Читать онлайн Абсолютная альтернатива бесплатно

Утреня

Богу и Творцу моему, вручаю душу и тело!

(Иоанн Кронштадский)

Далёкое будущее.

Умирающая Земля

Загадочная пространственная дверь не поражала воображения, как все механизмы Каина, что я наблюдал последние восемь месяцев. Массивным насыщенно-чёрным квадратом она зияла на фоне снежных просторов, и ослепительно яркий воздух, простиравшийся от земли до бирюзовых небес, не смущал эту всепоглощающую бездонность даже блеском полутонов. За время, минувшее с реинкарнации, я успел привыкнуть к удивительным краскам этого места. Иногда они ослепляли и пугали меня, но сейчас, в последний день моей второй жизни, а может, в первый день третьей, сомнений не оставалось, и ноги, казалось, несли меня к цели сами.

Опустив взгляд, я посмотрел на металлические конечности, похожие на манипуляторы роботов из старинных фильмов, затем на грудь, закрытую алюминиевым нагрудником и, наконец, на место схождения ног. Пах украшала пластина с клёпками, гладкая как колено. Раньше новое тело сводило с ума, однако ныне, зрелище казалось привычным и не вызывало ничего кроме отвращения.

То, что Каин являлся моим двойником, – нелепым металлическим роботом, – меня успокаивало. Господь-механик, как говорится, сотворил раба по собственному подобию. Увы, внешностью наше сходство ограничивалось. Возраст цельнометаллического воскресителя составлял десятки тысячелетий. Однако, если следовать прямому отсчёту времени, – я был значительно старше.

Согласно беседам, что мы вели перед костром, разжигаемым ночью и, согласитесь, весьма необычным для двух существ из металла, человеческая цивилизация канула в лету два миллиона лет назад. Каин жил здесь едва больше года. Слушая его скрипучую речь, я смотрел на голубоватый огонь, с трудом полыхавший низкими языками в разряженной атмосфере, и грел на убогом пламени руки, каждый раз забывая, что тепло не ласкает алюминиевых ладоней. Я с отвращением одёргивал пальцы от потрескивающих углей, неизвестно откуда добытых Каином среди ледяной пустыни, и продолжал смотреть на костёр, возложив голову на колени.

В те дни, глядя кварцевыми глазами на зыбкие полупрозрачные всполохи, я верил в слова своего спасителя безоговорочно, ведь снежные ветры, продувавшие мёртвое плато, бывшее некогда Восточно-Европейской равниной, свидетельствовали о правде красноречиво и громогласно. За время, минувшее с моей смерти, поверхность цветущего континента сковали льды и снега, великие горы превратились в барханы, покрытые белым панцирем. Многочисленные моря, омывавшие Европу и Азию, исчезли вместе с реками и озёрами. Мировой океан и гигантские континентальные водоёмы, служившие приютом для жизни в течение целых эонов, со скелетами миллиардов существ, превратились в гигантскую толщу льда. Жизнь на Земле сохранилась в виде бактерий и редких водорослей в подземных озёрах. Наша планета – медленно издыхала.

Мысль Каина казалась тогда очень странной. Но она была очень простой. Человечество вымерло. Вслед за ним исчезла жизнь на Земле. Оба события следовали одно за другим, но не проистекали одно из другого. Ведь человек причинял природе скорее вред, нежели добро. Однако бесспорным являлось следующее: единственным, кто мог пронести семена земной жизни в другие миры, был именно Человек…

Как ни смешно – а Каин не смотря на суровую внешность умел задорно смеяться, имитируя смех мембранами звуковых динамиков – с гибелью последних людей, живые существа на Земле оказались запертыми в единственном доступном мирке. Дальнейшую судьбу биосферы решило само течение времени.

По меркам эволюции процесс вымирания видов занял краткий период. Дело было не в радиоактивном заражении почвы или разрушении атмосферы. Большую часть растений сгубил холод – неестественно долгая ядерная зима. Травоядные сгинули с исчезновением корма, хищники – с вымиранием травоядных. Спустя миллионы лет поверхность прародины остыла, океаны исчезли, континенты замедлили скольжение по земной коре, горные массивы скрылись под слоем пыли, стёрлись под натиском ледников.

Только дикие вихри, парящие над океанами снега, остались порождать движение на когда-то густонаселённой Земле. Кипящая жизнью планета превратилась в пустыню, дно океанов – в равнину, реки зарылись в норы, облака покинули небеса. Время, которое было некому обуздать с исчезновением человека, сделало своё чёрное дело – жизнь обратилась в прах.

Мёртвая биосфера оставила на поверхности многочисленные отметины, которые я мог наблюдать в походном музее нашего пристанища гробокопателей. В стеклянных колбах, мимо которых Каин водил меня после реинкарнации, хранились удивительные находки. Черепа динозавров, скелеты обезьян, раковины моллюсков не поражали меня. Зато оружие и предметы последних дней перед гибелью человечества произвели неизгладимое впечатление. Слезы не катились из линз, в воздухе не хватало кислорода, но мне казалось, вид знакомых вещей впивается в горло рукой душителя, сбивает дыхание и затуманивает взор, выдавливая невозможные для робота слёзы. Мы вымерли, твердили эти вещицы. Я стал последним из всех.

Мне неслыханно повезло. Мой случай был уникален, почти невозможен с точки зрения вероятности. Я умер задолго до последней войны, на леднике глубоко в Антарктиде. Когда грянул апокалипсис, смерть миллиардов не тронула одного. Моё идеально сохранившееся тело явилось большой удачей – до этого момента Каину попадались лишь человеческие скелеты и впаянные в лёд фрагменты изуродованных тел.

Восемь месяцев назад, с радостью, доступной только учёным, он обрёл лучшую из своих находок. Холод полюса и неподвижность антарктических ледников позволили сохраниться моим останкам в течение сотен тысячелетий. Пока океаны замерзали, а горы стирались ветрами, лёд южного полюса по-прежнему подпирал небеса, скрывая в себе маленький кусок мяса – меня, неуязвимого в ледяном саркофаге.

Разумеется, моя плоть оставалась мёртвой. И мой спаситель не был Христом, чтобы воскресить мертвеца. Однако доступная ему техника отсканировала замороженный мозг и, прогнав через анализатор нейронные цепи, вернула мне подобие памяти. Поскольку человеческих тел в распоряжении Каина не имелось, он сохранил меня в собственном запасном корпусе. Подкрутил, перезарядил батареи, и вот – стальных существ стало двое на одной мёртвой Земле.

Назвал он меня незамысловато – Ники. Слово имело греческие или славянские корни, и, возможно, являлось моим подлинным именем. Личное прошлое до воскрешения я помнил смутно, к тому же сейчас, спустя толщу лет, оно ни значило для меня ничего. Технология воссоздания воспоминаний, применённая металлическим спасителем, оказалась не совершенной, но мог ли я спорить о совершенстве, проснувшись спустя два миллиона лет? Что-то я помнил, что-то бесследно ускользало, пугая тенями во снах, являясь отрывками и кусками во время мучительных размышлений.

Размышлений было очень много. Восемь месяцев я был предоставлен самому себе. Каин не общался со мной, стараясь не отрываться от непонятной работы. Раскопки вокруг лагеря закончились до моего воскрешения, поэтому глубокие ямы шурфов, окружавших куполообразные павильоны, в которых жили мы с Каином, выглядели заброшенными. Иногда я задумывался, как Каин копал эти карьеры в одиночку? На тысячи миль вокруг не было рабочих, техники, инженеров, даже кирок или лопат. Но Каин воскресил меня после смерти, и это значило, что возможность рыть ямы неизвестным мне способом является, возможно, самым ничтожным из его умений. Сомневаться в словах спасителя не приходилось – он был последним существом на планете, которое я мог бы назвать «живым». И он бродил целый год в одиночестве по империи льда и смерти, в разряженной атмосфере.

В моей новой жизни запоминать было нечего, подробности старой жизни – я вспомнить не мог. Дни тянулись за днями и были похожи как крысиные близнецы. Ежедневно Каин садился в маленький инопланетный транспорт, удивительно похожий на земной арктический вездеход с широкими гусеницами – что меня несказанно удивляло – и удалялся из лагеря на раскопки, где проводил целый день. Глубоко за полночь он возвращался в палатку и долго сидел, изучая добытые артефакты. Что именно он делал, я не знал, поскольку Каин просил в это время не беспокоить. Потом мой Господь выходил, и оставшееся до рассвета часы уделялись мне и беседам. Над потрескивающими углями расцветали наши долгие разговоры.

Существенно отличалась только последняя ночь.

– Мы говорили с вами о прошлом, Ники, – сказал в тот вечер мой металлический бог, обратившись ко мне по имени, что делал неописуемо редко. – Сегодня я расскажу вам о вашем будущем.

Откровенность, с которой стальной воскреситель обрушил на меня свои слова, повергла в оцепенение – столь решительные речи шли вразрез с самой природой Каина, привыкшего к долгим, неспешным беседам. Когда он обратился ко мне, я застыл в неподвижности, и лишь глухой лязг металлических манипуляторов, бессознательно хлопнувших по полированным бёдрам, нарушил внезапно наступившую тишину. Сделав сдержанный, почти церемонный поклон, я приготовился слушать, ожидая монолога как приговора – ибо в голосе моего собеседника звучала та непреложная твёрдость, что не терпит отказов и возражений. Каин не был моим хозяином, отцом или государем, но он являлся моим Спасителем – и этот факт впечатлял неизмеримо сильнее, чем что угодно другое.

– Вы считаете меня археологом, однако это не верно, – начал Каин свой необычный рассказ. – Такие как я живут вдалеке от населённых миров нашей расы и выискивают так называемые Точки фокуса, поворотные моменты истории погибших цивилизаций. Иногда меня называют хронокорректором, что в целом точно определяет мою специализацию. Отыскав в космосе вымерший мир, я веду раскопки и волновые замеры рассеянной информации, составляю хронологию прошлого мёртвой планеты и определяю даты, в которых слабое воздействие могло быть достаточным для сохранения жизни в ныне мёртвом мире.

Совершенно по-человечески Каин вздохнул – или, точнее, сымитировал вздох с пугающей точностью: грудная пластина плавно приподнялась, а из встроенного динамика донёсся мягкий, почти живой звук человеческого вздоха и выдоха. Эта странная привычка к антропоморфным движениям и жестам, столь чуждая его внеземной природе, неизменно завораживала меня. В первые дни после моего… пробуждения – если можно так назвать переход от небытия к этому металлическому существованию – я не обращал внимания на такие мелочи – моё сознание было переполнено осознанием гибели целой цивилизации и чудом собственного воскрешения. Но сейчас этот вздох заставил меня замереть. Я слушал Каина, подавшись вперёд всем корпусом, не отрывая кварцевых глаз-объективов от его выразительного, хотя и лишённого мускульной мимики лица.

