Читать онлайн Анютка-малютка. Повесть бесплатно

Часть 1

Вжух, вжух, вжух, вжух – поскрипывает снег под легкими снегоступами, в тихом лесу звук разносится сильнее обычного и кажется, вся природа отзывается на эти звуки, звенит и плещется в своей зимней красоте и величественности лес, верхушки громадных сосен и кедров уносятся ввысь, в голубое, прозрачное небо, поддернутое дымкой от морозца и маревом солнца, застоявшегося в зимнем спокойствии.

Лес живет своей, никому неведомой жизнью, и ему все равно до одиноких путников, стылых еловых лап, раскинувшихся на морозе оголенных ветвей березок и осин. Ничего не должно нарушать девственного покоя спящего леса, застывшего в ожидании тепла и весны. Он, этот лес, уже живет этим ожиданием – когда придет долгожданное тепло и солнечные лучи заиграют ласково и с нежностью, переливаясь между ветвями деревьев, запутаются в первой весенней травке и дадут всему живому раскрыться навстречу этому весеннему теплу.

Но нет-нет, да нарушит лесную зимнюю тишину какой-нибудь нечаянный звук, например, скрип снегоступов деда Платона, который уже по привычке обходит с утра только ему одному знакомые тропы, проверяет расставленные силки – уж не попался ли какой зверек, нечаянно выскочивший на тропку, или птица, осевшая в кустах переждать утренний трескучий мороз.

Любит эту утреннюю пору дед Платон, когда звук шагов по снегу превращается в хруст, похожий на звонкий удар колокола. Этот морозный перезвон создает уникальную музыкальную композицию зимнего утра, потому что каждая снежинка под снегоступами ломается с особым звуком.

Сдвинув на затылок теплый треух, дед Платон поднимает взгляд своих выцветших светлых глаз к небу, смотрит внимательно из-под кустистых бровей, прислушиваясь, машет рукой в ловко подогнанной рукавице – долго простоят еще морозы…

Немного поблуждав по своим владениям, неспешно и легко бежит назад, в свою теплушку. С веселым лаем вслед за ним несется отчаянный пес Полкан с порванным ухом, черно-серая его спина мелькает средь деревьев, ветви которых покрыты слоем снега, образующим причудливые узоры. Некоторые из веток украшены сосульками, свисающими подобно драгоценностям, и дед Платон вспоминает, как мальчишкой казались ему эти сосульки самым лакомым угощением.

Добравшись до теплушки, он вынимает из проушин палочку – от кого тут, в лесу, ему стеречься – и входит в дом. Хотя, если подумать, было раз, что и голодный медведь в избу заглядывал, искал, видать, чем бы поживиться. Раскидал тогда по теплушке все съедобное, что было, и остался Платон с одной крупой на весь месяц. Вниз, в деревню, выбираться ему не очень-то и хотелось, тем более, по зиме. Повезло ему тогда – медведь, видать, шатун был, такой и задрал бы запросто, имя – фамилию не спросив.

Старик снимает чуть намокшие от снега валенки, кладет их на теплую печь, а сам надевает взамен тепленькие, домашние, прямо с приступки снятые. Предварительно ощупывает связанные Ефросиньей носки – не промокли ли. Довольно крякнув, надевает на косоворотку меховую стеганную жилетку и с самоваром выходит на улицу – время чаевничать, да сначала самовар подживить надо.

Чай в металлической кружке – густой, ароматный, уносит его воспоминаниями в те года, когда был он еще совсем пацаненком, бегал по улицам с такими же беззаботными детишками, и не чаял, что пролетит его жизнь, словно быстрокрылая птица, и вот уже – ни матери, ни отца, ни братьев нет в живых, и жена умерла раньше него, оставив единственного после себя сыночка, который сейчас проживал в Нижнем Сутое. Не балует сын своего отца визитами, а как пришли враги на землю, так и сам, скрипнув зубами, пошел землю русскую защищать, не стал мобилизации дожидаться. Зашел тогда к отцу, обычно до этого раз в полгода появлялся, а тут и месяца не прошло, как показалась знакомая телега на тропинке, лошаденка еле в гору заползла, поспешил сын дать ей воды и оставил отдыхать, а сам в теплушку прошел, сел на лавку – плечи сгорблены, головой поник, взор смурной, и дед Платон заметил тогда, как на него сын похож. Не были они никогда близки, а тут вдруг екнуло чего-то в старческом сердце, показалось будто, что видит он сына своего в последний раз…

– Чаевничать будем сейчас – сказал, чтобы хоть чем-то нарушить образовавшуюся тишину, поставил на стол самовар, кружки, медку в розетке, да буханку хлеба выложил, что Ефросинья принесла.

– Ты в своей глуши, видать, и не слыхивал, чего деется на земле? – сурово сказал мужчина, сверкнув на отца взглядом из-под кустистых бровей.

– Пошто же? Говорила Фроська-то… Будто фрицы напали на нашу матушку-землю…

Сын губы пальцами задумчиво обвел.

– Ухожу я, бать, ты уж лихом-то не поминай… Не буду энтой самой мобилизации дожидаться… Все одно призовут.

– А Капка как жа? А детишки?

– А че Капка? Знамо, баба! Сидит, воет на икону!

Дед Платон тогда ничего не сказал Евстигнею – коли решил он так, значит, так тому и быть. Не знали, не ведали еще тогда, какие страшные времена народ ждет, даже тут, в тылу, в Сибири. Уж и огороды свои не спасали, а скот так и подавно весь увели – все для фронта, все для победы. Деду Платону много и не надо – посадил он у себя за домиком картошки, капусты, да морковки, с овощами как-то переживет, а в лесу вон, по лету, в хороший год и грибов, и ягод достаточно! В деревню почти и не спускался, так, иногда зайдет – новости послушать, да посмотреть на пустые полки в сельпо и худых ребятишек, уже не бегающих по улицам, не смеющихся…

Капка, невестка, пришла к нему как-то раз, рыдала, да упреками сыпала:

– Устранилси от всего?! Живешь? Лес энтот смотришь, а кому сейчас до твоего леса дело есть?! С голоду ить все помирають – налогами обложили в край, скотины почитай нету – сами впрягаемся, чтоб пахать! Дети-то прозрачные с голодухи!

Он тогда ничего не сказал – спустился молча в погреб, поднял оттуда ведро картошки, насыпал в мешок, добавил брюквы, моркови, капусты кочан положил, в туес отсыпал брусники – недавно собрал для морса и отвару, грибов сушеных в тряпицу завернул.

– Вот, Капка, корми внуков!

Не хотел ни к кому прикипать душой дед Платон, потому сильно не знался ни с невесткой, ни с внуками, только Ефросинья, Капкина мать, в гости к нему заглядывала. Ему в лесу было неплохо, одному. В деревне его за это как только не называли – и бирюк, и волк – одиночка, и… Да по-разному называли…

А потом пришла на сына похоронка. Дед Платон и не поверил сначала – как крепкий, здоровый Евстигней мог погибнуть? Но вражеская пуля и не таких брала… Лежало теперь его тело где-то в сырой земле на просторах необъятной матушки – России, а в Сутое над пустой могилой возвышался только деревянный памятник с железной звездой на верхушке.

– Негоже это – бормотал сухими губами дед Платон – негоже над пустой могилой горевать…

– Да где ты тело искать станешь? – спрашивал председатель – лежит в братской могиле где-то…

Плакала – убивалась Капка, да ничего не попишешь – детей поднимать надо, пусть и без мужика. Сколько их сейчас, вдовых таких баб, в работе мотыляются, света белого не видя. Вот и Капка свалилась, натрудив спину.

