Читать онлайн Дурдом бесплатно

Глава

Ведьма

1995

Скосив глаза вбок, Катька украдкой наблюдала за ведьмой.

Тварь эту она ненавидела и боялась, хотя и была неробкого десятка. Ненавидела в ней всё: сухие сомкнутые губы, подчёркнуто презрительную отстранённость, а в особенности бездонные пустые рыбьи глаза. И глаза эти, вытянутое, как язык, бледное лицо с высокими скулами, тонкие, лошадиные лодыжки, бесили Катьку, в чём она не желал признаться даже себе: была в ней, заразе, какая-то порода и утончённость, которой не было в ней самой. На ведьмином фоне казалась Катька себе самой беспородной дворнягой, с круглым простецким лицом, глуповатыми выпуклыми глазами и коротким вздёрнутым носом. Не говоря уж о веснушках, чёрт бы их побрал!

Присутствовала в этом, по Катькиному мнению, вселенская несправедливость и подлая насмешка судьбы, зачем-то замаскировавшей ведьму под нормального человека.

Ведьм да колдунов любой специализации нынче развелась тьма, чего только ни предлагали – от избавления от зависимостей до снятия сглаза и возврата в любящие семьи блудных мужей. Была ли Ведьма настоящей колдуньей, Катька ответить затруднялась, да только, случайно или нет, а когда в первые дни после её прибытия Рябая Зойка, у которой на воле осталась обожаемая пятилетняя дочь, плюнула Ведьме в жидкий суп-баланду под молчаливое одобрение других баб, и та, исподлобья воткнув в Зойку ледяной взгляд, не разжимая бледных губ сквозь зубы прошипела единственное слово: «Прокляну», а вечером же разболелся у Зойки передний зуб. Маялась, бедняга, двое суток, пока не вырвали – со стоматологией в стране бесплатной медицины и на воле было так себе, а уж тут и вовсе не церемонились. Так и ходила с тех пор со старушечьей щелью на самом видном месте, но длинный язык оставшимися зубами благоразумно прикусила.

Бойкая Анька, не сделавшая выводов из Зойкиной беды, громко сказала, что душить надо таких тварей голыми руками, без суда и следствия. И на другой день прострочила на швейной машинке ладонь, да так здорово, что пришлось накладывать швы в тюремном лазарете.

После того случая Ведьму не трогали, молча ненавидели, а Катька на внутренний отворот халата пристегнула булавку от дурного глаза. Так, для собственного спокойствия.

Ненависть, рассуждала Катька, это боль, не нашедшая другого выхода. Её можно какое-то время скрывать от окружающих, и даже довольно успешно, учитывая, что большинство людей слепы и глухи к чужим переживаниям. Можно долго прикидываться обычным, прислушиваясь, как тикает внутри запущенный часовой механизм, но если не найти ей выхода, то рано или поздно она взрывается изнутри и наносит повреждения сродни тем, что наносит граната помещению с наглухо запертыми окнами и дверями.

Дурой Катька никогда не была и в человеческой натуре отлично разбиралась, хоть институтов и не кончала…хотя как не была, раз сюда загремела? Дура она и есть, самая что ни на есть дурацкая: «Катюнь, будь ласка, закинь подруге подарочек на днюху, а? Всего два квартала от тебя, а мне через весь город переть». Вот с этим «подарочком» её и приняли, прямо в подъезде.

Но по выходу на волю вынашивала Катька масштабные планы, в число которых входил и вожделенный ВУЗ. Мужик что, он и так в жизни пробьется, одними голыми руками и громким голосом, даже если вовсе тупой и безголовый, а женщине без высшего образования никуда. На фабрику она больше не вернётся – на всю жизнь нашилась, спасибо. Нет, у Катьки имелись амбиции, и «вышка» на пути к ним была первым шагом…ладно, вторым, после воли. Выучится она на психолога, чтобы за версту распознавать всякую больную на голову нежить.

И теперь чуяла Катька звериным женским чутьём, тем, что дураки называют интуицией и что на самом деле является совокупностью личного опыта и знаний, что граната эта внутри Ведьмы уже взорвалась: видела там, на дне её прозрачных глаз, выжженную ледяную пустошь персональной преисподней, чуяла носом гарь и копоть чёрной жизни.

Держалась Ведьма особняком, ни с кем не дружилась – да никто б её и не принял, разве что ковырялки, с которыми той западло было знаться самой. Но и не конфликтовала. Вот эта-то высокомерная отстранённость, а вовсе не её преступление, и бесило в чертовке больше всего, будто она – королева в изгнании, а они все, и Катька в том числе, – челядь, не достойная внимания Её Величества.

Не интересовали её ни маленькие женские радости вроде дележа посылок или тюремных праздников. За внешностью своей особо не следила, косметикой не пользовалась, да её и не было, масок для волос из размоченного ржаного хлеба не делала, хотя блюла себя в опрятности, до скотства не запускалась.

Было она когда-то хороша собой, даже сейчас в обтянутых желтой кожей высоких скулах и вызывающе гордой посадке головы угадывалась неброская славянская красота, та, которую с первого раза не заметишь, мимо пробежишь, зато уж когда разглядишь, то больше не сможешь жить спокойно – так и будешь вечно искать глазами, тянуться взглядом, как тянется мягкими губами новорожденное теля к источнику жизни – мамкиной сиське. Страсть к красоте – великая вещь, следующая после необходимых для выживания еды и тепла. Жрачка – питание для тела, а красота – пища для души, мудро рассудила Катька.

Когда мы слышим или видим что-то невыразимо прекрасное, мы восклицаем: «Это божественно!». Когда совершаем что-то негодное и чувствуем тяжесть внутри – это и есть Бог. Он мается и бьётся в осквернённом храме своём, потому что единственный храм, в котором Он живёт – это ты сам. А если не-живёт и храм твой пуст, то не разбудят его никакой звон и волшебные ритуалы. Их задача – вызов не Бога, а страха. Страх хорошо заполняет пустоты. Но даже пустой человек иной раз лучше полного страхом и ненавистью, потому что в последнем совсем не остаётся уже места для Бога.

Потому все они старались окружать себя красотой даже здесь: кружевным бельём, вязанными салфетками, яркими головными косынками, щуплыми комнатными цветами и резными снежинками на окнах, чтобы вконец не оскотиниться, не потерять души.

Все, кроме Ведьмы. Потому что, верно, никакой души у неё давно не было. Одно радовало – выйдет отсюда Ведьма глубокой старухой, далеко за сорок. Если вообще выйдет.

Никаких писем и передачек Ведьма не получала, видимо, одна была на всё белом свете или и на воле всех достала своим высокомерием. А вот сегодня получила! Письмо в белом конверте. Страшно любопытно было Катьке, от кого то письмо и что такого пишут в нём неприятной соседке.

Та тем временем извлекла из кармана халата мятый конверт, разгладила и, удивлённо дрогнув бровью, перечитала обратный адрес, видно, что не в первый раз. Затем аккуратно надорвала край конверта и вынула оттуда обычный клетчатый листок. Глаза Ведьмы дрогнули и остановились, а рот глуповато приоткрылся.

Катька в изумлении повернула голову, больше не скрывая жадного любопытства. Она увидела, как дёрнулись и расширились зрачки соседки, заливая жуткую светлую воду радужных оболочек, и замерли, остановившись в самом низу страницы.

Взгляд Ведьмы остекленел, а затем она издала страшный длинный хриплый вой, яростно комкая тетрадный лист.

И тут случилось чудо, только страшное: лицо её разом оплыло и поехало на сторону, обвисая концами тонких губ, будто всё время держалось на узле на затылке, а теперь он вдруг лопнул. Мелкие хищные зубы обнажились, а челюсть удивлённо отвалилась вниз.

Катя ойкнула и прикрыла руками рот.

Болтовня, ругань и смешки по углам затихли – на шум начали оборачиваться. С верхних нар свесились удивлённые опрокинутые лица, обрамлённые веерами волос, ища источник странных звуков. Гомон сквозняком пронёсся по камере, достигнув ушей смотрящей.

Пожилая цыганка Нана, мотающая восьмой или девятый срок за непутёвого мужа и многочисленных сыновей, неспешно поднялась, оправила юбку и вразвалочку подошла к нехорошему месту. С долгим холодным вниманием энтомолога смотрела на скрюченные судорогой пальцы Ведьмы и перекошенное лицо, наконец, с сожалением вздохнула, блеснув золотом зубов:

– Ладно, бабы, праздник же какой – Вознесение Господне!

И, размашисто перекрестившись на окно, пошла звать надзирателей.

Дождавшись, когда неприятную соседку уволокут в лазарет и стихнут охи да ахи, Катька быстро нагнулась и незаметно выудила из-под комковатого одеяла удивительное письмо, произведшего такой переполох. Аккуратно расправила и разгладила на бедре клетчатый лист.

Ломкими печатными буквами, пьяно гуляющими по строкам, там было написано всего несколько фраз:

«ЗДРАСТВУЙ МАМА.

КАК У ТИБЯ ДЕЛА? Я ЖИВУ ХАРАШО.

ЕСЛИ ТИБЕ ЧТОТА НАДА НАПИШИ.

ОДЕЖДУ ИЛИ ЕДУ. ИЛИ ИШО ЧИВО.

МАША».

В самом низу стояла приписка:

«Я НА ТИБR НИ АБИЖАЮС»

Катька пожевала губами, недоумевая, что же именно так поразило в нём непробиваемую тварь, мимоходом удивляясь, что у той, оказывается, была дочь, которую Ведьма чем-то обидела. Не найдя ответов, задумчиво убрала письмо в собственную тумбу.

Часть I

Таня

1994

А вот не зря говорят, что каждый человек – могущественный творец, которому под силу переписать сценарий реальности на свой вкус – у Тани, похоже, получилось. Последние несколько лет она мечтала, чтобы после Нового года сразу наступала весна. Зима, конечно, хороша – праздники, горки, лыжи и всё такое, но уж больно длинна, зараза. Ясное дело, что весна в их широтах так желанна именно из-за зимы, а то в какой-нибудь Африке, где зимы вовсе нет, скукота смертная: ни тебе трепетного ожидания оттепели, ни тревожного влажного ветра перемен и счастливых предвкушений, которым никогда не суждено сбыться, но в которые упорно веришь, как свято веришь в новогоднее чудо.

На Танин вкус вполне достаточно и декабря с январём, чтобы насладиться этими радостями, а февраль вообще лишний. Хотя, если подумать, то за февраль обидно! Вот скажите, граждане хорошие, за что мы с ним так? Кому-то досталось аж по тридцать одному дню, а ему, бедняге, всего двадцать восемь, и лишь раз в четыре года с барского плеча дополнительный паёк – плюс один, как десятку к пенсии, чтоб не возмущался. Ну ладно, февралю сделали обрезание, чтобы хоть на несколько дней приблизить весну. Июлю и августу тоже по праву перепало по тридцать одному: летний день год кормит, а два лишних дня – это два года корма. А октябрю за какие такие заслуги? Январь тоже неоправданно растянут. Если октябрь с январём в добровольном порядке пожертвуют по одному дню в пользу братца-февраля, как раз в нём будет тридцать, как во всяком порядочном месяце. Не хотят добром отдать, силой отнять и поделить, опыт в стране имеется!

И вот, наконец, сила Танинового намерения сработала – вторую неделю с середины января было плюс три и лил дождь. Осторожно ощупывая в луже под ногами льдистое дно, Таня всё же поскользнулась, но успела ухватиться за нависающую над тропинкой ветку – реакция у неё была отменная, спортивная. Голова под меховой шапкой мгновенно вспотела от выброса адреналина, и Таня насупилась – вспомнила бабку из магазина. Оттуда, из магазина, она и шла, так ничего и не купив. А не купила ничего из-за той самой бабки, так её поразила беспредельная бабкина наглость.