Наверное, со стороны мы выглядели абсурдно – две механические конструкции, воспроизводящие человеческую речь, когда могли бы обмениваться данными через радиоволны, инфракрасные порты, ультразвук или световые сигналы. Иногда это недоумение прорывалось в моей стальной голове в виде навязчивого вопроса: зачем? Зачем это театральное подражание мертвецам?

Мой спаситель же тем временем продолжал:

– Необходимую «точку фокуса событий», или, если угодно, «точку бифуркации» для спасения вашего мира, мне удалось вычислить всего несколько часов назад. – Голос Каина звучал мерно, словно тиканье древнего метронома, отсчитывающего последние мгновения перед решающим выбором. – Завтра на рассвете я отправлюсь вниз по течению времени, и это… – Он сделал паузу, механический палец замер в воздухе, подобно стрелке весов, готовой качнуться в ту или иную сторону, – ставит меня перед простейшим выбором.. Я могу оставить вас здесь, среди этих ледяных пустошей, на трупе мёртвой планеты. Или вы можете –отправиться вместе мной. В далёком прошлом я произведу несколько незаметных уколов – крошечных, едва уловимых. Но, смею надеяться, достаточных, чтобы ваш мир смог выжить. Если желаете, мы вместе разделим этот прискорбный труд.

Он замолчал, и в этой пугающей тишине я ощутил весь вес его взгляда – нечеловечески пристального, пронизывающего, словно рентгеновский луч, просвечивающий самые потаённые уголки сознания.

– Что скажете, Ники? – спросил Каин, и в его голосе впервые за время нашего знакомства прозвучали едва уловимые нотки чего-то, что можно было принять за человеческую тревогу. – Вы понимаете, о чём именно я вас спрашиваю?

Моё тело вздрогнуло, будто от внезапного электрического разряда. Восемь месяцев покоя и тишины – размеренных и тягучих – вдруг взорвались, превратившись в мелькающий хоровод из обрывков образов, звуков, мыслей. Идея перемещений во времени, оброненная столь буднично и – в то же время – столь неожиданно и внезапно, буквально шокировала меня. За весь период моего… существования в этом металлическом облике мы ни разу не касались подобной темы. И всё же, когда я заговорил в ответ, голос мой прозвучал твёрдо, без тени сомнений…

– Выбор действительно прост, господин мой, – отозвался я без малейших колебаний, и слова мои прозвучали чётко, будто отчеканенные на меди, – разумеется, я хотел бы отправиться вместе с вами.

Каин ответил мерным кивком, и его стальной подбородок с глухим лязгом соприкоснулся с нагрудной пластиной. Ни единой эмоции не дрогнуло на неподвижном лике – лишь холодное сияние бездушных глазниц. Приняв от меня согласие, он развернулся и удалился в полном безмолвии. Я же остался на месте, механическими пальцами чертя бессмысленные узоры на вечном снегу. В сознании моем роились мириады вопросов, но Каин уже скрылся в складках походного шатра, а тревожить своего Спасителя в чертогах его личной лаборатории в те времена я не смел.

Предложение Каина висело в воздухе странной незавершённостью. Что ожидало меня в случае отказа? Каин бросил меня доживать век на мёртвой прародине? Но разве его путешествие в прошлое не стёрло бы моё настоящее, как стирают ошибочную запись? То был выбор без выбора – и я был рад, что ответил согласием на предложение железного божества.

Утром, к моему удивлению, всё случилось до отвращения просто. На вершине ледяного холма, примерно в километре от лагеря, Каин собрал металлический куб, одну грань которого занимала зловещая чёрная дверь. Мы сели в его вездеход – два механических существа в утробе механической же повозки – и подъехали к кубу. Вышли, хлопнули дверцами, остановились на миг. Два тонких стальных силуэта рядом с бездушным устройством, бездонным квадратом, зовущим нас в никуда.

Необычайно печально Каин оглядел окружающие равнины, словно прощался с чем-то немыслимо дорогим. Затем кивнул мне и тихо скользнул в проём. Что-то скрывалось в этом последнем взгляде, почувствовал я, гораздо большее, чем тяга гробокопателя к черепкам…

Короткое время после ухода Каина, я остался на планете один. Портал манил меня, звал, притягивал словно магнитом. Точки фокуса, линия времени, хронокорректировка – новых слов было слишком много для одного короткого дня и быстрой, наполненной пламенем ночи.

Отбросив мысли, я бросился в чёрный портал. Меня проглотила тьма, скользнув по лицу обжигающим языком.

Псалом 1

Ты ли тот, который должен прийти?

(Евангелие от Матфея, 11:2)

Точка бифуркации.

22 февраля 1917 года. Петроград

День этот начался на удивление рано. Как в печальные дни после кончины Царя-Миротворца, увеселения были запрещены, и благотворительный бал, устроенный накануне матушкой Марией Фёдоровной напоминал скорее помпезные старческие посиделки, нежели торжественный приём самого роскошного двора Европы.

День этот стоял серый и тёплый, никчёмный и незаметный, затерявшийся в бесчисленной череде таких же незначительных и печальных дней, которыми наполнена любая другая зима российской Ингерманландии. Покрытые инеем стекла придворных экипажей, снующие через парадный вход потоки сановников и дворян, свита и дипломаты, дамы в роскошных уборах – всё было как всегда. И всё же, в воздухе, словно насыщенном электричеством, именно в этот совсем незаметный день, зрело волнение, уколами страха пугающее чуткие натуры, способные уловить флюиды странных энергий, наполнявших воздух противоестественным напряжением.

Заговоры зрели всюду в Санкт-Петербурге – в роскошных квартирах дворян-демократов, в столичных особняках фабрикантов-социалистов, в апартаментах Великих князей и, конечно же, в царских дворцах.

Зимний в этот убогий, забытый Господом жалкий день, воистину блистал мистическим великолепием. Сверкая миллионами ламп, украшающих роскошные анфилады, он поражал гостей и проезжающих мимо жителей русской столицы гордыней своих фасадов, прелестью их убранства и… мёртвым холодом света, истекающего из окон в грязную, безликую ночь.

У Юсуповых и Долгоруких рекою лилось вино, в особняках бесчисленных аристократов горели не гаснущие электрические свечи. Князья похищали танцовщиц, в салонах обсуждали революцию и романы, в Александрийском для жителей великого города давали блистательный «Маскарад». Не пьесу, нет – настоящую фантасмагорию шика, с полудрагоценными декорациями, с гигантскими зеркалами и огромными картинами в золоте, как гимн безумной неге богатых российских сословий.

Где-то в Лондоне в это время стрелялись биржевые брокеры и содержатели магазинов, где-то в Штатах бастовали взбешённые локаутом металлурги, падали акции парижских банков и в недалёком Стокгольме на экстренное заседание собирал управляющих нефтяной магнат Альфред Нобель. Экономический кризис и чудовищная Мировая война шагали по Творению Божьему вместе, будто взявшись за руки, тяжёлой поступью сотрясая основы колониальных держав, собирая печальную дань в виде рухнувших трестов и остановленных производств, миллионов убитых солдат, покалеченных, раненных, вдов и сирот, изломанных жизней и потерянных состояний. Однако здесь в Петербурге, столице одной шестой части света, пирующей во время чумы, не было до этого дела.

Хоть потоп. И да здравствует революция!

Революция, впрочем, пока воспалялась опухолью только в мозгах безумных социалистов, а также, как ни странно, в роскошных салонах аристократии. Революция не выплёскивалась на улицы потоками митингующих и плотинами баррикад. Ночные проспекты, освящённые зябкою русской стужей, оставались полны покоя и тишины. Пока ещё – оставались.

От мистических огней Зимнего дворца, по тонкому снегу, выпавшему вчера и едва припорошившему землю свежим, нетронутым сверкающим полотном, на каменную брусчатку Эрмитажа и Набережной через ворота, украшенные латунными вензелями, выехала одинокая карета. В окружающем царстве кладбищенского покоя, где ночная тишина звенела в ушах почти физически, это скрипучее творение инженерной мысли выглядело нелепо и неуместно. Деревянные рессоры жалобно стонали под тяжестью кареты, из ноздрей взмыленных лошадей вырывался пар. Николай Второй, затаившийся за плотными шторами своей повозки – самой убогой, которую только смогли отыскать во дворце, давно пересевшем на «самобеглые коляски» и «самокаты», которые снобы-аристократы с важностью именовали «автомобилями„ – едва приоткрыл на окне каретной дверцы край занавески. Через узкую щель в подёрнутом морозным узором стекле перед ним разворачивалась столица – умиротворённая, спящая, припорошенная девственным белым снегом.

Императорский моторный экипаж, машины сопровождения, а также конный эскорт из полуроты казаков лейб-конвоя в алых черкессках вопреки обыкновению сегодня остался в Зимнем дворце. Рядом с Николаем сидело только два человека. Один – высокий, надменный мужчина, с немного безумным взглядом, звался графом Владимиром Борисовичем Фредериксом, второй – узкоплечий, худой, но при этом крепкий, – Володей Воейковым, флигель-адъютантом Его Величества. Воейков дремал.

Измученный минувшей бессонной ночью, я отвернулся от обоих спутников и чуть прикрыл воспалённые от трудов глаза. Тело царя все ещё стискивало меня неудобством и непривычкой, однако, учитывая, что прошли уже сутки от вторичного возрождения, я начал к нему медленно привыкать. Его Императорское Величество, Божьей Милостью Николай Вторый, Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, Государь Туркестанский и прочая и прочая и прочая, вопреки моим ожиданиям оказался вовсе не субтильным бородатым доходягой, каким я его представлял по отрывочным сведениям, а вполне крепким, пусть не высоким, но физически сильным мужчиной.

В Санкт-Петербург, вернее в благоприятную Точку бифуркации, призванную изменить движение истории человечества, мы с Каином прибыли вчера вечером, если, разумеется, подобное определение времени подходит для описания темпоральных перемещений. Весь прошлый день был занят аудиенциями, а также никчёмной дипломатической болтовней, и сейчас истекал примерно двенадцатый час нашего пребывания здесь.

Высадку в прошлое я вспоминал со страхом и содроганием. Шагнув в портал, мы с Каином погрузились во тьму, затем окружающее заполнили всплески пламени и жгучая боль. Как позже пояснил мой полубожественный спутник, его машина не могла перемещать во времени материальные предметы и переносила в прошлое только чистую информацию, – некий сгусток сигналов, способных вместить в себя матрицу памяти человека. Принцип подобного переноса остался для меня непонятен, но объяснение я принял с лёгкостью, поскольку оно согласовывалось с моими ущербными познаниями в физике. Материя сквозь время не транспортируется, но вот душа человеческая – вполне.

Как бы там ни было, с телом-роботом, я распрощался. Было странно, но индивидуальная память моя с одинаковой лёгкостью могла размещаться как в электронном мозге алюминиевого андроида, так и в человеке из прошлого. Я не вполне понимал, что именно произошло с личностью Николая Второго после «подселения», но на данный момент это меня совершенно не беспокоило, ибо иных впечатлений хватало с переизбытком.

Тёмный куб Каина соединял свойства нейронного сканера, передатчика информации и крематория. Куб снял с нас матрицы личности, а сами тела – уничтожил, обратив в пепел. На долю секунды меня захлестнула боль, мир заслонили яркие всплески пламени. Затем, машина перебросила наши матрицы в заранее выбранные тела. Я не знал, копировалась ли полностью моя личность, или только набор воспоминаний, позволяющий Николаю Романову отождествлять себя с Ники из Антарктиды, но одно уловил хорошо: техника Каина не позволяла перебрасывать сквозь время материю, но материальный мир при этом менялся реально. Пусть в прошлое переносилась только матрица хронокорретора. Но с момента появления матрицы в голове «местного» реципиента, нить времени обрубалась.

Место, куда мы прибыли, не являлось «альтернативой» или «параллельным миром». Мы с Каином находились сейчас в 1917 году единственно возможной земной истории. Мы были в прошлом моей планеты – на самом деле. И будущего, из которого мы явились, отныне просто не существовало!

***

Как это было возможно, и каким образом теория перемещений в прошлое сочеталась с наличием в будущем родных миров Каина, где обитали его соплеменники, никто не объяснял. Каин разглагольствовал об энергетических сферах, что защищали миры хронокорректоров от темпоральных изменений на других планетах, а также о Теории изоляции, согласно которой каждая звёздная система существует в своём локальном времени. Совершенно независимо от прочих звёздных систем – до выхода местной цивилизации в дальний космос. В подобном урезанном объяснении оставалась уйма неясностей, но переспрашивать я не стал, поскольку после перемещения, меня поглотили куда более насущные вопросы.

Меня волновало, как Каин вообще мог предлагать оставить меня в покинутом будущем? По его собственным словам, при перемещении матриц это будущее исчезало. Останься там – и я бы просто перестал существовать! Подобные размышления бросали тень на искренность моего воскресителя. А эта искренность, между тем, служила единственным фундаментом моей личности.

Ещё более меня беспокоила связь между Точкой фокуса, куда мы прибыли и планом Каина по спасению жизни на планете Земля. На первый взгляд между ожидаемой здесь революцией и вымиранием биологических видов через миллионы лет не существовало никакой взаимосвязи, выводы Каина казались абсурдом, однако хронокорректор не спеша объяснил мне всё.

Оказалось, наш мир не был единственным, в котором металлический бог, выискивал кости и черепки для археологического собрания. Каин занимался своим ремеслом долго, и мёртвых планет изрыл множество. По большей части, погибшие миры являлись могилами цивилизаций, не сумевших выбраться в космос. Не все из таких народов гибли в междуусобной войне как мы, очень многие вымирали от нехватки ресурсов и загрязнения экосферы, но повсюду результат был один – непригодный для дыхания воздух, исчезнувшие или отравленные моря…

Сохранение жизни и распространение её за пределы планеты зависело, по словам Каина, от сохранения цивилизации – как сохранение огорода зависит от наличия на нем фермера. Жизнеспособность цивилизации, в свою очередь, была завязана на выход в космическое пространство. Шагнувшие к звёздам имели шанс выжить, все прочие – только шанс умереть.

Рывок в дальний космос был труден необычайно. Он являлся титаническим, почти невозможным усилием, требовавшим напряжения всех сил и ресурсов планетарной цивилизации. Помимо промышленного и научного потенциала, важнейшим условием такого «напряжения» являлось наличие общей планетарной власти. Формула выживания, таким образом, оказалась безумно проста: перед дорогой к звёздам планета нуждалась в объединении!

Консолидация мира могла идти разными путями. Редко – путём добровольного слияния государств, и значительно чаще – кровавыми войнами и бушующими всплесками миграций. Соль заключалась в том, что такое «объединение кровью» могло иметь место только в достаточно ранний период развития, пока уровень технологий не позволял создать оружие, способное уничтожить саму цивилизацию – как ни смешно – в той самой войне за объединение.

Пустынный пейзаж в оставленном будущем наглядно свидетельствовал, что человеческий род не преуспел в этой гонке. Обрывки памяти подсказывали, что в истории планеты Земля, было несколько разных эпох, когда одна или другая могучая нация могли объединить весь мир силой оружия или культуры, однако… этого не произошло. С течением веков население росло и места становилось все меньше. При этом мы не смогли выйти в космос, но умудрились создать чудо-оружие. Результат катился под моими ногами в оставленном будущем миллиардом снежинок, гоняемых ветром по бескрайним равнинам планеты-кладбища от экватора к полюсам.

– Время гибели вашей расы я датирую примерно 2060 м годом человеческого летоисчисления, – вещал Каин и его голос звучал холодно и методично, будто скальпель, рассекающий ткань времени, – Извечное противостояние Востока и Запада, чудовищная перенаселённость и истощение ресурсов сперва породили тлеющие очаги конфликтов, которые затем, словно огонь по сухой степи, переросли в глобальную схватку на выживание. Вы так и не успели объединить всю планету, не сумели совершить рывок к звёздам, но зато довели до совершенства искусство самоуничтожения – создав ОМП, причём одновременно в нескольких государствах. И этим подписали себе приговор.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в моё сознание.

– В условиях, когда технологии убийства опережали мудрость правителей, только единая Мировая Держава могла удержать человечество от падения в пропасть. География Земли, баланс сил великих держав – всё говорило о том, что объединение было возможно. Но… в дело вмешался хаос. Фактор случайности, во многом определяющий, как это ни странно, прогресс или гибель цивилизаций.

Каин резким жестом указал на окно, будто этим движением обозначал весь окружающий нас новый мир.

– Фокальная Точка, в которую мы переместились сейчас, расположена на рубеже двух веков – за полтора столетия до гибели человеческой расы. И за пятьдесят лет до создания ОМП. Этот краткий период… я именую его Экстремальным Отрезком – последний шанс для хронокорректора. Шанс сковать раздробленный мир в единый кулак, перенаправить энергию цивилизации не на самоистребление, а на прорыв в звёздам. И всё, что происходит вокруг нас сейчас – не фон, а ключевые элементы мозаики, которую нам с вами предстоит собрать.

Я слушал. Молчание было моим единственным ответом, тяжёлым и безгласным. Мне оставалось только кивать. Я не выспрашивал у металлического спасителя подробностей того, как именно произошла катастрофа. И какое из государств стало зачинщиком бойни, – не поворачивался язык. Эти вопросы обжигали сознание, но задать их – значило признать, что всё это правда. В музее Каина, на мёртвой Земле, хранились останки. Они лежали там, завёрнутые в прозрачную упаковку, немые свидетели апокалипсиса, и каждый предмет казался мне криком, застывшим в вечном безмолвии. Штурмовые винтовки, когда-то выплёвывавшие свинцовую смерть сотнями человеческих жизней в минуту, теперь были изъедены временем и коррозией – их приклады рассыпались в труху, стволы скрючились от ржавчины. Осколки бомб и гранат, рваные и острые, как вспышки моей урезанной памяти. Монеты, оплавленные в безымянных пожарах. Скелеты автомобилей, изуродованные взрывами. И даже посудные черепки… Все эти предметы были мне слишком знакомы. Не в том смысле, что я держал их в руках – нет. Но они отзывались во мне чем-то глубинным, будто я видел их не здесь, не сейчас, а тогда – в другой жизни, которая теперь казалась лишь сном. В памяти всплывали обрывки: короткие реплики, звуки – смех, плач, гул двигателей; призрачные лица, расплывающиеся, как тени; световые пятна – вспышки фар, зарева пожаров, мерцание экранов в темноте. Эти обрывки не складывались в картину, но их было достаточно.

Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

Потому что ответы – всё эти ржавые винтовки, оплавленные монеты, искорёженный металл – уже лежали передо мной. И кричали о прошлом громогласнее любых слов.

Кроме причин и следствий предстоящей работы, с каждым часом меня все сильнее беспокоила собственная память. Она и раньше давала сбои, и видит Бог, пока я бродил по снежным пустыням мёртвой Земли, воспоминания прошлой жизни крутились в черепе калейдоскопом картинок, переплетением обрывков и бликов, услышанных откуда-то фраз, искажённых лиц и видений. Сейчас же, эта память чудовищно преобразилась. Нет, я не вспомнил подробно минувшего детства, работу и сослуживцев, первую девушку, первый секс и первого друга, однако нечто, возникшее в голове, вдруг превратило страдающего амнезией бездельника в настоящее хранилище данных!

Данные помещались в маленькой компьютерной папке, которая висела передо мной прямо в воздухе, точно перед глазами. Именно так – в пустоте. Мысленно дотронувшись до неё микроскопическим манипулятором – «лапкой», также зависшей в воздухе, но подчинявшейся мне как собственная рука, – я мог сдвинуть папку, переместить её в сторону, дотронувшись дважды – раскрыть, и тогда, передо мной разворачивался широкий лист с «содержанием». Развёрнутый лист оставался полупрозрачен. Читая его, я одновременно видел всё то, что происходило вокруг, то есть, лист был виртуальным, являлся видением мозга, чем-то вроде галлюцинации или «внутренней голограммы», а не предметом из атомов и молекул. Иногда, чтобы проверить, я упирался лицом в стену или в предплечье, но погруженные в дерево или в тело буквы по-прежнему оставались видны, а «лапка» могла их касаться или перемещать!

Работая с воображаемым манипулятором, избрав в содержании нужный пункт, я мог развернуть его в форму отдельной страницы. Страницы эти содержали тексты и фотографии, в основном, касающиеся различных исторических деятелей и событий. Передо мной находилось нечто вроде «энциклопедии», со статьями на самые различные темы. Однако технической информации, схем или чертежей, описания конструкций или инженерной документации виртуальный справочник не содержал, что показалось мне странным для снаряжения хронокорректоров. Логика подсказывала, что главным достоинством визитёра в прошлое должна являться если не техника будущего, то хотя бы знания о ней, – знания, способные обеспечить сугубо техническое превосходство над далёкими предками. Ничего подобного не было в виртуальной шпаргалке. Однако имелась масса другого!

Пунктом, который возглавлял содержание призрачной энциклопедии, значилось «Введение в корректировку». Кликнув на нему «лапкой», я узрел виртуальный листок, заполненный текстом на одну четверть. Ей богу, это был самое краткое чтиво из всех, что я открывал до этого в «энциклопедии».

«Введение» содержало короткий перечень – не пунктов, не лиц, а неизвестных мне дат.

Каждой дате соответствовало несколько предложений, описывающих события, произошедшие в тот или иной день текущего одна тысяча девятьсот семнадцатого года. События описывались довольно сумбурно и рвано, а даты, насколько я мог судить, объединялись вместе некой внутренней логикой и вели к единому, немного пугающему результату.

Дословно, список оглашал следующее:

«23. февраля, четверг. Император покидает столицу и отправляется в Ставку. Начало инициации беспорядков в СПб».

«24 февраля, пятница. Император прибывает в Ставку. Инициация беспорядков в СПб достигает результата. Забастовка пекарей. Одновременно, произведён локаут Путиловского завода».

«25 февраля, суббота. Для усиления эффекта от беспорядков, провоцируется измена столичного гарнизона, – среди солдат распространяются слухи о немедленной отправке на фронт».

«26 февраля, воскресенье. Запланированное расширение беспорядков. Количество бастующих, которым известно о заведомой пассивности войск, неуклонно растёт».

«27 февраля, понедельник. Взрывообразное расширение беспорядков. Число бастующих достигает 200 тысяч. Заговорщики теряют контроль над массой. Солдаты гарнизона присоединяются к демонстрантам».

«28 февраля, вторник. Активизация Совета рабочих и солдатских депутатов. Контроль заговорщиков над беспорядками утрачен. Массовые погромы. Учащаются случаи поджогов домов. Убийства офицеров гарнизона, травля жандармов и полицейских».

«1 марта, среда. Разрешение ситуации. Император возвращается в столицу с войсками для подавления бунта. Среди мятежников паника. Восставший гарнизон выражает готовность сдаться. Массовые демонстрации рабочих прекращены».

«2 марта, четверг. Падение Российской империи».

Внимательно, я ещё раз перечитал. Список дат описывал одну неделю. Всего одну! Однако смысл, что прятался в этих коротких строчках, содержался огромный. И в то же время, он ускользал от меня. Я почти догадался, к какому именно периоду человеческой истории решил приложить руку Каин, однако отсутствие внутренней логики в списке событий поразило бы даже несведущего человека. Согласно перечня, монарх некой державы отправился для победоносного подавления бунта. Но на следующий день империя рухнула, не имея на то причин или оснований!

Перечитав в третий раз, я с досадой помотал головой. Всё это было выше моих способностей к логическому анализу. Хмыкнув, я свернул информационную папку, чуть отодвинул шторку в окне кареты и впился взглядом в скользящие мимо кварталы спящего города. Энциклопедия содержала виртуальную карту местной столицы, поэтому с географией Петрограда, а также его достопримечательностями я был заочно знаком. Уже въехали на Аничков мост, и карета, стуча колёсом, переползала через Фонтанку.

– Я вижу, Ники, вы познакомились с моим виртуальным подарком, – снова обратился ко мне Каин, с бархатистыми интонациями Министра Двора графа Фредерикса, тело которого, сидящее прямо передо мной в безупречном мундире, он сейчас занимал, – это прекрасно, ибо сегодняшний день – редкая драгоценность из тех немногих, что я смогу вам уделить.

Оказавшись в прошлом, Каин по-прежнему общался со мной на «вы» тщательно соблюдая исторический антураж, однако жестикуляция его стала живее, чем в мире-кладбище будущего. Возможно, сказывалась смена тела: превратившись в существо из плоти, он стал активней, а кроме того, добавилась мимика, отсутствовавшая у механического носителя. Возможно, сказывались личные пристрастия занимаемой оболочки, ведь граф Фредерикс, как следовало из той же «энциклопедии», отличался весьма крутым нравом, едким юмором и бесстрашным самообладанием, свойственным только опытным и удачливым царедворцам.

– Прежде всего, у меня не будет для вас инструкций или советов, – продолжил мой повелитель, – принимать решения и действовать вы будете сами, по собственному усмотрению. Реципиент, тело которого вы занимаете, является монархом одной из крупнейших держав, но его функцию я считаю второстепенной. Ваша задача – выжить. Просто выжить без всяких комментариев и усложнений. Действуя так, как я предполагаю, вы поможете мне самим фактом своего существования! Он сделал паузу, затем добавил с лёгкой усмешкой:

– Надеюсь, в обстановке вы разобрались. А если нет, Ники, – его голос внезапно стал ледяным, – сделайте это быстрее. Выход из сложившейся ситуации достаточно элементарен, однако сама ситуация всё же крайне критическая, и времени на поиск решения у вас почти не осталось.

– Боже правый! – Вырвалось у меня. – Но в чём именно заключается это решение? Как именно я должен действовать?

Каин улыбнулся губами Фредерикса:

– Пустое, Ники. Вы разберётесь. Информационная программа, подключённая к вашей матрице, поможет вам в этом. В каком-то смысле, можете считать перемещение в новое тело началом службы. Отныне вы служите мне, и ваша жизнь есть награда и, одновременно, результат, который я от вас жду. Просто останьтесь жить, Ники. Если нет, остальное теряет смысл.

– Впрочем, – Каин помедлил, будто вспомнив о чём-то не слишком важном, – одну услугу я вам окажу. Назовём её, скажем, жертвоприношением. В вашей ситуации это небольшое кровавое воздаяние окажется очень кстати. Закончим на этом. Удачи и… сделайте правильный выбор!Он уже собирался удалиться, но внезапно остановился, :

– Постойте, – воскликнул я совершенно растерянно, схватив своего спутника за рукав расшитого золотом мундира, – у меня столько вопросов. Хотя бы минуту. Куда же!..

Но Фредерикс в этот момент уже трагически закатил глаза и несколько раз спазматически дёрнулся. Затем обмяк на спинке сиденья, пустив слюну изо рта. Сначала я испугался, что мой (вернее царя Николая) Министр Двора отдал Богу душу, однако, приложив пальцы к шейной артерии, почувствовал под ними живую пульсацию. Вероятно, информационная матрица Каина могла свободно перемещаться не только сквозь бездну времени, но и из одного человека в другого. Подобная способность показалась мне весьма полезным умением для хронокорректора. Впрочем, думать сейчас мне следовало о другом.

Отвернувшись от Фредерикса, валявшегося на диване безвольной тушкой, я озадаченно потёр подбородок с жидкой императорской бородой.

В словах Каина крылся подвох, какая-то дилемма, загадка.

Закрыв глаза, я принялся размышлять.

Ситуация крайне критическая, – так сказал мой Спаситель. И что же?

Не открывая глаз, я снова сунулся в виртуальную «энциклопедию», полистал файлы, затем, не в силах вчитываться в сухие строки дарёного справочника, закрыл папку и откинулся на спинку дивана. Граф Фредерикс храпел. Флигель-адъютант Воейков, валяющийся радом с ним в противоположном углу кареты, лежал словно мёртвый, не издавая ни звука. Беседовали мы с графом громко и беспробудный сон Воейкова, святой, как у младенца, наводил на мысль о ещё одной способности моего фантастического подельника – гипнозе. В карете императора, царский адъютант не мог спать настолько глубоко!

А впрочем, остановил себя я, всё это ерунда. Гипноз, как рытье ям без лопаты, можно считать скромнейшим проявлением всемогущества. Не надо думать, надо действовать так, как сказано, решил я. Вопрос лишь в том, что не сказано почти ничего! Произошедшее казалось безумным бредом, и тогда, сбитый с толку, я попытался подключить логику.

Министр Двора граф Фредерикс, вернее, хронокорректор Каин, перенёс меня на «рубеж двух веков». В первые минуты после высадки, едва оглядевшись по сторонам, я понял, что имелся в виду стык двадцатого и двадцать первого века. Определить это было легко – по одежде, каретам, одиноким нелепым автомобилям, оружию офицеров, внешнему виду домов. По словам Каина, он забросил меня сюда из альтруистических побуждений, – дабы не оставлять в мёртвом будущем. Я буду использован здесь как помощник хронокорректора. К чему тогда недомолвки и недосказанности в нашем последнем с ним разговоре? Чем собирается заниматься тут лично Каин? В чём заключается суть производимых нами именно в России и Петербурге исправлений? В конце концов, почему меня разместили на постой именно в тело русского царя, слабовольного, но все же самодержавного монарха, абсолютного повелителя огромной, могучей страны?

Совершенно очевидно, что Каин многое не досказывал, и вовсе не отводил мне роль пассивного наблюдателя в задуманном им проекте корректировки. По меньшей мере, он ждал от меня решения сложившихся «критических» обстоятельств – ведь как минимум, мне приказали выжить!

Отбросив сомнения, я решил приять этот постулат за ближайший и единственный пока план. Крайне неважно разбираясь в обстоятельствах давней земной политики, лишённый подробных инструкций, я мог опираться лишь на подарок своего бывшего «железного» властелина – виртуальную энциклопедию, висящую в пустоте в виде полупрозрачной папки.

Забыв про лень и усталость, я раскрыл её, и фразы потекли ко мне в мозг. Чтобы исполнить замысел моего божественного Спасителя, мне нужна была информация!

Псалом 2

"Я завещаю тебе любить все, что служит России.

Охраняй самодержавие, помни, что ты отвечаешь за своих подданных перед престолом Всевышнего.

Вера в Бога и царский твой долг да будут основою твоей жизни!"

(Из завещания Николаю II его отца, Александра III Миротворца).

23 февраля 1917 года.

Полночь

Пока конный экипаж, сквозь затянутую морозным холодом ночь, тащил меня в неизвестность, события, захлестнувшие Европу кровавым потоком, продолжали безудержно развиваться, стремясь к угрожающему финалу.

Мировая война уже третий год гудела над миром тревожным, голодным набатом. Для всех сражающихся сторон, эти три чудовищных года стали по-настоящему Великой Войной. Именно так – «Великой»!

Было непонятно и удивительно, но совершенно одинаково называли её и в дипломатических кулуарах, и в королевских дворцах, и в столичных французских борделях, и в дешёвых немецких пивных, и в тесных бункерах Вердена, и в грязных окопах Перемышля, и в душных колониальных портах, и, конечно же, на кладбищах и на братских могилах, переполненных человеческим мясом. Война была одноликой – для всех народов и наций. И облик этот, был обликом мясобойни…

Начавшись с ничтожного выстрела проклятого Гаврилы Принципа, Великая бойня всколыхнула, взметнула ввысь и обрушила фундаменты государств. Никто из тех, кто поставил на пламя этот мгновенно вскипевший котёл из крови и человеческой муки, даже понятия не имел, насколько жестоким окажется урок противостояния.

Причины и поводы для войны казались теперь не стоящими даже тысячной доли потерь, понесённых сражающимися державами. Как многоглавое чудовище, великая война пожирала детей человеческих в Атлантике и на Кавказе, в джунглях Тангаиньки и в Намибийской пустыне, в австрийской Галиции и во французском Эльзасе, в песчаной Месопотамии и в продуваемой ветрами Элладе, и даже в жёлтых водах Циндао, – война вгрызалась в людскую плоть. Никто не знал три года назад, в немыслимо далёком сейчас одна тысяча девятьсот четырнадцатом, неприметном за вуалью всеобщего процветания и окутанным столь сладким ныне, дурманящим ароматом мира, что война сгрызет десять миллионов человеческих жизней и двадцать два миллиона – оставит изломанными инвалидами. Неужели стоила Лотарингия этих жизней? Неужели стоила этих жизней австрийская гегемония на Балканах? Или лавры Англии как мастерской мира и хозяйки морей? Или наивная помощь русских своим братьям-славянам?

Нет. Разумеется, нет.

Однако не это стало самым отвратительным результатом. Громыхающему пироксилином чудовищу служили пищей не только людские жизни. Война пожирала больше – сами основы Цивилизации.

Именно мировая война, а вовсе не «призрак революции» знаменовал собой крушение старого Европейского миропорядка – его лидерства и его превосходства. Крушения, от которого великий континент не оправится уже никогда.

Европа рыцарей и древней аристократии, где, несмотря на лживое «свободомыслие» и «распущенность нравов», оставались живы представления о верности и чести, канул в небытие. После Великой Войны стало возможным то, что до неё считалось немыслимым: политические чистки и пропаганда, всесилие тайных служб и концентрационные лагеря, массовые казни и этнический геноцид. Скоро – все это станет нормой. Ну а пока…

Пока никто не знал и другого: к ногам великого противостояния рухнут четыре великих империи, доставшиеся Европе от её славного прошлого – Оттоманская и Австрийская, Германия и Россия. Цвет и слава минувших столетий!

Я с ужасом перечитывал строки, перелистывая одну виртуальную страницу за другой. Энциклопедия Каина подтверждала – Россия станет только первой из падших Империй. Всего через семь дней огромную страну, сравнимую по территории с континентами почти физически уничтожат. Миг этого грандиозного краха приближался ко мне с каждым скрипом моей кареты. Я читал, вспоминал то, что мне было известно о России и революции раньше, до воскрешения. Запоминал, уточнял, все более и более погружаясь в мрачную атмосферу окружающего меня зловещего мироздания…

Наш путь от ворот Эрмитажа через заснеженный город, без конвоя сопровождения и без сановников свиты, как оказалось, влёк экипаж к простой цели. Два дня назад, совершенно неожиданно из отпуска вернулся руководитель русского Генерального штаба генерал Алексеев, и сообщил, что я (вернее царь Николай, разумеется) необходим ему в Ставке, дабы переговорить «по совершенно неотложным вопросам». Ох уж эти вопросы, которые невозможно решить без монарха и нет возможности отложить!

Война есть война. Алексеев, будучи начальником Штаба и фактическим Верховным Главнокомандующим – не по должности, но по факту, имел право требовать от царя почти что угодно.

Его телеграмма, собственно, была первой, которую я прочитал в новом мире.

Первый вечер после «высадки» промчался стремительно и сумбурно. Очнувшись в императорской спальне, я встретил за дверью Каина в теле Министра Двора. Лже-Фредерикс коротко посвятил меня в курс, объяснив, что наше перемещение удалось, и мы немедленно приступаем к осуществлению задуманных им исправлений. Дата прибытия поразила меня, ведь я искренне полагал, что мы попали на самый стык двух столетий – где-то в год 1899-й, 1900-й или в 1901й. Причём тут февраль семнадцатого, я решительно не понимал. Неспешно Каин пояснил мне, что именно этот год, а вовсе не придуманная людьми глупая календарная дата является истинным рубежом, на котором завершился век девятнадцатый с его отголосками благородного средневековья и начался изуродованный технологиями двадцатый.

Далее Каин-Фредерикс помог мне одеться, незаметно ознакомил с прочими, снующими вокруг царедворцами, и удалился по своим «божественным» нуждам. Следующие четыре часа прошли в одиночестве – словно во сне. Я привыкал к своему новому телу и состоянию, ежеминутно пытаясь избежать разоблачительных ситуаций. Один час ушёл на шапочное знакомство с Семьёй. К моему удивлению, у императора Николая оказалось четыре прелестных дочери, очаровательный маленький сын и любящая жена. Они беседовали и шалили, что-то шептали мне на ухо, о чем-то просили, хвалили и укоряли, обнимали меня, называя глупым словом «Папа„.

Пытаясь ускользнуть от нелепостей, почти неизбежных в подобной удивительной ситуации, я постарался сбежать из личных покоев как можно быстрей. И действительно – от конфузов с Семьёй защитили государственные дела. Сменив персидский халат на строгую военную форму, я прошёл в кабинет в другой половине Дворца, где принял текущие доклады русских министров.

Слушать отчёты оказалось не сложно – достаточно было состроить суровую мину и что-то коротко спрашивать или мудро кивать. Как ни странно на лицах министров я не увидел при этом ни тени сомнения, было видно, что подобное поведение Государя – как совершенно несведущего в делах страны человека – являлось для них привычным.

Докладов на первый вечер было назначено два.

Первым явился некто Беляев, как оказалось, мой военный министр. Он сообщил, что начальник генерального Штаба генерал-адъютант Алексеев, срочно вызывает меня в Могилев.

Мне в руки передали ту самую первую телеграмму. В спешке или растерянности, я не обратил на неё внимания. Первый министр правительства, которого я опять же впервые увидел в новой императорской ипостаси, интересовал меня больше принесённой им непонятной бумаги. Министр производил печальное впечатление. Беляев совершенно не походил на руководителя могучего военного ведомства во время жестокой войны. Скорее, он напоминал повадками хорошего секретаря, толкового, но не способного принимать самостоятельных решений. Спустя минут десять не дождавшись от меня интереса, Беляев откланялся и ушёл.

Вторым визитёром являлся более занятный субъект – некий господин Протопопов, министр внутренних дел. Высокий импозантный мужчина, со щегольскими усами и несколько нервной манерой ведения разговора, этот розовощёкий хлыщ произвёл на меня впечатление совершенно обратное «беляевскому». Если первый казался образцом исполнительности при полном отсутствии ума и инициативы, то второй являлся весьма деятельным и грамотным малым, вот только качеством преданности совершенно не обладал. Протопопов почти не слушал меня (меня, Императора!), подобострастно кивал, бросался велеречивыми оборотами, однако полностью игнорировал задаваемые вопросы.

Вглядываясь в черты его лица, довольно пухлого, несмотря на стройную, почти тощую фигуру, я спрашивал себя, обращаясь одновременно и к своему носителю Николаю: неужели это действительно министр внутренних дел в стране, балансирующей на самом краю революции? Работа с кадрами, очевидно, была поставлена Николаем Вторым ни к чёрту.

Всё же, в отличие от Беляева, Протопопов хотя бы владел информацией о текущей обстановке в империи. Когда я сообщил ему о телеграмме Генерального штаба, переданной военным министром десять минут назад, Протопопов взорвался словесным потоком. По словам министра внутренних дел, в Петербурге в ближайшее время не следовало ожидать чего-то особенного. Социалисты вроде Ульянова-Ленина или Троцкого были разогнаны жандармерией как тараканы и прятались либо за границей, либо слишком далеко от столицы, и угрозы для государственных устоев не представляли. С терроризмом было покончено решительными мерами военно-полевых судов ещё при Столыпине и о страшном времени, имевшем место несколько лет назад, когда бомбы взрывались в подъездах жилых домов, а министров правительства стреляли в театрах из револьвера, никто не вспоминал.

В подобной расслабленной обстановке, по мнению Протопопова, главное, что надлежало делать царю, как Верховному Главнокомандующему вооружёнными силами – отдать внимание фронту. Война, и только война является главной точкой приложения сил и деятельности Государя!

– Алексеев требует, чтобы я прибыл в Ставку немедля, – сообщил я в заключение своему главному «полицейскому», – Ваше мнение, насколько я понимаю, – ехать. Вы уверены, что в столице всё спокойно и мой отъезд не является несвоевременным? – Спросил я вполне конкретно, вспоминая чёткую информацию, предоставленную виртуальной энциклопедией, о падении Российской империи и революции, которые должны были потрясти Петроград буквально на днях.

– Если вы отправитесь немедля, то будете в Ставке уже следующим утром, Ваше Величество, – ответил Протопопов, привычно игнорируя мой вопрос. – А по поводу столицы не беспокойтесь. Все обстоит прекрасно, и нет решительно никаких поводов для волнений. Решительно – никаких. Если что-то изменится, Вы будете немедленно извещены!

Каков молодец, подумал я, прекрасно зная, что в ближайшие дни город вздрогнет от революционного взрыва. Мне только казалось или царя действительно выпихивали из столицы? С другой стороны, оставаясь в Зимнем дворце, прямо в центре густонаселённого города, я не знал на кого могу положиться: Беляев и Протопопов, по крайней мере, положительных эмоций не вызывали. Из этих соображений путь в Ставку Верховного главнокомандования, казался логичным решением. В обстановке я не разбирался, людей, на которых мог бы рассчитывать не знал. Мне было приказано выжить, и значит, нужно скорей бежать из столицы, пока события, описанные в каиновском «подарке» не накрыли меня с головой.

Прибыть в Ставку, неспешно и обстоятельно изучить ситуацию, разработать последовательность действий, определится с противниками и друзьями, расставить приоритеты. И только затем – отвечать. Зимний – это сердце России, однако Могилев – сердце армии. Если окружить себя лесом штыков, как бы не развернулись события в Петрограде, двух преданных батальонов мне хватит, чтобы раздавить… Вот только что раздавить? Толпы бастующих и демонстрантов? Российскую Думу? Заговор царских родственников? Я не знал даже этого. Путь в Могилев казался лучшим решением, хотя бы для того, чтобы определиться с врагами.

Армия ждала меня там. Армия, которая никогда не подводила русских царей. Надеюсь, не подведёт и сейчас.

Решив воспользоваться приглашением генерала Алексеева, я отпустил министра внутренних дел, и вызвал к себе Воейкова, царского адъютанта.

– В Могилев? – офицер широко раскрыл глаза. – Но сборы государыни и детей займут не менее суток. Свита не извещена, а спешное отбытие автомобильного кортежа и двух рот конного конвоя по ночному Питеру произведёт много шума.

– Тогда отыщите мне неприметный конный экипаж, – распорядился я, – отправимся без лишней помпы. Протопопов заверял, что я могу быть в Могилеве уже следующим утром. Значит – я должен быть там в это время.Я задумался на мгновение, постучав пальцами по резному подлокотнику кресла.

– Будет исполнено, Ваше Величество, – Воейков лихо щёлкнул каблуками, и я заметил, как золотые аксельбанты на его плече вздрогнули от этого резкого движения.

– Погодите, Владимир, – остановил я царского адъютанта. – До Могилева ведь не меньше тысячи вёрст? – Я сделал паузу, собираясь с мыслями. – Мы что, полетим на аэроплане?Когда он уже повернулся к выходу, меня осенило. И я задал вопрос, который не успел прояснить у Протопопова, и который меня живо интересовал:

– Помилуйте, Государь! – Адъютант взглянул на меня удивлённо. – На Царскосельском вокзале под парами стоит ваш личный бронесостав.Лицо Воейкова выразило искреннее изумление.

Ровно через час, наскоро попрощавшись с Семьёй, отказавшись от конвоя и Свиты для ускорения своего движения, в неприметной карете я выскользнул из дворца в холодную февральскую ночь. Императрица закатила скандал по поводу столь скорого и столь необычного способа путешествия, но помня о том, что она жена Николая Второго, а вовсе не моя, я с лёгкостью отбил все упрёки. Мягким нравом царица Александра Федоровна не отличалась, и, насколько подсказывали мне весьма скудные знания по европейской истории, именно склонность Царя к исполнению её истерической воли во многом способствовала разложению русского государства. Впрочем, в последнем утверждении я не был уверен доподлинно, поскольку не мог судить об Александре Фёдоровне по нашему поверхностному знакомству. Женой, как мне казалось, царица была отменной. Она родила Николаю пятерых прекрасных детей, бросила ради него родину и родителей, друзей и даже родную речь. Уже одно это могло сделать ей честь как матери и супруге. Так что подверженность Николая Второго её влиянию я искренне оправдывал и понимал, – подарив мужу всю свою жизнь, она вполне заслуживала подобного отношения.

Впрочем, всё это не было сейчас важным. Важным для меня был – только бунт.

***

Царский поезд ожидал Николая Второго на Царскосельском вокзале – самой старой станции Санкт-Петербурга. Старейшая железная дорога России проложила первые свои рельсы именно отсюда, соединив столицу империи и Царское Село – местопребывание императоров. Той же цели Царскосельский вокзал служил и сейчас.

На запасных путях, укрытых от посторонних глаз витыми прутами чугунного забора, закрытых наспех сколоченными деревянными щитами, стоял императорский бронепоезд. Говорят, красота оружия способна заворожить мужчину. При этом обычно подразумевают клинки сабель или самолёты, мощь танков или чеканку на пистолетах, гордые силуэты линкоров или отделку эфесов шпаг. Сейчас передо мной стояло нечто совершенно иное.

Лик бронепоезда подавлял. Железное тело тяжкого, жирного, неподъемного чудовища, дышало чем-то древним и изначальным, несмотря на то, что с момента изготовления обвесов стального гиганта минуло, возможно, едва полгода. Возможно, личный царский бронесостав был вооружён проще, нежели его собратья на линии фронта. Возможно, он был не столь опасен для вражеской пехоты и артиллерии, и не подготовлен к ведению непосредственных боевых действий. Однако он брал другим, – пусть прозвучит это глупо, – неописуемой красотой! Гвардейский красавец, окрашенный в жгучее чёрное, обшитый броневыми листами, ощерившийся улыбками пушек и пулемётов, он был просто неописуем.

Но кое-что в нём смущало. В самом центре состава, за бронированным локомотивом и двумя широкими стальными платформами, царский поезд включал два вагона небесно-голубого цвета. Наш экипаж остановился именно перед ними, и самые ужасные мои опасения подтвердились. Опознавший царя через окно и совершенно ошалевший от неожиданности офицер охранения, выбежавший из флигеля вместе с двумя стрелками, как кузнечик подскочил к дверце конного экипажа и распахнул её передо мной.

– Рады приветствовать Ваше Величество! – барабанной дробью отчеканил он. – Прошу проследовать в вагон-салон!

Горькая усмешка скользнула по моим губам. Разумеется, мой любезный реципиент изволил разъезжать в вагонах цвета небесной лазури. Безусловно, в те давние времена, когда век ещё не перевалил даже за свою первую четверть, голубой цвет не был запятнан теми пошлыми ассоциациями, что налипнут на него десятилетия спустя. Но суть заключалась не в том. Два голубых вагона, словно нарочито кричащие своей безмятежной яркостью и почти театральной мирностью, попросту разрушали поразительное впечатление, производимое несокрушимым и грозным бронесоставом – исполинским порождением войны, чья мощь, грозная стать и суровая гармония должны были внушать человекам лишь трепет. Увы, но к длинному списку недостатков несчастного Николая, помимо плохо поставленной кадровой работы, я мысленно прибавил ещё и полное отсутствие вкуса.

– В карете ещё двое, – бросил я офицеру, кивнув в сторону экипажа. – Будьте любезны, помогите им выбраться.

Офицер, чинно исполняя приказ, заглянул внутрь – и едва не лишился рассудка. Ему, вероятно, доводилось видеть многое на своём веку, но вот чтобы в личном экипаже Его Императорского Величества сопровождающие особы бесцеремонно почивали, оглашая округу богатырским храпом, попирая все мыслимые нормы приличия и всяческий этикет… Такое зрелище – он явно видел впервые.

– Устали, – предупредил я его недоумённый взгляд и снисходительно махнул рукой в сторону вагона. – Тащите обоих в салон.

***

Когда тяжёлая дверь бронированного вагона захлопнулась за мной, отсекая суету внешнего мира, я впервые за долгие часы почувствовал, как измученное тело моё обретает передышку. Скинув с плеч шинель, я повесил её на медный крюк, вбитый в стальную переборку. Фуражку сдвинул на затылок, потом и вовсе снял – ладонь провела по влажному лбу, стирая следы усталости, словно пытаясь стереть и само время, что неумолимо давило на виски. Здесь, в этой железной утробе, закованной в броню, среди мерного гула колёс и лёгкого дрожания пола под ногами, я наконец остался наедине с собой.

Ни Каин, притаившийся в теле Фредерикса, ни докучливая императорская семья с её бесконечными тревогами, ни лживые или медлительные министры русского правительства – более не окружали меня. А окружала меня – тишина. Не абсолютная, конечно. Чудовищно большой бронепоезд жил своей жизнью. Где-то лязгали заслонки, незнакомые люди перекликались незнакомыми голосами – но эти далёкие звуки на меня не давили, не требовали ответов, не пугали неведомыми угрозами. Я смог, наконец, дышать.

Солдаты конвоя, исполненные молчаливой и уверенной дисциплины, уложили Воейкова в изолированное купе, где его бледное, словно восковое лицо, почти слилось с царящим там полумраком. Графа Фредерикса же в надежде на скорое пробуждение, я велел бросить на роскошный диван своего вагона-салона.

За окном, в кромешной тьме, мелькали редкие огни деревень, словно звёзды в бескрайнем космосе из которого явился в наш мёртвый мир Каин. Колеса барабанили в рельсы и эта чёткая, почти гипнотическая дробь, монотонный и неумолимый ритм убаюкивали сознание. Мои мысли, освобождённые от необходимости что-то говорить, реагировать, предугадывать и сопоставлять, наконец-то понеслись вдаль – туда, где ещё оставались воспоминания, не отравленные новым миром..

Проведённое в карете время, я в основном, потратил на ознакомление с каиновской «энциклопедией». И теперь мог поклясться, что основные события предстоящих жестоких дней вызубрил наизусть. Как это ни глупо, знания энциклопедии никакой ясности не внесли. Доподлинно зная последовательность предстоящих потрясений, я и сейчас ничего в них не понимал. Возможно, Николаю Второму было даже легче ориентироваться в предыдущей версии реальности нежели мне с моими знаниями из будущего.

Например, энциклопедия не называла имён заговорщиков. Вероятно, этого не знали и будущие историки или же Каин намеренно от меня скрывал такие данные. Напротив некоторых дат указывались некоторые действия, совершенные тем или иным историческим лицом. О том, чём упомянутые лица занимались в промежутках, не говорилось ни слова. Гучков позвонил, Родзянко поехал, Протопопов признался, Алексеев телеграфировал, Николай отрёкся. Ни мыслей, ни мотивации описываемых поступков «энциклопедия» не приводила, и последовательную картину происходящего составить было невозможно. Более всего, разумеется, меня поражало то, что Николай отрёкся.

Отрекся… Но почему и зачем? Абсолютно ни одно из событий, описываемых в подаренном Каином информационном файле, не вело моего реципиента к отречению от престола.

Бунт – был. Восстание гарнизона – имело место, несомненно. Предательство родственников – возможно. Заговор Думы или аристократов – безусловно.

Однако ни забастовки рабочих в одном, отдельно взятом городе гигантской Империи, ни предательство родственников монарха, не являлись достаточными причинами для крушения государства и трёхсотлетней династии, а, если посмотреть более широко, то и для крушения всей тысячелетней Российской державы.

Или являлись?

Энциклопедия подтверждала, что в критический для русской истории период, массовые демонстрации и митинги проходили только в Питере. Ни в Москве, ни в Киеве, ни в других крупных и мелких городах бескрайней страны – выступлений населения виртуальный справочник не отмечал.

Энциклопедия подтверждала, что восстание солдат Петроградского гарнизона действительно имело место, как исторический факт, зафиксированный в сотнях источников. Но гарнизон включал всего сорок тысяч штыков, в то время как в распоряжении Николая Второго находилась чудовищная, самая большая в Европе двенадцатимиллионная армия!

Быть может, Каин предоставил мне ложные сведения, и в этом заключалась вся соль?

При подобных обстоятельствах отречение выглядело смешно, невозможно. Мало того – даже необъяснимо. Но ведь отрёкся же Николай, и это исторический факт!

Снова и снова перебирая в памяти статьи дарёной энциклопедии, я пришёл к простейшему выводу: все знания «файла» сводились, по сути, к короткой записке, к «Введению в корректировку», которое я прочитал в самом начале знакомства с подарком Каина. Огромный объём дарёной «библиотеки» был кратко изложен на его первой странице – широко расписанной, обросшей подробностями и деталями, – но с тем же смыслом и содержанием. Сделать какой-либо вывод о причинах или мотивации приближающегося переворота, опираясь на «энциклопедию», не представлялось возможным. Хаотические перечисления поступков и высказываний тех или иных видных деятелей русского общества и даже членов правительства давали обширную пищу для общефилософских размышлений, но ни на йоту не приближали к пониманию причин царского отречения и последовательности событий, которые к нему привели.

При всей обширности заключённой информации, «энциклопедия» оказалась не полной. Она подробно расписывала одни события и почти не затрагивала другие. Вероятно, Каин собирал «файл» на основе данных историков, изучавших события по искажённым воспоминаниям очевидцев, лживым мемуарам участников, пропаганде и новостям из газет. Реальных знаний о том, что произошло в эти дни, в его распоряжении не имелось!

Выводы мои не стыковались друг с другом. Откуда у Каина могло появится столько письменной информации о событиях миллионолетней давности? Я видел то, что Каин приносил в лагерь, возвращаясь с раскопок – но ни книг, ни документов там не было и быть не могло, ведь мемуары и газеты просто истлели за прошедшую бездну времени. И всё же, виртуальная энциклопедия полнилась именно письменными источниками, включая фотографии и электронные копии пожелтевших от старости бумажных листов. Объяснить я это не мог, а потому решил не забивать голову и сконцентрироваться на конкретных задачах.

В сугубо практическом смысле более всего раздражало отсутствие указания на конкретных участников заговора. По косвенным фактам можно было строить догадки, записывая в ряды предателей высокопоставленных лиц, однако уверенность, что так оно и есть, отсутствовала. Ну что ж, думал я, змеиный клубок придётся разматывать самостоятельно. Царь Николай, однако, размотать его не сумел. Сумею ли я – вопрос.

Разобравшись со своей «базой данных», я погрузился в анализ прочитанной информации. Снова и снова я перечитывал «Введение в корректировку», биографии участников, длинные перечни и перемешанные даты событий. И вдруг, злобно выругавшись, стукнул кулаком по столу. В море данных я просмотрел очевидное – то о чём знал уже в первый день пребывания в Фокальной точке: «Введение в корректировку» и «энциклопедия» описывали ровно семь дней фактических событий!

Выходило, что историю гигантской страны, историю самого человечества, перекроили всего за одну неделю. С четверга двадцать третьего февраля – точно по следующий четверг, второго марта, когда последовало отречение. Первый четверг – спокойное течение времени. Спокойствие на фронтах, спокойствие в стране. Неумолимо приближается победа над врагом, на ближайшие месяцы назначено наступление. Мирная столица, верноподданные солдаты.

И в следующий четверг – катастрофа. Гибель Империи, падение государственной власти, самой царской династии, цвета офицерства и интеллигенции, разрушение армии, предстоящее поражение в Мировой войне и тень шестилетней войны Гражданской..

Всего за семь дней?!

Ну что же, предсказанная Каином «критическая ситуация» и поставленная передо мной задача «выживания» читались вполне прозрачно. С волнением, я взглянул на отрывной календарь, затем на часы, висящие на стене. Гулко тикая, стрелки ускользали за полночь.

До падения Российской империи оставалось менее шести суток.

Их следовало прожить.

Псалом 3

«Ни к одной стране судьба не была столь жестока как к России.

На пороге победы, она рухнула на землю, заживо пожираемая червями».

(Уинстон Черчилль)

24 февраля 1917 года.

Первый час ночи. Железнодорожная линия Новгород-Могилёв

В то же мгновение, когда последний когда последняя мысль моих размышлений словно застыла в воздухе, я внезапно ощутил на себе чей-то пронзительный взгляд – острый, ядовитый, наполненный такой концентрированной ненавистью, будто раскалённая игла палача медленно вонзалась между моих лопаток в напряжённые от постоянной готовности мышцы. Этот взгляд жёг плоть, пронзал ткань мундира, заставляя каждый нерв на спине сжаться в болезненном спазме. Инстинктивно, с той животной резкостью, что пробуждается в человеке перед лицом смертельной опасности, я рванулся всем корпусом назад – так стремительно, что разрезанный моим телом и взметнувшимися рукавами рубахи воздух всколыхнул разложенные на столе бумаги, заставив их трепетать, как испуганных птиц…

Вагон-салон, однако, оставался невозмутимо тих и безмятежен. В его золочёном пространстве, озарённом мягким светом электрических бра, по-прежнему находились лишь я да министр Двора, развалившийся на бархатном диване бесформенной грудой. Его грудь мерно поднималась и опускалась в такт глубокому забытью. Казалось, мои нервы, истерзанные постоянным напряжением последних дней, начали порождать фантомные страхи – древние фобии и подсознательный ужас каких-нибудь салических королей, что веками передавались по линии крови от монарха к монарху: это вечное, изматывающее ожидание смерти или измены, шёпот заговора за каждой портьерой, блеск кинжала в дрожащей руке фаворита, горьковатый привкус мышьяка в утреннем вине…

Пока мои напряжённые, бегающие глаза методично исследовали каждый угол салона, выискивая невидимого врага, граф Фредерикс внезапно очнулся. Его веки дрогнули, затем медленно раскрылись, словно тяжёлые занавеси в театре, обнажая взгляд, который растерянно блуждал по потолку, прежде чем остановиться на мне – мутный, вялый, словно затянутый дымкой долгого забытья, каким бывает взор человека, насильно вырванного из объятий глубокого сна.

– Живы, Владимир Борисович? – спросил я, и мой голос прозвучал чуть хрипло от недавнего напряжения, в то время как глаза всё ещё не отрывались от колеблющихся в такт движению поезда оконных штор.

– Так точно, – ответил мне граф, – но, где мы?

– А что вы помните из последнего? – поинтересовался я, наконец отводя взгляд от окна и внимательно изучая его лицо.Губы мои искривились в усмешке.

Министр Двора заметно стушевался.

– Помню смутно, – рассеяно начал он, и слова его лились медленно, как густой сироп, – кажется… заседание Госсовета… аудиенция Их Высочеств… приёмы… – Он поморщился, будто от головной боли. – Потом я отправился за Вашим Величеством, чтобы звать к ужину. Да! Потом… как провал… Не знаю.

«Значит, – подумал я, вспоминая события моего первого вечера во дворце, – Фредерикс являлся Каином примерно одиннадцать часов. А впрочем, кто может ручаться, что сейчас передо мной не Каин, который лишь искусно отыгрывает роль ничего не помнящего старика?»

– Мы следуем в Могилёв, – пояснил я просто, сделав сознательное усилие, чтобы голос звучал ровно, решив не мучить министра Двора лишними вопросами – если, конечно, передо мной действительно сидел мой преданный царедворец. – Вы заснули, и я не велел вас будить. Вы, должно признать, милостивый государь, крепко спите.

Выбор напитков в вагоне-салоне поразил бы любое воображение: хрустальные графины и тяжёлые бутылки с позолоченными этикетками выстроились передо мной безупречными рядами, сверкая в мягком свете электрических софитов барного шкафа. Однако при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что все марки были мне совершенно незнакомы – будто я попал в иное измерение, где даже историю виноделия переписали заново. Видимо, в начале двадцатого века представления об элитных напитках у высших аристократов – настоящих аристократов, а не тех кто считал себя таковыми в будущем – были совсем иными.

С лёгким раздражением я выбрал наугад бутылку – коньяк или, возможно, арманьяк. Не церемонясь, грубо вырвал пробку и наполнил большой хрустальный бокал до отметки в три собственных пальца. Золотистая жидкость переливалась в прозрачных гранях, играя янтарными бликами. Одним решительным движением я поднёс массивный бокал к губам и смачно, сквозь зубы вылакал, будто извозчик стакан самогона после изнурительной смены.

Граф Фредерикс наблюдал эту сцену с выражением беспредельного ужаса на лице. Его глаза, и без того немного выпуклые, казалось, готовы были буквально выскочить из орбит, а челюсть отвисла настолько, что вот-вот грозила отделиться от черепа. Последний русский монарх, как известно, крепких напитков не потреблял. Судя по искреннему шоку, застывшему на лице моего визави, передо мной был всё же настоящий граф Фредерикс, а не Каин. Ну и аминь.

– Быть может, присоединитесь? – спросил я с нарочитой небрежностью.

Граф судорожно помотал головой.

Тогда я схватил бутылку, бокал и тяжело опустился рядом на диван, заставив пружины жалобно застонать.

– Раз так, сходите в купе, – велел я министру. – Мне требуется адъютант – узнайте, пришёл ли Воейков в себя или нет?

Шокированный выходками монарха, мой спутник кивнул с механической покорностью, и, пошатываясь, как человек, перенёсший сердечный удар, поплёлся к выходу.

Я снова налил себе дрожащей рукой. На этот раз струя из бутылки с гулким всплеском перелилась через край, оставив на бархатной обивке тёмное пятно, похожее на кляксу.

Коньяк в бокале спокойно смотрел на меня тусклым золотом, переливаясь оттенками осенней листвы и старого янтаря.

Принятый натощак, в состоянии предельного нервного напряжения, крепкий ароматный напиток подействовал почти мгновенно. Сознание поплыло, границы реальности стали зыбкими, а запутанное положение Николая Второго внезапно предстало передо мной в кристальной ясности – будто туман рассеялся, открыв чёткую гравюру, где каждый штрих был выверен до мельчайших деталей. Картина происходящего очистилась от лишних деталей и шелухи.

В чем суть сложившейся ситуации, спросил себя я?

Когда-то и где-то, мне удалось читать, что политические события являются отражением экономики. Мнение прогрессивного революционера о происходящем, вероятно, звучало бы так: нищие классы угнетённой страны страдали под пятой издыхающего монархического режима. Светлые силы революционных преобразований смели их с лица земли. Годится как версия? Да. Однако «энциклопедия» Каина говорила совсем о другом.

Могучие силы, определившие развитие русской экономики почти на сто лет вперёд, включая время промышленного рывка, называемого в энциклопедии непонятным словом «советский», обозначились в России очень давно.

Ещё в первой, составленной специально для царя Николая Второго росписи государственных доходов и расходов на далёкий 1895 год, министр финансов Витте приводил наглядные факты. Отталкиваясь от них, не представляло труда проследить ту фантастическую, но при этом совершенно реальную динамику, с которой «отсталая угнетённая страна» под управлением «издыхающего» самодержавия рвала все представления о возможностях экономического подъёма. У русского царя отсутствовала необходимость завышать экономические показатели на бумаге – он не отчитывался ни перед кем на съездах и в комитетах, а потому, показатели роста были реальными. И они поражали!

Согласно данным энциклопедии, за время правления ничтожного, глупого и никчёмного царя Николая выплавка чугуна в России возросла на 160%.

Выплавка стали – на 217%.

Добыча угля – на 129%.

Нефти – на 1475%.

И так далее, и так далее.

Я мог бы возразить, что указанные отрасли не являлись для России традиционными, и до Николая Второго их просто не существовало, однако данные классического российского экспорта – показатели сбора хлебов – за тот же период времени росли в полтора раза в год!

Потрясающим примером фантастического прорыва служили и железные дороги. Их протяжённость за время правления Николая увеличилась на 60% и превысила абсолютные показатели любой европейской державы. Общий же средний прирост промышленности и торговли во всех отраслях российской индустрии составлял более 12% в год.

Двенадцать процентов – каждый год!

Я не готов был ответить за Европу и Соединённые Штаты, хотя в «энциклопедии» эти страны упоминались, однако мог поклясться, что ни один из правителей России, за всю её историю, включая упомянутую «советскую» индустриализацию, взятую в реальных, а не бумажных показателях, не мог похвастаться чем-то подобным даже близко, даже в самых дерзких своих мечтах.

Но это было не всё.

Ежегодный прирост населения Российской Империи за время правления Николая Второго превышал 5% в год. Не в какой-то в отдельно взятый год, а в каждый год, рассчитанный из общих показателей за период. На период Фокальной точки, указанная цифра превышала показатель любой другой страны мира, включая колониальные Индию и Китай.

Да-да, это не ошибка – по приросту населения Российская империя опережала Индию и Китай!

Никогда, ни в одной державе совместный успех экономики и социальной сферы не выглядел столь глобальным и показательным. Могучая динамика чувствовалась повсюду, и темпы развития поражали не только историков будущего, составлявших, очевидно, тексты в энциклопедию Каина, – они были наглядны и очевидны для современников. Такие понятия как «коммерческий кредит», «банковская деятельность», «биржа», «акционерная компания», не слышанные никогда ранее на Руси и введённые в оборот именно при царе Николае, прочно вошли в повседневную жизнь миллионов городских обывателей.

Разумеется, до экономического процветания в стране, отстающей от Запада веками, было невообразимо далеко. Разумеется, экономика была полна перекосов и диспропорций, которых не могло не возникнуть в столь стремительном, почти взрывообразном росте. Но подобным «оправдательным» особенностям николаевского правления никто значения не придавал.

До введения жёстких мер министром Столыпиным, террористы по-прежнему, как и полста лет назад валили чиновников направо и налево, взрывая бомбы в жилых домах и стреляя в людей на улицах среди бела дня. Демократы маниакальным упорством штамповали социалистические агитки и пропагандировали «демократические свободы», не существующие нигде кроме их собственных гениальных голов.

Каким образом активная оппозиция могла действовать при подобных головокружительных экономических успехах, оставалось для меня загадкой. Это было невозможно, немыслимо.

Единственный довод, оправдывающий сложившееся положение вещей, я мог приписать только личной мягкости и недалёкости Николая Второго.

Царь абсолютно гнушался помпы, он не пропагандировал достижения собственной внутренней политики с какой-то болезненной закомплексованностью. Люди, оскорблявшие его имя, и подрывающие сами основы государственного устройства его державы почему-то отправлялись в ссылки, условия которых зачастую напоминали проживание на отдыхе, а не развешивались на столбах и не рассаживались на электрических стульях, как делалось в либеральной «парламентской» Англии или «демократичных» Соединённых Штатах.

Поразительно, но в начале века Россия могла похвастать самым высоким заработком квалифицированных рабочих в Европе. Ни немец, ни француз, ни англичанин не получали на родном заводе столько, сколько получал русский – то был зафиксированный статистикой факт. В России проживало меньше рабочих, чем в других промышленных странах, и постоянная нехватка кадров заставляла российских фабрикантов энергичнее повышать оплату труда. Стоит ли говорить, что бунт пролетариата в стране с самым высоким заработком пролетариата, выглядел абсурдом?

Читая энциклопедию и нервно смеясь, я одним махом выплёскивал содержимое бокала в пересохшее горло. Царское пойло продирало внутренности, казалось, до шейных позвонков. Вселенная чудила вокруг меня, и то, что происходило в России, не могло, не должно было происходить!

***

Голова раскалывалась на части, а моё общее состояние напоминало скорее состояние выжатого до последней капли лимона, брошенного на обочину дороги, нежели состояние живого человеческое существа. С трудом поднявшись с дивана, где я провёл эти мучительные часы, я машинально подошёл к зеркалу – и едва узнал своё отражение.

Беспокойный сон, перегар крепкого коньяка и неотпускающее нервное напряжение украсили лицо Николая Второго нездоровым румянцем, стеклянным блеском потухших глаз и синюшными мешками под веками, будто нарисованными тушью умелым, но злым карикатуристом.

За окном Могилёв встретил нас поистине «царским» приёмом – ледяным, безжалостным утром, когда мороз, казалось, не просто кусал за щёки, а буквально впивался в плоть клыками разъярённого зверя. Особый павильон, выстроенный специально для высочайших визитов, несмотря на адский холод, был переполнен людьми – словно муравейник, потревоженный неосторожной палкой. Я проспал всю дорогу мёртвым сном затравленного сурка, но расторопный адъютант Воейков, разбуженный графом Фредериксом, успел-таки оповестить Ставку Верховного главнокомандования о приближении её номинального главы. И теперь Ставка – вся эта машинерия власти, помпезности, заносчивости и высокомерия, все генералы, адъютанты, чиновники, бездельники – выстроились в почтительном ожидании, готовые принять своего «Верховного», не подозревая, что под шинелью «обожаемого монарха» скрывается совершенно чуждый им человек с чуждой душой и ещё более чуждыми им мыслями.

Сквозь запотевшее от мороза вагонное окно перед моими глазами постепенно вырисовывалась картина, достойная кисти художника-баталиста. По мере того как поезд замедлял ход, сначала смутные тени, а затем и чёткие фигуры встречающих генералов, вытянувшихся во фрунт, обретали форму и смысл. За моей спиной, чуть склонив голову, возвышался министр граф Фредерикс, чей бархатистый голос, словно опытный экскурсовод по моей просьбе комментировал наблюдаемую картину.

– Согласно высочайшему регламенту, – начал граф свой неторопливый комментарий, тщательно подбирая слова, – Ваше Императорское Величество обязаны встречать все присутствующие в Ставке представители генералитета без исключения. – Его тонкая кисть с аристократической белизной ногтей указала на первую фигуру в строю. – Первым, как и полагается по протоколу, и ближе всех при выходе августейшей особы из вагона-салона, стоит лично Его Превосходительство генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандования.

Граф сделал паузу, переводя взгляд на следующую фигуру.

– Вторым в этом почётном ряду – генерал-адъютант Владислав Наполеонович Клембовский, начальник гарнизона Ставки. В его ведении находятся все наличные силы охраны августейшей штаб-квартиры. – Фредерикс слегка наклонился ко мне, понизив голос. – Главным образом это войска противовоздушной обороны, инженерные части, железнодорожные батальоны, связисты, а также казачьи сотни, обеспечивающие внешний периметр и несение караульной службы.

Его указующая ладонь плавно переместилась дальше по строю:

– Далее мы видим генерала от инфантерии Дмитрия Николаевича Кондзеровского, отвечающего за снабжение армии; адмирала Александра Ивановича Русина, обеспечивающего связь с морскими силами Империи; генерал-квартирмейстера Александра Сергеевича Лукомского, курирующего авиационные части; помощника начальника штаба генерал-лейтенанта Александра Ильича Егорова. – Граф сделал почти незаметную гримасу. – А вон тот скромно стоящий господин – протопресвитер Ставки отец Шавельский, Георгий Иванович, наш духовный пастырь. И… – Фредерикс едва сдержал пренебрежительную нотку, – тот невзрачный человек чуть поодаль – господин Щусев, могилёвский генерал-губернатор..

Министр Двора обвёл взглядом остальных встречающих.

– Остальные человек двадцать пять – это специалисты Генштаба и офицеры сопровождения высшего ранга, согласно Табели. – Вдруг его брови удивлённо поползли вверх. – Бог мой, а вот и новое лицо! Если мои старые глаза не обманывают, третьим за Алексеевым возвышается Николай Иудович Иванов, бывший командующий юго-западным фронтом. – Граф задумчиво потёр переносицу. – Этот генерал от кавалерии, насколько мне известно, состоит при Генеральном штабе уже неделю как личный советник самого Алексеева… Хотя, – он вдруг смутился, – простите, Ваше Величество, вам это должно быть известно лучше меня. Ведь именно вы лично отстранили Иванова от командования фронтом и заменили его на генерала Брусилова…

– На Брусилова? – мои губы сами собой сложились в сконфуженную гримасу. – Ну, должно быть.. – Я с трудом проглотил ком в горле. Эдак и «провалиться» не долго. Царь то не настоящий. – Знаете, Владимир Борисович, после вчерашнего коньяка у меня сегодня что-то плоховато с памятью. Да и душно здесь просто невыносимо. – Резким движением я поправил воротник мундира. – Пойдёмте уже на выход, Бога ради!

Ещё толком не замерли последние вздохи паровоза, ещё колёса, стонущие от усталости, преодолевали последние сантиметры пути, как мы уже торопливо заспешили к выходу из вагона-салона. Я, разумеется, следовал впереди – не из особого тщеславия, а потому что каждая секунда в этом душном купе казалась мне уже невыносимой пыткой ожиданием.

Испуганный дежурный, завидя моё решительное движение, буквально выпорхнул вперёд и распахнул тяжёлую дверь передо мной с такой поспешностью, будто от этого зависела его жизнь. Не дожидаясь полной остановки состава, я ступил на подножку и одним резким движением спрыгнул на перрон – легко, как горный архар в ущелье.

Этот неожиданный манёвр явно озадачил встречающих – свита из встречающих генералов явно не ожидала подобного поведения от обычно вялого царя Николая. На их лицах, застывших в церемонных улыбках, промелькнуло недоумение. Вероятно, на предыдущих «высочайших визитах» первыми с поезда степенно сходили либо Воейков, либо Фредерикс, осматриваясь и давая знак к началу церемонии. Но мне было наплевать на их чинопочитание и придворные ритуалы Ведь мне оставалось быть самодержавным монархом всего несколько дней – несколько жалких, стремительно истекающих суток – и я не собирался затруднять себя этикетом.