были резко антианглийскими. В сущности, эти переселенцы скорее были ирландцами, чем шотландцами. В большинстве своем они были из тех пресвитериан, которые в XVII в. эмигрировали из Шотландии в провинцию Ольстер и которым пресвитерианская церковь привила понимание демократических принципов. Некоторые из них поселились в Нью-Гэмпшире, другие в округах Ольстера и Оринджа колонии Нью-Йорк; но главным их убежищем стала Пенсильвания и долины, уходящие на юг – в Вирджинию и в Каролину. Устремляясь в дикие местности, они жили охотой, расчищали землю, строили бревенчатые хижины и создавали в лесах первые примитивные фермы. Эти «отважные и неимущие иноземцы», как их назвал один пенсильванский чиновник, нетерпимо относились к ограничениям и к издольщине, которую они должны были платить Пеннам и другим землевладельцам. Они ненавидели индейцев и постоянно вступали с ними в конфликты. Их стяжательство вполне соответствовало старой поговорке о том, что они не только цеплялись за традиции Дня субботнего, но и за все остальное, что можно было прибрать к рукам. Из них вышли, однако, замечательные пионеры-колонисты. Продвигаясь на юг и на запад, они еще до революции достигли возвышенной части Джорджии и проникли в Кентукки. Они растили большие семьи, проявляли большие способности в политике и умело воевали с индейцами. Постепенно шотландские ирландцы начали играть заметную роль в жизни Америки. Среди них были люди с именами, впоследствии ставшие знаменитыми: Колхуны, Джексоны, Полки, Хьюстоны, Маккинли.

В долине Шенандоа и в других долинах внутри страны вскоре начало происходить слияние ирландских шотландцев, англичан, немцев, голландцев и других в один, общий американский народ. Последняя из основанных колоний – Джорджия – была заселена смешанным населением. В 1732 г. генерал Джеймс Оглторп, при поддержке других англичан-филантропов, получил королевскую хартию, превращавшую эту колонию в убежище для неимущих должников и других несчастных и в форпост против испанской и индейской угроз. Эти попечители привезли в Джорджию тщательно отобранных англичан, большую группу немецких протестантов и ряд шотландцев-горцев. Рабство вначале было запрещено. Все вероисповедания, кроме католического, пользовались поощрением, и в одной и той же колонии члены англиканской церкви, пресвитериане, анабаптисты, лютеране и иудеи молились Богу, каждый по-своему. Англиканская церковь в Саванне прославилась тем, что там проповедовали два знаменитых священника – Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.

Другие группы иммигрантов неанглийского происхождения численно уступали немцам и ирландским шотландцам. Тем не менее они тоже имели определенное значение в американской истории. После отмены Нантского эдикта сотни, а может быть, и тысячи французских гугенотов переехали в британские колонии. Имена Лоране и Легарэ в Южной Каролине, Мори в Вирджинии, Дэано и Жэй (Джэй) в Нью-Йорке, Ревэр (Ревир) и Фанёй в Массачусетсе свидетельствуют о том, как они распылились на новом континенте. Вместе с немцами прибыло небольшое число швейцарцев; вдоль берегов р. Делавэр поселилось значительное число шведов и финнов; появились и небольшие группы итальянцев и португальских евреев, осевших преимущественно в городах. Названия некоторых городов, как, например, Рад-нор и Брин-Мор в Пенсильвании и Уэлш-Нек в Южной Каролине, служат напоминанием о том, что валлийцы также внесли свой вклад в формирование американского народа. Таким образом, совершенно очевидно, что даже в колониальный период Америка представляла собой нечто вроде этнического «плавильного котла».

Вторым важным фактором формирования особой американской нации была сама страна и, в особенности, ее так называемая «граница». Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса, за которой тянулись дремучие леса. Трудно поверить, насколько неопытны были первые поселенцы. Пилигримы искали приправ в плимутских чащах и воображали, что те дикие звери, о которых они слышали, – это, быть может, львы; некоторым джеймстаунским денди казалось, что там можно вести такой же образ жизни, как и в Лондоне. Однако суровая действительность ставила перед поселенцами выбор – приспособиться к суровой, примитивной дикости или погибнуть. В самый ранний период мы находим смелых и выносливых людей – капитана Джона Смита и Майлза Стэндиша, которым в более позднее время соответствуют другие герои: Роберт Роджерс, Даниэль Бун и Кит Карсон. От индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу на удобренной почве, варить саккоташ[4], строить челноки из коры и делать лыжи, охотиться на дичь, дубить оленью кожу, обрабатывать дерево. В силу необходимости пионер становился охотником, фермером, воином. Возникло новое сельское хозяйство, новая архитектура, новые способы ведения домашнего хозяйства. Не прошло и десяти лет, как у некоторых людей в Новом Свете было уже мало общего с прежними соседями, оставленными в Англии, а у их детей с ними было еще меньше. Тут выработалось более суровое, практичное и простое отношение к жизни. Примерно к 1700 г. «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов рек, в 1765 г. – до Аллеган, а к началу революции она отошла за горы. Одно поколение за другим вырастало под условием пограничной жизни, оказавшейся горнилом новой породы людей.

В социальном отношении на границе преобладало равенство; в сущности, оно было господствующим явлением всюду, за исключением нескольких больших городов. Сахарной глазури на американской действительности не было. Английские «временно обязанные слуги», в течение пяти лет отрабатывавшие стоимость своего проезда; выпущенные из тюрем нищие должники; бежавшие из опустошенного Палатината немцы; изгнанные английскими меркантильными законами ирландские шотландцы – ни у кого из них ничего не было, и имущество приобреталось ими путем упорного труда. Будучи «плебеями», они относились враждебно к аристократам, получившим крупные земельные наделы или разбогатевшим на торговле и спекуляциях. И все-таки, какими бы бедными они ни были, поселенцы, в общем, чувствовали, что Америка открывает перед ними такие возможности, дает им такую независимость, каких в Европе они не знали. Это чувство рождалось при виде пространств без конца и края, при сознании неисчерпаемости природных богатств страны. Сен-Жан Кревкёр, французский аристократ, прибывший в американские колонии примерно в 1759 г., писал, что «состоятельные люди остаются в Европе, – эмигрируют только люди среднего достатка и бедные», – и добавлял: «Всё способствует их перерождению: новые законы, новый образ жизни, новая социальная система. Здесь они становятся людьми». Очень красноречиво Сен-Жан Кревкёр описал зарождение американизма, основанного на свободной деятельности в стране огромных природных богатств:

«Впервые прибывший в Америку европеец кажется ограниченным в своих намерениях, равно как и в своих взглядах; но очень скоро он сменяет масштаб свой. Едва вдохнув наш воздух, он строит новые планы и пускается в предприятия, о которых и не помышлял в своей стране, где изобилие общества ограничивает множество полезных мыслей и часто уничтожает самые похвальные начинания прежде, чем они созреют… Ему кажется, что он воскресает, что до сих пор он не жил, а просто существовал; теперь он чувствует себя человеком, потому что с ним обращаются, как с человеком; в своей стране он был слишком ничтожным и остался не замеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Судите, какая перемена должна произойти в уме и мыслях этого человека! Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость; он ликует от избытка чувств и от первого ощущения гордости, он окрылен новыми мыслями. В этом заключается отличительная черта американца!»