И года не прошло с гибели Евстигнеевой, как стояли во дворе его дома в ряд три сколоченных домовины. Так не осталось никого у деда Платона близких… Заколотил он двери и окна в сыновьем доме, и снова к себе в лесничий домик отправился – не любил он улей людской, жужжащий, в деревне своей, хотя в то время от того улья осталось мало…

Неожиданно только как-то сроднился он с Ефросиньей, матерью Капкиной. Она и до этого к нему заходила, а тут почаще стала бывать. Капка у нее единственной дочкой была, как у Платона Евстигней был один, стала она ходить к свату, навещать, новости приносить из деревни, да когда чего принесет из скудных своих запасов. Дед Платон тоже внакладе не оставался – то грибов Ефросинье отсыпет, то ягод, а то и черемши, если удавалось насобирать про запас, соленая-то черемша, да маринованная хороша, ох, как хороша! А то иногда, уговорившись, навесив на спину короба, ходили за клюквой на дальние болота, потом Ефросинья ту клюкву в город с подводой возила – продавать, и половину суммы деду несла. Тому и тратиться некуда – складывал все копейка к копеечке.

Эх, воспоминания! Вот так нахлынут, понесут неизвестно куда, что остановиться не можешь – все думаешь, да вспоминаешь! Глянул дед Платон в осколок зеркала на стене – пригладил бороденку, провел пальцами по усам, по остаткам волос, которые раньше были густые, да из кольца в кольцо, а сейчас только сизо – желтоватая редкая трава торчит, и морщины вон – по всему лицу. Придет сегодня Ефросинья, обещалась давеча, что как сильные морозы спадут – появится. Ох, отчаянная баба! Ничего не боится, другие в лес не лезут, особенно по зиме – на шатуна боятся наткнуться, а эта – тулуп свой старенький ремнем армейским подтянет (и где только выискала его, с бляхой металлической, да со звездой на той бляхе?), шаленку вязанную подвяжет под подбородок и на пояс крест-накрест, под нее – платочек беленький, на ноги – валенки чиненные – перечиненные дедом Платоном – и в лес! Еще гостинцы какие в котомку подсоберет для него…

Прислушался старик, – ага, вовремя он про Ефросинью вспомнил – скрипит снег под быстрыми легкими шагами, вот и на пороге кто-то тщательно пристукивает, чтобы снег с валенок стряхнуть. Открыл дед двери, подал веник – голик Ефросинье, и скоро та уже в дом зашла. Перекрестилась троекратно в красный угол, поставила котомку на стол.

– Все скрипишь? – спросила, молодо улыбнувшись полными губами – давеча в сторону Анисимовой заимки следы шли, ты ли ходил?

– Я. Глядел, все ли ладно. Сам-от он зимой не вырвется глянуть, волков да шатунов пужается. Как там, дела-то?

– А че дела? Как сажа бела. Я вот тебе тут хлеба принесла, масла кусок выторговала в городе – продала Капкину новую юбку, такая справная юбка была, она ее почти не носила. Капусты нонче наквасила с избытком, тоже захватила.

– Ох, и спасибо тебе, Ефросинья. Ну, садись, чаевничать будем! Я тебя тоже не обижу – есть кое-что из припасов, с собой заберешь.

Они пошвыркивали чаем, молчали, радостно гудела натопленная печь, на усах и бороде деда Платона выступила испарина, как и на лбу Ефросиньи.

– Ну, а что слышно с фронту?

Ефросинья рукой махнула:

– Почитай, четвертый год уж пошел… Говорят, бежит, немец-то… Наподдавали наши…

– Давно пора…

– И не говори… В городу-то вон, говорят, беженцев снова прибыло – худые, промерзшие, и у нас на тракте видели их. К нам не заходили, мы как будто в стороне, а в соседние Вешки – было дело. Хлеба просят, да картошки – смотреть жалко… Сколько народу погинуло – она приложила к глазам концы своего простого, белого платочка, который лежал теперь на ее плечах – вот и наши с тобой деточки, да и внуки тожеть… Сидим теперь, два бобыля – ни родных, ни близких.

Не любил об этом говорить старый Платон. Никто не знал, какая боль поселилась в душе у деда, когда потерял он Евстигнея. Казалось бы – не были они особо близки-то. Не одобрял Евстигней отцова желания жить вдали от людей, а глядишь ты – как подумает он о том, что нет на свете больше Евстюшки – так тоска черной змеей впивается в душу, а уж как за внуков обидно – ведь и не пожили путем, не увидят мирной жизни, если придет она вскорости! А в то, что она придет и будет конец войне, дед Платон и не сомневался даже.

Долго они с Ефросиньей сидели, чаевничали, да разговоры вели. Позже, как глянула она в окно – а уж и сумерки тут как тут, на порог дома ступают.

– Засиделась я у тебя, Платон! Побегу!

– Провожу тебя! Негоже одной по темноте шататься, волки сюда порой забредают.

– Да ить не впервой мне!

– Пошли, да не упрямствуй!

Оделись оба потеплее, благо, валенки на печке совсем теплыми сделались, ногам хорошо, да еще и в вязанных носках – Ефросинья завсегда вязала, благо, пряжи у нее много осталось из запасов.

Вышли в сумерки, дед Платон керосином тряпку вымочил, на дубину намотал, да подались, подсвечивая себе наст на тропинке к деревне.

– Смотри, береги себя, Платон, назад аккуратно возвращайся.

– Да у меня ить какой охранник! – кивнул старик на Полкана.

Когда вдали показались слабые огоньки Сутоя, Ефросинья кивнула своему провожатому и сказала, что тут уж сама добежит. Поежившись в своем тулупе, деде припустил назад к теплушке. На этот раз они с Полканом быстро добрались, и Платон подивился – хОдок он еще, несмотря на возраст.

Стряхнув в сенях снег, быстро прошел в избу – оставшиеся снежинки на валенках и тулупе тут же растаяли от тепла, образовав на поверхности блестящие бусины влаги. В сенях Полкан начал скрестись в дверь.

– На двор тебе надо что ли, бедолага? – заворчал Платон, выпуская пса и снова ушел в дом.

А через несколько минут услышал, как заливисто лает собака на улице.

– Кто еще? Кого Господь дал? – глянул в затянутое дымкой окошко… Никого… Неужель волков где-то чует или шатуна?

Надев жилетку стеганную, вышел на улицу прямо в домашних валенках.

– Ты чего зверствуешь, ирод?

Полкан запрыгал на месте, забегал, потом, задрав хвост трубой, унесся куда-то в лесную темень.

– Полкан! Полкаша! Ты куда убежал-то?! – покликал дед – эх, погубит сам себя, дурачок! Никак, и впрямь волки?!

Но скоро собака вернулась назад, пронзительно лая. Потом пес снова побежал в сторону леса, остановился там, глядя на деда Платона, словно звал куда-то. Крякнув с досады, он пошел в избу, оделся, как следует, снова соорудил факел, взял старое ружьишко, надел снегоступы – вдруг с тропы придется отступать – и кинулся за собакой.

– Полкаша, задохнусь ить я, погоди! – попросил пса. Тот словно понял и, поскуливая, остановился.