Дело было так: вошла Таня в двери, влагу снежную с шапки стряхнула, перекинула предусмотрительно сумку на живот и выудила из неё кошелёк. В кошельке лежала одинокая банкнота в полтинник – остатки жалкого аванса – и ключи от квартиры. Чтобы не топтаться лишнего в тёмном подъезде, ключи сразу вынула, переложила в карман куртки. И тут обнаружила вместо полтинника пустоту. Таня мгновенно обернулась, уловив за спиной движение, и обнаружила сзади эту самую старуху, поймавшую купюру прямо в полёте! Таня улыбнулась, готовая поблагодарить расторопную бабуську, но не тут-то было – вместо ожидаемого «девушка, вы деньги обронили», бабка круто развернулась на стоптанных каблуках и резво потрусила к выходу с ЕЁ деньгами! Таня так оторопела от подобной наглости, что несколько секунд простояла в пустом зале гастронома прежде, чем окликнуть нахалку.

– Эй, женщина! – заорала она вслед старухе. – Вообще-то это моя купюра!

Старуха действовала так решительно, что в голову закралась робкая мыслишка, что банкнота вовсе не её, Танина, что свою она где-то до магазина посеяла, а бабулька, может, вообще мимо проходила. Поэтому она ожидала отпора и справедливого недоумения. Однако ничего такого не случилось: не поднимая головы, бабка молча сунула деньги Тане. Раздуваясь от негодования, Таня так же молча убрала их обратно в кошелёк и вышла на улицу, напрочь забыв, зачем нелёгкая занесла её в гастроном.

Ну и народ – на ходу подмётки рвут! А потом в общественном транспорте этот божий одуванчик будет громче всех орать, возмущаясь обнаглевшей молодежью и падением нравов! Таня вообще заметила, что тем, кто уважения не заслужил, приходится его требовать.

Низкое влажное небо тяжело наваливалось на плечи, подумать только – всего четыре, а темно, будто сумерки! Выбирая клочки чистого асфальта и ступая по льду, как по минному полю, Таня пробиралась всё ближе к дому, когда ухо уловило какой-то звук. Она замерла и насторожилась. Кожа под одеждой ощетинилась крупными мурашками. Вслед за подозрительным звуком раздался то ли стон, то ли птичий вскрик, а затем глухой звук удара о землю. Ещё до того, как обернуться, Таня поняла, что ЭТО. Сердце тревожно оборвалось в желудок, вызвав резкий приступ тошноты. Она обернулась.

На снегу, под стеной панельной пятиэтажки, темнело тело. Мимо прокатился круглый цветной предмет, который порывом ветра утянуло за угол дома. Тогда Таня и услышала этот сверлящий душу визг, поднимающийся к темнеющему небу, дробящийся о стены нахохленных домов и опадающий обратно на землю острыми осколками. Она перевела дух и набрала в лёгкие побольше воздуха – звук исчез – и только тогда поняла, что визжала она сама. В паузе между вдохами кто-то внутри головы спокойно сказал:

– Полно, не видишь, они только напугались.

Действительно, Таня заметила, как в двух окнах осторожные жильцы задёрнули шторы, а в одном мигнул и погас свет. Граждане, чьи сердца ждали перемен, очень настороженно отнеслись к их приходу и предпочитали не высовываться, если дело не касалось непосредственно их.

– «Пожар» надо орать, не помнишь, чему на курсах самообороны учили? – скучливо проворчал голос в голове.

Таня мысленно согласилась и захлопнула рот. Судорожно вздохнув, она пронзительно заорала:

– Пожар! Горим!!!

Тут же захлопали форточки и сквозь подступающую темноту Таня услышала женские и мужские встревоженные голоса и вскрики.

– Ну всё, теперь без тебя справятся, – похвалил внутренний советчик.

Таня вяло удивилась, сколько же всего успело произойти в голове за то короткое время, что она визжала, но тут её накрыла с головой горячая волна адреналина, выброшенная в кровеносную систему, накрыла и поволокла в густую бурую тьму бессознательного.

***

Рывшийся в соседней помойке бомж вздрогнул и обронил что-то обратно в контейнер – морозную тишину разорвал пронзительный, сверлящий барабанные перепонки женский вопль. Большой чёрный пёс у его ног дрогнул ушами, шерсть на его спине встала драконьей гривой.

– Шшш, Кант, – тихо окликнул бездомный. – Нам не нужны неприятности.

Одновременно с визгом порывом ветра мимо пронесло пёстрый предмет, нелепый для января. Зонт был нелепым до клоунского, каждый из клиньев другого цвета – голубого, цыплячьего, алого, фиолетового. Рассмотреть его в подробностях бездомный не успел: от угла дома метнулась тень, подхватила увязшего в кустах беглеца, ловко сложила и мгновенно скрылась за домом.

Бомж озадаченно повертел головой и вернулся к прерванному занятию – подтянулся и быстро извлёк из контейнера несколько крохотных томиков. Воровато оглядываясь, сунул добычу за пазуху,

тихо свистнул собаке и поспешил прочь из неспокойного двора, черепашьи втянув в воротник голову.

Маша

1994

Мама сердилась. Она обычно сердилась и ругалась, когда Братик кричал. Тогда надо было сидеть тихо, не высовываясь из-под кровати, и не шептаться с Мишей. Они и сидели, молча прижимаясь друг к другу.

Брат кричал, выгибаясь спиной и колотя ногами по полу. Маша слышала ласковое мамино бормотание и тихие уговоры, перешедшие в шёпот. Шёпот сменился на колыбельную, под которую уснули и они с Мишей.

Утром Миша тихо скулил, глотая слёзы и придерживая живот обеими руками. Вчера в животе пекло и тянуло, а сегодня начало дёргать, и дерготня эта становилась всё сильнее раз от разу. Особенно невыносимо резало ночью. Мама накрошила в ложку горьких таблеток, сунула в рот, велела запить противной тёплой водой и не ныть. Миша выпил и запил, честно стараясь не ныть, потому что с Мамой шутки были плохи. Но выходило не очень: нытьё прорывалось само изнутри Миши, вне зависимости от его желания и крепко закрытого рта.

Маша ласково гладила его по руке, робко и испуганно заглядывала в глаза, но больше помочь ничем не могла.

На третий день, когда дёрганье перешло в рези, почти непрерывные, дышать стало тяжело и горячо, и Миша скулил, не прекращая, сверху нависло красное от гнева Мамино лицо.

– Вылезай, – велела она резко.

Корчась от боли, Миша боком выполз из-под кровати. Маша вынырнула следом.

– Тебя звали? – нахмурилась Мама.

Маша помотала головой.

– Ну вот и марш обратно! – отрезала Мама.

Отвернув покрывало, Маша смотрела, как Мама взяла Мишу за плечо и повела – почти поволокла – в тесную тёмную прихожую. Там она что-то сняла с вешалки, отперла дверь, и они вышли прочь. Дети почти никогда не покидали квартиру, только однажды, когда у Миши заболел зуб и он хныкал несколько дней, Мама водила его к доктору по медицинской карте брата и вернулся он весь в соплях, зарёванный и без двух передних зубов. Маша оставалась дома одна, слушая, как брат равномерно стучит железной машинкой по столу, раскачиваясь на стуле.

Наверное, Мама опять повела Мишу к врачу.

Вернулась она поздно, за окном уже стемнело, и одна. Швырнула ключи на полку, шваркнула туалетной дверью и даже обожаемого сына – а Маша знала, что Брат, в отличие от них с Мишей, настоящий Мамин сынок – не обняла перед сном, молча напихала ему в рот картофельное пюре, придерживая за щёки, помыла и отвела в постель. Накормить Машу она забыла, а та не напомнила о себе и тем более не рискнула спросить про Мишу – Мама в гневе была скора на расправу, и рука у неё была тяжёлая, хоть и маленькая. Они всегда чутко улавливали Мамино настроение, в последнее время всё чаще мрачное.

Раньше Мама была добрая, Маша помнила, как они сидели вечерами все вместе на продавленном диване, и она читала сказку им всем, а не только Братику. А ещё они смотрели мультики по телевизору. Телевизор был чёрно-белым, пузатым, но она живо представляла себе недостающие цвета.

А потом всё изменилось: Брат стал чаще капризничать, плеваться едой, выталкивая изо рта кашу, брыкаться и биться головой о стол. Он больше не интересовался играми и игрушками. Мама тогда долго качала его на руках, шепча «чи-чи-чи» и «шшшшш», а им велела не высовываться и не попадаться на глаза. Из-за этого Мама стала нервная и сердитая, а под глазами у неё залегли тяжёлые сиреневые тени.

Так они и жили: Мама с Братом – на верхнем этаже квартиры, а они с Мишей – внизу, на матрасе, в своём подкроватном мирке.

Только на следующий вечер, когда Маму немного отпустило – Маша поняла это по возобновившемуся вечернему ритуалу чтения сказки Брату и плавным спорым её движениям – Маша набралась смелости спросить, где же Миша.

Мамина лицо мгновенно закаменело, а тонкие брови привычно сдвинулись, образуя трещину-складку, и Маша тут же прикусила язык и вжала голову в плечи, ожидая оплеухи. Однако та разомкнула сухие губы и кратко ответила:

– Улетел.

– Куда? – удивлённо пискнула Маша.

– К доктору Айболиту, – ответила Мама.

Отвела глаза и уточнила:

– В Африку.

– Доктор вылечит ему животик? – осмелела Маша.

Мама мрачно посмотрела на девочку, и та съёжилась под холодом её взгляда. Больше она ничего не спросила, торопливо доела свой ужин, облизала тарелку и сползла на их с Мишей, а теперь только её одной, место под кровать. Она скучала по нему, его тёплому привычному присутствию, их шёпоту и тихой болтовне, его хриплому смеху и мягким ладошкам с короткими пальчиками.

Маша заснула в слезах, хотя должна была радоваться, что Миша встретится с добрым доктором и у него больше никогда ничего не будет болеть. Потому что она плохая девочка, бессовестная эгоистка и думает только о себе, вспомнила она Мамины слова, всхлипывая и проваливаясь в сон.

На другой день Мама сообщила, что уходит в магазин за продуктами и велела Маше присматривать за Братом и не шуметь.

Маша вынырнула из укрытия. Умытый и накормленный Брат, сидя за столом, чиркая карандашом по листу бумаги. Карандашные линии вырывались за его пределы и пачкали стол, Маме это точно не понравится, но она не решилась указать на это: раньше с Братом можно было даже играть, а теперь он вообще не обращал на неё никакого внимания, скользя мимо пустым мутным взглядом, холодным и равнодушным, как мокрое полотенце.

– Давай пазлы собирать, кто быстрее? – на всякий случай предложила она.

Брат никак не отреагировал, будто не слышал и не видел никого вокруг. Лист бумаги перед ним стёрся до дыр и теперь он чиркал карандашом сквозь него по столу, издавая отвратительные скребущие звуки. Маша тоскливо зажала ладошками уши.

Она опустилась на пол и долго собирала пазл одна, сопя и высунув кончик языка. В картинке не хватало нескольких фрагментов, как зубов в Мишином рту после зубной поликлиники. Маша замерла, глядя на дырявого кота Леопольда, потом быстро размешала картинку и аккуратно сложила пазл обратно в коробочку.

Она вспоминала, как однажды вечером, уложив Брата, Мама ушла, оставив их одних. Маша вылезла из-под кровати и кинулась к окну, встав на цыпочки. На стекло налип жёлтый лист – наверное, прибило ветром.

– Смотри! – закричала она, оборачиваясь.

Миша подошёл и встал рядом, сопя вечно забитым носом.

Это было ещё красивее, чем снежинки, которые Мама клеила перед Новым годом! Нет, снежинки тоже были красивые, но иначе. От этой картины в животе у Маши немедленно стало тепло и завозились сладкие пузырьки, как от лимонада – она как-то пробовала. Только пузырьки от листа не ударили потом в нос больно, как после шипучки.

Тут в окно стукнула ветка и лист сорвался, уносимый потоками воды. Дома напротив размылись и поплыли…

Маша решительно встала, распахнула скрипучие створки шкаф и долго смотрела внутрь, гадая, что принято носить в Африке. В шкафу было не особенно много вещей, тем более их с Мишей, только костюмчики Буратино, Мальвины, Зайчика и Лисички-Сестрички, из которых они давно выросли.

После тяжёлых раздумий она выудила и натянула старую Мамину кофту, неловко ловя за спиной её левый рукав, на которой случайно наступила, и направилась к двери, за которой был волшебный мир доктора Айболита, а теперь ещё и Миши. Нужно его отыскать!

Она оглянулась на Брата – тот ни на секунду не прервал своего занятия, хотя карандаш уже стёрся наполовину, оставив в полированной столешнице глубокие бороздки, – и повернула ручку замка.

Виталик

1992

Люда всю жизнь была женщиной осторожной до нерешительности. Благодаря этой черте, воспеваемой советской идеологией под именем скромности, она не сделала карьеры, которую ей прочили с молодости – всё опасалась кого-то обидеть, невольно подсидеть, прослыв выскочкой и карьеристкой.

Благодаря ей же не делала попыток удержать мужа, мучительно долго уходившего из семьи к юной студенточке, по иронии судьбы тёзке. А что, очень удобно – не надо опасаться оговориться в постели, никаких тебе нейтральных кисонек и заек, была одна Люда, не первой свежести, а стала другая, из новой коллекции, не мальчик ведь уже, на память надежда небольшая.

А может, встала бы у двери решительно, пока он нарочито долго собирал манатки, паковал штопанные ей, Людой, семейники в новый кожаный чемодан, купленный к будущему летнему – семейному! – отпуску, крикнула бы хрипло:

– Не пущу!

и остался бы дома, выбросил из головы юную стерву, наглую воровку, присвоившую чужое брачное имущество, да и жили бы дальше до самой смерти, как и планировали двадцать лет назад. Может, не зря он пытался поймать её ускользающий взгляд, терзаемый чувством вины и ещё больше – страха, ждал, пока остановит, не даст сделать роковой шаг в неизвестность – видела, как отчаянно этого боялся.

Но не остановила, отвела глаза и молча закрыла дверь за их общим прошлым, повернув ключ на два оборота.

Не то, чтобы сейчас Людочку особенно мучили сожаления об утраченном счастье, тем более что бывший давно обжился на новом месте, да и сама она обзавелась милым другом.

А вспомнилось к случаю – секретарша Ленка, тщательно обводя перламутровой помадой овал приоткрытого рта, взахлёб делилась счастьем подруги, вложившей деньги в новую финансовую компанию «Афина» и за полгода наварившей на трёхкомнатную квартиру. Она, Ленка, тоже вложила – мечтала о машине, о том, как по утрам станет подъезжать к крыльцу института не на трамвае, как простые обыватели – тут Ленка презрительно скривила на сторону свежеокрашенный рот, и так-то не особенно ровный – а на новенькой девятке, желательно цвета «мокрый асфальт», но на первый случай сойдёт и любого. Восьмёрка, впрочем, тоже прокатит.

– А ты что сидишь? – обернулась Ленка к Людочке. – Так и будешь всю жизнь с сыном жить? Ни он личную жизнь не устроит, ни сама.

Ленка попала в цель. Машина Людочке была без надобности – и ездить на ней некуда, и водить некому, сын Виталик по технике полный неумеха, даром, что закончил политех. А вот вторая квартира бы пришлась очень кстати, чтобы отселить сыночку. Не то, чтобы тот сильно напрягал её своим присутствием, но пора и честь знать, своей семьёй обзаводиться. Милый друг Гена, опять же, намекал, что надо выталкивать из семейного гнезда прожорливого птенца-переростка. Впрочем, вопреки мнению милого друга, жрал сын не много и что дадут, не выпендривался и в одежде, да и вообще был привередлив только к проклятым своим книгам.

Самого Виталика установленный порядок бытия нимало не смущал, зарплату он ежемесячно клал на сервант, всю до копейки, иногда только просил на книги. Но если Людочка определяла более важные финансовые приоритеты, например, покупку одежды или поездку, не перечил, а молча шёл читать в городскую библиотеку. Они, книги, были ему и друзьями, и любовницами. Мать только вздыхала и ерошила огненные кудри сыночки, залипшего в очередной роман. Да и то сказать – какие девушки? Куда, в их с Виталиком хрущёвскую двушку? Ну уж нет, ей этакого счастья – толкаться на крохотной кухне с чужой девкой, даром не надо!

И вот, пожалуйста, Ленка со своими заманчивыми россказнями об инвестиционных чудесах, немыслимых ещё пять лет назад. Параллельно по телеку крутили рекламу МММ – «Афины» московского разлива. Но МММ в Приволжске не было, так что «купить жене сапоги» можно было, лишь вложившись в местную «Афину». Проблема заключалась в том, что вкладывать Людочке было совершенно нечего: их с сыном совместного дохода едва хватало на быт, но никак не на приличный вклад.

Пару недель она тяжело засыпала, долго ворочалась в постели, вздыхая об упущенном счастье домовладельца, пока её ни посетила блестящая идея: Людочка пошушукалась с коллегами и знакомыми, произвела несколько десятков звонков и нашла риэлтора, согласившегося за весьма подъёмное вознаграждение продать их квартиру. Квартирка в центре, пусть и небольшая, ушла влёт, за неделю. Когда стали приходить незнакомые люди посмотреть на жильё, а потом мать начала деловито паковать вещи, снимая репродукции Шишкина и Репина с выцветших стен, Виталик, наконец, оторвался от очередного томика, на этот раз Бунина, и удивлённо поинтересовался, что происходит в доме. Людочка возбуждённо поведала, как решилась на серьёзный шаг, возможно, впервые в жизни, и всё ради блага единственного сына, и какие радужные перспективы их ожидают буквально через несколько месяцев. Деньги за квартиру, полная сумма за минусом затрат на переезд, уже лежала в «Афине», обрастая, словно метастазами, невиданными процентами.

Виталик пожевал губами и спросил, где они будут обитать до этого благословенного времени – так и сказал, дословно. Людочка немного обиделась на сыновнее недоверие, так как всё заранее и тщательно продумала: договорилась с друзьями и знакомыми, что поживут у них, у каждого по неделе-дней по десять, чтобы чрезмерно не стеснять. Не безвозмездно, конечно. Все согласились, некоторые с радостью – с работой нынче было тяжко, и лишняя копейка в семейный бюджет не повредит: кто копил на отпуск, кто на школьные принадлежности будущим первоклассникам, кто – на зимнюю резину.

Таким образом, всё было расписано Людочкой до лета этого года, времени, когда Семёновых ждало новоселье. Вернее, сразу два новоселья.

Они снесли в подвальную кладовую скарб и некоторую мебель – купят новую, оптимистично уверила Людочка, таская на помойку нехитрые пожитки, новая жизнь – новые вещи.

Потянулась череда мытарств. Виталику что: в каждом новом временном доме он мгновенно обживал укромный уголок, где уютно и незаметно устраивался с очередной книжонкой, и уплывал в иные миры, а вот Людочка ужасно страдала – ей приходилось уживаться с хозяевами дома и часто милые люди при близком контакте оказывались не такими приятными, как хотелось бы. Между тем в Виталиковом НИИ становилось беспокойно, прошла волна массовых сокращений, а оставшимся на местах счастливчикам урезали зарплату, нещадно задерживая выплату и тех крох.

Катастрофа грянула ближе к весне, когда в талой воде поплыли нечёсаные облака: поползли тревожные слухи о банкротстве «Афины». Людочка в панике бросилась в офис финкомпании, перед запертыми дверями которой обнаружилась толпа вкладчиков человек в сто. Толпа возбуждённо бурлила, периодически колотила в затворённые двери и требовала объяснений. Из-за дверей визгливым женским голосом отбрехивались, что гендиректор уже едет и беспокоиться не о чем, а толпится и сеять панику незачем, иначе они позовут милицию. После упоминания милиции заводилы несколько присмирели, однако через полчаса стояния вновь раздались недовольные возгласы. Как раз тут у массивных двустворчатых дверей с золочёной надписью «Афина» причалил длинный чёрный автомобиль, какие вкладчики видали только в зарубежных кино.

Дверь автомобиля торжественно отворилась, явив миру холёного господина в дорогом костюме и очках в золотой оправе. Брезгливо обойдя небольшую лужу, господин аккуратно оправил полы длинного чёрного, в масть Мерседесу, пальто и звучным голосом привыкшего повелевать человека сказал:

– Господа!

Толпа сместилась с крыльца вниз, послушно образовав перед гендиректором полукружие.

– Господа! – откашлявшись, повторил человек в костюме. – Я хорошо понимаю ваше беспокойство.

Толпа зашумела в ответ. Человек возвысил голос и воздел руку, призывая ко вниманию:

– Уверяю вас, что для нет никаких причин!

Голос у человека был низким, с приятными вибрациями. Толпа несогласно, хотя и значительно тише, загудела. Гендиректор высоко вскинул обе ладони в примирительном жесте:

– Слухи о нашем банкротстве распускают конкуренты. Однако… – тут директор сделал внушительную паузу, – вы можете забрать свои вклады хоть сегодня. Но есть одно «но», – последовала вторая пауза, в толпе окончательно затихли, и, кажется, перестали дышать, ловя каждое слово оратора, – без процентов.

Вкладчики заволновались, последовали выкрики:

– Это как это – без процентов?

– А как же проценты?

– Зачем нам без процентов, мы не затем вкладывались!

Гендиректор печально покивал, осеняя толпу золотыми бликами импортных очков, дождался паузы и с понимающей улыбкой заключил:

– Господа, с каждым из вас был заключен договор, в котором подробно прописаны все условия. Проценты на вклады начисляют только, – он выделил особо это слово, – при условии соблюдения сроков вклада.

Тут он с явным сожалением развел руками, показывая, что и сам не в восторге от сложившейся ситуации, но повлиять на неё никак не может. Вкладчики, рождённые в стране, где «без бумажки ты букашка», свято верили в мощь официального документа. Документы советского гражданина сопровождали всюду: военные, профсоюзные, комсомольские и читательские билеты; личные дела; сберегательные книжки, водительские удостоверения ну и, разумеется, главная гордость – краснокожий серпасто-молоткастый.

Договор с «Афиной», безусловно, являлся важным документом.

– Итак, господа, кто всё-таки, не дожидаясь начисления процентов, хочет забрать свои вклады, – прошу, распоряжусь их вам выдать, – сделал щедрый жест владелец дорогого автомобиля. – В порядке очереди, разумеется, так как деньги находятся на счетах и их нужно будет снять. Те же, кто не поддался панике и хочет получить вместо внесённой тысячи две ВСЕГО ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ, могут всецело рассчитывать на это. Мы – солидная финансовая организация, а не какая-нибудь шарашкина контора. Засим прощаюсь с вами, господа.

Гендиректор коротким кивком на три стороны благословил толпу, развернулся к ней спиной и царственно опустился на мягкое пассажирское сиденье, не забыв поддёрнуть штанины дорогих штанов над дорогими туфлями мягкой кожи. Немецкий автомобиль резко газанул, вкрадчиво скрипнув широкими шинами.

Толпа возле крыльца недолго побурлила и медленно растаяла. Лишь несколько непробиваемых человек вошли внутрь здания, решив остаться ни с чем и забрав только то, что вложили.

Людочки в их числе не было: её вполне убедил респектабельный генеральный директор на роскошном автомобиле и в особенности льстящее обращение «господа», сулившее новую шикарную жизнь с новыми возможностями.

А через пару недель слух о банкротстве солидной фирмы представительного господина в дорогом костюме принял характер доказанных фактов. Финансовый пузырь громко лопнул, обдав зловонными брызгами разорения доверчивых вкладчиков. Генеральный же директор, оказавшийся в анамнезе бывшим партийным работником и по совместительству бывшим же семинаристом, что и объясняло выдающееся ораторское мастерство, стыдливо скрылся в Штатах или каких-нибудь иных Европах, где и положено пребывать в безмятежности людям с чистой по причине малого использования совестью. Резные двери «Афины» навеки захлопнулись для простых постсоветских граждан, тоже мечтавших, но так и не успевших выбиться в господа.

Секретарша Ленка свои вложения предусмотрительно изъяла за месяц до неприятных событий, то ли забыв, то ни ли не захотев доложиться Людочке.

Виталик, изначально не особо веривший в маменькину затею, принял известие стоически, чего нельзя было сказать о Людочке, впадавшей поочерёдно то в глубокий сплин, то в истерику.

Несколько раз с мазохистским упорством они прогуливались мимо окон бывшей своей квартиры, такой желанной и недосягаемой теперь, как созвездие Южных псов. Маман неизменно причитала и кляла собственную глупость вкупе с ребяческой верой в чудеса, Виталик же отстранёно рассматривал чужие занавески, розовые, с обильными рюшами, в знакомых с детства окнах, и голубой отсвет телевизионного экрана, подобно археологу, изучающему место грядущих раскопок.

Отделы НИИ, в котором он трудился, закрывались один за другим, как затопленные отсеки идущей ко дну атомной подводной лодки. Руководство героически пыталось вырулить, предлагая в аренду освобождённые территории любому желающему, от секций карате до лавок, набитых всякой всячиной – палёными адидасами, индийскими джинсами-варёнками, удушающим "французским" парфюмом, стремящимся в часы пик к карьере зарин-зомана, и дефицитными болгарскими сигаретами "Родопи".

Несколько кабинетов облюбовали кооператоры, юристы, риэлторы и люди других сомнительных видов деятельности. Да только разве могли эти буревестники перестройки вытянуть из болота бегемота отечественной науки? Несмотря на титанические усилия, НИИ тихо булькнул и тёмные воды перемен сомкнулись над его прахом.

По странной директорской логике Виталика сократили последним, перед самым закрытием, гораздо позже, чем Наташу, одинокую мать, и Алевтину Матвеевну, без пяти минут пенсионерку. Сам директор, улыбаясь грустной отеческой улыбкой, объяснял рыдающим подчинённым женского пола феномен такого решения предельно просто: а куда он пойдёт? имея ввиду Виталика.

И действительно: пойти Виталику было некуда – рынок труда переполнился квалифицированными специалистами всех мастей, оказавшимися за бортом жизни. Бывший начальник, уважаемый человек, торговал нынче возле подземного перехода напротив заводской проходной женскими лифчиками – Виталик как-то встретил его там, и они оба старательно сделали вид, что не заметили друг друга.

Человеку же без местной прописки ловить было вовсе нечего.

– Сынок, ты б съездил к бабе Зине, а? – как-то робко предложила Людочка. – Не видались давно, помог бы по хозяйству, всё равно без работы.

Он и поехал. До бабусиной деревни было всего километров триста, но проходящий скорый поезд, вопреки названию, преодолевал это небольшое расстояние за восемь часов.

Мерно покачиваясь в такт движению, любовался хрупким акварельным пейзажем средней полосы с нежным вдовьим кружевом берёз и солидными снеговыми сосновыми шапками. Вот мимо проплыл знакомый бетонный выкрошившийся полукрест с выцветшей ещё в лучшие времена надписью «Совхоз Заветы Ильича». Виталик вскользь подумал, что так и не успел узнать разницу между колхозом и совхозом, а теперь и не узнает, да уже и не надо.

Поезд причалил возле знакомого полустанка «Пискалы». Он легко вылетел из душного вагона на воздух, необыкновенно вкусный и свежий, глубоко затянулся и пошагал вниз, под горку, аппетитно хрустя снегом. У бабы Зины он был в последний раз лет семь, а то и восемь назад. И чего, дурак, столько не ездил, удивился сам себе Виталик.

Он споро шагал по тропинке, огибающей голый лесок. Минута – и перед ним раскинулся бесконечный разворот великой равнины, расчерченный чёрными строками домов.

Бабусин дом стоял в конце улицы, на самом отшибе. Он прибавил шагу, с улыбкой готовясь к её охам и ахам, но ахнул сам: на серебристо-розовом холсте раннего заката темнел силуэт, мало похожий на бабусину избушку. Спина под синтепоновой курточкой взмокла и мгновенно остыла. Спотыкаясь ослабевшими ногами, он осторожно приблизился, близоруко щурясь на обгорелый скелет бабусиного дома. Долго и тупо стоял, не испытывая ничего, кроме полного опустошения.

Ноги быстро окоченели, он потоптался на месте, заметил под снегом бугорок и ногой выкатил закопчённую глиняную крынку – молоко в такой откидывалось, выдавливая в узкое горлышко тягучие жёлтые сливки, которые бабуся извлекала деревянной ложкой и кидала в салат или большую эмалированную миску с вишнёвыми варениками.

Странным образом не обугленные останки родного дома, не мертвенная тишина спящей деревушки, не одиночество, а именно эта невинная находка подрубили его. Он воткнулся коленями в жёсткий снег и взахлёб зарыдал, раскачиваясь в стороны.

Тут-то и нашла его выглянувшая на шум соседка Клава.

– Ой, Виталя, да как же! Горе-то какое! – запричитала она. – А мы ж вам телеграмму отбили сразу, в тот же день, Ваську-косого в райцентр посылали.

– Мы..это…переехали мы, – Виталик с трудом проглотил комок слов. – Не знали ничего.

– А я уж подумала, не случилось ли чего и с вами, – всхлипнула соседка, утирая передником слёзы, которые, впрочем, не мешали ей споро собирать на стол нехитрую деревенскую снедь.

– Бабушка твоя того, сразу померла, во сне угорела, ты не думай, даже не поняла ничего, – успокоила она, ласково гладя Виталика по плечу. – Не мучилась совсем. А дом-то уже потом занялся. Она же, Зинаида, ручку на печную дверцу не накинула, ночью уголья на пол выпали, тлели долго, а потом и вспыхнули. На кладбище сельском положили, всё по-людски сделали – могилку, поминки справили, не переживай.

У тёти Клавы Виталик прожил без малого месяц: чистил снег, дрова колол, собирал яйца да ходил за скотиной. Наведался и на погост, проститься с бабусей.

Растирая по горящему лицу слёзы, чувствовал себя обокраденным, будто без бабушки и её старого дома со стенами, насквозь пропахшими парным молоком и влажным деревом, с оглушительно тикающим в буфете будильником и двойными оконными рамами, густо промазанными синим пластилином, не было у него больше доказательств существования собственного детства. Будто выдумал он всё это – бабу Зину, душистые охапки летнего сена, грустно вздыхающую о чём-то пятнистую Зорьку с бело-розовым растопыренным выменем, задиристого Буяна, чугунный рукомойник на облупившейся стене, ранние рыбалки с отцом на парящем туманом пруду и рваные ломти хлеба с толстым слоем присахаренного масла, поспешно сунутые бабусей в искусанную комарами руку.

Потом заскучал без дела и, главное, без книг – те несколько, что брал в дорогу, давно перечёл не торопясь, смакуя, возвращаясь по нескольку раз к полюбившимся местам. А в начале марта тепло попрощался с тётей Клавой – оба знали, что навсегда, и вернулся в город налегке, пустой и свободный от прошлого и всяческих обязательств.

Сергей

1994

– А с чего ты взял, что он не сам упал? Может, играл на крыше или из окна сорвался? – спросил Андрей Федькин, наблюдая, как сутулый дворник сбивает остатки красного снега под окнами пятиэтажки и присыпает свежим.

– Ну, во-первых, не мог он сам сорваться: вскрытие установило, что у него аппендицит был с перитонитом, он уже и ходить сам не мог с такими болями, не то, что на чердак взобраться. Кстати, выпал именно, что с чердака, а не с балкона или окна, – доложил напарник.

Андрей разочарованно выдохнул.

– Но это ещё не всё, – безжалостно продолжал Сергей. – Ребёнка этого никто из соседей раньше здесь не видел, и никто не ищет. Во всяком случае, пока.

– Ну, это как раз объяснимо, – встрял напарник, – может, он из соседнего двора, вот его здесь и не видели.

– О пропаже ребёнка тоже никто не заявлял, в базах пропавших детей его нет. Не мальчишка, а человек-невидимка…Но самое любопытное, – на этом Сергей картинно воздел вверх указательный палец, – погибший – инвалид. У него синдром Дауна. Согласись, такого ребёнка сложно не заметить даже в соседнем дворе.

– А что свидетели? – уточнил Федькин.

– Да как обычно, – развёл руками Серёга, – Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Андрей чертыхнулся.

– А, да: свидетельница – она слышала звук падения – заметила кое-что необычное, а именно – зонт.

– Зонт? – поразился Андрей. – Какой ещё зонт?

– Разноцветный, – пожал плечами Сергей.

– Мальчик его в руках держал или что? – уточнил Федькин.

– Или что: по двору он пролетал, – отозвался Сашин.

– И где он?

– А пёс его знает, – ответил Серёга, сплёвывая в сугроб комок жвачки. – Не нашли.

– Это имеет отношение к делу? – уточнил напарник.

– А пёс его знает! – повторил Сашин.

Отлично! Похоже, намечается очередной висяк. Вытянув из кармана блокнот с ручкой, Андрей долго расписывал на морозе застывшую пасту, сердито хмыкнул и потрусил на поквартирный обход.

Серёга потоптался на месте, продавливая в снегу глубокие канавки следов, и потащился следом.

Конечно, он и без криминалистов понял, что пацан – даунёнок.

У них в селе такой же был, только звали его попросту – дурачок.

Толик-дурачок приходился родным сыном Прасковье Петровне, старой школьной учительнице, которую в селе любили и считали немного блаженной: та всегда улыбалась светлой, не от мира сего, улыбкой, привечала сельскую детвору, коленки зелёнкой мазала, карамельками угощала и родителям не ябедничала, даже когда Сашинская Милка, которую Серый упустил, заигравшись с пацанами в войнушку, всю капусту ей в огороде потравила. Хотя с чего бы это ей было улыбаться: единственный поздний сын – идиот, не понятно, зачем вообще из роддома привезла, предлагали ведь оставить! муж, смолоду хворый, и помер рано, оставил одну с дурачком на руках.

В соседнем Митькино такой же даун, только постарше, хоть стадо пас, копеечку в дом приносил себе же на прокорм, а у них, в Кунеево, коров пасли по очереди семьями, так что толку от Толика не было никакого, поскольку для более интеллектуальной работы он и вовсе не был приспособлен, а другой на деревне и не было.

Конечно, иной раз просили его хлеб выгрузить из машины, пособить дров наколоть, корову заблудшую пригнать или воды натаскать. Не потому, что сами справиться не могли, самим легче сделать, пока дурачку объяснишь, что от него требуется, – Прасковью жалели.

Так что большей частью болтался Толик без дела вместе с деревенскими малыми мальчишками, хотя самому ему уже минуло четырнадцать. Был он высокий и рано обрюзгший, с заплывшими узкими глазками, коротким плоским, будто веслом ударили, носом и слюнявым красным ртом, раздвинутым в вечной блуждающей ухмылке.

Играть его звали, когда нужна была физическая сила или не хватало игроков. В остальное время Толик слонялся в пределах видимости ребят, корчил рожи, как будто с его собственной в этом была необходимость, и со свистом сбивал прутком репейные головки.

Стояла страшная жара, пацаны валялись в тени посадки и лениво перебрёхивались.

– Может, на пруд сходим? – предложил Серёга и с размаху шлёпнул муху, усевшуюся на руку. Муха от расправы увернулась, зато на плече осталось красное пятно, повторяющее очертания пятерни.

– Да нуу, – скривился Шурка. – Тащиться неохота.

– А валяться тут – охота? – спросил Серёга, всё ещё злой из-за горящей руки.

Шураня промолчал. Зато поддержал Витёк, резко поднимаясь на ноги и стряхивая с колен солому.

– Айда купаться, Серый, чё сидеть! – скомандовал он.

Серёга с Шураней поднялись. Краем глаза заметили в кустах круглую башку Толика, как обычно, отирающегося поблизости.

Дурачок с надеждой смотрел на них.

– Ладно, – сжалился Витёк, – давай с нами.

Жалко, что ли – пруд большой, на всех места хватит.

Идти до пруда нужно было вдоль посадки, мимо фермы, через луг, километра два. Не так и далеко, если не по жаре. Да ещё Толик, вне себя от радости, всю дорогу носился кругами, то топоча позади, то выскакивая на тропу перед идущими, бил своим прутком по луговым травам, точно шашкой, осыпая мальчишек цветочными головками и тряся толстыми боками. И откуда столько энергии в этаком жирдяе?

Серый поморщился: не надо было брать, уж и в глазах от него рябит. Какого чёрта Витёк его позвал?

Берега пруда были скользкие, илистые, все заросшие ряской и истоптанные колхозным стадом – пастухи пригоняли скотину пить и сейчас вдали по оврагам мелькали спины пятнистых бурёнок. Они скинули штаны и майки и в одних трусах побежали в воду, по икры увязая в чёрной жиже. Пару лет назад купались и без трусов, чтобы матери не задали трёпки из-за налипшей на портки тины, но то они были совсем мальцами, а теперь им, как-никак, уже по девять, а Витьку и все десять – мужики!

Дурачок Толик вылез из воды последним, демонстрируя рыбку в самой грязи у берега и радостно скалясь всеобщему вниманию.

Серёга презрительно фыркнул и отвернулся.

– А слабо на тот берег переплыть? – вдруг спросил Шураня, швырнув в дурачка початок рогоза.

Толик вздрогнул и поднял голову.

Серёга посмотрел на Шурика удивлённо: пруд в этом месте был не широким и мелким, но старики божились, что где-то по середине имелся омут. Что такое омут, он точно не знал, но само слово звучало пугающе.

– Слабо, да? Сдрейфил? – подначил Шураня, отвернувшись от Серёгиного взгляда.

– Да куда ему, дауну! – презрительно подхватил Витёк.

– Да! Дурачок ты, Толик, слабак! – обидно захохотал Шураня.

На дауна Толик оскалился – знал, что обзываются. Прокашлял невнятно что-то в ответ, мол, сам ты дурак. И полез в воду.

Серёга пхнул приятеля в бок – хватит, поржали, и довольно. Но Витёк отмахнулся досадливо – не мешай!

Толик, покачивая руками, будто коромысло нёс, медленно дошёл до середины пруда – тут воды ему было по пояс, и робко поплыл. Точнее, истерично заколотил ногами и руками, будто масло из воды сбивал.

– Во дурак! – восхитился Шурик. – И ведь переплывёт!

Серёгу кольнула зависть: стрёмно будет, если дурачок Толик первым из них переплывёт пруд.

Только чуда не случилось: метрах в двадцати от дальнего берега Толик нырнул, вынырнул, потом нырнул ещё раз и пропал. Витёк приподнялся на локтях – дауна не было.

– Эй. – тихо позвал Серёга. И крикнул громче: – Эй!

Они вскочили на ноги, жадно вглядываясь в водную гладь.

– Утоп, что ли? – тихо спросил Шураня.

Они в панике забегали по берегу и заорали, а Витёк залез в воду по самую грудь, выкрикивая имя идиота.

На крики прибежали пастухи.

Достали Толика только через час…

Конечно, их никто не винил: чего взять с дурака? Попёрся в воду, не умея плавать, вот в омут и утянуло, спасибо, хоть мать освободил, теперь вздохнёт спокойно, поживёт без лишнего рта. Напротив, похвалили даже, что не растерялись, – ага! – догадались взрослых кликнуть, а не самим на выручку лезть. Пожалели, посетовав, что пришлось им, мальцам, стать свидетелями такой трагедии.

На поминки всё село собралось, понятное дело, не из-за утопшего дауна, царствия ему небесного, конечно! а из-за матери его, через которую все сельчане прошли, и никто худого слова не мог сказать. Ну, местные алкаши, те, конечно, на халявную выпивку сползлись.

Прасковья Петровна во главе стола сидела, тихонько улыбаясь, и медленно раскачивалась, глядя в пространство над головами. Встрепенулась только на них с Шуриком и Витьком, вскочила, покачнувшись, усадила рядом с собой, возле фотокарточки утопленника, блинов подкладывала, говорила ласково, по плечам и спинам оглаживая. Друзьями Толичкиными звала. Серёге те блины в глотку не лезли, не смотря на мёд. Ерзал на стуле, сухо сглатывая, на фотографию Толикову косился, и улучив момент, ускользнул вон.

Виталик

1992

Милый Людочкин друг, дальнобойщик Геннадий, давно приютил у себя свою зазнобу. Виталику он не обрадовался и с первого дня общежития прозрачно намекал, что не намерен терпеть и тем более кормить здорового лба. Угрожающе шевеля мохнатыми бровями и заправив большие пальцы волосатых рук за пояс засаленных треников, он раскачивался с пятки на носок, стоя посередине запущенной, но собственной кухни, и популярно объяснял, обращаясь исключительно к матери, – Виталик понимал, что на самом деле – к ему, что мальчик-переросток давно должен жить собственной жизнью.

Людочка робко возражала, что жить-то как раз и негде, но крокодил Гена, возмущённо раздувая волосатые ноздри, попытки возражения пресекал на корню. Людочка, сама теперь бесправная приживалка, спорить не решалась.

Несколько раз Виталик ночевал у знакомых и бывших одноклассников, намеренно засидевшись допоздна и под этим предлогом. Но номер этот долго не прокатывал и, перебрав немногочисленных знакомых по второму кругу, он вернулся к матери.

Дверь открыла Людочка, охнув-всхлипнув и взмахнув руками – взгляд автоматически зафиксировал на маменькином запястье желтоватый синяк, – но внутрь не пустила, застенчиво запахивая на груди коротенький халатик, пугливо кивнула за спину, откуда тотчас же раздался недовольный рык милого друга – "мохнатого шмеля", как про себя окрестил отчима Виталик. Быстро шепнула:

– Сынок, я сейчас, минуточку, подожди тут, – и скрылась за дверью, откуда тотчас же раздались голоса, виноватый женский и недовольный мужской.

Через несколько минут дверь осторожно скрипнула, из щели блеснули виновато маменькины глаза и Людочкина рука сунула Виталику небольшой свёрток.

– Прости, сынок, всё, что могу…

Виталик послушно принял свёрток и медленно спустился по ступенькам.

– Сынок! – крикнула Людочка в поникшую спину.

Он обернулся.

– Ты б это…к отцу сходил. Всё же родная кровь. А сюда не приходи больше. Не надо.

Дверь в маменькин мир захлопнулась.

В свёртке обнаружились деньги, немного, но при скромной жизни на пару месяцев.

Первым порывом было гордо вернуть деньги и Виталик уже начал было пропихивать свёрток в замятую узкую щель почтового ящика с полустёртой цифрой двенадцать. А потом передумал и сунул в карман.

***

Вот уже несколько минут он топтался в нерешительности перед дверью квартиры номер пятьдесят восемь. Дверь была добротная, металлическая, с новенькой блестящей жестяной табличкой. Пару раз заносил руку к звонку, но оба раза опускал, не нажав. Уже развернулся было уйти, да тут на лестнице послышались шаркающие шаги. Он решительно надавил на пипочку звонка и услышал внутри квартиры переливчатую мелодию. Выждал несколько секунд, в тайне надеясь никого не застать, но тут внутри зашебуршились замками. Дверь приоткрылась на длину цепочки.

– Здорово, батя, – сказал Виталик в щель.

– Здравствуй, сынок, – не сразу отозвался мужчина с покрытым седым пеплом золотом волос, подслеповато щурясь в темноту подъезда.

– Добрый вечер, Валентин Семёныч, – подхватил из-за спины Виталика дребезжащий старческий голос.

– Добрый, Раиса Степановна, – сладко ответил отец, быстро скидывая цепочку и втаскивая блудного сына внутрь, подальше от любопытствующих глаз.

Виталик жадно хлебал ароматные щи, украдкой оглядываясь и слушая суетливую болтовню отца. Судя по ней, всё у бати в жизни удалось. И действительно – новая семья в новой квартире, новая клеёнка в мелкий цветочек, новая мебель и ремонт, и даже новый сын, возвышающийся королём над общим столом на новом детском стульчике. Он же, Виталик, нежелательный элемент, осколок прошлого, никак не вписывался в этот новый мир. Он вопросительно кивнул на пацана, подняв левую бровь.

– Сынок, познакомься – это Илюша, твой братик, – спохватился батя.

Новый брат в данный момент увлечённо, крупными мазками импрессиониста размазывал пустышкой по пластиковому столику остывшую манную кашу, улыбаясь Виталику малозубым слюнявым ртом. Батя резво поднялся, отобрал пустышку, вызвав приступ бурного возмущения у её владельца, и, тщательно обмыв под краном, воткнул младшенькому обратно в рот.

– Ну а вы-то как? Мама?

– Мама хорошо, – уклончиво отозвался Виталик, откладывая ложку.

В кухню впорхнула девушка чуть старше его – новая батина жена. Мачеха, получается, хмыкнул Виталик про себя.

– Ещё щей? Может, котлет вам разогреть? – вежливо, но без особого тепла, спросила хозяйка, стрельнув обильно подведёнными глазками в сторону пасынка.

Виталик отрицательно помотал головой. Батя нежно притянул к себе жену и влажно чмокнул в гладкую розовую щечку – Виталика передернуло от отвращения.

– Спасибо, Людочка, ступай, отдохни, мы тут сами похозяйничаем, по-мужски.

Батя легонько подпихнул нью-Людочку, успевшую бросить на Виталика торжествующе-настороженный взгляд, к выходу из кухни и спросил:

– Поздно уже, может, заночуешь?

Он не без злорадства согласился, понимая, что вопрос был задан из чистой вежливости.

Когда проснулся, бати уже не было – отбыл по месту службы. Людочка в отсутствие супруга особого радушия не изображала, но завтрак – тройную глазунью – сообразила. Сама сидела напротив, на стульчике, бесстыже сверкая голыми коленками. Он быстро поел, подобрав растёкшийся желток хлебом, кивнул юной мачехе и покинул батин дом.

Сергей

1994

Серёга вышел из кабинета транспортной милиции на железнодорожном вокзале Приволжска – забегал с оказией к старому корешу по Школе милиции, Димке Ковтуну. Виделись они не так часто, как обоим бы хотелось, и сейчас пересеклись буквально на полчаса: ожидался московский скорый, Димке пора было принимать.

Он быстро шагал по платформе, глядя на красный семафор, предупреждающий о прибытии состава. Платформа заканчивалась метров за сто от здания вокзала, где толкалась пёстрая толпа встречающих, отъезжающих и провожающих. Он жадно втянул ноздрями запах креозота, с детства будивший в нём страсть к приключениям, сулящих поездами, о дальних далях и неизведанных местах.

Краем глаза он заметил что-то инородное на кровеносной системе железнодорожных путей и резко развернулся. Инородной была маленькая фигурка сгорбленной женщины. Видимо, переходила пути и силы кончились, или чемодан застрял, решил Сергей. А может, давление скакануло.

– Ты чего тут, мать? – спросил он у старушки сверху. – Давай помогу.

Никакого чемодана и другой поклажи у бабульки не было. Она подняла на Серёгу пустые безумные глаза, глядя сквозь него, и ничего не ответила, только сжалась и уменьшилась в размерах ещё больше.

– Эй, мать! – он сделал шаг вниз и решительно ухватил старуху за локоть – по рельсам уже пошла сердитая вибрация приближающегося состава, не до церемоний. – А ну-ка пошли!

Ему пришлось буквально тащить её, унося подальше от путей. Бабулька обмякла, не сопротивляясь и не помогая, лишь слабо перебирая заплетающимися ступнями в чёрных кожаных тапках. Он втянул старушку на перрон и шумно выдохнул: мимо с угрожающим гулом и лязгом пронесся скорый, обдав их жарким ветром, и прижал её к голову к груди – всё равно рубаху теперь в стирку, вся спина вспотела от волнения. Старушка обмякла, крупно затряслась, дрожа руками и головой, и судорожно всхлипнула.

– Так, – сказал строго, поглаживая дрожащую узкую спину. – А теперь рассказывай, мать.

***

– Было наше – стало ваше! Было ваше – стало наше! – азартно орал Бурят.

Вообще-то никаким бурятом он не был, а был казахом и в Приволжск прибыл из скучного Уральска, а Бурятом прозвали из-за круглой бритой башки и узких пронырливых глаз в припухших веках. На Бурята Славик крысился, но знал, что за глаза его продолжают так звать, несмотря на щедрые подзатыльники. С другой стороны, не самое обидное прозвище, если рассудить.

Сзади на плечо легла тяжёлая ладонь.

– Побазарим? – ласково спросил Серёга, дыхнув в ухо морозной мятной свежестью и быстро удалился, свернув за трансформаторную будку.

Вот всегда подкрадывается, как чёртов кот! Славик, скиснув лицом, кивнул напарнику и свернул следом за ментом за кирпичный угол.

– Я те, гнида, чё говорил? – участливо поинтересовался мусор и быстро схватил Бурята за горло жёсткими длинными пальцами.

– Чё? – тупо просипел Славик и тут же разозлился на себя из-за собственной трусости.

– То! – выплюнул Серёга. – Бабок и детей не трогать, работать только с приезжими!

– Да я и не трогал! – заныл Бурят.

С приезжими много наработаешь, ага – у них же тут мировая культурная столица, Казанский вокзал!

– Да ну? А чё тогда я вчера бабку с путей снял, которая месячную пенсию у тебя, скотина, просадила?

Славик честно напряг память, аж круги цветные перед глазами пошли, и вспомнил давешнюю сухую старуху, робко зашедшую с чирика и просадившую сотку. Ясен пень, дура эта тоже вначале «выиграла», аж подряд два раза, хохотнул он про себя. Наташка, изображавшая в их бизнес-трио случайную прохожую, ахала, завидовала, картинно всплёскивала руками и подначивала, мол, раз попёрло, никак нельзя такую возможность упускать – новичкам всегда везёт! Переигрывала, конечно, зараза, но у нас тут и не Большой театр, не большого пошиба ценители."Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!".

Славик внимательно наблюдал, как раскраснелось от единственной в скудной на подарки жизни удачи мятое бабкино лицо – аж помолодела! как искра азартная в выцветших глазах зажглась – всё, сожрала наживку, подсекай! Он и подсёк: как только та, поборов-таки жадность, намылилась было с малым выигрышем смыться, объяснил, что по правилам теперь его очередь отыгрываться. Ну и отыгрался, ясен пень – выпотрошил начисто, как куря, уж будьте уверены.

Десятки терпил потом подходили-уходили, топтались возле заветного стола «удачи», и весь день в прогал между человечьими телами видел он её, тяжело привалившуюся спиной к ржавому забору, до вечера самого. Молча стояла, рыдать-скандалить, как другие, не пыталась – без толку, да и сама виновата – но глаза мозолила, на нерв, зараза, давила. Он уж собирался Витька послать, чтоб проводил по-хорошему, чтоб не смущала честной народ своей кислой рожей, да тут она и сама от забора отлепилась, ушаркала: бросил взгляд в очередной раз – всё ж-таки раздраконила, разозлила, зараза, – всё, нет её. И далась менту эта бабка, родственница что ли какая?

– Так она сама привязалась: хочу поставить-хочу поставить! – завёл напёрсточник.

Дышать стало труднее.

– Ответ не правильный! – спокойно ответил мент.

Бурят и сам уже понял тактическую ошибку.

Повинился, выдавил:

– Виноват, Серый, не досмотрел, больше не повторится.

– Смотри, – сурово ответил мент. – Последнее китайское предупреждение, ты меня знаешь.

И разжал пальцы. Бурят судорожно, со всхлипом, вздохнул.

Мент вынул из кармана белоснежный платок и тщательно, один за другим, вытер каждый палец на руке. Артист, ёпт! – с ненавистью подумал Славик. Неторопливо развернул упаковку жвачки, вытянул две пластинки, одну сунул в рот, вторую протянул Буряту. Спросил дружелюбно, чёртов психопат, будто только что чуть до смерти не удушил:

– Будешь?

Славик жвачку терпеть не мог с тех самых пор, как вытянул ею пломбу из коренного зуба, а новую сразу поленился вставить, из-за чего и остался без зуба, но взял и засунул в рот.

Помолчали.

– Я п-пойду? – спросил робко.

– Вали, – благосклонно позволил мент.

Славик, осторожно потирая помятую шею, медленно двинулся прочь.

– Стой! – окликнули сзади.

Мысленно чертыхнувшись, неохотно обернулся.

– Две сотки с тя, Бурят, – лениво процедил опер.

– За что, Серый?! – удивлённо заканючил Славик. – Я за этот месяц всё отдал!

– Одна за бабку – я ей пенсию проигранную за тебя вернул, вторая – штрафная, за моё личное беспокойство. Сам знаешь: время – деньги, а мы же с тобой деловые люди.

Он подмигнул и вытянул руку ладонью вверх, ни секунды не сомневаясь, что Бурят вложит в неё купюры. Славик и вложил, ясень пень.

Собрался было отчалить, и тут мент доверительно сообщил:

– Забавная история со мной на днях случилась…

Славику делать нечего, обернулся, сделал вид, что интересна ему дурацкая ментовская история, что б его черти драли.

– Приезжаем, значит, на вызов с Андрюхой, а там три живых бугая лет по двадцать и четвёртый – жмурик. На башке гематома, рёбра сломаны. Ну, мы их всех троих и запаковали: налицо тяжкие телесные, повлекшие смерть потерпевшего.

– И чё? – подобрался Бурят, не понимая, каким боком относится к нему неизвестный жмурик. Подставу почуял, напрягся.

– Ты погоди, дослушай, не суетись под клиентом, – остановил его мент.

– Дальше самое интересное началось. Вызываю фигурантов по одному, а они в уши льют: пришел, мол, дружбан с Афгана, живой-здоровый, ни царапины. Везунчик! Как такое дело не отметить? Подались в пивнуху, по кружечке-другой опрокинули, стоят на улице, ржут конями, прощаются. А этот, афганец-то, возьми и закашляйся ни с того, ни с сего. Они его, как положено, по спине похлопали, – не помогло. Еще похлопали – хрипит кореш, синеет уже. Тут один самый умный догадался перевернуть его вверх ногами и потрясти. Сделали. Пока переворачивали, пару раз башкой об асфальт приложили – выпили же, да и здоровый он, афганец-то. Был. Не помогло потому что, так и задохнулся.

И вот заливают они мне эту сказочку на голубом глазу, прикинь! Да так складно, будто ни один день репетировали.

Наши уже звереть стали – групповуха ж с отягчающими и несознанка! и тут приходят результаты вскрытия… – тут мент сделал паузу, любил, гад, театральные эффекты! – асфиксия, жвачка закупорила дыхательные пути.

Славик настороженно молчал, только бровь поднял вопросительно. Мент улыбнулся в последний раз, жвачку из рта вынул, приклеил у того над башкой на красный кирпич и ответил на невысказанный вопрос:

– К чему это я? Хрупок человек и судьба несправедлива: всю войну пацан прошёл, а погиб не от пули душманской, а дома, от крохотного комочка каучука.

Лицо его без глуповатой неуместной улыбочки разом зачерствело, кожа натянулась и взгляд сделался тяжёлым и тусклым, как свинцовый припой. Да ему ж за тридцатник хорошо! – сообразил Бурят, всегда считавший мента щенком безобидным и не особо умным к тому же.

– Так что береги себя, Бурят, – закончил жёстко.

Дружески похлопал по плечу, как ковёр выбил, аж хрюкнуло что-то в груди. Круто развернулся и быстро пошёл прочь, кроссовки белоснежные замелькали, ноги длинные, чисто аист!

Ну точно, родственница! Бабка или тётка какая-нибудь. Вот же влип, ругался на себя Славик, возвращаясь на точку. Такой запросто закопает, как пить дать! И искать никто не будет – а кому искать-то, он же сам и мент!

Да уж, не задался денёк с самого утра, весь рабочий кураж обломал волчара проклятый, хоть совсем сворачивайся.

Виталик

1992

Библиотека закрывалась, о чём напомнило недвусмысленное «кхм-кхм» библиотекарши Светланы Михайловны, громко произнесённое прямо над ухом. Звук этот в тишине читального зала был неожиданно резким и неуместным, как в доме покойного. Но если в библиотеке тишина была необходима, дабы не отвлекать читающих, погружённых в иные миры, то почему при умершем принято говорить шёпотом, подумалось Виталику некстати? Как будто окружающие боятся разбудить разговорами усопшего, а то, не приведи бог, встанет да выговорит: зачем потревожили? Разве не всё равно умершему, как громко говорят возле его тела?

К Виталику в библиотеке давно привыкли и терпели, но, он чувствовал, начинали коситься. Особенно не люб он был Светлане Михайловне, окрещенной им Мухоловкой, молодящейся даме средних лет со странной фигурой мультяшного персонажа – бочкообразное тело на тоненьких ножках – ибо он всё больше и больше стал походить на того, кем и являлся – человека без определённого места жительства, изгоя, смущающего своим существованием честную публику. Ухаживать за собой становилось труднее и он совершенно зарос, а лицо не по возрасту состарилось, задубленное морозом и солнцем. Он подозревал, что, помимо внешних изменений, не входил в число интересующих Мухоловку особей мужского пола: слишком юный для партнёра и слишком старый для материнских чувств.

Он смущённо улыбнулся и распрощался с девочками, младшей из которых минуло лет сорок, напоследок вдоволь напившись в библиотечном туалете.

На выходе из здания он зацепился глазами за заголовок «Курсы скорочтения». Плакат обещал студентам, что научит их читать ещё быстрее. Виталик удивился: есть ли на свете что-то более бессмысленное, чем скорочтение? Разве что курсы быстроедения, скоросекса или короткометражные фильмы. Чтение – это же удовольствие, его, наоборот, хочется растянуть как можно дольше, а тут люди предлагают скомкать кайф от хорошей книги. Не хочешь читать роман – читай аннотации. Или рассказы. У него самого была противоположная проблема – он читал слишком быстро, по роману за пару-тройку дней, и страдал от нехватки хорошей литературы.

В читальном зале он проводил целые дни, наслаждаясь его теплом, пыльным книжным запахом, тихим уютом и книгами. Любовь к литературе в нём не смогла убить даже школьная русичка, заставлявшая читать наизусть описания образов героев романов и, закатывая глаза, объяснявшая аудитории, что именно хотел сказать автор "между строк". Виталика забавляла её уверенность в бесталанности классиков, неспособных рассказать всё, что необходимо, в самих строках, и нуждающихся в переводе смыслов своих произведений местечкового школьного учителя.

Ночевал, пользуясь хорошей погодой, в заросшем городском парке на дальней скамейке в кустах. Здесь же, в парке, находилась разливайка, где трудилась Наташа: молодая вдова ухаживала за парализованной матерью. У старушки был ещё и сын, но досталась она одинокой дочери, у сына-то семья, а она – одна, чем ещё-то ей и заниматься, кроме мамы. То, что на инвалидскую мамину пенсию прожить вдвоём невозможно, никого не беспокоило, вот и крутилась Наташа, как белка в колесе. Виталика горемычного она привечала и жалела, подкармливала пирожками с жидким чаем и заветренными бутербродами – другой еды в рюмочной не водилось, сюда приходили не поесть, и пускала обсохнуть и погреться у еле живой батареи. Контингент пивнушки был таков, что бездомный не особенно выделялся на общем фоне и ничьего взгляда не привлекал и не оскорблял.

Виталик в ответ помогал, чем мог: выносил мусор и помойное ведро чистил снег, усмирял перепивших посетителей, впавших в буйство, и присматривал за заведением, когда Наташа – через каждые пару часов – бегала домой, через парк, переодеть и покормить лежачую мать. Пару раз Наташа даже водила его домой, помыться и привести себя в порядок, игнорируя настойчивые предостережения родных и друзей – мол, не известно, чего от него ждать, человека без дома и наверняка – моральных принципов, убьёт и ограбит, как пить дать, и за меньшее убивают, времена-то какие.

Втайне от хозяина пивнушки Наташа калымила: приносила и разливала посетителям с наценкой собственную водку, зарабатывая на этом нехитром обмане несколько рублей, из которых, случалось, перепадало и Виталику. Работала она сутки через трое и расписание это Виталик всегда помнил и держал в голове.

Однако лето катилось к закату, близились холода, которые нужно было где-то переждать. Пора было искать пристанище на зиму.

В рюмочной же судьба свела Виталика с Русланом.

***

Наследник отцовой «копейки», Руслан промышлял сбором металлолома. Ну как сбором: кражей.

Так же, как Виталик, был он безработным, зато имел аж два дома и жил сразу на две семьи, в каждый из которых подрастало по сыну.

Законную жену не любил, женился, по его словам, по залёту, но бросить не мог из чувства долга, ибо жена Ольга была женщиной слабой и в быту совершенно беспомощной. Незаконная же супруга Лена женщина была хоть и любимая, зато сильная – тянула сына, трудилась на две ставки. Так и метался между семьями, от истерики к скандалу, туда-обратно.

Виталика позвал в напарники, поскольку лом был тяжёлым, а работа – опасной. А чего бомжу терять? Если поймают, хоть казёнными жильём обеспечат. Условились, вдруг чего, что Виталик один промышлял, никого не видел, ничего не слышал.

Трудились они в промзоне, воруя канализационные люки и провода, снимая шпалы с заброшенных заводских путей и всё, что плохо лежит, нужное и ненужное. Иногда брали в долю Колясика, обитавшего в дачном домике с вечно брюхатой малозубой подругой Ленкой. Устроился Колясик недурно: летом воровал и продавал клубнику и другую зелень с соседских участков, ломом же промышлял круглый год: днём высматривал, где что плохо лежит, а ночами они втроём это грузили в «Копейку», тяжко припадавшую ржавым брюхом к самой земле.

Как-то вечером заявились к Колясику без договорённости, с оказией – забирали водяную ёмкость, решили наведаться на чай…

– Кто там? – крикнула Ленка из-за двери.

– Мы это, Лен. Колян дома? – отозвался Руслан.

– Нет его, отошёл, щас вернётся, – сообщила, запыхавшимся голосом, всё так же, через дверь.

Они потоптались на крыльце, удивлённо переглядываясь.

Колясик появился минут через семь, странно смутился, завидев гостей, забегал глазами, прислонил к забору лопату с налипшими земляными комьями, фальшиво обрадовался, захлопал ладонями по бёдрам, как заполошная наседка:

– О, какие люди! – сунул по очереди потную ладонь.

Виталик с Русланом переглянулись ещё раз: не нужно было быть Станиславским, чтоб не поверить в наигранную Колясину радость. Впрочем, мужиком он всегда был мутным.

– Может, в дом пригласишь? – насупился Руслан – моросил дождь, и они успели конкретно вымокнуть.

– Ща-ща, минуточку, – залебезил хозяин, приоткрыл дверь и юркнул внутрь. Один. Оставив на пороге дорогих гостей.

За дверью послышалась возня, шорохи и быстрый шёпот.

– Линять надо, Виталь, нюхом чую – подстава какая-то, – тихо сказал Руслан.

И тут дверь, наконец, распахнулась.

– Проходите, проходите, ребятушки, – лучился гостеприимством Колян. – Уж простите, что на пороге держали – не убрано тут у нас.

Виталик удивился ещё пуще: не убрано?? с каких это пор неряху Коляна стали беспокоить подобные мелочи? Да и Ленка была так себе хозяюшка: жили они, как в хлеву, курили дома, окурки бросали прямо на пол, зимой и летом ходили по дому в уличной обуви, а иной раз в ней же валялись и на постели… В замызганных тарелках засыхали остатки еды, кровати никогда не заправляли, и вот, надо же! – "не убрано у них"!

Настороженно подсели к шаткому столу. Колян вился лисьим хвостом, Ленка старательно улыбалась с кровати деревянной улыбочкой.

Виталик исподтишка оглядел знакомую каморку и вдруг увидел под кроватью тряпки в бурых пятнах. Тряпки были наспех затолканы вглубь и замаскированы свисающим одеялом и Ленкиными ляхами в прожжённых болоньевых штанах.

Сердце тяжело толкнуло и задрожало. Странное поведение хозяев, лопата – всё мгновенно сошлось: убили! Взгляд заметался по комнате, быстро выхватил детали: накинутое на кровать покрывало, пятно на половицах, Ленкино синевато-белое лицо, подрагивающие руки…живот! Его не было!

Он сглотнул и глухо спросил:

– Как дела?

– Хорошо всё, Виталик, всё путём, – отозвалась приторно-весело. – Да и какие наши дела? Ешь, пей да спи.

С готовностью зажрал Колян, будто выдал на сцене заготовленную реакцию.

– А живот твой где? – резко спросил Виталик.

Ленкин взгляд затравленно метнулся с Виталика на Руслана, а потом – в сторону мужа.

– Ка..какой живот?

– Твой. Ты же беременная была. Родила? – спросил Руслан хмуро. Смекнул, молодца, похвалил про себя Виталик.

– Родила, Русланчик, родила, дело-то женское, – перехватил Колян инициативу, – не нашего ума дело.

– А ребёнок где? – не отставал Виталик.

Колясик помрачнел, отяжелел взглядом, улыбочка сползла с лица.

– Помер. Хоронить вот ходил. Горе у нас большое с Ленкой. Дочка у нас померла.

И картинно пригорюнился в ожидании сочувствия.

Руслан набычился, процедил с ненавистью:

– Померла до того, как ты её похоронил, или после?

– А тебе что за беда? – ощерился Колян.

Заорал, пенясь слюной, перешёл в нападение:

– Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь!

Виталик привалился к стене. В ушах у него зашумело, залило красным глаза, ослепляя, он тяжело задышал, рванул ворот куртки.

В голове зазвучал давно забытый дискант соседского пацана, Пашки:

– Веталь, Веталь, беги домой – там ваша Мурка котят принесла!

Имя своё он с детства терпеть не мог: жидкое, как манная каша с синим смородиновым вареньем; визгливое, как дверь в старую кладовку: Виитаалий. Тьфу! Поэтому друзьям-пацанам представлялся коротко- ВЕталь или Вит. Тоже, конечно, не предел мечтаний, но уж что имеем.

Виталик тут же понёсся смотреть, закинув в траву самодельный лук со стрелами, хоть и не понял, откуда именно Мурка принесла котят.

Бабуля стояла у катуха, сливая воду из помойного ведра. Вокруг её ног вилась пушистой верёвкой Мурка и истошно орала.

– Ба, где котята? – весело завопил ещё издали.

– Ась? – развернулась та, заводя ведро за спину.

– Котята где? – крикнул снова.

– Котята-то? – смущённо пробормотала бабуся, отодвинув ногой Мурку. – Да тута они, – и неуверенно покосилась на ведро.

В ведре? – удивился про себя Виталик. Зачем же котят в ведро, там жёстко и холодно? в корзинку бы надо. Или в коробку. Уж он сейчас соорудит им гнёздышко, пообещал себе, распираемый от восторга!

И тут увидел.

Мокрой кучкой они лежали на дне, трёхцветные, в мать. Кошечки, значит, котики трёхцветными не бывают, механически отметил про себя.

– Ты…ты что сделала?! – брызнул он словами вперемешку со слезами, бросаясь к ведру, выдирая его из крепких бабусиных рук.

– Дык, а что с ними делать-то? – виновато удивилась бабушка, выпуская дужку. – Куды ж их девать?

– Так нельзя! Нельзя так!!! – отчаянно закричал он, склоняясь над ведром, тщетно тормоша ещё мягкие, но уже холодные тельца.

Равнодушное чрево ведра рупором множило его крики.

– Да как же нельзя? – поразилась бабуся. – Почему?

Виталик замер и изумлённо уставился в доброе бабушкино лицо. Почему? Вопрос был глупый, неуместный и ответить на него было нечего, потому что и не надо: каждый и так знает, почему!

Виталик изумился, как можно не понимать таких элементарных вещей, понятных даже детям, и подозрительно смотрел на бабушку – смеётся она, что ли? Но бабушка не смеялась, а выглядела расстроенной.

Он так же понял, что огорчилась бабушка не из-за того, что натворила: она переживала лишь за то, что огорчила его, Виталика, заставшего её за этим обыденным занятием, отчего-то таким значимым для него.

От этого открытия и от вида котят, всего полчаса назад бывших забавными живыми существами, а теперь ставшими просто мусором, Виталик застонал, напугав бабушку до полусмерти, а внутри у него сделалось муторно, холодно и склизко, словно он наглотался прудовых лягушек.

– Потому!!! ПОТОМУ! ЧТО!! НЕЛЬЗЯ!!!– выпалил он горько, сам понимая, что неубедительно, отвернулся и бросился прочь, брезгливо уворачиваясь от ловящих бабушкиных рук.

Бабусю он потом ненавидел целых три дня, смотреть не мог на её знакомое лицо, крупные кисти с толстыми узлами тёмных пальцев, топившими в ведре котят; на выцветший самошитый ситцевый передник и тем более – в родные голубые глаза с красными прожилками сосудов. Но юность быстро затягивает раны, и он простил.

А потом забыл – к домашним животным в селе традиционно относились просто: нарочно не обижали, но и не баловали: собаки и в лютые морозы ночевали в будках на цепи, кошек впускали в дом только поесть нехитрой еды со стола, отпаивая парным молоком только редких кошек-крысоловок, а новорожденных котят и кутят просто топили или выкидывали в посадки, регулируя поголовье без сантиментов.

Так что объяснить бабушке, почему вдруг нельзя делать то, что десятками лет делали все вокруг, не считая зазорным, да и вообще не придавая особого значения, а сегодня вдруг стало аморальным, не было никакой возможности. И собственное бессилие, и её искреннее недоумение убивали.

И вот сейчас, сидя на шатком стуле в прокуренном щитовом домике, вдруг вспомнил. И снова в животе завозились мерзкие лягушки, заскребли склизкими лапками, раздирая изнутри душу и внутренности, так, что хотелось скрутиться в тугой клубок и выть, выть часами, не останавливаясь, выть и крушить всё вокруг в бессильной ярости. И снова он не мог найти слов, объяснивших бы Колясе, почему. И вдруг Виталик нашёл верное средство и от собственной непереносимой боли, и от Колясиной непроходимой глупости: надо было просто схватить сволочь за горло и долго бить о дверной косяк, колотить круглым крепким затылком, ухом, виском, пока не отпустит невыносимая боль, пока не поймёт сам Колясик – ПОЧЕМУ!

Колотить Колясю о дверь он не стал, хотя бы потому, что были они в разных весовых категориях, и преимущество было явно не в пользу Виталика, да и Ленка, несмотря на плохое самочувствие и слабость бабой была крепкой и мужика своего в обиду бы не дала. Но сама мысль об этом принесла некоторое облегчение.

Сказал глухо:

– Ты бы мог его на остановку подкинуть, заводские б на смену пошли, подобрали. Или к магазину.

– Де ты тут магазины увидал? – ощерился Колясик – Больно умные все!

Но Виталик уже видел, как в тусклых глазах подельника разгорается огонёк сомнения, и от души пожелал, как проклял, чтобы жёг этот огонь их с Ленкой до самой смерти, чтоб выжег изнутри гнилые души, спалил к чертям чёрные сердца.

Они с Русланом быстро встали и вышли вон, шарахнув дверью.

Потом Руслан долго плакал, жалел, что не попытались откопать младенца, вдруг ещё живой был – Виталик успокаивал, что уже не стоило. Он уговаривал, объяснял и кивал, борясь с тошнотой. Проиграл.

Утихнув, Руслан проговорил:

– Знаешь что? Я ведь с ними года два знаком, Ленка всегда с животом была. Мне и в голову не приходило, что пора бы уже ей и родить, что столько не носят.

Виталик застонал и быстро открыл дверь "копейки" – его снова вырвало. Напарник протянул ему промасленную тряпицу – вытереть рот, и мрачно сказал:

– Не первый это, Виталь. И не последний.

И задумчиво пообещал:

– Подожгу я его. Машину подальше оставлю, чтоб мотор не услыхали, дверь подопру и подожгу тварей. Нынче же ночью и сделаю.

Виталик понял: подожжёт, не брешет. Чего греха таить: идея эта в первую секунду пришлась ему по душе, показалась справедливым возмездием. И внутренняя боль кричала и требовала действия. Он сделал несколько глубоких вдохов и выходов и сказал тихо:

– Нельзя так.

– А как?! – в бешенстве заорал Руслан, с силой врезав кулаком по рулю. "Копейка" жалобно вскрикнула. – А детей убивать можно??!

– Никого нельзя, – тихо ответил Виталик. – Не потому, что их можно простить – потому, что сам себя потом не простишь…

Они посидели в угрюмом молчании, тяжело дыша. Окна машины запотели, отрезая их от всего мира.

– В милицию лучше позвони. С автомата. Пусть их закон накажет, – придумал, наконец, Виталик.

Руслан угрюмо молчал. Позвонил ли он в милицию или решил сделать по-своему, следуя зову горячей татарской крови, он так и не узнал: больше они не встречались.

Ходили слухи, что взяли вскоре Руслана на ломе, вдогонку навесив на бедолагу все нераскрытые висяки за несколько лет. На несколько лямов заводских хищений «раскрыли», даром, что на заводе собственная служба безопасности и ходу им с Русланом, как и другим посторонним, на территорию никогда не было.

***

Маменька протягивала тяжёлую миску с беляшами:

– Поставь-ка на стол, сынок, – просила ласково.

У Виталика аж слюнки текли от беляшиного густого духа, не утерпел, отхватил горячий бок, прижимая тёплую миску к рёбрам. Сок так и брызнул по нёбу! И тут же поплатился за своё нетерпение – бок взорвался резкой болью.

Виталик распахнул глаза и подскочил, не понимая, где он и что происходит.

– А ну пшшёл отсюда, говорю! – прилетело сверху.

Над ним, играя перекошенным от ненависти лицом, нависал здоровенный монголоидный бугай в шапке с надписью Russia.

– Весь подъезд загадили, дегенераты! – плюнул словами мужик.

Виталик испуганно вскочил на колени, с трудом продирая глаза:

– Я ничего не делал! Это не я!

Мужик ничего не слушал, крепко вцепившись в ворот старого пальто, с силой метнул Виталика на улицу, в мороз, больно пнув под зад.

– Ещё раз увижу – на себя пеняй! – пригрозил вдогонку.

Виталик не мог понять, почему его выгнали: вёл себя тихо, не гадил, не шумел, да его и видно-то не было под лестничным пролётом. Бабулька с нижнего этажа, правда, с вечера приметила, затормозила, посмотрела настороженно издали, как на гиену в зоопарке, буравя острыми глазками – пропал, решил Виталик. А потом молча развернулась и ушла. Вернулась через полчаса с отколотой на боку эмалированной миской горячего супа и ломтём белого хлеба.

– На-ка, – бросила сухо. – Голодный небось?

Виталик супа лет сто не ел, да ещё и домашнего! Он быстро покивал и, с благодарностью приняв еду, яростно заколотил ложкой, прикончив хлеб в два укуса. Бабулька, спасибо ей и за это, смотреть не стала, отвернулась деликатно, вроде как стены рассматривала исписанные и потолок с застарелыми потёками ржавчины. Молча забрала опустевшую посуду, ушла, загремев дверными засовами, а спустя некоторое время вынесла обжигающе горячий крепкий чай с сахаром. С сахаром Виталик не пил, но кобениться и обижать бабульку не стал – выхлебал. Бабулька молча приняла чашку, поджав губы. Поблагодарил от души, пожелал спокойной ночи. Старуха никак не отреагировала, захлопнула дверь, загремела засовами.

Только не очень ночка вышла спокойная.

Виталик вытащил из кармана мятую шапку, натянул на голову и побрёл вдоль дома, в метель. Сон на морозе как рукой стряхнуло, надо было срочно придумать, куда притулиться на ночлег.

Кто там из классиков врал, что смерть от холода – самая лёгкая, просто засыпаешь, и всё! Не обожаемый ли Джек ли Лондон? Вот бы этого умника сюда, на мороз, да в драных кирзовых ботинках! Просто засыпаешь, ага. Если бы! Тогда бы он давно уже сел на первую скамейку и заснул. Только на самом деле вначале у тебя медленно отнимаются конечности, костенеют пальца на руках и ногах, течёт изо всех лицевых отверстий и немеют щёки от жгучего холода.

Противно скрипя пенопластовым снегом, он споро обошёл несколько соседних домов, с торца которых, знал, были подвальные помещения, подёргал замки. На четырёх или пяти они были безнадёжно заперты, а вот на следующем повезло – замок был просто накинут дужкой на петлю. Виталик попробовал снять дужку, но багровые пальцы не слушались. Он долго отогревал их паром изо рта, потом просто засунул пальцы в рот, отстукивая промёрзшими ботинками чечётку. Осторожно потянул на себя дверь, прикипев мокрыми пальцами к железу, снял замок, оставляя на его ржавом теле белые кусочки кожи с отпечатками пальцев, и просочился внутрь, во влажную тёплую тьму подземелья. Спустился по ступенькам – их было одиннадцать, пересчитал по привычке – и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампа.

Вдоль дощатых дверей кладовых прошёл вглубь, в сердце подвала, в небольшой зал с земляным полом. Погасил свет. Сразу же обнажились звуки, ранее тщетно соперничавшие со зрением – непонятной этиологии шорохи, шелест, убаюкивающий звон воды, мерно капающей в дальнем углу подвала. Виталик давно заметил, что зрение – самое агрессивное из чувств, забивающее остальные, и самые стоящие мысли приходили ему в полной темноте.

По углам пищали, топотали крохотными лапками и возились крысы – соратники по несчастью, такие же отверженные нежеланные гости из параллельной вселенной, как и он. Как-то Виталик прочитал, что крыс в мире почти три десятка миллиардов, гораздо больше, чем людей, и живут они совсем рядом с нами, в тесном соседстве. А часто ли мы их видим? Горделиво считаем, будучи в подавляющем меньшинстве, что мир принадлежит нам одним. Особой любви к крысам Виталик не испытывал, но и врагами не считал, уважая их интеллект, сложное социальное устройство крысиного сообщества и их право на существование.

Отмороженные конечности мучительно заныли. Он скинул ботинки с носками, прижался ушибленным вредным гражданином боком к трубе, перемотанной стекловатой, и тихонько заскулил, растирая задубевшие пальцы. Пальцы отходили долго и болезненно. Замерзали они мучительно, а отогревались ещё больнее.

Виталик заснул с мыслью, что жизнь – это боль.

Утром его ждали хозяйственные хлопоты – нужно будет привести новую нору в жилой вид.

В этом подвале он счастливо провёл больше недели: вечерами, по темноте, натаскал с улицы тряпок и старых одеял, соорудил из ящиков стол. Днём спал, а ночью выбирался в туалет и растереть лицо снегом, возвращался и до утра читал, подсвечивая хрупкие старые страницы карманным фонариком, упивался чужими историями, более яркими и счастливыми, чем собственная.

В очередной раз собрался на выход, но дверь не подалась – видимо, жильцы, озаботившись сохранностью имущества, наконец-то навесили исправный замок. В надежде кинулся в другой конец – подвал имел два выхода, с обоих торцов дома, в темноте с размаху приложился лбом о низкую трубу, аж в глазах потемнело. Изнутри подпирало – с утра терпел! – но чуда не случилось, здесь тоже было закрыто. Застонал, закрутился, но что делать – справил нужду в дальний угол и вернулся в нору, успокаивая себя, что утро вечера мудренее.

Через пару дней, когда запасы еды, а главное – книг, оскудели, а двери так и остались закрытыми, задумался. Пошарил по углам, отыскал металлический прут и вскрыл кладовку. В первой не нашлось ничего интересного: санки с отломанной спинкой, детские лыжи и автомобильные колёса со стёртым протектором. Зато во второй на полках стояли варенья-соленья, а на полу покрывалась плесенью связка книг и журналов, перетянутая шпагатом. Книги, правда, были детские, но на безрыбье и рыба – колбаса. В углу валялась пыльная связка альманаха "Здоровье".

Он жадно набросился на журнал и успел пролистать несколько, находя у себя симптомы всех описанных там заболеваний, от простатита до ишемии. Спохватился, плюнул и переключился на "Сказки среди бела дня", язык которых его потряс своей свежестью и тонкостью.

На этих трофеях протянул ещё сутки. Однако бесконечно так продолжаться не могло, надо было что-то делать, ведь спускались в подвал не часто.

Он виновато вздохнул, вынул из кармана стёртый перочинный нож и пошёл вдоль труб. Нашёл ревизию, с трудом отбил вековую ржавчину с крепёжных болтов, выкрутил их ножом, выламывая ногти, и открыл крышку. Из трубы дохнуло гнилью. Скомкал надёрганный из ветхого пальто ватин и заснул внутрь. Поставил на место крышку и пошёл ждать утра, когда добропорядочные граждане начнут собираться на работу.

Через несколько часов услышал, как хлопнула подвальная дверь и по ступенькам загрохотали тяжёлые сапоги сантехников, вызванных жильцами квартир, где из унитазов навстречу доброму утру полило говно.

Осторожно выбрался из щели между кладовками, слушая отдалённый мат специалистов коммунальных услуг, и просочился вон.

Больше он в том дворе не показывался. Не потому, что его могли как-то связать с аварией – совестно было.

***

Как-то в универмаге, пробегая мимо витрины с развесными конфетами, он резко затормозил. Сладкого Виталик с детства не любил, с тех самых пор, как в два с половиной слопал в одного неосторожно оставленную предками початую банку сгущённого молока. Родители всполошились, усадили его в кресло и весь вечер щупали лоб и мерили температуру, ожидая, что придётся вызывать ребёнку Скорую, промывать желудок. Обошлось без Скорой, но тошнило Виталика ещё пару дней и всю тягу к сладкому как рукой сняло.

Однако эти конфеты в чёрно-красных тревожных обёртках были особенными. Одно за одним он выхватывал названия сладостей, и рот его непроизвольно растягивала кривая ухмылка: «Кафка», «Пушкин», «Бунин», «Блок», «Ахматова», «Набоков».

Похоже, кондитеры нашли отличный способ внедрить литературу в массы, прямо в самую глубь! Ничего, что немного альтернативным способом – главное, что всё-таки через голову. Виталик живо представил роскошную залу и празднично разодетых гостей, берущими двумя пальчиками конфетки с золочёного подноса. В голове зазвучали хорошо поставленные голоса:

– Как вам Набоков?

– Немного приторный, на мой вкус.

– Не желаете ли Кафку?

– Благодарю, я ещё Ахматову не переварил.

– А что вы можете сказать о Цветаевой?

– Слишком много горького шоколада и липнет к зубам.

– Взвесить вам граммов двести Пушкина?

– Нет, спасибо, со школы аллергия.

Не скрываясь, Виталик в голос захохотал над литературным каннибализмом, заставляя честную публику шарахнуться в стороны, подальше от странного прохожего – мало ли нынче сумасшедших?

Он повертел в руках сегодняшний улов – несколько книжек в аляпистых до пошлости мягких обложках. На одной кокетливо выгибала спину ярко крашенная блондинка низкой социальной ответственности с непомерно длинными сосками, на другой некто в чёрном крепко сжимал в мускулистой руке огромный пистолет. Он поморщился, но открыл первую, «Синие глаза» – в конце концов, книгу по обложке не судят, а «Тёмные аллеи» – тоже так себе название в плане коммерции.