Тем не менее вплоть до 1750 г., а то и позже, мало кто из колонистов по-настоящему сознавал свою принадлежность к новой нации. Поселенцы считали себя в первую очередь лояльными британскими подданными и только потом – вирджинцами, ньюйоркцами или родайлендцами. К 1750 г. вдоль всей приатлантической полосы, от канадских елей долины р. Андроскоджин до пальм долины р. Сент-Джонс, насчитывалось тринадцать колоний, с почти полуторамиллионным населением. Каждая колония имела свои особенности, и распределялись они на четыре довольно определенные группы.

Первая из них – Новая Англия, скалистый район небольших, хорошо содержавшихся ферм, лесного хозяйства и многочисленных видов труда, связанного с морем: судостроение, подобное тому, какое Лонгфелло описал в «Постройке корабля»; ловля трески, о которой рассказано Киплингом в «Отважных капитанах», и морская торговля, вроде той, о которой говорится в книге Р.X. Дэна «Два года у мачты». Вторая группа – Среднеатлантические колонии, где наряду с мелкими фермерами находились и большие поместья, довольно много мелких мануфактур и значительные морские торговые предприятия в Нью-Йорке и Филадельфии. Третья группа состояла из колоний Юга, характерной, но отнюдь не главной особенностью которых были крупные плантации, где невольники-негры выращивали индиго, рис и табак. Наконец, наиболее «американская» группа – это великая «пограничная» полоса, Хинтерланд, тянувшийся от Мэна до Джорджии. Там охотники-пионеры, отважные обитатели бревенчатых хижин и небольшая часть наиболее выносливых фермеров непрестанно продвигались вглубь страны. Хинтерланд был более или менее однородным как на севере, так и на юге. В Западном Массачусетсе, в Западной Пенсильвании, как и в Западной Каролине, появились люди особой закалки: изобретательные, равнодушные к книжным наукам, нетерпимые к ограничениям, обладавшие непоколебимым оптимизмом.

Колонии Новой Англии

У прибрежных поселений Новой Англии была поразительная способность к экспансии. Мы уже видели, как одна группа колонистов из Массачусетса основала Род-Айленд, а другая – впоследствии объединившиеся колонии Коннектикут и Нью-Хейвен. Третья группа пуритан ушла на север, в Мэн и Нью-Гэмпшир, в район, на который первоначально претендовали непуритане, и стала там господствующим элементом. К 1650 г. Массачусетс установил политический контроль над поселениями Нью-Гэмпшира и Мэна, но к концу XVII в. Нью-Гэмпшир превратился в обособленную королевскую провинцию. Эта способность к экспансии переходила из поколения в поколение, и потомки пуритан, как одна волна за другой, шли на запад до тех пор, пока не вышли на побережье Тихого океана.

На протяжении всего колониального периода население Новой Англии было на редкость однородным: к началу революции ее население в 700 тысяч жителей состояло почти исключительно из людей английской крови, связанных общностью языка, обхождения, веры и образа мысли. Лишь одна маленькая колония – Род-Айленд – несколько отличалась от других из-за наличия политических радикалов и инакомыслящих церковных групп. Янки, в основном, происходили от исключительно крепкой, независимой и умной породы англичан и горделиво считали своих предков, по выражению одного из руководителей, «отборными семенами, предназначенными для целинных земель». Землепашцы и рыболовы хорошо зарабатывали; купцы, судовладельцы и мелкие мануфактуристы нередко делали себе состояние. Во внешней торговле одного Бостона к 1770 г. принимало участие шестьсот судов. Благодаря значительному объему экспорта рыбы в Европу и в Вест-Индию доход с рыболовного промысла в Массачусетсе составлял ежегодно сумму, равную 1 миллиону 250 тысячам долларов. Недаром треска стала эмблемой Массачусетса. Большинство хозяйств Новой Англии сами изготовляли все, что требовалось для жизни: ткани, обувь, мебель, – все было домашнего производства, а питались поселенцы тем, что выращивали на своей земле. Янки отличались трудолюбием, расчетливостью, настойчивой предприимчивостью и фанатичной набожностью. Пусть в других частях страны их и недолюбливали, они пользовались всеобщим уважением.

Церковь и школы занимали в Новой Англии особо почетное место. В каждой пуританской общине к священнику относились не только как к духовному наставнику, но и как к руководителю интеллектуальной жизни. К тому же в его доме происходила значительная часть общественной жизни паствы. Духовенство состояло из людей энергичных, настойчивых, образованных; они обладали качествами, необходимыми для занятия руководящего положения в общине. Прихожане перед ними трепетали. Священники с удовольствием проповедовали возмездие за грехи, и описания мучений грешников в аду, которые дал Джонатан Эдвардс, были всем известны; Джон Коттон утверждал, что каждую ночь перед сном любил «услаждать уста» выдержками из писаний сурового Кальвина. От духовенства требовалось, чтобы оно состояло из людей властных, прямолинейных и образованных; у них были большие познания в богословии и в древних языках. Президенту Гарварда Чонси по утрам вслух читали Ветхий Завет на древнееврейском языке, а днем – Новый Завет на древнегреческом, причем он комментировал их по-латыни. То же самое могли делать и многие другие священники. Что касается образования населения, то о нем позаботились довольно рано. В 1636 г. был основан Гарвардский колледж. В тех же 30-х гг. XVII в. во многих местах были созданы и начальные школы. Еще в самом начале истории Массачусетса законодательное собрание потребовало, чтобы каждый город, где жило по крайней мере пятьдесят семей, содержал школу на свои средства.

Существовавшая вначале строгость жизненного уклада в Новой Англии со временем стала смягчаться. Перевозные промыслы и торговля содействовали не только росту благосостояния, но и появлению новых идей. Число юристов, врачей и людей других профессий стало весьма значительным. Сначала в Массачусетсе и в Коннектикуте чрезвычайно строго соблюдался День субботний – от шести часов вечера в субботу до захода солнца в воскресенье. В это время нельзя было путешествовать, таверны были закрыты, игры запрещены; даже разговор на улице нескольких человек мог повлечь за собой арест. Но вот стали проникать новые моды, например парики, а последователи англиканской церкви привезли с собой обычай весело справлять Рождество, и постепенно в жизни общества открыто стали признаваться занятие политикой, деньги, любовь и увеселения.