И вдруг у деда Платона будто мороз пробежал по коже, прямо под теплым тулупом и многочисленной одеждой – услышал он где-то невдалеке, словно пищит кто-то…

Кинулся за собакой, как и предполагал – свернули они с наста куда-то в лес, вот где снегоступы пригодились… Освещая себе путь, бежал старик, пока не остановился Полкан около раскидистого кедра, корни которого были засыпаны снегом. И на том снегу темнело что-то небольшое, свернувшееся в клубок…

Часть 2

Дед Платон будто остолбенел – никак не мог взять в толк, кто это схоронился под разлапистыми ветвями кедра, щедро осыпанными блестящим снегом. Сощурил подслеповатые глаза, посетовал, что зрение раньше, как у орла было, а теперь вот плохо видят глаза его, ступая осторожно, прошел к темневшему клубку и со страхом понял вдруг, что под кедром хоронится живой человек, в руках у которого… не то щенок, не то котенок… Батюшки, да это же дитя! Похолодело все в сердце у старого Платона – как же так, как мать (а это несомненно, мать) оказалась здесь, в лесу, одна, да по такой темноте?!

– Эй! – позвал он тихо, прикоснувшись к плечу женщины – эй!

Но она, казалось, совсем уже засыпала, и Платон испугался, что незнакомка может умереть. Со всех ног кинулся к тропинке, а оттуда к своей теплушке.

– Полкаша! Полкан! – позвал собаку – грей ее, а то ить замерзнет совсем, грей!

Собака словно поняла его – лег Полкан на женщину сверху, накрыв ее ноги своим телом, толку, конечно, от такого легконого, да не слишком упитанного пса немного, но все же…

Дед же Платон, боясь опоздать, летел к теплушке, совсем забыв про возраст, про больные ноги, про спину, которая гудела по ночам. Освещал себе путь факелом и молился только об одном – чтобы за это время волки не пришли, почуяв жертву. Полкану тогда не совладать с ними…

В сенях отыскал дед Платон волокуши, кинулся назад, ему казалось, что прошла целая вечность, как он оставил свою собаку с незнакомкой. Нашел их по дитячему писку – ребенок стал вопить настойчивее, потому Платон быстро сообразил, где они и даже блуждать не пришлось.

Оставив волокуши, сказал Полкану:

– Ну-ка, Полкаша, отходи…

И склонившись над женщиной, постарался взять ее на руки. Но руки не слушались, тоже зашлись от холода, поэтому он еле – еле забрал у нее из сложенных рук ребенка, – она крепко прижимала его к себе – расстегнул тулуп и засунул малыша, как котенка, за пазуху. Почувствовав человеческое тепло, малыш еще немного поревел, а потом затих. Ему кое-как удалось доволочь женщину до волокуш, и скоро он уже бежал в обратный путь, тягая их за собой за веревку.

Полкан бежал впереди, словно подбадривая своего хозяина, иногда взлаивал коротко, мол, не боись, немного осталось! Когда добрались до избушки, дед Платон вытер жгучий пот, заливающий потоками глаза, остановился и посмотрел на маленький комок на волокушах – теперь надо занести женщину в дом, да и ребенок… крошка совсем, может и не пережить мороза. Сначала он положил на единственную кровать малышку, а когда с большим трудом удалось поднять тщедушную на вид женщину и занести ее домой, ему показалось, что он растерял остатки всех своих сил.

Присел на сундук у дверей – отдышаться, потом подошел к незнакомке, бережно уложил ее ноги на кровать и при свете лампы вгляделся в лицо. Молодая еще совсем, миниатюрная, хрупкая, маленькая, почти ребенок. Лицо худое, а потому уже проглядывают четко очерченные скулы, видно, что красивая женщина – брови густые, вразлет, темные длинные волосы, маленький пухлый рот. Стал торопливо раздевать ее, откинув толстое одеяло в сторону. Снял теплую шаль, платок, тужурку на меху, ботинки, которые показались ему совсем тонкими, неподходящими для местных морозов, стыдясь, ощупал ее рубашку – нет, вроде сухая. Накрыл женщину одеялом и занялся ребенком.

Давно он не держал в руках детского тельца, а потому непослушные пальцы совсем не слушались, он боялся навредить крохе и все делал медленно. Ребенок за это время ни разу не проснулся, только чмокал и хныкал иногда. Самая нижняя пеленка, в которую был завернут малыш, была сухая, и дед неловко запеленал обратно, убедившись в том, что в руках у него девочка. Не зная, куда приспособить ребенка, он отыскал в сенях ящик, накидал туда теплых вещей из сундука и поставил ящик на пол, побоявшись, что если поставит на скамью, малышка, ворочаясь, может выпасть из него.

Сам он решил лечь на сундук, но не спалось – прислушивался к хриплому, неровному дыханию незнакомки, к всхлипыванию малышки и думал о том, что вот так нечаянно нарушен теперь его покой, а ведь не умеет он, оказывается, совсем не умеет заботиться о других. Бобыль, и есть бобыль – живет вдали от всего сущего, не от мира сего, как правильно про него в деревне говорят, и теперь вот это новое, что вошло в его жизнь, пугает его и не дает покоя.

Несколько раз незнакомка стонала, дед Платон вскакивал со своего неудобного лежбища, подходил к ней и трогал лоб, убеждаясь, что он горячий и покрыт бисеринками пота, мочил тряпицу холодной водой из ковша, прикладывал ко лбу, но она высыхала почти сразу и быстро.

– Ничего, касатушка, ничего! Поправишься!

Один раз женщина открыла глаза, прошептав: «Пить!», увидела его в свете лампы и закричала испуганно, тут же, вслед за ней, заплакала малышка, и дед Платон и не знал, кого успокаивать – то ли незнакомку, то ли ее дочь.

Пить он дал женщине теплой воды, а сам в это время, растопив самовар, нагрел воды и заварил травяной настой, коим его мать когда-то ребенком потчевала, если он заболевал – с тех пор он, запомнив, из чего тот настой делался, искал травы весной и готовил их впрок, чтобы на зиму, если заболеешь, было чем лечиться. Вот, пригодились дедовы заготовки…

Женщина сначала пить отказывалась в бреду, и он потихоньку внушал ей, что нужно, а то она совсем разболеется. Выпив целую железную кружку отвара, незнакомка уснула, провалившись глубоко в сон. Измученный дед Платон тоже заснул, почти под утро, и проснулся тогда, когда услышал, как скребет в дверь Полкан – просился пес на улицу. Встал на непослушных ногах, открыл дверь, выпустив собаку, отметил, что солнце только еще лениво появляется из-за верхушек сопок и стал думать, что же делать дальше. Думал недолго, ибо выхода у него другого не было – собрался быстро, перед кроватью, на которой лежала женщина поставил скамейку, на нее – кружку с водой, у дверей пристроил старое ведро на всякий случай, проверил ребенка, неуклюже перепеленав девочку в старый отрез от легкого одеяла, найденный в сундуке, и, заперев дверь тщательнее обычного, со всех ног кинулся вниз, в деревню. Неоткуда было ему ждать помощи, не у кого просить ее, кроме как у Ефросиньи – она одна была ему поддержкой, да и боялся, что не справится сам – все-таки ребенок еще, да и женщина незнакомая, неловко, не умеет он многого, не знает…

Ефросинья была уже на ногах, в доме ее пахло кислой похлебкой, и Платон втянул носом запах. Увидев его, женщина опешила – вчера ведь только простились.

– Ты чего это, Платоша? – спросила испуганно, глядя на заиндевевшие усы и бороду старика – вроде как мы с тобой вчерась только виделися.

– У меня, Фрося, такое произошло, такое! – и замолчал.

– Да чего ж ты молчишь, дурак старый?! – не выдержала Ефросинья, а когда он рассказал ей о своем ночном происшествии, ойкнула и приложила руку к груди – ох, ты ж!

Посидев так с минуту, она вскочила, взяла большой платок и стала складывать в него все, что нужно, потом принялась одеваться, а в карман тулупа бережно сунула стеклянную небольшую бутылку, запечатанную плотной бумажной пробкой.

– В городу платок на спирт обменяла – объяснила она деду – мало ли… Ишь, сгодился!

Когда они добрались по лесу до дедовой теплушки, зимнее солнце уже высоко стояло в небе. Ефросинья все сокрушалась:

– Да откуда ж они в лесу-то взялись? Дед, они, ты не узнал, с Сутоя нашего? Или с соседних Вешек?

– Да вроде не нашенские – отозвался старик – ляд их разберет! Я не разглядывал, спужался, как есть, да и некогда глазеть-то было!

В избе Ефросинья быстро скинула одежду и подошла сначала к ящику с малышкой. Та на удивление спокойно спала, и женщина только пощупала пеленку.

– Какая девочка спокойная! – прошептала она – ишь, спит себе и все! Только бы не захворала – такую малютку не выходим, фелшара теперь днем с огнем не сыскать – один, почитай, на весь район, остальные на фронте уж который год.

Потом подошла к женщине, присела на край кровати, прикоснулась ко лбу.

– Ажно пылает вся! Ладно, давай-ка, дед, нагрей воды теплой, надобно обтереть ее, потом я брусничника заварю, да травок разных. Сейчас попервоначалу спиртом, пропотеет, полегше ей, бедолаге, станет. Не нашенская она, это точно. У нас все бабы, как топором вырублены, а телом, как сдоба сдобная, а эта вон, тоненькая, как тростиночка, да лицо будто у царевны заморской какой.

Она быстро и умело протирала тело незнакомки, переворачивая ее то так, то сяк, нашла в сундуке другую постель, поменяла все, уложила женщину на спину и положила тряпку, смоченную ледяной водой, на лоб. На ноги надела шерстяные дедовы носки, укутала ее, как следует.

– Ну вот, скоро кризис, даст бог, и минует, да на поправку пойдет. А нет, так будем фелшара по району искать.

Весь день они провели, ухаживая то за ребенком, то за его матерью. Ефросинья беспокойно металась от малышки к женщине, гоняла Платона, наварила похлебку с картошкой, кинув туда маленькую горсть овса, найденного в столе. С собой она принесла молока, когда услышала от деда Платона о ребенке. Молоко деревенским выдавали всем понемногу, да ходили они к одному из жителей, он был единственным, кто держал козу, у него можно было купить немного, цену он не ломил, потому ходили и покупали, особенно для детишек.

– Титьку бы тебе мамкину! – сокрушалась Ефросинья, попытавшись попоить малышку с ложечки – да мамка твоя болеет лежит, щас молоко еешное для тебя отравой будет! Так что пей уж, что есть – и она осторожно, по капельке, поила малышку, показывая деду на ее личико – Платон, ты глянь, какие у нее глазки-то огромные! Никогда у ребятишков таких глазок не видывала!

День прошел более-менее сносно, а ночью незнакомка снова стонала и бредила, даже кричала. Ефросинья попеременке с Платоном поили ее теплым морсом и отваром трав, вытирали крупные капли пота со лба и груди, дважды Ефросинья протирала женщину спиртом.

Утром она стала собираться.

– Пойду я, Платон, подвода скоро в райцентр пойдет, лошаденка у их хиленькая, обернусь не скоро, попробую дохтура все ж найти! Не выходим мы ее – вторую ночь в жару мается. Справишься тут без меня?

Спрашивала она так, для проформы, потому что уже точно намеревалась идти – повязала белый платочек, надела тулуп, а сверху – шаль.

– Можа, тебе вторые рукавицы дать? Как бы руки не застыли?

– Не, у меня вона – теплые! Ты лучше сходи покуда за водой – совсем ить не осталось!

Когда Платон вернулся с источника, куда часто ходил за водой, – тот и зимой не замерзал, что было удивительно и потому еще, наверное, дали ему местные название «Горячий» – то увидел, что незнакомка открыла глаза. Большие, голубые, они пронзили душу деда Платона болью.

– Настя! – испуганно прошептала она сухими, потрескавшимися губами.

– Спит твоя касатка, ты не переживай! – Платон присел перед ней на скамью – хочешь чего? Пить, можа?

– Нет! – она вдруг крепко, чего не ожидал Платон, схватила его за руку – дед, послушай меня! Звать меня Травникова Дарья, я бежала из станицы – она назвала станицу – долго добиралась сюда, много где жила, старалась скрыться как можно дальше!

– Касатушка! – испуганно пробормотал Платон – да ты что? Да надобно ли это сейчас говорить-то?!

– Нет, дед, ты послушай, ибо единственный ты, кто спас меня и Настю мою, доченьку! Да только меня-то напрасно, оставил бы в лесу… Помру я, чувствует мое сердце. Так вот, дед, бежала я из родного дома из-за Насти. Немец меня снасильничал, когда они у нас стояли, Фридрих Краусе его имя. Не смогла я дитя убить! Ты, дед, меня понять должен… не могла! Стала в станице у себя изгоем, станичницы, бабы, говаривали, что я должна была немецкого выродка в утробе задавить – женщина закашлялась – а я не смогла… Не брали они в расчет, что Настя – дочка насильника, не от утех любовных я ею затяжелела… И когда одна за другой вдруг похоронки пошли в станицу, бабы совсем ополоумели – хотели самосуд надо мной и дочерью учинить, мол, или прибьем тебя, или нашим сдадим, сволочью вражеской называли. Вот и пришлось мне бежать… Долго я сюда добиралась, много где жила…

– Касатка – осторожно спросил дед – а ты как жа в лесу-то очутилась?

– Мы по тракту шли, я и остальные беженцы, – продолжила Дарья – я отстала от всех остальных, устала потому что. Смотрю – дым над сопками, подумала, что в той стороне деревня, решила путь через лес сократить, и пошла по тропе по насту. Сумерки уже надвигались, а деревни все нет и нет, заплутала я, а как стемнело и вовсе тропу потеряла. Потом только помню, что присела у кедра отдохнуть…

– Ладно, ладно – засуетился дед Платон – щас я тебя похлебкой накормлю! А потом отдыхай!

– Дед – она снова сжала его руку – спасибо тебе за спасение! Только об одном прошу – коли выживет моя Наська – расскажите ей про мамку, хоть немного! И вот – она содрала с шеи какой-то камень на шнурке – это Настеньке передай, как вырастет…

– Да ты что, Дарьюшка! – расстроился Платон – да ты… сама ей все и расскажешь, коли захочешь!

К вечеру, когда Ефросинья вернулась в теплушку, одна, без доктора, Дарья уже не дышала.

Часть 3

Оказалось, что доктора в райцентре не было – который день он уже находился в отдаленном северном селе, где случилась беда – померзли бабы и ребятишки, которые заготавливали лес на деляне. Ефросинья понимала – ради беженки доктор больных не оставит, а у молоденькой медсестры, сидевшей сейчас в фельдшерской, посетителей было столько, что в прохладных сенях, где еле топилась печь, аж на полу сидели. Когда Ефросинья все рассказала молоденькой сестричке, та только головой покачала и сама вдруг расплакалась: худая, с синяками под глазами от недосыпа.

– И днем, и ночью идут да едут, я уж сама не сплю сколько! Как же я тут оставлю все? Это ж я только завтра к вечеру обратно обернусь!

И она дала Ефросинье рекомендации и небольшой тюбик какого-то средства и объяснила, как давать его заболевшей. Потому Ефросинья одна и вернулась в теплушку, да когда вернулась, сказала деду Платону, что сестричка будто чувствовала, что не к кому идти будет – покинула душа Дарьи ее тело, оставив на грешной земле свой крохотный, еле заметный след – маленькую Настеньку.

Поздно было уже спускаться вниз, в Сутой, к председателю, да просить разрешения похоронить женщину на деревенском кладбище, потому первым делом, нагрев воды, тетка Ефросинья обмыла тело покойницы в баньке деда Платона, стоящей тут же, недалеко от теплушки, положили они ее на старый сундук, обрядив в чистую, выстиранную рубашку, обставили свечами, да просидели так почти всю ночь, молясь за грешную душу покойницы.

Уже под утро старый Платон сказал Ефросинье:

– Перед смертью Дарья в себя пришла и рассказала мне свою историю. Я тебе ее поведаю, Фрося, потому как сам не знаю, когда помру. Как же я с такой тайной, да в могилу…

И он рассказал Ефросинье о их разговоре с женщиной. Та под конец рассказа заплакала, приложив к глазам концы своего платка.

– Да что ж это деется-то, а? Война, проклятушша! Сколько горя для баб наших – кто мужиков своих хорОнить, кто честь сберечь не смог, а кто от своих жа страдаеть! Она ж молоденькая совсем, Дарья-то! Как жа можно было гнобить, ить сами, наверное, матери!

Утром рано дед Платон уже стучался в окно к председателю. Он решил, что будет лучше, если сам пойдет к нему, а Ефросинья останется с девочкой. Тот вышел на крыльцо – заспанный, недовольный, спросил, что случилось, что привело его, нелюдимого старика Платона, в такую рань к самому председателю. Рассказал все Платон ему, а Никодим Назарович ему в ответ:

– А чего ты от меня хочешь, дед? Тут эти беженцы, как мухи дохнут от болезней, лежат вон повдоль тракта, пока власти забрать да схоронить не прикажут! Кладбишше – оно для всех свободно, иди, да хорони, могилу только в такой холод копать некому, да и мужиков здоровых, почитай, нету, все на фронте.

Пришлось деду Платону самому все делать – пошел он на кладбище, нашел место свободное и для начала костер разжег, чтобы снег растаял, да земля подтаяла. Не надеялся он на чью-то помощь, знал, что в деревне действительно нет мужиков, да если бы и были – кто согласился бы копать могилу в такой холод. Решил, что пожалуй, за день ему и не управиться, а потому как сумерки на деревню упадут, пойдет он к себе, а завтра продолжит это дело.

Но на его счастье к кладбищу неизвестно за какой надобностью пришел молодой парнишка Мишка Калашников.

– Дядь Платон, а ты че делаешь? – спросил удивленно.

– Могилу хочу выкопать, беженку похоронить, умерла давеча у меня в лесничестве.

– Там мороз же… Земля мерзлая.

– А мне что прикажешь делать? До весны ее у себя оставить, соседкой, или в лес отнести зверям на растерзание? – рявкнул рассерженный Платон – и вообще – я тебя рази прошу?! Иди, куда шел!

Мишка молча отошел от деда и подался дальше. В общем-то, был он неплохим пареньком – самый старший в семье, остался с двумя сестрами – малышками в пятнадцать лет. Родители его ушли на фронт, да и погибли там оба, а с ними, детьми, из старших осталась только прабабушка, которая взялась присматривать за девочками, пока Мишка работал, стараясь хоть как-то прокормить семейство.

Дед Платон ждал, когда огонь получше займется, да снег кругом растает под жарким костром, как вдруг увидел, что Мишка снова идет к нему, в руках, помимо лопаты, тащил он два лома. Подойдя, молча начал ломом долбить мерзлую землю, худенькие его руки в телогрейке и рукавицах мерно поднимались и опускались и непонятно было, как он способен вообще держать в руках тяжелый лом.

– Спасибо тебе, Миша! – конфузливо сказал дед Платон – накричал я на тебя, почем зря…

Мишка пожал плечом и улыбнулся добродушно. Вдвоем они работали пусть и не быстро, но споро. Дед Платон иногда останавливался, чтобы отдышаться и передохнуть, в один из моментов Мишка, сдвинув на затылок шапку, сказал ему:

– Ну, деда, за тобой не угонишься! Не смотри, что ты седой, как лунь, работаешь-то побыстрее ишшо и молодых! Я вон еле за тобой поспеваю!

– Дак ты ребенок ишшо, так что какие твои годы…

Сравнение с ребенком Мишке не понравилось. Какой же он ребенок, когда в колхозе наравне со взрослыми тягает?

К вечеру им удалось-таки выкопать могилу, и Мишка спросил у деда:

– Тебе, дед, помощь наверняка потребуется, так я подсоблю. Как ты ее один спускать со своей горы будешь? А есть хоть домовина-то?

Домовины, конечно, не было, а вырубать ее – дело не одного дня, недаром те, кто чувствует уже, что близится ему время предстать перед Господом, заранее заботятся о том, чтобы она на чердаке стояла. Тогда Мишка сказал, что есть у них в сарае старые доски, и он может до завтра сколотить хоть какой-то гроб. Дед Платон согласился, снова поблагодарив нечаянного помощника, доброго душой Мишку, за помощь. На том и разошлись, уговорившись, что дед Платон завтра поутру тело беженки спустит вниз, к кладбищу, на волокушах, а он, Мишка, сколотит гроб из досок. После этого Платон зашел еще домой к Ефросинье, взял у нее полотно белое в сундуке, для савана, иначе во что завернуть покойницу – пришлось бы так класть в гроб, и направился в сумерках к теплушке. Немного боязно было ему идти без Полкана, но пса он оставил с Ефросиньей – мало ли, а так собака если что и отпугнуть может нежданного какого зверя.

Добравшись до места, он все объяснил Ефросинье. Тело Дарьи, оставленное в холодной бане, они завернули в белую ткань, принесенную Платоном, а когда ушли снова в дом, то зашел между ними непростой разговор.

– Что с малюткой делать будем, Фрося? В милицию повезем, али как?

Ефросинья помолчала, а потом ответила:

– Тебе, Платон, с ней точно тяжело будет. Бобыль ты, что можешь дать девочке. Отдай ее мне, мы тебя, как подрастет, навещать станем. А я ей мать заменю. Скажу, от дальних родственников мне девочку привезли, да оставили, мол, погибли родители, что в общем-то, не такая уж и неправда… Моей дочечки и внучиков не стало, дак я хоть снова кому нужна буду – она улыбнулась сквозь слезы.

– Дак ведь и ты уже не молодка! – заявил Платон – гляди, тяжело будеть!

– А! – Ефросинья рукой махнула – и не такое ишшо переживали мы… И энто переживем! Беженцы, вона, своих дитев оставляют в деревне, да кто возвращается, а кто нет! Бросать их, что ли, вот и воспитывают бабы, адали своих!

– Смотри, а то неприятностей потом не оберешься из-за той истории, что мне Дарья поведала!

– Да ты что, Платон! Коли ты говоришь, что она из станицы этой – кто ж побежит ее искать-то? Тут вон че на матушке-земле творится, а они бабу искать будут, ага! Не смеши ты, Платон! Да ишшо за тысячу верст!

– Ну и ладно, Ефросиньюшка, вот и будет у тебя семья! Да только… кончится та война-то, скоро наши фрицев прогонят с земли русской – а потом а ну, как станут кто родные разыскивать Дарью с Настей, а ты к девчонке душой прикипишь?

– Коли отыщут родные девочку, так я только рада буду, Платоша. Но мнится мне, что не будет такого, иначе защитили бы Дарью они.

– Откуда мы знаем, она ведь быстро говорила, в бреду, можа и пытались защитить, да не вышло! Камень еще этот меня беспокоит, что Дарья оставила и просила дочке своей передать, как вырастет.

– А что камень? Камень, как камень, ниче в ем такого нету!

– Ну да! Я такого здеся сроду не видывал, посмотри, как блестить!

Он достал завернутый в тряпицу камень на шнурке и показал его Ефросинье.

– Глянь, размером вроде как небольшенький и блестить, аж слепить! Ох, Фрося! Возьми ты и его, как Настенька вырастет, отдашь ей, будто от мамки!

Ефросинья взяла камень, завернула его в ту же тряпицу, приговаривая тихо:

– И правду у нас тут таких и не бывало. Как стекло! У нас адали все тусклые, а тут как слеза!

На следующий день, утром, сразу собрали девочку, закутав ее потеплее во все, что принесла из дома Ефросинья, погрузили с трудом задеревеневшее тело несчастной Дарьи на волокуши и медленно направились в сторону деревни.

Мишка уже поджидал их на кладбище, куда притащил гроб из наспех сколоченных досок.

– Пойду я, Платон – сказала Ефросинья – мне еще дома протопиться надо, да Настюшку согреть. Закопаете Дарью – приходи ко мне, чаевничать станем, да помянем немного грешную душу усопшей.

Дед Платон кивнул, и Ефросинья отправилась к себе, она бережно держала на руках спящую девочку и думала о том, как же круто, буквально за каких-то пару дней переменилась ее жизнь. Теперь вот на смену Капке появилась в ее жизни эта девочка, которая заменит ей дочь, и она, Ефросинья, дай бог, вырастит малышку себе на радость.

Скоро по деревне пошли слухи о том, что «у Фроськи дите грудное появилось, а откуда – не знамо». Ефросинья на эти сплетни только фыркала и ходила по деревне гордая, не вступая ни с кем в споры и склоки. Словоохотливые соседки, жадные до разного рода новостей в застоявшейся в зимней скуке деревушке изо всех сил пытали ее – что за ребенок, да откуда взялся.

– Привезли от родных! – сердилась женщина – погибли у малютки все, одна она осталась, я единственная у ей родня!

И махала перед носом любопытных метриками девочки, которые отдал ей Платон. Не могла нарадоваться Ефросинья на девчушку – больно любопытной, смешливой, да забавной она росла. В радость было женщине наблюдать за тем, как растет ее Настенька, и скоро вся деревня привыкла к тому, что живет у Ефросиньи маленькая девочка, совсем на нее не похожая.

И действительно, Ефросинья замечала, как меняется Настюша по мере роста и взросления, и понимала, что совсем не похожа она на мать свою, Дарью, которую запомнила Фрося до самой малой черточки. С горечью осознавала она, что Настенька внешностью пошла в того, о ком тогда в горячечном бреду говорила Дарья деду Платону.

Личико у нее было, словно хрустальное, с прямым носиком и таким тонким профилем, что казалось, девочка была не просто обычной девочкой, а какой-то феей из сказки. Большие ее голубые глаза смотрели на мир из-под светленьких бровей, а черные ресницы придавали этим двум озерцам немыслимую глубину. А вот рот у нее был аккуратненький, небольшой, с четко очерченными губами, которые нельзя было назвать полными. И дополняли эту картину светлые, почти белые, как пух, волосы, легкие и пушистые. И фигурой девчушка пошла явно не в станичниц, с которыми когда-то жила Дарья, да и не в их, деревенских, баб, так как была она тонкокостной, длинноногой и худощавой.

– Что-то, Савельевна, девчонка совсем однако не в твою родову! – спрашивали местные бабы, глядя на Настю – у тебя все чернявые, а она – будто лебедь белая!

– А чего ей быть в нашу родову? Там и другая сторона была! – хмыкала Ефросинья. Палец в рот не клади – ей всегда было что сказать в ответ.

И всякий раз после таких разговоров смотрела она с тревогой на свою девочку – какая судьба ее ждет? Уж слишком она от местных отличается, как бы и правда кто не начал искать, от какой такой родни Настю к ней привезли. Помятуя о том, что прошла девчушка, будучи младенчиком и как потеряла мать свою, она тайком крестилась на образа, молясь за свою доченьку, и заклиная, чтобы господь не забирал у нее девочку. А еще она довольно часто доставала из дальнего угла шкафа комода тряпицу, в которую был завернут кровавый камень, блестящий, словно слеза, и смотрела на него, думая о том, что же это за диковинная вещь такая. Казалось ей, будто когда-то она что-то такое видела, да только где и у кого – вспомнить никак не могла.

А в деревне скоро бабам надоело обсуждать необычную внешность Насти, они махнули рукой на Ефросинью и девочку, каждый зажил своими заботами да проблемами, а Настя и Ефросинья – своими, продолжая все также жить, вести хозяйство и навещать деда Платона в его лесничестве.

Часть 4

Настя росла бойкой девчушкой, приветливой, и как показывалась она на людях, складывалось ощущение, что солнце выходило из-за туч, и одна ее искренняя, открытая улыбка могла растопить любой лед между людьми. Нарадоваться не могла на нее Ефросинья – с младых ногтей помощница ей и опора. И в огороде подсобит, и картошки наварит к приходу Ефросиньи с работ полевых, и кур покормит, и дела какие мелкие сделает.

Исполнилось девочке уже девять лет, в хлопотах да заботах не заметила Ефросинья, как пролетели эти годы.

Тяжело вставала страна с колен после войны. Думалось порой Ефросинье, что в войну так трудно не было, как в первые послевоенные года. Сколько испытаний свалилось на их голову, сколько огромных усилий они приложили, чтобы выжить, нехватка мужчин трудоспособного возраста привела к тому, что они, женщины, так и продолжали нести на своих плечах тяжкий груз работ, которые не каждый мужчина мог вынести. Тяжелым испытанием стало это время и для их деревни, находящейся в тылу, а для Ефросиньи удваивалось, утраивалось еще и тем, что казалось ей – вот придут и заберут у нее Настеньку. А кто придет и кто заберет – она и сама не могла на этот вопрос ответить. Думалось, что может быть и правда остались у ее матери Дарьи какие-то родственники там, в далекой станице, а если нет… не станут ли специально, по навету одностаничников, искать Дарью и девочку? Мол, преступница, от немца родила…

Только после того, как исполнилось Настеньке пять лет, она успокоилась и перестала думать об этом. Тревожило только одно – знала она, что болтливые соседки рано или поздно, не сдержавшись, поведают ребенку о том, что не является Ефросинья родной ее матерью, да только все язык не поворачивался рассказать самой об этом, и она все тянула, все ждала чего-то.

Любила девочку так сильно, что когда смотрела на нее – слезы на глаза наворачивались, заплетала ее светлые, почти белые, волосы, в две длинные, тощие косицы, а у самой ком в горле не проходил – надо сказать девочке правду, надо сказать… Да и Платон постоянно говорит о том, что Настя должна знать, почему она так не похожа на нее, Ефросинью, и почему живут они одни…

Платон к тому времени, хоть и совсем стар стал, а из лесничьей своей избушки не выехал – есть еще порох в пороховницах и здоровье у деда крепкое – любой молодой позавидует! Да и помощник у него теперь есть – Мишка Калашников, которому недавно двадцать четыре года стукнуло. Такой же Мишка, как дед Платон – нелюдимый, бирюк, до работы спорый, и все к лесу тянется, и часто заговаривает Платон о том, что когда придет его время, Мишка его в лесничестве-то и заменит.

И в вечернее время, когда бабы собирались на чьей-нибудь скамейке полузгать семечки, да поговорить о деревенских делах и заботах, Ефросинья с Настенькой уходили к старому Платону – любила девочка и его, и постаревшего Полкана, Мишка только чуть пугал ее, казался ей каким-то огромным и вправду нелюдимым, как бирюк, так что она старалась избегать этого непонятного для нее человека.

– Деда, а что ты делаешь? – спросила она как-то раз, когда Платон колдовал над огромным, толстым стволом дерева, уложенным прямо перед домом.

– Домовину себе вырубаю – прищурился Платон.

– А разве ты скоро умрешь? – прошептала Настенька.

Платон протянул руку в коричневых старческих пятнах и легонько ущипнул девочку за щеку:

– Это тебе ишшо жить да жить, а мне неровен час – и перед Господом предстать придется.

Сжалось у Ефросиньи сердце. Ох, не к добру говорит это старик Платон! И ведь ей, Ефросинье, годов уже не так мало… Моложе она Платона, конечно, да только вот тяжелый труд и голод в военное время тоже сыграли свою роль – не так она уже бойка, нет – нет – там заболит, да там схватит… На кого тогда Настька останется? Протянуть бы еще поболе…

– Деда, а ты помирать боишься? – снова услышала она Настин голосок.

– А чего ее бояться, смерть эту? Все мы под богом ходим…

– А нам учительница в школе сказала, что бога нет – заметила Настя – и что все решает советская власть…

Платон хрипло рассмеялся над словами девочки.

– Если бы советская власть все решала, Настюша, нас бы уж давно на свете не было!

Они еще о чем-то говорили, уже на совершенно другие темы, но разговор их запал в душу Ефросинье, когда они шли обратно домой, она больше молчала или невпопад отвечала на вопросы девочки, и тогда Настя спросила:

– Мама, я тебя расстроила чем-то? Ты все молчишь и говорить со мной не хочешь… Или ты из-за дедушки Платона расстроилась?

– Из-за дедушки Платона – ответила Ефросинья, а у самой из головы не выходил их разговор.

Вечером, поужинав, Настя устроилась читать книжку – в их небольшой деревенской школе была библиотека, и она очень любила брать там что-нибудь для чтения домой. Пройдя к ней за занавеску, Ефросинья села на кровать и неуверенно начала разговор, которого давно боялась.

– Настюша, мне сказать тебе кое-что надо… Лучше я это сделаю, чем деревенские-то наши бабы.

– Что, мам? – Настя подняла на нее свои голубые огромные глаза, и снова взгляд этот полоснул ее по сердцу.

– НерОдная я тебе… Не мамка…

– А я знаю – ответила Настя спокойно.

– Знаешь? – удивилась Ефросинья – вот старые сплетницы, уже наболтали девчонке в уши.

– Да нет, мама, мне мальчишки сказали.

– Мальчишки? – удивилась женщина и поняла вдруг, ну конечно, нет-нет, да мусолят эту тему в семьях, может быть, и изредка, а пронырливый народ – мальчишки – слушают и друг другу потом передают. Вот и здесь также получилось – и что же они тебе сказали?

– Что умерла мамка моя где-то далеко, а меня к тебе привезли, совсем крошечную.

– В теплушке деда Платона она померла, простыла потому что… Не смогли мы выходить ее, прости, дочка!

И Ефросинья все рассказала девочке – о том, как нашел Полкан их в лесу у дерева, как выхаживали они потом Дарью, да так и не смогли вытащить ее из лап смерти. Рассказывала, и сама не замечала, как льются по щекам горячие слезы.

– Мама, да ты не печалься! – Настенька кинулась к ней, обняла крепко – ты же меня растила, я тебя люблю, ты мамка моя!

– Я тоже люблю тебя, Настенька!

На следующий день отвела она девочку к могиле родной матери, над холмиком сиротливо возвышался деревянный крест с прибитой табличкой и надписью «Травникова Дарья». Даты рождения не было, стояла только дата смерти – двадцать шестого января одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Они немного постояли у холмика, Настя положила букетик полевых цветов, собранных по дороге.

С тех пор она стала иногда приходить сюда и стоять здесь, думая о чем-то своем, детском. Не рассказала ей только Ефросинья ее историю рождения, о том, кто был отцом ее, а также о камне, который сняла с шеи Дарья перед смертью. Решила – сама будет на смертном одре лежать, и про камень тот расскажет и дочери его отдаст. В конце концов, обычная это стекляшка, и не смотри, что блескучий, да переливается.

Училась Настя на отлично, чем радовала Ефросинью, по дому помогала, чего еще надо – жили они тихо и спокойно, с деревенскими особой дружбы Ефросинья не водила, со всеми была ровна и приветлива, а вот Настя стала «своей» в компании мальчишек и несомненным лидером среди них. Не интересны ей были куклы и платья, ей бы с мальчишками в лапту поиграть, с мячом побегать, а еще они играли в «войнушку», и Настя обязательно была медсестрой, которая храбро выносила солдат с поля боя.

– Огонь-девка растет! – качали головами бабы – смотри, Фроська, даст она тебе жару, как в девки выйдет…

Но для Ефросиньи это время все не наступало – Настя приносила только радость своей названной матери.

К семнадцати годам она превратилась в красивую девушку, коих в Сутое и близко не находилось. Парни за ней табунами ходили, но гордая красавица никому не отдавала своего сердечка. Она продолжала также бережно относиться к Ефросинье, везла на себе большую часть хозяйства, которым они к тому времени разжились, а после окончания девяти классов пошла на ферму, восстановленную после войны, дояркой.

К тому времени старый Платон умер, долго из-за его смерти переживала Ефросинья, и плакала Настенька, да ничего не попишешь – возраст. Полкан тоже не оставил своего хозяина – ушел чуть раньше него, и в старой теплушке поселился Мишка Калашников, завел себе огромную овчарку, и теперь он официально числился лесником. Жил он также нелюдимо, как и Платон, в деревню приходил редко, девчат, которые смотрели на него с интересом, игнорировал, и жениться, по всей видимости, не собирался, хотя к тому времени ему уже и лет прилично было.

– Я – как дед Платон! – смеялся, когда Ефросинья расспрашивала его о личной жизни – волк-одиночка! Таким и останусь!

– Дурак ты, Мишка – незлобиво говорила ему старая Ефросинья – человек не должон один быть! Должна быть при ем родная душа, детишки после его должны остаться! А кто тебя похоронит, коли помрешь в своей теплушке?

– Поверх земли не оставят! – усмехался Мишка.

Не к кому было теперь ходить в теплушку, принадлежавшую когда-то Платону. Мишка, правда, молодцом там устроился – сам расширил дом, подновил баню, можно было и жену туда привести, да не глянулись ему местные девки, а с другой стороны – кто согласится в лес уйти жить?

Тем более, Сутой к тому времени расширился, построили в деревне и клуб, и библиотеку отдельную, и пилорама была своя, и детский сад для детворы, сельпо расширили и было теперь в нем всякого товару. Интересней стало жить, было где молодежи собираться и веселиться, да досуг свой проводить, особенно по зиме, длинными вечерами. Даже фильмы в клуб привозили, показывали, а раз в два месяца и фотограф приезжал.

– Учиться тебе надо, дочка! – робко говорила Ефросинья Насте – нонче без образованья никуда! Хотя бы вон, в райцентре, в училище! Там и на повара можно, и на швею! Как же без профессии, без знаний? Ты жа отличница у меня! На нас, неграмотных, не гляди – вам сейчас в мирное время и карты в руки!

– Мам, да не переживай ты! Поеду я учиться, вот поработаю немного, и поеду! – Настя обнимала мать – и вообще – как я тебя одну тут оставлю. Сердце изойдется от беспокойства!

– Ну, а что – я ишшо крепкая у тебя, ишшо поработаю! А ты молодая, развиваться надо! Вона, сейчас, и инженера нужны, и врачи, и учителя…

Но Настя со страхом думала о том, что придется оставить Ефросинью одну и вообще – уехать из Сутоя в неизвестность, пусть даже близко – в райцентр! Ей была невыносима сама мысль о том, что она оставит здесь работу, которая ей нравилась, хоть и была тяжела, подруг, мать – и помчится в неизвестность.

Тем более, что ферму планировали расширять и к весне прислали бригаду рабочих – молодых парней во главе с темноволосым вальяжным бригадиром. Многие из этих рабочих сразу же начали заигрывать с девушками – доярками – приглашали в кино, когда привозили фильмы, в клуб или просто погулять у Сутойки, которая несла свои воды недалеко от деревни. Пытались заигрывать и с Настей, но она решительно отказывалась и от походов в кино, и от прогулок, и от ухаживаний. Самым лучшим времяпрепровождением для нее было почитать в тишине книжку.

И так было до тех пор, пока однажды ее не пригласил бригадир. Сама не зная, зачем она согласилась, с пылающими щеками, прибежала домой после работы, кое-как собралась, и отправилась на свое первое свидание.

Чем уж покорил ее этот в принципе симпатичный, серьезный парень, она сама не понимала, но после третьего свидания вынуждена была признаться себе, что влюбилась в него без остатка, так, что казалось, дышать становится трудно, когда его рядом нет. Ах, как хотелось бы поделиться с кем-то этим своим первым чувством, родившемся в неопытном девичьем сердечке, но подруг у Насти сильно не было – не заимела в свое время, играя с мальчишками в «войнушку», а с ними, конечно, не поделишься, да и взрослые они уже все – разошлись пути – дорожки…И опять же – как-то стыдно, думала Настя, рассказывать о таком кому-то… Ведь даже себе боялась признаться.

Да только чужие охочие глаза все видят, и скоро в деревне тайком уже обсуждали роман самой первой деревенской красавицы и темноволосого бригадира из города. Разделились на два лагеря – одни злословили, что бригадир уедет и забудет Настю, вторые говорили о том, что заберет он ее с собой в город.

– Настенька – как-то раз завела с ней разговор Ефросинья – ты бы поосторожнее с ним, с парнем-то этим… Говорят, у него в городе зазноба имеется…

– Мам, ну что ты внимания обращаешь? Не знаешь наших деревенских, что ли? Им лишь бы посудачить…

Но пристрой к ферме скоро был закончен, и бригадир вместе с бригадой спешно покинул Сутой, пообещав Насте, что обязательно напишет ей, а потом и вовсе за ней вернется. Так она и жила надеждой, пока не прошло достаточно времени, чтобы понять, что все обещания парня были не больше, чем болтовня. И поскольку скрывать что-либо уже было бесполезно, Настя как-то раз, сидя за ужином, сказала Ефросинье:

– Мама… я… поговорить с тобой должна…

Глядя на ее бледное лицо – в последнее время ей вообще не нравилось состояние дочери и ее настроение, словно угнетало что-то девушку, Ефросинья произнесла:

– Говори, Настенька, что случилось?

– Беременная я, мама…

Часть 5

Синим хмурым покрывалом опускался вечер на деревню, заползая в каждый дом сумерками через окна, наполняя дома светом ламп, и надеждой на то, что завтра наступит день – такой же мирный и тихий, как сегодня… Не отошел еще в сердцах людей жуткий, морозный холод от войны, которая принесла столько страданий в каждый дом, никак не могли до сих пор поверить старожилы, что лягут спать они в мирное время, и проснутся – тоже будет тишина, и не будет тревожных вестей с фронта, не будет голода и изнуряющего до боли, выматывающего до донышка, труда, от которого валились наземь самые здоровые бабы.

Вечер был необычайно тихим, тихо, мягким светом, светилась на столе лампа, и тихо сидели друг напротив друга молодая и старая женщины. Настя дышать боялась – что скажет мать? Никогда она ее не подводила, а тут, под старость лет, такой позор… Не принято у них в деревне так – сначала замуж положено выйти, а потом уже можно и ребеночком порадовать любимого супруга и родителей. Понятно, что люди молчать будут по большей части, – острого язычка Ефросиньи все побаивались – но избегать станут, обсуждать за спиной, да и не видать такой девке мужа хорошего в будущем – кто на порченную посмотрит, кому такая баба нужна?

– Мамка… пока еще срок совсем маленький, я схожу… к Матрене Матвеевне?

Тетка Матрена славилась на деревне тем, что умела все – и приворожить парня, и настой сделать от разных болезней, и повитухой побыть, – роды принять – и чужой грех скрыть, коли просят. Приход советской власти урезонил старушку – она почти перестала заниматься своей деятельностью, больше для себя и своего здоровья старалась, изготавливая из травок настои да мази, но по старой привычке заходили к ней старики да старухи – попросить сделать втирание для больной спины и суставов – да забегали молоденькие девки, чтобы та на суженого им на картах раскинула.

– Ты что? – Ефросинья лицом посерела – ты что такое говоришь, Настя?! Дитя на погибель пускать? Собою рисковать? После тетки Матрены ишшо ни одна молодка здоровой не осталась! Кто к ей ходил грехи свои скрыть – потом вовсе без дитев осталси! И Матрена энта не в тюрьме только потому, что девки опороченные к участковому не идуть, честь свою не хотять чернить! И не думай даже! Вырастим младенчика!

– Мамка… Да как же я, а? Что люди вокруг скажут? А мне как жить с этим? Навек я к дитю привязанная, что ли, стану?

Ефросинья вздохнула. Положила свою старческую темную ладонь на белую, с тонкой нежной кожей, руку дочери.

– А я тебе на что? Пособлю еще… Ить не старая я – мудрая Ефросинья сразу поняла – отец ребенка ее доченьки принимать участие в жизни ребенка вряд ли пожелает – не переживай, родная моя! Выкрутимся мы, поднимем крошку! И ты свою судьбу устроишь!

Настя расплакалась.

– Мамка, да какую судьбу? Кто меня, порченную, взамуж возьмет?

– Иии, детка моя! После войны с тремя дитями, да не своими, брали, а тут! Нашла, об чем переживать! Детки – будущее наше, это еще сам товарищ Сталин говорил! Ради детей женщина живет, запомни это, Настя! А мужик… Что мужик?! Была бы шея – хомут найдется! И послушай совета моего материнского – не вздумай к тетке Матрене ходить! Риск огромен, что без здоровья останешься, коли вообще выживешь! И в больницу с этим ехать не вздумай – там тожеть делают такое, от детишков избавляють, грех это есть великий, сама потом пожалеешь, да поздно будеть! Тебя мамка твоя в войну родила, бежала сюда, чтобы тебя спасти, представь, каково ей было!

С трудом, но удалось Ефросинье убедить дочь не совершать глупостей. А Насте, честно сказать, и самой страшно было идти на такое – не знала она, чем это обернуться может, тем более, понимала, что если для этого в больницу в райцентр поедет, все равно известно рано или поздно станет, что она… от дитя избавилась. Такие новости втайне долго не держатся.

Неопытная, молоденькая, ни к чему не готовая, ранимая сама по себе, она с холодом в сердце думала о том, как станут обсуждать ее односельчане, особенно когда увидят выросший ее живот. Что она сможет сказать им в ответ?

Заговорила об этом с матерью, а та ответила:

– А чего ты боисься? Ну, поболтают, да забудут! Внимания меньше обращай! Людям только посудачить, а ты не реагируй – так сплетни и поутихнут! