Читать онлайн Великий страх: Истерия и хаос Французской революции бесплатно
Georges Lefebvre
LA GRANDE PEUR de 1789
Научный редактор Юлия Сафронова, историк-франковед
Дизайн обложки Алексея Коннова
© Armand Colin 2021, 3éd, new presentation, Malakoff
© Бондаревский Д. В., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 КоЛибри®
* * *
Предисловие
Когда Жорж Лефевр (1874–1959) опубликовал свое исследование о Великом страхе в 1932 году, ему было 58 лет. Он начал университетскую карьеру поздно – только в год защиты своей докторской диссертации «Крестьяне Севера Франции во время Французской революции» (Les Paysans du Nord pendant la Révolution). Несколько лет он преподавал в Страсбургском университете вместе со своими друзьями Марком Блоком и Люсьеном Февром, с которыми участвовал в создании журнала Annales d’histoire économique et sociale[1]. Их объединял общий подход к истории, и современники иногда называли их историческим трио. Эрнест Лабрус писал, что «главным из троих был Лефевр». Между тем у Лефевра были свои особые заслуги: благодаря своим книгам, статьям и докладам он стал одним из основателей социальной истории «снизу», частично вдохновленной «Социалистической историей Французской революции» Жана Жореса. Лефевр также сумел стать одним из главных историков Французской революции. В 1932 году, сразу же после смерти Альбера Матьеза, Лефевр стал председателем Общества робеспьеристских исследований и редактором журнала Annales historiques de la Révolution française[2]. Несколько лет спустя, в 1935 году, он занял должность профессора в Сорбонне, затем, в 1937 году, стал заведующим кафедрой Французской революции, сменив Филиппа Саньяка, которого он хорошо знал по прежней работе в журнале Revue du Nord[3] в Лилле.
Став классической работой, монография «Великий страх 1789 года» заняла особое место в творчестве Жоржа Лефевра. Это, конечно, обусловлено не только ее значимостью и влиянием, но и целями, методологией и формой. В некотором роде можно говорить о гибридном жанре книги. По масштабности исследования, использованию многочисленных фактов (по словам автора, «нет истории без эрудиции») и глубине анализа монография приближается к диссертации Les Paysans du Nord, продолжая ее дух, но не имея при этом ничего общего с неоднозначным подходом Альфонса Олара при одновременном сохранении такой же исторической амбициозности. Это действительно выдающееся произведение. При этом Лефевр учел критику со стороны Олара, который во время защиты диссертации в качестве серьезного недостатка отметил ее слишком строгий стиль. На этот раз, благодаря простоте, ясности и точности языка, а также разделению текста на короткие главы и отсутствию примечаний – о чем, как утверждает автор, он сожалеет, – охватывается более широкая аудитория. Лефевр уже использовал ранее подобный подход в своей работе «Французская революция» (La Révolution française), подготовленной совместно с Раймоном Гюйо и Филиппом Саньяком для знаменитой серии Peuples et Civilisation[4] (1930). Без сомнения, этот двойной характер книги способствовал ее успеху и многочисленным переизданиям – в 1956, 1970, 1988 годах и, в очередной раз, в наши дни.
В начале 1930-х годов значимость этой работы была обусловлена тремя основными факторами. Во-первых, в ней предпринимается попытка идентифицировать собственно Великий страх, который Жорж Лефевр отличает от страха перед разбойниками, заговорами или войной, а также хлебными бунтами и крестьянскими восстаниями, вспыхивавшими с начала весны и порой возникавшими уже в период Великого страха; сам Великий страх являет собой лишь одно из событий лета 1789 года. В то время, когда урожай был еще не собран, Великий страх рождался не из-за опасений, а из-за уверенности в неизбежном набеге разбойников или приходе иностранных армий: убежденность вызывала мобилизующую панику – ужас, охватывавший за несколько дней большинство деревень и городов страны. Жорж Лефевр уточняет масштабы этой тревоги и отмечает, что она щадила некоторые удаленные районы, в которых до этого часто происходили крестьянские бунты. Он терпеливо объясняет механизмы этого ужаса: возникновение шести или семи первоначальных эпизодов между 20 (в Нанте) и 28 июля (в Рюффеке), а затем распространение паники-«предвестницы», постепенно набирающей обороты. Чтобы лучше понять стадии тревоги, автор исследует пути движения информации, размышляет о возможных естественных преградах (горы, реки и т. д.), определяя места пересечения различных страхов. Он также уделяет особое внимание видоизменениям этих опасений и их региональным вариациям, которые, по его мнению, объясняются географией, политикой и социально-экономическим положением.
Стоит отметить, что с самого начала Лефевр стремится сделать главной темой своих размышлений причины и значение Великого страха. В первую очередь речь идет о причинах, которые он ищет путем погружения в массовое сознание. В отличие от людей 1789 года, он отвергает теорию заговора, а в противоположность Ипполиту Тэну не признает в качестве причины ослепление или жестокость толпы. На основании судебных допросов, переписки и других личных письменных документов он напоминает о тревогах населения, сталкивавшегося с бродягами, нехваткой продовольствия, чрезмерным налоговым давлением и господским гнетом, со смутными слухами из столицы, недоверием к так называемым аристократам, которых часто подозревали в заговорах против третьего сословия и Национального собрания. Он пытается понять, что делало слухи правдоподобными. Истоки Великого страха Лефевр видит в синтезе многочисленных фобий населения и вскоре основательно изменившейся уверенности в существовании «заговора аристократов». По мнению Лефевра, характер реакций и их несоразмерный масштаб объясняются только социально-психологическим климатом. Между причиной и следствием он вставляет интерпретацию через «коллективное мышление» (mentalité collective). Принимая панику всерьез, историк показывает ее скрытые смыслы: он выявляет беспокойство и ожидания, а также коллективную сознательность и способность к сопротивлению у населения, уже проявлявшиеся в хлебных бунтах и крестьянских восстаниях.
Третий фактор заключается в том, что Жорж Лефевр подчеркивает важность этого коллективного феномена в истории Французской революции. По его словам, паника вовсе не является незначительным эпизодом, а относится к числу «важнейших событий в истории нашей нации». Здесь его взгляды приближаются к взглядам Жюля Мишле и Жана Жореса. Он не так лиричен, как Мишле, и не утверждает, что с волнениями того лета «Франция стала солдатом», зато он обращает внимание на многочисленные проявления солидарности между деревнями или городами и деревнями во время Великого страха. Он видит в этом не только зарождение федеративного движения, но и «первую всеобщую мобилизацию» – национальный порыв, коллективное вхождение в политику, которое вынудило Национальное собрание отменить привилегии. Пользуясь случаем, он напоминает об особенности сельской революции («Крестьянский народ взял свою судьбу в свои руки»), а также о сопровождавшем ее ограниченном насилии. Перечисляя три случая убийств, произошедших в Баллоне (департамент Сарта) и Ле-Пузене (департамент Ардеш), он описывает народ, далекий от образа «черни» у Ипполита Тэна.
Как ни странно, в монографии «Великий страх 1789 года» почти не уделяется внимания анализу коллективного поведения: слово «толпа» встречается в ней редко, а механизмы, побуждающие людей действовать сообща, ставить цели и формулировать лозунги, как таковые не изучаются. Тем не менее эта тема красной нитью проходит через всю книгу. Уже в год ее публикации Жорж Лефевр читает лекцию о революционных толпах, которая через два года войдет в сборник Publications du centre international de synthèse[5]. В некотором смысле эту лекцию можно считать дополнением или продолжением его книги. Рассматривая понятие «толпа» и феномен коллектива, Жорж Лефевр углубляет анализ «революционного менталитета» (он использует именно это выражение). Он осознает значимость дискуссии.
Еще до Французской революции 1789 года слово «толпа» стало ассоциироваться с беспорядками, а следовательно, и с опасностью. В неуправляемую массу могут превратиться даже зеваки, собравшиеся посмотреть зрелище, как это произошло во время фейерверка, устроенного в 1770 году по случаю свадьбы дофина, когда в результате паники и давки погибло около 130 человек. Луи-Себастьян Мерсье пишет о «громадном стечении народа, направлявшегося толпами при плохом освещении», «об ужасной давке» и «страшной сумятице». Склонное к проявлениям насилия, такое скопление людей внушает еще бо́льшее беспокойство, когда переходит к бунтарству, а тем более – во время революции. Историки XIX века чаще всего описывали эти революционные толпы как сборище агрессивно настроенных людей, как инфантильную массу, которой легко могут манипулировать «вожаки», но в то же время и как безобидных обывателей, способных на доброту, когда у них проходит «бешенство, ослепление и опьянение опасностью» (Мишле). Уже в 1790 году Эдмунд Бёрк заклеймил «банду проходимцев и убийц, от которых несло кровью». Менее чем через столетие Тэн описывает, как из толпы рождается «варвар, гораздо хуже первобытного животного – гримасничающая кровожадная и похотливая обезьяна, убивающая с ухмылкой». Так убийство превращается в «навязчивую идею» – тему, к которой в 1895-м («Психология масс», Psychologie des foules), а затем и в 1912 году («Французская революция и психология революций», La Révolution française et la psychologie des révolutions) вернулся Гюстав Лебон. В связи с развитием психологии и социологии его претендующая на научность версия повторяет идеи Тэна: толпа «в животном состоянии», последствия «психического заражения», присутствие «криминальных элементов», «дегенераты», возвращающиеся к «дикому состоянию».
Жорж Лефевр первым выступил против этих идей. Возвращаясь к темам, обозначенным в монографии «Великий страх 1789 года» и в его трудах о крестьянах, и опираясь в своих рассуждениях на исследования социологов, психологов или философов (Жоржа Дюма, Анри Делакруа, Мориса Хальбвакса и других), он доказывает, что революционная толпа не существует в состоянии «скопления животных», поскольку ее участники в той или иной степени всегда зависят от ментальности. Достаточно одного события, чтобы задействовать определенные элементы и запустить групповое сознание – «состояние толпы». Вот поэтому революционная толпа неизбежно предполагает наличие «соответствующего менталитета», что вызывает ряд вопросов: какова роль политизации? Какие отношения у толпы с революцией? Какую роль играло насилие? Какие люди входят в состав толпы? Также не следует забывать и о существовании контрреволюционных толп… Этим фундаментальным текстом, доказывающим, что поворотные моменты в историографии определяются не одними книгами, Жорж Лефевр вводит важнейшее новшество – понятие «революционная толпа». Он открывает путь многим дальнейшим исследованиям, лучшим примером которых остается работа британского историка Джорджа Рюде «Толпа во Французской революции» (1959).
Лекция Жоржа Лефевра обращает на себя внимание в первую очередь благодаря этим новым направлениям, поскольку критика того времени сосредотачивалась преимущественно на книгах, а не на статьях и научных сообщениях. Однако даже монография «Великий страх 1789 года» не получила признания, соответствующего ее значимости. В выпуске Revue historique[6] за июль – декабрь 1932 года были опубликованы две рецензии: если Анри Сэ посвятил «Великому страху» только одну страницу, то Анри Кальве написал больше четырех страниц в статье «Аграрные вопросы во времена террора» (Questions agraires aux temps de la Terreur). Более того, Анри Сэ начинает свою рецензию с утверждения, что речь идет о «хорошем общем исследовании одного из самых любопытных феноменов Французской революции», а завершает ее упоминанием случая в Дофине, где произошли «самые крупные беспорядки, как это было отражено в 1904 году в превосходной монографии г-на Конара»… В остальном его мало интересуют другие примечательные особенности, кроме описания направлений Великого страха. Анри Кальве также пишет рецензию на книгу (объемом немногим более двух страниц) и отдает ее в журнал Annales historiques de la Révolution française. Но он только ограничивается замечанием, что рецензируемая книга, «содержащая многочисленные факты и идеи… представляет собой самое яркое и наиболее полное отражение начала Французской революции в провинции». Книга также не осталась незамеченной и в англосаксонском мире, о чем свидетельствуют две короткие, но положительные рецензии в журналах American Historical Review (Гарретт, апрель 1933 года) и Journal of Modern History (Готшалк, декабрь 1933 года).
Только две рецензии подчеркивают глубокую оригинальность работы и ее связи с социологией: это не просто очередная книга о начале Французской революции – она позволяет читателю погрузиться в самые недра тогдашнего общества благодаря выявлению важнейших психологических элементов, необходимых для понимания толпы. В феврале 1933 года в Revue de synthèse historique[7] выходит объемная рецензия, написанная Люсьеном Февром. Она начинается с того, что рецензент, разумеется, отмечает новизну книги по сравнению с предыдущими историческими трудами, а именно с работами Олара, в то же время отдавая должное интуитивным предположениям, сделанным Жоресом в «Социалистической истории Французской революции» («В очередной раз Жорес проявил себя здесь как историк, обладающий даром особенно тонкого восприятия человеческой реальности»). Но Февр акцентирует внимание на совершенно другом: «Именно в этой части книга г-на Лефевра, столь важная для приобретения качественных знаний и полного осмысления нашей революции, оказывается вместе с тем крайне интересной для историка, который хочет получить представления о коллективной психологии. В этом плане он вносит первостепенный вклад в исследование дезинформации, которую подхватывает, раздувает и стремительно распространяет массовое сознание волнующегося общества».
По мнению рецензента, научная новизна Лефевра состоит в том, что он изучает «искажающую работу воображения», которая может служить методологическим примером для других исследований. Наконец, Люсьен Февр упоминает статью «Размышления историка о ложных слухах военного времени», опубликованную в 1921 году в специальном номере Revue de synthèse historique, посвященном Первой мировой войне, и сближает таким образом два эссе. А ведь автором этой статьи был не кто иной, как Марк Блок, написавший тогда важнейшие для будущей работы Лефевра строки: «Вымышленные истории поднимали толпы. Слухи во всем их многообразии – обычные россказни, вранье, выдумки – стали неотъемлемой частью жизни людей. Как они появляются? Из каких элементов формируется их содержание? Как они распространяются, усиливаясь по мере того, как передаются из уст в уста или из текста в текст? Для тех, кто любит размышлять об истории, нет ничего интереснее поиска ответов на эти вопросы».
Двенадцать лет спустя тот же Марк Блок пишет восторженный отзыв о монографии «Великий страх 1789 года» в журнале Annales d’histoire économique et sociale. Оливье Дюмулен недавно предположил существование «очевидного примера зеркального чтения: Блок узнает себя в ходе рассуждений Жоржа Лефевра». Такое суждение также справедливо и при смене ролей с учетом исследований самого Блока и его статьи 1921 года. Вместо того чтобы акцентировать внимание на новых фактах, установленных Лефевром в ходе изучения феномена Великого страха, Марк Блок констатирует его вклад в только формирующейся на тот момент области, которая в дальнейшем получит название истории ментальностей: «Следует отметить, что наибольший интерес этого феномена для историка заключается прежде всего в его симптоматической ценности, позволяющей определить состояние социального тела. Вот в этом и проявляется наибольшая оригинальность метода г-на Лефевра. Исходя из этой совокупности множества незначительных, на первый взгляд очевидных, фактов, сама красочность которых часто скрывала их глубинный смысл, автор шаг за шагом ищет их объяснение и погружает нас в недра французского общества – в его внутреннюю структуру и переплетения его многочисленных течений. Галлюцинация (а это действительно галлюцинация) может быть информативной только в психопатологии. Но извлечь из нее тайны способны лишь выдающиеся наблюдатели».
Этим трем историкам еще будет суждено встретиться до начала Второй мировой войны: об этом свидетельствует номер газеты L’Humanité[8] от 24 октября 1938 года с анонсом программы «общедоступного курса по истории Французской революции», организованного движением Paix et Liberté[9] накануне празднования ее 150-летнего юбилея. Вступительную лекцию провел Люсьен Февр, а одно из 12 запланированных с ноября 1938 до февраля 1939 года заседаний было поручено Жоржу Лефевру и посвящалось теме «Революция и крестьяне». Расстрелянному немцами Блоку не придется увидеть после 1945 года развитие успеха того, что получит известность как школа «Анналов». А Лефевр потеряет своего брата, казненного в Германии, и так и не сможет восстановиться после этой утраты.
Что осталось от этих двух исследований 1932–1934 годов в первых десятилетиях XXI века? Историографию Французской революции иногда представляли как несовместимую со школой «Анналов», однако исследования в этой области во многом способствовали формированию «истории ментальностей»: в частности, благодаря деятельности Мишеля Вовеля, который неоднократно отдавал должное новаторским работам Жоржа Лефевра. Став классическим произведением, монография о Великом страхе почти не предоставляла возможностей для появления других исследований по этой теме. В период между 1933 и 1936 годами в журнале Annales historiques de la Révolution française о Великом страхе были опубликованы несколько текстов, включая текст самого Лефевра, а также статью Луи Жакоба (1936) о том, что происходило в Артуа. Очередные публикации на эту тему появляются в 1949 году, а потом в 1950–1970-е годы (среди них еще несколько статей 1960 года за авторством Лефевра, опубликованных вскоре после его смерти в 1959 году). Затем интерес к этой теме угасает, за исключением отдельных статей и книги Клэя Рамзи (1992), посвященной историческим событиям в окрестностях Суассона.
Что касается исследований о толпе и бунтах, то в этой области отдельно стоит отметить работы Джорджа Рюде, хотя детальное изучение «французского мятежа» наравне с Жаном Николя продолжали и многие другие англосаксонские историки (Эрик Хобсбаум, Ричард Кобб, Эдвард П. Томпсон, Колин Лукас) и последующие поколения исследователей. По следам Лефевра также пошли другие историки, изучавшие значимость эмоций в социально-политическом бурлении 1791 года во время попытки бегства короля в Варенн (см.: Tackett T. Le roi s’enfuit. 2004).
Наряду с эпохой Французской революции в поле внимания историков попадали и другие периоды: например, «Великий страх 1610 года» (Мишель Кассан, 2010) или распространение слухов во Франции в XIX веке (Франсуа Плу, 2003). Еще остается «революционный менталитет» (Мишель Вовель, 1985): эта тема вдохновляла и продолжает вдохновлять многочисленные исследования (ее также затронул Альбер Собуль в своей диссертации, посвященной парижским санкюлотам). Политическая социальность и распространение лозунгов, зрелища и праздники, религия и дехристианизация, язык и картина мира, насилие и смерть – все эти области исследований продолжают успешно развиваться по направлениям, обозначенным в свое время Жоржем Лефевром.
Завершая предисловие, мы хотели бы предоставить слово самому Лефевру. В письме, отправленном 10 сентября 1946 года историку Гордону МакНилу и опубликованном в 2009 году Джеймсом Фригульетти, он упоминал о своем произведении 1932 года следующим образом: «Я собираюсь отправить вам “Великий страх 1789 года” – это то из написанного мной, чем я горжусь больше всего».
Мишель Биар,профессор Руанского университета
Эрве Лёверс,профессор Университета Лилль III
Предисловие к первому изданию
Великий страх 1789 года – удивительное событие: его внешние проявления часто описывались, но причины никогда не становились объектом глубокого исследования. Сбитым с толку современникам он представлялся загадкой. Те, кто тщился дать ему немедленное объяснение, приписывали это заговору, источником которого, в зависимости от взглядов, считались либо аристократия, либо революционеры. Поскольку именно революционеры извлекли из этого выгоду, вторая гипотеза получила больше сторонников и сохраняет их до сих пор. Тэн, обладавший чувством социальной истории, распознал некоторые факты, вызвавшие панику, но использовал их лишь для объяснения народных бунтов.
Великий страх исследовали многие известные историки, среди которых г-н Конар (историческая область Дофине), мисс Пикфорд (исторические области Турень и Прованс), г-н Шодрон (южная Шампань), г-н Дюбрёй (округ Эврё). Но они скорее описывали распространение паники и ее последствия, чем изучали ее происхождение. В большинство регионов она пришла извне, а чтобы добраться до ее истоков, потребовалось бы отдельное исследование, в результате чего автор монографии отклонился бы от основной темы.
У нас пока очень мало таких методически проведенных частичных исследований, и, возможно, кто-то справедливо заметит, что время обобщающего труда еще не пришло. Однако можно возразить, что подведение итогов и указание на нерешенные вопросы, а также предложение возможных решений – это хороший способ вдохновить новые исследования и направить их. Мне близка именно эта точка зрения.
Впрочем, пробелы оказались слишком значительными, чтобы ограничиться использованием уже опубликованных отдельных работ и документов. Далее будет представлено определенное количество новых фактов, которые я смог обнаружить благодаря исследованиям в Национальном архиве, а также в архивах военного министерства и министерства иностранных дел, в департаментских и коммунальных архивах, которые я посетил в довольно большом количестве за последние 12 лет, наконец, в Национальной библиотеке и некоторых провинциальных библиотеках. Фонды не всегда систематизированы, документы разрознены, и Национальная библиотека далеко не полностью располагает всеми местными хрониками. К тому же мои исследования, хотя и многолетние, неизбежно имели ограниченный характер, так что множество фактов наверняка еще предстоит обнаружить. Тем не менее я надеюсь, что внес немалый вклад, и считаю своим долгом выразить благодарность архивистам и библиотекарям, а также их сотрудникам, которые всеми силами содействовали моей работе, как и всем тем, кто предоставил мне известные им документы. В частности, я благодарю коменданта Клипфеля (Мец); г-на Карона, архивиста Национального архива; г-на Поре, архивиста Йонны; г-на Дюэма, архивиста Об; г-на Мореля, архивиста Эна; г-на Юбера, архивиста Сены и Марны; г-на Эврара, библиотекаря Института географии Парижского университета; г-на Дюбуа, почетного профессора в Конфрансоне (Эн); г-на Жакоба, профессора лицея Жансон-де-Сайи; г-на Лесура, профессора лицея в Роане; г-на Мийо, профессора лицея в Саргемине; и г-на Мо́ва, профессора Высшей педагогической школы в Мулене. К сожалению, условия издания не позволили мне снабдить эту книгу всеми вспомогательными материалами и подробной библиографией, но я надеюсь когда-нибудь опубликовать собранные мной документы с необходимыми пояснениями.
В ходе моих исследований я начал с реконструкции потоков паники, последовательно отмечая вторичные причины, и в конечном счете смог найти исходные точки ее распространения; затем я попытался выявить общие причины. Но в этой книге я стремился к синтезу, а не к изложению технического труда. В описаниях, которые читатель найдет в последующих главах, я использовал обратный подход: чтобы достичь истоков Великого страха, мне пришлось вернуться к началу 1789 года, заново рассматривая события, которые его вызвали. Стоит отметить, что, изучая в очередной раз события, произошедшие в этот период, я занял позицию народного мнения. Все, что имело отношение к парламенту и Парижу в целом в это время, на мой взгляд, было известно. Пытаясь объяснить Великий страх, я просто пытался поставить себя на место тех, кто его испытал.
Часть I
Сельская местность в 1789 году
1
Голод
«Народ, – пишет Тэн в “Старом порядке”, – похож на идущего через пруд человека, которому вода доходит почти до самого рта; при малейшем углублении дна или при малейшей волне он теряет равновесие, погружается в воду и захлебывается». Несмотря на упрощенный характер описания простых людей, сделанные Тэном выводы сохраняют свою значимость. Накануне революции главным врагом для большинства французов был голод.
В бедственном положении рабочих в городах – так называемой городской черни – сомневаться почти не приходилось. При малейшем подорожании хлеба реакция рабочих вызывала тревогу у властей как в Париже, так и в других городах. Наиболее удачливые из рабочих получали от 30 до 40 су, и когда цена хлеба превышала два 2 су за фунт, то в темных кварталах, где они жили, начинались брожения. Кроме мастеров-ремесленников в городах всегда существовало неустойчивое население, состоявшее из разнорабочих и грузчиков – что-то вроде резервной армии, обреченной на безработицу. Во времена кризисов эта армия увеличивалась за счет многочисленных бродяг и сезонных поденщиков.
Что касается деревень, в которых почти всегда и рождался Великий страх, то мнение Тэна было подвергнуто критике даже теми, кто считал себя его учениками. Их возражения заключались в том, что в 1789 году уже было много мелких собственников, что крестьяне были не так бедны, как они пытались представить, а наказы, составленные для Генеральных штатов, не заслуживают доверия. Как было сказано недавно, «на всеобщее обозрение выставлялась бедность, за лохмотьями которой скрывалась спокойная, часто зажиточная, а порой даже более чем обеспеченная жизнь». Между тем продолжавшееся в течение приблизительно 30 лет критическое изучение наказов подтвердило их обоснованность, и проводившиеся одновременно углубленные исследования положения сельских слоев населения подтверждают правоту Тэна.
Разумеется, в 1789 году крестьяне владели значительной частью земель – возможно, около трети в общей сложности. Однако эта доля сильно варьировалась от региона к региону и даже от прихода к приходу. Если в Лимузене, окрестностях Санса и на юге Западной Фландрии она составляла примерно половину, то в Камбрези уже немногим больше четверти, а в регионе Тулузы и того меньше. Вблизи крупных городов (например, вокруг Версаля), а также в лесных районах, на пустошах и в заболоченной местности эта доля нередко опускалась ниже 1/10 и иногда даже снижалась до 1/12.
Так как в то время плотность населения в сельской местности была гораздо выше, чем сегодня, многие семьи не владели ничем – у них даже не было хижины или собственного огорода. В Камбрези и окрестностях Тюля в таком положении находилась каждая пятая семья, в Орлеане – каждая четвертая, в нормандском бокаже[10] неимущими были две из пяти семей, а в некоторых районах Фландрии и вокруг Версаля, где сформировался самый настоящий сельский пролетариат, прослойка неимущих составляла 3/4. Что касается крестьян, обладавших собственностью, то их владения обычно были довольно скромны: из 100 таких собственников в Лимузене 58, а в районе Лана (Пикардия) 76 не имели и пяти арпанов (менее двух гектаров); в местности, которая в дальнейшем войдет в департамент Нор, 75 крестьян из 100 владели участками менее гектара. Этого было недостаточно, чтобы прокормить семью.
Аграрный кризис проявился бы еще острее, если бы система земледелия не была намного более благоприятной для крестьян, чем в остальной Европе. Священников, дворян и буржуа, которые обрабатывали земли сами, было мало. Поскольку в их распоряжении не было крепостных, обязанных выполнять барщину, как у мелких помещиков в Центральной и Восточной Европе, они сдавали свои земли в аренду, как английские лендлорды. Но если в Англии землю обрабатывали крупные фермеры, то во Франции существовали хозяйства самых разных размеров – от ферм площадью несколько сотен гектаров до небольших огороженных участков, наделов и делянок в несколько ар. Большинство участков земли предоставлялось в пользование бедным фермерам; многие наделы даже отдавали в аренду отдельно, так что поденщики могли обрабатывать только часть поля или луга, и мелкие собственники получали возможность расширять свои владения. Таким образом снижалось число тех, у кого не было земли для обработки, – иногда это снижение было значительным. Несмотря на улучшение положения, проблема никуда не исчезала: подавляющему большинству крестьянских хозяйств так и не хватало земли, чтобы прокормить семью. На севере Франции 60–70% крестьян владели землей, площадь которой не превышала гектара, 20–25% – площадью менее пяти гектаров.
Наконец, эта ситуация продолжала ухудшаться в связи с тем, что население Франции постоянно росло, за исключением отдельных регионов (например, внутренней Бретани, где свирепствовали эпидемии). С 1770 по 1790 год предполагаемый рост населения составил около двух миллионов человек. «Число наших детей приводит нас в отчаяние, – пишут в своем наказе жители деревни Ла-Кор из бальяжа Шалон, – нам нечем их кормить и не во что одевать; у многих из нас по восемь-девять детей». Следовательно, число крестьян, не владевших землей ни в собственности, ни в аренде, росло, а поскольку уже в то время земли бедняков часто подвергались разделу при наследовании, участки сельских жителей становились все меньше. В наказах из Лотарингии часто упоминается о сокращении числа «пахарей» – то есть обычных крестьян. К концу Старого порядка повсюду встречаются люди, ищущие землю: нищие захватывают общинные угодья, кишат в лесах, на пустошах и возле болот. Они недовольны привилегированными сословиями и буржуазией, которые передают право на использование земли управляющим или старшим слугам. Они требуют продажи, а иногда даже бесплатной раздачи королевских владений и церковных земель. Начинает набирать силу мощное движение против крупных ферм, которые в случае их раздробления могли бы дать работу многочисленным семьям.
Работа была нужна всем людям, не имевшим земли, а те, у кого ее было недостаточно, чтобы жить независимо, нуждались в дополнительном заработке. Где они его находили? Самые предприимчивые или удачливые становились торговцами или ремесленниками. В некоторых деревнях (и еще чаще – в небольших городках) можно было встретить мельников, трактирщиков, торговцев яйцами и домашней птицей или торговцев хлебом; в центре и на юге страны – винокуров, а на севере – пивоваров. Кожевенники встречались реже – больше было каретников, шорников, кузнецов и мастеров по изготовлению деревянных башмаков. Кто-то находил работу на стройках, каменоломнях, кирпичных и черепичных заводах. Но подавляющему большинству приходилось просить работу у крупных землевладельцев. Так, в наказах семи приходов бальяжа Вик в Лотарингии упоминается, что поденщики составляли 82% населения; в бальяже Труа этот показатель достигал 64%. За исключением сезона жатвы и сбора винограда, работы было немного, а зимой нанимали только нескольких молотильщиков, и почти все поденщики оставались без доходов. Поэтому их заработки оставались очень низкими и сильно отставали от постоянного роста цен на продукты в годы, предшествовавшие революции. Только в период сбора урожая можно было попытаться оказать давление на хозяев, что часто приводило к конфликтам (в частности, в окрестностях Парижа) – некоторые эпизоды Великого страха объясняются именно этими конфликтами. На севере Франции сельскохозяйственные рабочие зарабатывали в лучшем случае 12–15 су в день с питанием, но чаще – менее 10 су, а зимой – не более 5–6. Те, у кого был хотя бы небольшой участок земли, могли как-то сводить концы с концами в урожайные годы, особенно если им удавалось пристроить детей на работу в поле, пастухами или слугами. Но простые поденщики были обречены на вечную нищету, о чем свидетельствуют многочисленные наказы, в которых сохранились их проникновенные обращения. «Государь, мой король, – восклицают крестьяне деревни Шамнье (историческая область Ангумуа), – если бы вы знали, что творится во Франции! Ваш народ так страдает от ужасной нищеты и страшной бедности!»
В некоторых регионах сельскохозяйственная промышленность, к счастью, предоставляла возможность дополнительного дохода. Торговцы наживались за счет того, что дешевой рабочей силы стало слишком много. Почти все прядильное производство, значительная часть ткацких и трикотажных фабрик были перенесены в деревни Фландрии, Пикардии, Шампани, Бретани, Мэна, Нормандии и Лангедока. Крестьянину давали сырье, а иногда и оборудование, и он ткал у себя в хижине, в то время как его жена и дети беспрерывно пряли. Когда приходило время работать в поле, он оставлял ткацкий станок. Металлургическая промышленность и производство стекла по-прежнему оставались сельскими, так как они могли приносить выгоду только вблизи лесов, обеспечивавших древесное топливо и дававших работу многочисленным дровосекам и углежогам. К тому же начинался отток рабочей силы в города, когда промышленность не могла или не хотела выходить за их пределы. Так, в Нанте отмечались группы сезонных рабочих, которые уходили весной, а в Труа в октябре 1788 года, предположительно, находилось более 10 000 безработных, но 6000 из них были приезжими и они сразу же уезжали, если им не хватало работы. Разумеется, заработные платы в промышленности тоже были очень низкими. На севере Франции квалифицированные рабочие зарабатывали от 25 до 40 су в день (без питания), подмастерья и чернорабочие – от 15 до 20 су, ткачи – не более 20 су, а прядильщицы – от 8 до 12 су. Так, в 1790 году местные власти одной из фламандских коммун отмечали следующее: «Можно с уверенностью сказать, что человек, зарабатывающий всего 20 су в день, не способен прокормить большую семью, а тот, кто живет меньше чем на 15 су в день, – бедняк».
Коллективные права оставались существенным подспорьем для бедных крестьян вплоть до конца Старого порядка. Они могли подбирать колосья и рвать стебли, которые в результате использования серпа оставались очень высокими – такая солома служила для ремонта крыш и подстилок в стойлах. Право выпаса скота на неогороженных полях после сбора урожая и на лугах позволяло им обеспечивать корм животным после второй, а иногда даже после первой косьбы. Наконец, во многих деревнях имелись обширные общинные земли. Но во второй половине XVIII века эти «традиции» подверглись серьезному пересмотру со стороны привилегированных землевладельцев и крупных фермеров, поддерживаемых правительством. Крестьяне сопротивлялись изо всех сил. Бальзак описывал в романе «Крестьяне» эту бесконечную скрытую войну, которую они вели с узурпаторами и их приспешниками, но не хотел признавать, что, находясь в столь бедственном положении, бедняки уже не могли выживать.
Подытоживая все вышесказанное, можно сказать, что в обычное время бóльшая часть крестьян хоть как-то сводила концы с концами только в наиболее плодородных и оживленных регионах. Несомненно, это уже был значительный успех! Однако многим другим повезло гораздо меньше, и даже в самых благополучных регионах малейшее ухудшение ситуации могло привести к катастрофе. При этом кризисы случались нередко.
Прежде всего, судьба народа зависела от урожая. Но от трудностей не избавлял даже урожайный год. Поскольку молотьба производилась цепами, зерно становилось доступным постепенно, на протяжении зимы. До этого снопы приходилось хранить в стогах, так как зачастую амбаров не хватало. Собранный урожай подстерегало много опасностей! Непогода, пожары, мыши! До начала обмолота приходилось жить на «старом зерне». Если урожай был плохим, то будущее омрачалось надолго, так как на следующий год амбары пустели и тяжелый период между урожаями еще больше затягивал голод. Поэтому крестьяне, точно так же, как и жители городов, приходили в ярость, когда видели, как торговцы увозили местное зерно – старых запасов хлеба всегда не хватало. По этой же причине крестьяне с подозрением относились ко всем сельскохозяйственным новшествам типа расширения лугов и садов или выращивания масличных культур или марены[11] – да, крупным фермерам это было выгодно, но в результате такого использования земли зерна собирали меньше.
Опасаться следовало не только капризов природы – были еще и увеличивавшие налоги войны с рисками насильственного изъятия продуктов в приграничных районах, транспортных повинностей, принудительного сопровождения, произвола солдат и разорения. Следует также отметить, что, несмотря на то что развитие промышленности обеспечивало работой многих людей, оно также формировало их зависимость от рыночной конъюнктуры. Так как Франция превратилась в страну-экспортера, то война или голод в далеких краях, повышение таможенных пошлин или запрет на ввоз могли обречь французских рабочих на безработицу.
Все эти бедствия разразились фактически одновременно в годы, непосредственно предшествовавшие революции. В 1788 году урожай оказался скверным. Турция только что вступила в войну против коалиции России и Австрии, Швеция выступила на ее стороне, и Пруссия проявляла намерение последовать ее примеру при поддержке Англии и Голландии, в результате чего Польша стряхнула российское давление. Балтика и восточные моря Средиземноморья стали небезопасными, а рынки Центральной и Восточной Европы постепенно закрылись. Более того, свою роль также сыграла и мода: Испания запретила ввоз французских тканей, и предпочтение стали отдавать батисту, пренебрегая изделиями из шелка, что нанесло удар по процветающей ранее лионской текстильной мануфактуре.
Это драматичный и достойный сожаления факт: политика монархии существенно усугубила кризис, который сыграл столь важную роль в разрушении Старого порядка. Эдикт 1787 года полностью освободил торговлю зерном от всякого регулирования: земледельцам, которые раньше были обязаны привозить зерно на рынок, позволили продавать его у себя дома, и перевозка зерна по суше и морю стала полностью свободной, а сам экспорт разрешили без каких-либо ограничений. Правительство хотело поддержать сельское хозяйство, обеспечив ему выгодные цены, но из-за плохого урожая 1788 года закрома оказались пустыми и начался безудержный рост цен. Он достиг своего пика только в июле 1789 года: в тот момент хлеб в Париже стоил 4,5 су за фунт, а в некоторых регионах – еще дороже: на побережье Ла-Манша за него платили 6 су.
Более того, в это же время недальновидность правительства вызвала кризис безработицы. В 1786 году оно заключило с Англией торговый договор, в соответствии с которым значительно снижались таможенные пошлины на ввозимые во Францию промышленные товары. По сути, идея была хорошей: ощущалась необходимость перенять английские «механизмы», и конкуренция представляла собой лучший способ принудить к этому французских промышленников. Однако разумнее было бы взвесить последствия такого решения и обеспечить французскому производству подходящую защиту на период адаптации. Вместо этого власти сразу же открыли границы для английской промышленности, чье превосходство было подавляющим, тем самым вызвав экономический шок. В Амьене и Абвиле из 5672 ткацких станков, работавших в 1785 году, к 1789 году было остановлено 3668, что лишило работы предположительно 36 000 человек. В производстве трикотажа простаивали 7000 станков из 8000. И так происходило повсеместно, не говоря уже о других отраслях.
В обычное время кризис, вероятно, не продлился бы очень долго, но он усугублялся ограничением экспорта и происходил одновременно с резким ростом цен на основные жизненно важные продукты, что и привело к фатальным последствиям.
2
Бродяги
Голод естественным образом порождал нищенство. Это была настоящая беда деревень. Что еще оставалось делать калекам, старикам, сиротам и вдовам, не говоря уже о больных? Благотворительные учреждения, которых не хватало и в городах, в деревнях практически отсутствовали. Как бы то ни было, безработные не получали никакой поддержки – им оставалось только просить милостыню. По меньшей мере десятая часть сельского населения нищенствовала круглый год, переходя от фермы к ферме в поисках куска хлеба или лиара[12]. По некоторым данным, на севере Франции просить подаяние был вынужден каждый пятый. В периоды роста цен ситуация становилась еще хуже, потому что даже наемные рабочие, не имея возможности добиться повышения заработной платы, больше не могли прокормить свои семьи. Тем не менее к нищим не всегда относились враждебно. В некоторых наказах можно даже найти возражения против заключения нищих в тюрьмы: по всей видимости, их писали мелкие земледельцы, которые тоже когда-то нищенствовали сами и осознавали, что могут снова оказаться в таком же положении, когда съедят последний мешок зерна и продадут свою жалкую скотину. Чем беднее была деревня, тем крепче была в ней взаимовыручка. В конце ноября 1789 года жители деревни Нантья в Лимузене приняли решение распределить нуждавшихся в помощи бедняков между более зажиточными семьями, которые должны были их кормить, «чтобы поддерживать их жизнь до тех пор, пока не будет принято иное решение». Однако, как правило, самые богатые местные фермеры (как звали их на севере – тузы) относились к этому с недовольством и жаловались в свою очередь. Их недовольство сборщиками десятины отчасти объяснялось тем, что часть ее должна была идти на помощь беднякам, а вместо этого, даже уплатив налог, крестьянам приходилось подавать милостыню всем подряд. Еще можно было смириться с поддержкой неимущих из своего прихода – их потребности можно было контролировать и держать бедняков в узде, оказывая им помощь через официальные структуры, – но голод заставлял нищих покидать свои родные места и бродить по округе, преодолевая многие лье. Эти скитания морально разлагали людей: работоспособные превращались в бродяг, и на порогах домов появлялись странные, пугающие своим видом чужаки. И тогда пробуждался страх.
Помимо подлинных нищих были и притворщики. Ожесточенные крестьяне охотно обвиняли попрошаек в лени, и нельзя сказать, что это всегда было несправедливо. Просить милостыню не считалось позорным. Отец семейства, обремененный детьми, не стеснялся отправлять их «на поиски хлеба» – это воспринималось как обычное ремесло, ничем не хуже других. Если полученный хлеб оказывался слишком черствым, им кормили скот. В налоговых реестрах можно встретить «собственников», в графе «род занятий» у которых значится слово «нищий». В определенные дни милостыню по традиции раздавали аббатства. В наказах Онфлёра имеется следующее свидетельство: «День раздачи – это день праздника: человек откладывает в сторону свои заступ и топор и предается лени». Так духовенство увековечивало христианскую традицию, согласно которой бедность, поддерживаемая благочестивыми подаяниями, считалась достойным уважения положением и даже признаком святости. Странствующие монахи еще больше укрепляли это представление. Во время Великого страха причиной нескольких приступов паники стали бродяги, переодетые мерседариями[13]. Эти монахи действительно имели право собирать пожертвования в пользу христиан, обращенных в рабство берберскими корсарами.
Тревога, которую сеяли нищие, несомненно, усиливалась из-за миграции рабочих. Население было гораздо более непредсказуемым, чем это иногда представляют. «Им ни до чего нет дела, – писала еще в 1754 году Торговая палата Руана, – лишь бы только они могли зарабатывать себе на жизнь». Помимо странствующих подмастерьев на дорогах всегда было полно иных людей в поисках заработка. Из 10 200 безработных, которых насчитывали в Труа в октябре 1788 года, как уже упоминалось выше, 6000 покинули город. Некоторые смогли вернуться в свои деревни, но многие наверняка скитались из города в город, пока не находили себе место. Безработных, разумеется, привлекали строительные работы на каналах в центре страны и в Пикардии, а также на дамбе в Шербуре. То же самое можно сказать и о благотворительных мастерских на Монмартре. Но принять всех желающих было невозможно, так что в ожидании безработным приходилось нищенствовать. В результате в 1789 году крупные города, особенно Париж, столкнулись с резким ростом числа бездомных. На этот рост, наряду с недовольством, влиял также и авантюризм. Фермерские работники часто уходили, даже не предупредив хозяев. Землевладельцы жаловались по этому поводу, но не признавали того, что сами относились к своим работникам жестоко, и не понимали, что их уход был обусловлен отчаянием и ненавистью к хозяевам. Другие же убегали, чтобы не попасть в рекруты или ополчение. Еще одним фактором, усугубляющим нестабильность, была сезонная миграция рабочих. В Париже к тому времени уже сформировались настоящие батальоны «лимузенцев», работавших на строительных площадках в качестве каменщиков; уроженцы Оверни разъезжались по разным регионам: дубильщики из Сентонжа нанимали их из года в год; многие также уезжали в Испанию, где сталкивались с выходцами из французских Пиренеев. Из Савойи в страну прибывал постоянный встречный поток рабочих: из Лотарингии даже поступали жалобы на их «нашествие». Но особенно массовыми перемещения становились во время жатвы и сбора винограда: горцы спускались тогда в долины; жители Нижней Бургундии и Лотарингии тысячами направлялись в Бри и Валуа; Эльзас призывал на помощь рабочих из Брайсгау и немецкой Лотарингии; сельские просторы Кана пополнялись жителями бокажа, прибрежные районы Фландрии – рабочими из Артуа, а Нижний Лангедок привлекал сезонных работников с плато Кос и Черных гор.
По деревням также разъезжали многочисленные странствующие торговцы. Среди них были добропорядочные люди, приносившие огромную пользу, так как в сельской местности почти не было продававших товары в розницу лавок. Таким был, например, Джироламо Нозеда, с которым нам еще предстоит познакомиться поближе: ко времени Великого страха в Шарльё его уже знали 20 лет как разъездного галантерейщика. Однако большинство странствующих торговцев не вызывали особого доверия. Каждый год из нормандского бокажа в Пикардию и даже в Голландию приезжали бедолаги, привозившие в своих тюках сетку из конского волоса, сделанную их женами, или мелкую медную посуду из Теншбре или Вильдьё. В наказах Аржантёя местные жители сетуют на торговцев кроличьими шкурками. В Булонне́[14] желали избавиться от шарлатанов и дрессировщиков медведей, не говоря уж о бродячих лудильщиках и жестянщиках. Так, 28 мая 1788 года приходской священник деревни Вильмуайен написал в собрание округа Бар-сюр-Сен следующее: «Необходимо принять меры, чтобы избавить нас от набегов толп людей с тюками, которые они повсюду таскают с собой, детьми и их матерями. Они беспрестанно крутятся возле наших домов и стучатся в двери. Мы, священники, с болью видим, как распутные девицы в сопровождении молодых, здоровых, пригодных к работе парней, обеспеченных товаром, устраивают пирушки в местных кабаках, а потом спят вповалку, несмотря на нашу уверенность в том, что они не состоят в браке».
Все эти странники, даже если и не просили милостыню, то, по крайней мере, заходили вечером к фермерам, чтобы попросить еду и ночлег. Как и настоящих нищих, их не выгоняли. Между тем дело было не в великодушии или милосердии – фермеры негодовали в глубине души, скрывая свои чувства. В наказах деревни Виламблен возле Пате писали следующее: «Нищенство подобно бархатному напильнику – оно медленно, но верно стачивает нас». Бродяг боялись. Свою роль, конечно, играл и страх перед насилием, но гораздо больше опасались безымянной мести: бродяги могли вырубить деревья, разрушить изгороди, искалечить скот или, самое страшное, поджечь дом. Впрочем, даже в случае выплаты нищим их «доли» крестьян иногда ждали неприятности. Бродяги не всегда были злыми людьми, но, как правило, они не питали особого уважения к чужой собственности. Разве плоды, висящие над дорогой, не принадлежат тем, кто их срывает? Неужели нельзя собирать виноград, если хочется пить? Порядочностью не отличались даже извозчики. Среди ходатайств региона Бри встречаются гневные записи, обличающие извозчиков из Тьера, которые доставляли в Париж древесный уголь. Они ездили в повозках прямо по засеянным хлебом полям, сносили изгороди, чтобы сократить дорогу, и выпускали лошадей пастись на чужих лугах. Вступив на этот путь, инстинктивно или под давлением голода, бродяги могли зайти слишком далеко. Когда их число возрастало, как в 1789 году, они в конечном счете сбивались в шайки и, набравшись дерзости, фактически превращались в разбойников. Хозяйки видели, как они внезапно появлялись возле домов, когда их мужья работали в поле или уезжали на рынок. Бродяги осыпали женщин угрозами, если милостыня казалась им слишком скудной; брали в амбарах все, что им нравилось; требовали денег или устраивались в сараях, не спрашивая ни у кого разрешения. Потом они стали выпрашивать милостыню и по ночам, не давая спать перепуганным жителям деревень. Вот что писал 25 марта один землевладелец из окрестностей Омаля: «В ночь со среды на четверг ко мне явилась дюжина молодцев», «нам есть чего бояться с сегодняшнего дня и до августа». 30 июля появилась следующая запись: «Мы всегда ложимся спать в страхе. Ночные бродяги терзают нас не меньше, чем дневные, которым несть числа».
С приближением жатвы в деревнях начинал витать страх. Колосья срезали ночью еще зелеными. С самого начала жатвы по полям, не обращая внимания на запреты, уже бродили орды незаконных сборщиков колосьев из других приходов. Еще 19 июня Исполнительная комиссия округа Суассон запросила у барона де Безенваля драгунов, «чтобы обеспечить сбор урожая». 11 июля военный комендант Артуа граф де Соммьевр передал в Париж аналогичные прошения, поступившие от городских властей Кале, а 16 июля добавил: «Просьбы об отправке вооруженных отрядов для охраны полей поступают ко мне со всей Пикардии». 24 июля из окрестностей Шартра писали: «Похоже, что народ сейчас настолько перевозбужден, что, прислушиваясь к своему насущному и не терпящему промедления голоду, может почувствовать себя вправе облегчить свою нищету с началом сбора урожая. И тогда он не ограничится обычным для себя незаконным сбором колосьев – доведенные до отчаяния долгой и невыносимой дороговизной люди могут сказать себе: “Вознаградим себя за былую нищету! В крайней нужде все становится общим – давайте есть досыта!” Такая реакция народа станет не меньшей бедой для урожая, чем выпадение града. Нужда глуха как к справедливости, так и к здравому смыслу». Для властей эти тревоги были вполне обоснованны. Интендант Лилля Эсмангар писал военному министру еще 18 июня: «Вы увидите, насколько важно заранее принять меры, чтобы предотвратить ужасное бедствие, которое повлечет бесчисленные несчастья. Речь идет о страхе перед возможным разграблением урожая в деревнях – либо до его созревания, либо после его сбора… Нет никаких сомнений в том, что крестьяне и фермеры многих кантонов живут в ужасе перед этим злом, но делают вид, что не верят в эту угрозу». Эти слухи дошли и до городов, в том числе и до Парижа, и в них поверили: в июле каждый день упоминалась недозрелая пшеница, которую «срезали еще зеленой». Говорили и о разграбленном урожае. Это будет главным преступлением, в котором обвинят разбойников времен Великого страха.
Из-за контрабанды нарастала нестабильность вдоль внутренних таможенных линий: в частности, на границе Пикардии и Артуа, вокруг больших городов с ввозной пошлиной на продовольственные товары (в том числе Парижа) и, главное, на границах регионов с самым высоким налогом на соль. В Бретани соль продавалась по цене 2 ливра за мино, а в Мэне она стоила уже 58 ливров за то же количество. Торговать было так выгодно, что бедняки не могли устоять перед соблазном перевозить и перепродавать соль, уклоняясь от уплаты налога. Ткач или каменщик из Мэна, зарабатывавший всего лишь 10–12 су в день, мог получить за одну поездку с мешком соли на спине 20–30 ливров. Не отставали от мужчин по части контрабанды и женщины: в 1780 году в районе Лаваля за незаконную торговлю солью задержали 3670 женщин. То же самое происходило и в регионе Мож, на границе Анжу и Пуату. В 1788 году незаконная торговля солью привела к гражданской войне, как во времена Луи Мандрена[15]. Некий Рене Амар по прозвищу Катина сколотил банду, которая с десяти человек выросла до 54 и стала вступать в вооруженные столкновения со сборщиками налогов на соль. Если к случайным торговцам солью крестьяне относились с сочувствующим пониманием, то профессиональные контрабандисты вызывали у них беспокойство. «По утрам, – говорится в одном из документов, – они вылезают из стогов сена в сарае, куда чаще всего забираются без разрешения хозяина. Они платят за ночлег, продавая по дешевке свой товар. Они манят или угрожают. В порыве скверного настроения они разбойничают, безжалостно грабя бедное население, особенно если пришли из дальних мест. Они воруют пищу, утварь и деньги и не стыдятся даже посягать на церковное имущество. Охваченные бешенством, они также способны и на убийство». Чтобы ограничить ущерб, откупщики содержали целую армию, которую ненавидели и боялись еще больше. Сборщикам налогов на соль плохо платили, их набирали где попало, и порой они бывали хуже самых отъявленных контрабандистов: уверенные в своей безнаказанности, они совершали еще бо́льшие злодеяния. «Днем и ночью, парами или небольшими группами, но никогда не отваживаясь совершать преступления в одиночку, они нападают на фермы, убивают собак, если те лают, запускают своих лошадей на сеновалы, в луга и даже в колосящиеся пшеничные поля. Все дрожат от страха при их появлении. Они угрожают мужчинам, бьют женщин, ломают мебель, взламывают и переворачивают сундуки и шкафы, после чего уходят, обязательно прихватив что-нибудь с собой. Если они не находят ничего ценного, то тогда забирают какого-нибудь бедолагу, чтобы посадить его в тюрьму».
Нет ничего удивительного в том, что из этой толпы нищих, голодных бродяг и контрабандистов соли то здесь, то там выходили настоящие преступники. Этому способствовали сами судебные власти: их приюты для нищих, в которых бедняки находились рядом с разбойниками, становились своеобразными школами преступности. Одним из самых распространенных наказаний было изгнание провинившихся за пределы судебного округа, после чего человек, преступивший закон, просто пополнял ряды бродяг в соседнем регионе. В Мэне процветало конокрадство, приводившее в отчаяние жителей Нормандии и Фландрии еще в Средние века и так и не исчезнувшее к моменту начала революции. В Пикардии и Камбрези было много так называемых вымогателей: в одно прекрасное утро фермер находил прибитую к двери гвоздями записку, а рядом – пачку серных спичек. В записке было требование оставить выкуп в указанном месте, чтобы избежать поджога дома. Если фермер обращался к властям с жалобой на угрозы, то правосудие спешило ему на помощь, но не находило шантажистов, и вскоре его хозяйство непременно превращалось в пепелище. Злоумышленники предпочитали действовать организованно, орудуя группами. В историю вошла легендарная банда Картуша. В 1783 году другая банда была разгромлена в Оржере, у истоков реки Луары, но впоследствии она возродилась, и уже в эпоху Директории о ней говорили по всей Франции: члены этой банды «поджаривали» ступни своим жертвам, чтобы заставить их выдать тайники с деньгами. В исторической области Виваре́ после быстро подавленного восстания «Масок», жертвами которого в 1783 году становились юристы, продолжали появляться небольшие банды, и их действия быстро превратились в обычные уголовные преступления. В 1789 году, на Страстной неделе, в Вильфоре жертвой одной из таких банд стал нотариус Барро: преступники ворвались в его дом, избили его и сожгли все бумаги. Можно было бы сказать, что такое преступление укладывалось в русло традиций банды «Масок», но вскоре злоумышленники зашли еще дальше: 27 марта 1789 года были ограблены и убиты судьи одного из приходов, направлявшиеся в Вильнёв-де-Бер для участия в выборах депутатов в Генеральные штаты. Весной этого года отряды нищих и бродяг повсеместно все чаще превращались в шайки разбойников. В марте недалеко от Парижа, в Дампьере, заметили 40 людей в масках. В конце апреля 15 вооруженных человек ограбили ночью фермеров под Этампом: они взламывали двери, выбивали окна и угрожали поджогами. В окрестностях Беллема, Мортаня и Ножан-ле-Ротру для уничтожения банды из 12–15 до зубов вооруженных разбойников пришлось отправлять солдат.
Борьба с такими бандами была не очень эффективной и в прошлом. Королевской конной жандармерии, состоявшей из 3000–4000 кавалеристов, не хватало, и во многих деревнях стражники отсутствовали из-за невозможности оплачивать их труд. А когда их все-таки решались нанять, это не всегда приносило желаемые результаты: такая работа была слишком опасной, чтобы относиться к ней с должным рвением. Сеньориальная стража действовала более активно, но чаще всего они боролись только с браконьерами. Поскольку их функция состояла в том, чтобы выгонять крестьян из лесов, то их воспринимали скорее как врагов, нежели защитников. Время от времени проводились облавы. Следуя указам 1764 и 1766 годов, повторно попавшихся нищих приговаривали к клеймению и каторжным работам, а остальных отправляли в специальные приюты. Также устраивали и показательные наказания: 15 марта 1781 года Парижский парламент приговорил к розгам и каторге четырех жителей Пикардии «за кражу зерна в полях во время жатвы». Однако такая периодическая суровость почти не пугала. Когда приюты для нищих переполнялись, из них просто выпускали задержанных, и все начиналось заново. Королю удалось избавить страну только от разбойников на больших дорогах, и это уже был успех. Однако во время кризисов государственная власть не справлялась со стоящими перед ней вызовами. «Вот уже некоторое время, – говорится в наказах Сен-Виатра (регион Солонь), – требования закона не соблюдаются, и снова появляются попрошайки». А вот что пишет 29 апреля 1789 года из Сент-Сюзана генеральный прево королевской конной жандармерии, докладывая о разбоях в Этампе: «Мои бригады находятся в постоянном движении с ноября прошлого года. Чтобы поддерживать порядок и спокойствие на рынках, а следовательно, и безопасность вывоза зерна фермерами, мы увеличили их состав вдвое и втрое». Однако «этого количества недостаточно, как и недостаточно их силы – особенно чтобы предотвратить проникновение в столицу многочисленных разбойников»; они «не могут быть повсюду одновременно».