Ярчайшим документом, свидетельствующим об этом переходе от старого порядка в Массачусетсе к новому, являются записи Сэмюэля Сьюэлла, окончившего Гарвард в 1671 г. Тремя годами позже он начал делать записи в дневнике, доведенном до 1729 г. Этот мрачно-старорежимный пуританин, ставший верховным судьей, любил выпить бокал мадеры, любил прокатиться в своем экипаже, но питал отвращение к любому новшеству. При чтении трех томов его записей перед нами появляются картины, одна другой разнообразнее. Мы видим Бостон, каким он был тогда, – плотно застроенный городок на узком перешейке с тремя холмами, со шпилями церквей, с крепостью, с переполненным кораблями портом. Мы слышим сторожа, выкрикивающего время, и городского глашатая, совершающего свой обход. Мы чувствуем охватившее город волнение при вести о появлении на побережье пиратов или о том, что граф де Фронтенак с войском, состоящим из французов и индейцев, собирается в поход на Новую Англию. Мы – свидетели погони горожан за заблудившимися коровами, погони, которая, как пишет Сьюэлл, велась «от одного конца города до другого». Перед нашим взором бостонцы собираются для обсуждения новых назначений в совет и стекаются на свое излюбленное развлечение – похороны. Когда гавань вплоть до о. Касл покрыта сплошным льдом, мы дрожим от холода вместе с бедными прихожанами и слышим, как «с печальным стуком на подносы падает» твердо замерзший разломанный святой хлеб. В городе – эпидемия оспы. Рождаемость высокая, ибо каждая добродетельная жена – «Лоза Плодовитая», но детская смертность почти не уступает рождаемости. Мы видим, как на поляне в центре города празднуется день военного обучения; ребята Старинной и Почетной артиллерии и других рот браво выглядят в мундирах. Стрельба, оживление, дамы и кавалеры закусывают в разбитых на траве палатках. Мы испытываем враждебное отношение к «красным камзолам»[5]и к ужасу своему узнаем, что королевский губернатор дал в своем дворце бал, затянувшийся до трех часов утра. Мы присоединяемся к толпе, устремившейся на Брайтон-Хилл, и присутствуем при повешении злодеев. Мы видим, как полисмены разгоняют играющих в кегли на Бикон-Хилл, прозванном нетерпимыми пуританами «холмом проституции». А вот и сам бдительный судья Сьюэлл в субботу вечером едет по Чарльзтауну или Бостону и приказывает закрывать ставни лавок. Но мало-помалу мы видим, как старая пуританская строгость уступает место новой эпохе.

В бережливой и упорядоченной Новой Англии преступность и нищенство были явлением более редким, чем в других колониях. Временно обязанных слуг сначала совсем не было, но в XVIII в. их стало уже довольно много. Однако временно обязанным слугам и другим рабочим сравнительно легко было добиться вольного положения, и рабовладение шло на убыль. Система городского управления, при которой все общественные дела решались на городских собраниях людей, имевших право голоса, вселяла уверенность в себе. В Бостоне, Нью-Хейвене и других крупных центрах появилась своя многочисленная аристократия, жившая в красивых домах, имевшая свои гербы и фамильное серебро. Там существовало настоящее и четкое классовое разграничение, и все-таки нигде на земном шаре простой народ не испытывал большего чувства собственного достоинства, чем в Новой Англии.

Среднеатлантические колонии

Население Среднеатлантических колоний было гораздо разнообразнее, космополитичнее, терпимее, менее богобоязненным и менее строгим. К началу революции в Пенсильвании и в прилегавшей к ней провинции Делавэр насчитывалось около 350 тысяч жителей. Численность населения Нью-Йорка и Нью-Джерси была не многим меньше. Как и в других частях Америки, огромное большинство поселенцев жили там с земли. В наиболее плодородных районах этих провинций землевладельцы быстро богатели. Фермеры-квакеры в Пенсильвании могли, например, хвалиться поместительными кирпичными домами, где были обои, тяжелая мебель, хороший фарфор и хрусталь. Стол, за который фермеры садились, обычно вместе со своими работниками, изобиловал простой, но разнообразной пищей. Мясо, столь редкое во многих европейских странах, здесь ели три раза в день. Предметов сельскохозяйственного оборудования становилось все больше, и к 1765 г. в Пенсильвании насчитывалось уже 9 тысяч подвод. Сельское хозяйство здесь было разнообразнее, чем в других частях Америки: тут сеялись различные злаки, тут было множество фруктовых садов, разводились различные виды скота, а многие землевладельцы держали собственные пчельники и живорыбные садки. В долине р. Гудзон образовались поместья таких аристократических семей, как Ван Ренсселеры, Ван Кортленды, Ливингстоны и другие; у них были огромные дома, с целым штатом слуг, и издольщина (вносимая ежегодно аренда) напоминала феодальные порядки. На Лонг-Айленде и в северной части провинции Нью-Йорк было также множество мелких фермерских хозяйств.

Наряду с крупными и мелкими сельскими хозяевами, в Пенсильвании и Нью-Йорке появлялось все больше купцов, торговцев и рабочих. Внешняя торговля, состоявшая преимущественно из вывоза леса, меха, зерна и других естественных продуктов и ввоза мануфактурных изделий, сахара и вин, велась в большом объеме и была весьма доходным делом. Перед самой революцией из Делавэрского залива вышло в море почти пятьсот кораблей, на борту которых находилось более семи тысяч человек экипажа, а на Гудзоне и в заливе Лонг-Айленда стояло тогда же множество других судов. Как Филадельфия, так и Нью-Йорк стали крупными центрами внутренней торговли. В то время одним из средств обогащения была отправка груженных вяленой рыбой и зерном судов в Вест-Индию, откуда они возвращались с рабами-неграми и с патокой. Другим средством наживы был обмен в Лондоне мехов из Олбани на хорошего качества материи, фарфор и мебель. Постепенно начали возникать небольшие мануфактурные предприятия. В Пенсильвании и в Нью-Йорке появились железоплавильные печи, и экспорт железа привел к тому, что британский парламент принял закон о закрытии железопрокатных заводов в американских колониях. В Нью-Йорке наладилось производство стеклянных изделий и фетровых шляп. Увеличилось благосостояние; появлялось все больше людей интеллигентных профессий. Адвокатам, жившим в главных городах, удалось добиться ведущего положения в политической жизни, и они содействовали революции в большей мере, чем многие другие группы населения.

В Нью-Йорке и даже в степенной Филадельфии общество было разнообразное, с большим лоском, чем в Новой Англии. Торговцы и судовладельцы, поддерживавшие тесную связь с Европой, вели светский и гостеприимный образ жизни. Остановившись в Филадельфии по пути в Нью-Йорк, Джон Адамс был поражен великолепием домов, изяществом серебра и изысканностью кулинарии. Нью-Йорк славился своими клубами, балами, концертами, парками для развлечений, своими кафе и домашними театральными спектаклями. В Нью-Йорке иногда устраивались такие пышные похороны, что они обходились в несколько тысяч долларов.

Любовь голландцев к веселым празднествам оказалась заразительной, и ее постепенно переняли англичане; состоятельные люди одевались по последней лондонской моде в шелка и бархат, носили пудреные парики и небольшие шпаги, а смешение религиозных сект и национальностей способствовало быстрой циркуляции идей. Филадельфия, с ее широкими улицами и чисто выметенными тротуарами, отличалась более строгой элегантностью. Она была известна своими общественными организациями, и там поощрялись те точные науки, в которых завоевали себе известность Франклин, Бенджамин Раш и ботаник Уильям Бартрам. Этот чистый, солидный, зажиточный город казался Томасу Джефферсону более внушительным, чем Лондон или Париж, а Джефферсон был тонким наблюдателем. В Нью-Йорке религиозные учения стали настолько либеральными, что духовенство начало жаловаться на вольнодумство, и нигде в Британской Америке политические страсти так не разгорались, как там. В Пенсильвании, где преобладали квакеры, люди были консервативнее. Но перед самой революцией господствующему в политических делах влиянию квакеров был нанесен сильный удар со стороны ирландских шотландцев и немцев.

Среди населения этих Среднеатлантических штатов был большой процент негров. Квакеры были убежденными противниками рабства. В позднейший колониальный период из их среды вышел известный во всем мире противник рабства Джон Вулмен, «человек прекрасной души», как охарактеризовал его Лэм. В среде ирландских шотландцев и немцев рабовладельчество тоже не привилось; они трудились собственными силами. Однако рабство было распространено в городах и в расположенных вдоль р. Гудзон поместьях. В общем, жизнь среднеатлантических провинций была поставлена на более широкую ногу, чем в Новой Англии. Не только люди, но и климат и земля были жизнерадостнее. Ничто на Севере не могло сравниться с новогодним весельем в Нью-Йорке, где на заре гремели орудийные залпы, где господа отправлялись с новогодними визитами к знакомым, угощавшим их изысканными кушаньями и таким количеством вина и пунша, что нередко домой их везли уже в карете. Ничто на всем Севере не могло полностью сравниться с приемом нового королевского губернатора в Нью-Йорке или с торжествами в поместьях по случаю женитьбы старшего сына.

Южные колонии

Южные колонии, в особенности самые богатые и влиятельные из них – Вирджиния и Южная Каролина, имели три характерные черты. Во-первых, преобладание сельского образа жизни (Чарлстон и Балтимор были единственными более или менее крупными городами); во-вторых, наличие больших поместий с целыми армиями рабов, с великолепными барскими домами, с жизнью, поставленной на широкую ногу; в-третьих, резкое классовое расслоение общества. Высший класс белых состоял из состоятельных плантаторов, часто аристократического происхождения, из среды которых выдвигались на редкость одаренные политические деятели; средний класс состоял из мелких плантаторов и фермеров и из небольшого числа торговцев, комиссионеров и рабочих мануфактур. Низший класс состоял из так называемых белых бедняков, а под этими тремя классами находилась четвертая категория людей – рабы. К 1770 г. число невольников в Вирджинии составляло почти половину всего населения провинции в 450 тысяч человек; в Мэриленде – треть всего населения, исчислявшегося примерно в 200 тысяч, а в Южной Каролине на каждого белого приходилось по два негра.

Разбросанность населения была вызвана плантаторской системой, при которой каждое поместье было в значительной мере самодовлеющей единицей, и – отталкиванием южан от городской жизни. Крупные помещики завязывали непосредственные торговые связи с Англией и с северными городами Америки и не очень нуждались в услугах торговцев. Что касается рабовладения, оно фактически уничтожило многообещающий ремесленный промысел. Вирджиния тщетно принимала законы, направленные к тому, чтобы создать крупные города (например, требование, чтобы каждый округ провинции выстроил дом в Уильямсберге), – к началу революции самым крупным центром в колонии был Норфолк (примерно 7 тысяч жителей), а в Уильямсберге имелось всего около 200 разбросанных домов. В 1732 г. полковник Бёрд писал о Фредериксберге, что кроме городского головы там жили «торговец, портной, кузнец, писарь да дама, совмещавшая медицинскую практику с хозяйкой кафе». В других районах Юга положение было примерно таким же. Чарлстон накануне революции представлял собой провинциальный городок с немощеными песчаными улицами и с населением в 15 тысяч человек, из коих половина были негры. Балтимор был довольно примитивным портом, примерно такой же величины, как и Чарлстон; торговля его находилась в прямой зависимости от поступавших из глубинки сельскохозяйственных продуктов. Отсутствие городов имело неблагоприятные последствия. В Бостоне уже в 1690 г. выходила газета, тогда как «Вирджиния газетт» появилась лишь в 1736 г. Первый профессиональный театральный спектакль в Вирджинии был дан лет через двадцать пять после революции, а зависимость прибрежной полосы от более предприимчивых частей страны даже в таких товарах, как, например, метлы, стулья, мотыги и глиняная посуда, вызывала жалобы наиболее дальновидных политических деятелей.

Крупные плантации Вирджинии, Мэриленда и Южной Каролины были разбросаны по всей низменности и обычно прилегали к какой-нибудь реке или к заливу, что давало возможность водного сообщения. В каждом поместье был барский дом, обычно кирпичный или каменный, амбары, кузница, курятник и другие постройки, а также разбросанные хижины негров. Во многих больших поместьях, вроде Фаунтен-Рок генерала Ринггольда, Уэстовер Уильяма Бёрда, Гастон-Холл Джорджа Мейсона или поместья Джона Ратледжа близ Чарлстона, дома были поистине прекрасной архитектуры, с замечательной отделкой; их залы имели паркетные полы; в домах были красивые лестницы и просторные комнаты. Лучшие из этих особняков обставлялись мебелью красного дерева иногда отечественного производства, но чаще – привезенной из Англии; столовое серебро было массивным – тоже из Лондона; портьеры – из шелка или бархата; на стенах висели фамильные портреты и гравюры (любимым художником был Хогарт), а домашние библиотеки были очень обширны. В библиотеке поместья Роберта Картера Номини-Холл было свыше тысячи пятисот томов, а у Уильяма Бёрда Третьего – более 4 тысяч. Многие плантаторы имели дома в Аннаполисе, Уильямсберге, Чарлстоне, куда они отправлялись осенью в своих семейных каретах на сезон балов, обедов, карточной игры, скачек, а также для того, чтобы заниматься политикой. Плантаторов часто упрекали в праздности. Однако хорошее управление большой плантацией требовало немало труда и забот. Вашингтону приходилось тяжело работать, руководя Маунт-Верноном, а владелец Номини-Холла Роберт Картер, которому принадлежали разбросанные по всей Вирджинии 60 тысяч акров земли, текстильные предприятия, ремесленные мастерские, различные рудники, а также часть железоделательного завода, был занят по горло. Плантаторов упрекали также в отсутствии интеллектуальных запросов, но они принимали живейшее участие в политике, занимали большинство выборных должностей и на редкость талантливо выступали устно и письменно по вопросам управления государством. К тому же многие из них занимались наукой и даже добились избрания в Лондонское королевское общество.

Мелкие плантаторы и фермеры Юга, типичным представителем которых был отец Томаса Джефферсона Питер, который приобрел дешевую приграничную землю благодаря тому, что сам произвел съемку и собственноручно помог расчистить землю, были людьми работящими, умными, бережливыми. Они вырубали леса, строили скромные дома, приобретали имущество. Многие возделывали большие пространства с помощью невольников; некоторые, как Питер Джефферсон, женились на дочерях аристократов. Это были люди особой закалки – самоуверенные, независимые и преисполненные решимости сохранить свои британские свободы. Пусть им недоставало светского лоска и образования, зато у них было много здравого смысла, и из их среды вышли такие блестящие политические деятели демократического толка, как Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Патрик Генри. Надо сказать, что различие между высшим и средним классом на Юге подчас становилось расплывчатым; большую роль в этом отношении играли браки, связывавшие представителей двух разных классов. В Мэриленде более, чем в других провинциях, в XVIII в. наблюдалась определенная тенденция к дроблению слишком больших, громоздких поместий на небольшие, но доходные фермы. Купцы и адвокаты стояли на социальной лестнице несколько ниже помещиков, а к купцам в течение нескольких поколений относились так же пренебрежительно, как и в Англии. Торговые центры, подобные Балтимору и Норфолку, занимали несомненно более низкое место, чем столицы колоний. Однако спекулятивная продажа земли процветала в высших кругах общества Юга не меньше, чем на Севере. В 1737 г. Уильям Бёрд Второй основал г. Ричмонд путем раздробления поместья в верховьях р. Джеймс и продажи его в качестве отдельных городских участков.

Низшее сословие белого населения Юга было отделено от других резкой гранью. Некоторые были осужденными, другие отпущенными должниками и временно обязанными слугами. Приехав сюда из Европы, они опустились в условиях «пограничной» жизни и стали элементом неграмотным, грубым, неосевшим, презираемым даже неграми. Разумеется, сам факт подписания кабального договора не являлся позорным. Многие чрезвычайно достойные эмигранты оплачивали путь в Америку обязательством отработать его стоимость. Среди них были ремесленники из Англии и из стран континентальной Европы – столяры, портные, ювелиры, оружейные мастера и т. п., – которые могли бы придать Югу гораздо более промышленный характер, если бы не быстрое распространение рабовладения. Из Флитской тюрьмы в Лондоне бежало и спаслось путем заранее подготовленной эмиграции немало достойных людей, а среди перевозимых в колонии каторжников многие совершили лишь небольшие правонарушения. В тяжелые времена многие британцы совершали мелкие проступки лишь для того, чтобы попасть за океан. По их прибытии кабальный срок этих людей продавался тому, кто больше предложит. Тем не менее на Юге появился довольно крупный элемент неоседлых, безынициативных и мятежных людей, из которых выходили ленивые фермеры и плохие горожане. Со временем наука установила, что климат, плохое питание и желудочные заболевания были более виновны в лености и своенравии этих людей, чем их врожденные качества. К тому же презрение к физическому труду было вызвано наличием рабов. В дневнике Уильяма Бёрда, который он вел во время одной геодезической экспедиции («История границы между Вирджинией и Северной Каролиной»), мы находим юмористическое описание этого бродячего люда, довольствовавшегося минимальным комфортом, враждебно относившегося к законам, налогам и официальной церкви и любившего «блаженство праздности».

Рабов-негров покупали, главным образом, на западном побережье Африки, между Сенегамбией[6]на севере и Анголой на юге. В начале XVIII в., когда была ликвидирована монополия Королевской африканской компании, торговля рабами перешла в руки целого ряда фирм и отдельных лиц, американцев и англичан. В Бостоне, Ньюпорте, Нью-Йорке и в южных портах многие составили себе состояние именно посредством работорговли. Наиболее активной работорговля была, по-видимому, в Чарлстоне, где на этом поприще конкурировали многие фирмы. В течение первых лет второй половины XVIII в. Генри Лоуренс, видная фигура на невольничьем рынке, писал, что плантаторы приезжали из далеких мест и охотно предлагали за сильных молодых негров до 40 фунтов стерлингов. В то время как на Севере ввозившие рабов люди обычно продавали их покупателям за наличные, на Юге невольники часто целыми партиями поступали в руки торговцев и других посредников, обменивавших их на табак, рис или индиго. Рабы, работавшие на плантациях, получали грубую одежду, жили в примитивных хижинах, тяжело трудились на полях под строгим надзором. С рабами-слугами, работавшими при доме, обращались обычно лучше. Как на Севере, так и на Юге вскоре появилось много мулатов. По мере того, как росло количество рабов на Юге, на больших табачных и рисовых плантациях временно обязанные слуги и другие белые работники становились все более редким явлением.

Совершенно очевидно, что Новая Англия и низменная часть Юга были совершенно непохожи друг на друга по своему укладу, а Среднеатлантические колонии совмещали в себе характерные черты двух других групп колоний. В Новой Англии процветали только небольшие фермерские хозяйства, а в Вирджинии, в Южной Каролине и в Джорджии – крупные плантации. В Новой Англии люди трудились собственными руками, в условиях бодрящего климата; в Вирджинии же, под палящим солнцем, тяжелую работу выполняли целые армии рабов под надзором погонщиков. В Новой Англии из-за того, что владения были небольшие, а пространства неосвоенной земли – велики, родители поровну делили свои поместья между детьми; на Юге же, где трудно было разделить возделываемые невольниками большие плантации без нанесения ущерба их доходности, укоренилась система майората. В Новой Англии колонисты постоянно общались друг с другом, так как селились вместе, ради сохранения своих церковных общин; на Юге, напротив, приходам придавалось мало значения, а плантации охватывали такие большие пространства, что для возникновения поселков не было никакой возможности. В то время как в Новой Англии город являлся естественной единицей административного управления (хотя были и округа), на Юге именно округа стояли на первом месте. В Новой Англии, в общем, придерживались принципа, что местные общественные должности должны занимать люди, избранные народом; на Юге некоторые должности занимались лицами, назначенными властями, а некоторые – людьми, избранными аристократической кликой. Так, например, церковные прислужники не избирались приходом, а назначались своими предшественниками. Пуритане, хотя они и не были тем жестким, фанатичным и несчастным народом, каким их часто изображают, были людьми сознательными и с внутренней дисциплиной. Южане были людьми более жизнерадостными, более свободными и больше любили удовольствия. Среднеатлантические колонии стояли посередине не только в географическом отношении, но и во всех других.

Однако, к концу XVIII в., когда увеличилась численность населения и возросли богатства, когда общество усложнилось, отдельные социальные и экономические группы уже нельзя было четко разграничивать по географическому признаку. Купцы Чарлстона и Портсмута, Норфолка и Бостона, с их конторами, где сновало множество клерков, с красивыми домами, с обстановкой из красного дерева, столовым серебром и зеркалами, имели между собой много общего. Какой-нибудь Лоуренс и Хэнкок в гостях друг у друга сразу почувствовали бы себя как дома. Рабочие мануфактур, грубые, буйные люди, преисполненные сознания классового радикализма, готовые по малейшему поводу покинуть таверну и ватагой ринуться в драку, были во многом схожи друг с другом на всем побережье от Каролины до Массачусетса. Владельцы небольших ферм, расчетливые, работящие, нередко почти целиком сами обеспечивавшие себя всем необходимым, были такими же в Нью-Гэмпшире и в Пенсильвании, как в Мэриленде и в Вирджинии. Что же касается пионеров Хинтерланда, они повсюду имели одни и те же качества.

Хинтерланд

Четвертый крупный район страны, пограничная полоса, или Хинтерланд, окончательно оформился в XVIII в. Он простирался на севере от тех мест в Зеленых горах, где действовали отважные отряды вермонтцев, известных под названием «зеленогорских ребят», и лесных прогалин долины р. Мохок, вдоль восточных склонов Аллеганских гор, через долину Шенандоа в Вирджинии и доходил до Пидмонского плато в Каролинах. Здесь жили грубоватые, простые, неустрашимые люди чисто американского склада.

Покупая дешевую землю по шиллингу за акр или просто овладевая ею, они расчищали в лесах прогалины, выжигали кустарник и между пнями сеяли кукурузу и пшеницу. Из стволов грецкого и американского ореха, а также хурмы они сооружали простые бревенчатые хижины, замазывали щели глиной и в окна вставляли бумагу, вымоченную в сале или в медвежьем жиру. Мужчины носили домотканые охотничьи рубахи и штаны из оленьей кожи. Женщины тоже ходили в домотканой одежде. Прялка и ткацкий станок были в каждом доме. Скрепляя доски шпинями, пионеры делали из них столы и стулья, а муку мололи в выдолбленных колодках; они ели деревянными ложками и ходили в кожаных мокасинах или вообще босиком. Пища их состояла из жареной оленины, диких индюшек, куропаток или рыбы, пойманной в ближайшей реке. Для защиты от нападения индейцев поселенцы строили форты у центрально расположенных источников воды. Стены блокгаузов и складов были настолько толстыми, что пули их не пробивали. У этих поселенцев были свои пышные празднества: веселые пиршества у костра на политических сходках, где целиком жарили быков; пляски и возлияния на новоселье молодоженов; состязания в стрельбе; совместное шитье одеял из цветных лоскутов; балы, на которых танцевали вирджинский танец. Как и в наиболее глухих местах Шотландии и Ирландии, немалое разнообразие вносили в жизнь кровная вражда и просто драки. На границе Пенсильвании мстительные битвы велись ирландскими шотландцами и немцами. В Вирджинии и в обеих Каролинах для поединков не существовало никаких правил, и нередко приходилось видеть мужчин, потерявших глаз потому, что им захотелось с кем-то помериться силами. Все поселенцы Хинтерланда недружелюбно относились к индейцам. Несмотря на то что некоторые индейские племена были дружественными, колонисты, как правило, находились в постоянном состоянии войны с дикой природой и с индейцами, в результате чего у них выработалась бдительность, суровость и своего рода клановая солидарность.

Из среды колонизаторов Хинтерланда выходили такие самобытные и энергичные купцы, торговавшие с индейцами, как Джордж Кроган на Севере и многосторонний, образованный Джеймс Адэр на Юго-Западе. И тот и другой дружили с индейцами и были людьми чрезвычайно предприимчивыми и предвидевшими стремительное развитие Запада. Кроган в более поздний колониальный период приложил все старания к тому, чтобы ирокезы в Нью-Йорке не предпринимали враждебных действий. Он осваивал земли в верховьях р. Огайо. Адэр хвалился тем, что знал, как утверждал, две тысячи миль индейских троп.

Из пограничной полосы вышли такие крупные земельные спекулянты, как Ричард Гендерсон в Северной Каролине, который незадолго до революции решил скупить у племени чероки большую часть территории нынешнего штата Кентукки и превратить ее в своего рода частную колонию. Хинтерланд дал также таких отважных воинов, как Роберт Роджерс из Нью-Гэмпшира, принадлежавший к ирландским шотландцам, человек, ставший героем северо-восточной границы во время англо-французской войны, и Джон Севьер, утверждавший, что «выдержал тридцать пять сражений и одержал тридцать пять побед» на территории Теннесси. Там появились люди, олицетворявшие пионерскую неутомимость, как Даниэль Бун из Северной Каролины, семья которого переехала в Америку из Девоншира. В 1769 г. он проник сквозь волшебные ворота Камберлендского ущелья, пересекающего неприступную стену Аппалачей и ведущего в Кентукки. Благодаря целому ряду совершенных им в одиночестве исследовательских экспедиций, Бун многое сделал для того, чтобы люди узнали о природных богатствах Кентукки; он оказал большие услуги Гендерсону и другим колонистам. Но самое важное то, что пограничная полоса породила упорных пионеров-фермеров, непрестанно расширявших территорию поселений и вместе с этим – цивилизации.

Хинтерланд был местом лишений и опасностей, но для многих землей неотразимо привлекательной и новой. От повествований Уильяма Бёрда так и веет прелестью благодатного края. Описывая, как, следуя границе, он добрался до глуши, Бёрд говорит о сладких гроздьях белого и черного винограда, обвивавшего деревья до самой верхушки; о том, как на каждом шагу подымаются вспугнутые стаи диких индеек; о множестве голубей, чьи стаи, совершая перелет от Мексиканского залива в Канаду, подчас затмевали небо и даже ломали крупные ветви дубов и шелковиц. Он описывает пузатых медведей, неуклюже переплывавших реку; питавшихся дикими плодами опоссумов и волков, вой которых «развлекал» их почти всю ночь; лениво жевавших траву бизонов, из которых спутникам Бёрда удалось убить одного сильного двухгодовалого самца. Бёрд упоминает об осетрах, летом гревшихся на солнце у самой поверхности реки. Он рассказывает о залежах белого мрамора с пурпуровыми жилками, о прозрачных реках, на песчаном дне которых слюда блестит, словно золото; о богатых лесах, где растут дуб, гикори и робиния; о далеких горных вершинах, озаряемых лучами заходящего солнца. Бёрд подмечает легкую дымку на небе, когда индейцы племени катавба или тускарора поджигали хворост, чтобы выкурить дичь. Он описывает волнение, охватывавшее его группу, когда случалось набрести на индейский лагерь и наблюдать, как сурово и благородно держат себя мужчины, в облике которых было «что-то величественное и даже священное»; как хороши не слишком опрятные и не слишком целомудренные, но робевшие перед белыми мужчинами девушки с кожей цвета меди. Многие пионеры, вкусившие прелесть дикой глуши, навсегда предпочитали ее любой иной среде.

Культура

В ходе позднего колониального периода культура в отдельных местах начала пышно расцветать. Образованию придавалось особенно большое значение в Новой Англии, где (за исключением Род-Айленда) получение элементарного образования было обязательным еще в самые ранние колониальные времена. В результате возникло довольно много начальных школ. Два колледжа – Гарвард и Йель – процветали; два других – Дартмутский и Род-Айлендский – начали прочно закреплять свои позиции. Гарвард, имевший хорошие кирпичные здания, библиотеку из пяти тысяч томов, хорошо оборудованную лабораторию, не во многом уступал лучшим европейским университетам того времени по преподаванию богословия, философии и классической литературы.

Из Среднеатлантических колоний только в Мэриленде была создана сеть народных школ, да и те были плохо организованы. У квакеров и немцев были свои школы, находившиеся в известной мере под церковным надзором, а в Пенсильвании существовал ряд частных школ. В провинции Нью-Йорк было несколько хороших городских школ на Лонг-Айленде и несколько начальных школ в самом городе Нью-Йорке, но всеобщей системы образования там не было. В Америке в то время существовало немало частных школ, из коих многие были основаны священниками. Ректор школы в Вирджинии Джонатан Ваучер, например, брал 20 фунтов стерлингов за каждого мальчика; в числе его учеников был, между прочим, и пасынок Вашингтона. Богатые плантаторы Вирджинии и обеих Каролин нанимали частных воспитателей из Англии и из колоний Севера, обучавших детей чтению, письму, арифметике, латыни и греческому. Только в Вирджинии и в Южной Каролине существовало по две бесплатных школы. В Среднеатлантических колониях и в колониях Юга был создан ряд колледжей: Колледж Вильгельма и Марии в Вирджинии, воспитанником которого был Джефферсон и многие другие видные общественные деятели; Филадельфийский колледж, который сейчас называется Пенсильванским университетом и созданию которого немало содействовал Франклин; Принстонский колледж, а в Нью-Йорке – Королевский колледж (ныне Колумбийский университет), где в свое время учились Александр Гамильтон и губернатор Моррис. Состоятельные люди в Нью-Йорке и на Юге часто посылали своих сыновей в английские университеты и в лондонские юридические корпорации, готовившие адвокатов.

В колониях выходили газеты, журналы, альманахи и даже книги большого литературного значения. Первый печатный станок был установлен в 1639 г. в Кембридже, и работа его не прекращалась. Накануне революции в Бостоне выходило пять газет, а в Филадельфии – три. Книготорговцы заняли видное положение в колониальном обществе. Был основан ряд библиотек. Бостонская библиотека, например, была создана еще в 1656 г. В 1771 г. один филадельфийский издатель ввез из-за океана тысячу экземпляров «Комментариев» Блэкстона и сам дополнительно издал еще тысячу. Двум американским писателям удалось получить признание в Европе. Это – богослов и философ Джонатан Эдвардс и Бенджамин Франклин, стяжавший известность и как ученый, и как беллетрист. Состоятельный судья Сэмюэль Сьюэлл, упрямый янки, консерватор и неутомимый администратор, и полковник Уильям Бёрд, образованный вирджинский плантатор, член Лондонского королевского общества и первый человек вирджинского общества, – вели дневники, которые, как и «Журнал» Джона Вулмана, никогда не будут преданы забвению. Простой фермер, квакер Джон Бартрам, тонкий наблюдатель природы, был назван знаменитым шведским ботаником Карлом фон Линнеем «величайшим в мире доморощенным ботаником». Неутомимо трудившийся Кадвалладер Колден из Нью-Йорка прославился «Историей пяти индейских народов». Пенсильванец Дэвид Риттенхауз стал известен во всем мире как астроном и математик. Вирджинец Джон Митчелл, член Королевского общества, был заслуженным ботаником, медиком и специалистом по сельскому хозяйству. Ученый-богослов Коттон Мэзер в Новой Англии, прозванный «литературным бегемотом», издал не более и не менее как 383 книги и брошюры, из коих одни его «Американские чудеса Христа» представляют целую библиотеку. Одного из историков позднего колониального периода – Томаса Хатчинсона, жившего в Массачусетсе, – и по сей день с удовольствием читают, извлекая из его сочинений полезные сведения. Были в колониях и хорошие художники. В частности, знаменитый Бенджамин Уэст, поехавший незадолго до революции в Англию, сменил сэра Джошуа Рейнольдса на посту президента Королевской академии.

О культурном росте колоний можно судить по «Автобиографии» Франклина. Франклин родился в 1706 г. в Бостоне. Его семья была очень велика, и он помнил, что за столом сидело тринадцать человек детей. Франклин, в сущности, был самоучкой. Его отец, выходец из Нортгемптоншира в Англии, имел небольшую библиотеку, где помимо схоластических богословских трудов были также: «Очерк о проектах» Дефо, «Очерки о добре» Коттона Мэзера и «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. В двенадцать лет, будучи подмастерьем печатника, способный Франклин прочел другие книги: Беньяна, Локка, Шефтсбери, Коллинса и переводы некоторых классических произведений. За несколько пенсов он приобрел томик «Зрителя» Аддисона, вселившего в него страстное желание самому писать очерки. Когда же Франклин отправился в Филадельфию совершенствоваться в науках, он увидел, что там литература уже начала прививаться. У печатника Кеймера был «старый, расхлябанный станок и небольшой ящик сносившегося английского шрифта». Вернувшись в Филадельфию после краткого пребывания в Англии, неутомимо предприимчивый Франклин принялся усовершенствовать этот квакерский город.

Он основал «клуб взаимного усовершенствования», в котором сначала насчитывалось девять членов, а впоследствии появился ряд ответвлений, оказавших большое влияние на окружавшую клуб среду. В 1731 г. Франклин организовал первую в Америке открытую платную библиотеку, которая стала быстро расти. Он основал также академию, впоследствии превратившуюся, благодаря пожертвованиям Пеннов и других, в университет. Он создал журнал, который должен был избегать полемики и печатать подлинные новости – «Сатердей ивнинг пост». В 1743 г. он основал Американское философское общество. В «Автобиографии» Франклин рассказывает о поразительном впечатлении, которое производили красноречивые проповеди Джорджа Уайтфилда, умевшего заставить раскошелиться даже скуповатых квакеров. Он говорит о том, что в таких домах, как его собственный, на смену глиняной посуде и оловянным ложкам пришли фарфор и серебро, и указывает, что была введена прививка от оспы; кстати – Франклин никогда не мог себе простить потерю четырехлетнего сына, которому вовремя не сделал прививки.

Науки всегда интересовали Франклина. Однажды, запустив в небо бумажного змея, он произвел знаменитый опыт, давший повод французскому сочинителю эпиграмм заявить, что он «вырвал молнию у неба». Политическая деятельность Франклина, оправдавшая вторую часть эпиграммы: «…и скипетр у тирана» – приняла весьма серьезный оборот в 1754 г., когда он явился делегатом Пенсильвании на первом межколониальном съезде – на так называемом Олбанском конгрессе. С 1753 г. по 1774 г. Франклин занимал должность заместителя начальника почтового управления колоний. То, что он сделал для улучшения доставки почты, немало способствовало развитию американской культуры. Жизненный путь Франклина показывает, как много можно было извлечь из культурных ресурсов колоний и как много мог сделать для их развития талантливый общественный деятель.

Накопление материальных богатств увеличивалось; строились прекрасные дома; пища становилась все утонченнее, а одежда – все роскошнее; светские встречи становились обычным явлением. К 1750 г. во всех приатлантических колониях среди состоятельного слоя можно было встретить людей, знакомых с лучшими плодами европейской мысли. Бостон и Нью-Йорк, Филадельфия и Чарлстон ничуть не уступали по элегантности европейским городам, за исключением Лондона и Парижа. Одновременно под напором колонизации западная граница непрерывно отодвигалась вглубь страны, и по горным проходам Аппалачей первые переселенцы хлынули в Огайо и Кентукки. Отважным пионерам пограничья, вооруженным длинным ружьем да топором, и дела не было до роскоши, мод и идей: их призвание было – подчинить себе глушь. Между светскими плантаторами и купцами, с одной стороны, и истреблявшими индейцев пионерами – с другой, находился многочисленный средний класс типичных американцев 1775 г. Это были фермеры-йомены, мелкие плантаторы, мускулистые мастеровые, суетливые торговцы. Почти все они не знали ни одной страны, кроме Америки, но американский образ жизни был им по вкусу. Они были верными подданными короля, уважали Англию, гордились своими правами людей, родившихся на британской территории, но где-то в подсознании понимали, что у Америки – собственная историческая судьба.

Колониальное наследие

Некоторые стороны доставшегося Соединенным Штатам от колониального периода наследия ясны с первого взгляда. Важнейшим фактором оказалось наличие общего английского языка. Это был тот связующий элемент, благодаря которому образование подлинной нации оказалось возможным. Другим ценнейшим элементом был долгий и постоянно углублявшийся опыт в области представительной формы правления. Нам это может показаться вполне естественным, но нельзя забывать, что ни французские, ни испанские колонии не ввели у себя представительной системы управления. Только англичане позволили колонистам учредить народные собрания и создать такую форму правления, при которой избиратели и депутаты принимали на себя обязательства политического характера. В результате у британских колонистов выработался политический склад ума и появился политический опыт. Не менее важным элементом колониального наследия было уважение к фундаментальным гражданским правам. Колонисты столь же твердо стояли за свободу слова, печати и собраний, как и оставшиеся дома англичане. Пусть эти права не были полностью обеспечены, колонисты к ним неуклонно стремились. Такое же значение имел и повсеместный дух веротерпимости в колониях, где считали, что различные вероисповедания не только могут, но и должны жить в дружбе. Любая религия пользовалась защитой британского флага; и после 1763 г., несмотря на традиционный страх перед католицизмом в Англии, парламенту даже пришлось иметь дело с обвинением со стороны колонистов в том, что он чрезмерно благоволит к этой религии. Не менее ценным был дух национальной терпимости. Англичане, ирландцы, немцы, гугеноты, голландцы, шведы – все общались друг с другом и заключали смешанные браки, не придавая особого значения национальному различию.

Следует упомянуть и о проявившемся в колониях чрезвычайно сильном духе частного предпринимательства. Индивидуализм всегда был характерен для Англии, но в новых условиях, под влиянием условий жизни в богатой, но трудовой стране, он проявился с особой силой. Англичане никогда не допускали, чтобы в их колониях возникли монополии, которые подавили бы частную инициативу, как это случилось во французских и в испанских колониях. В результате любая новая возможность стимулировала предпринимательство. Все эти аспекты колониального наследия – сокровище несравненно более ценное, чем любые груженные золотом суда или алмазные россыпи.

В колониальное время в Америке укоренились две специфически американские идеи. Первая – это идея демократии, демократии в том смысле, что каждый человек имеет право хотя бы на приблизительное равенство возможностей. Тысячи поселенцев приезжали в Новый Свет именно в поисках возможностей для себя, а главное, для своих детей. Они мечтали создать такое общество, где у каждого были бы хорошие шансы на успех, где человек мог бы подняться с самых низов на самую вершину. Это стремление к равенству возможностей впоследствии привело к целому ряду перемен в социальной структуре Америки, ломавших самые различные социальные привилегии. Оно привело к значительным изменениям в области образования и интеллектуальной жизни, сделав Америку страной с самым высоким средним уровнем образования в мире. Оно привело к коренным политическим сдвигам, давшим простому человеку большой контроль над правительством. Стремление к равенству возможностей оказалось мощным катализатором улучшения жизни широких народных масс.

Вторая специфически американская идея состояла в предчувствии особой судьбы американского народа и таких широких возможностей преуспевания, каких едва ли мог бы добиться другой народ. Богатство страны, энергия населения и общая обстановка свободы вселяли в американцев бодрый оптимизм и наступательную самоуверенность. Этой уверенности в на редкость счастливой судьбе суждено было стать одной из главных движущих сил быстрого распространения американского народа по всему континенту. Подчас эта уверенность играла и отрицательную роль. Иногда вместо того, чтобы внимательно обдумать тот или иной вопрос, американцы полагались «на авось»; уверенность в успехе нередко приводила их к самодовольству, в то время как необходимо было подойти к себе критически. Тем не менее, наряду с идеей демократии, вера в особую судьбу Америки придала американской жизни свежесть, размах и бодрость, равных которым нигде не найти. Новая страна была землей обетованной, землей надежды, землей непрестанно расширявшихся горизонтов.

Глава 3

Имперская проблема

Англо-французские войны

Британские колонии в Америке крепли и разрастались, и столкновение на севере, западе и юге с французами и испанцами было неизбежно. Неизбежно было и то, что в европейские англо-франко-испанские войны были вовлечены и подданные этих стран в Новом Свете, ибо Америка никогда не жила в полной изоляции от остального Западного мира. Эпическую страницу североамериканской истории составляет ряд важнейших конфликтов между латинскими и англосаксонскими народами, конфликтов тем более драматических, что столкнулись не только народы, но идеи и культуры. Это были войны между абсолютизмом и демократией, между строго дисциплинированным деспотизмом и свободными учреждениями, между сторонниками одной нетерпимой веры и относящимися терпимо друг к другу приверженцами многих вероисповеданий. На фоне огромных диких просторов, с участием индейцев, под руководством очень способных военачальников (Фронтенака, Монткальма, Вульфа, Амхэрста, Вашингтона) – эти войны были отмечены эпизодами дикой жестокости, высокого героизма, мастерской стратегии. А победа означала господство над континентом.

Испанцы первыми прочно закрепились в Северной Америке. Вскоре после открытия Нового Света Колумбом они заняли главные острова Вест-Индии. В 1519 г. Эрнан Кортес, человек необычайного упорства, вторгся с небольшим войском в самый центр Мексики, разгромил войска императора ацтеков Монтесумы и захватил страну. Двадцать лет спустя другой испанский дворянин, обладавший железной волей, Эрнандо де Сото, высадился во Флориде (где испанцы еще раньше пускались в ряд неудачных авантюр), разгромил индейцев, оставил за собой гарнизон и с отрядом в шестьсот человек в течение четырех лет блуждал по огромной территории теперешних южных штатов, доходя на западе до Оклахомы и Техаса. Другие испанские завоеватели, в особенности Коронадо, используя Мексику как базу, проводили экспедиции в северном направлении в поисках таких сказочных чудес, как, например, «семь городов», будто бы расположенных на большой высоте, ворота которых должны были быть выложены драгоценными камнями, а на улицах – трудились мастера золотых дел. В 1565 г. испанцы основали свое первое поселение во Флориде, названное в честь св. Августина (нынешний Сент-Огастин). Еще в XVI в. испанские войска и духовенство, после кровавых сражений, установили свою власть на территории нынешнего Нью-Мексико, и в течение долгого времени сонная провинция управлялась из города Санта-Фе длинной чередой военных губернаторов. Тем временем смелый миссионер-иезуит итальянского происхождения Эусебио Франциско Кино исследовал нижнюю Калифорнию и территорию нынешнего штата Аризона. Он крестил изумленных индейцев и строил часовни. Но сама Калифорния была оккупирована отрядом испанских войск только в 1769 г. С испанцами прибыли и францисканские миссионеры, которых возглавлял Хуниперо Серра. При их участии были основаны города Сан-Диего и Монтерей.

1 Индейское имя – Метаком. (Здесь и далее примеч. пер.)

2 Дочь индейского вождя Поухатана.

3 Период первой английской революции (1649–1660).

4 Саккоташ – блюдо из кукурузы, бобов и свинины.

5 Красные камзолы – прозвище английских солдат.

6 Сенегамбия – район Западной Африки в междуречье Сенегала и Гамбии.

Вход для пользователей

Меню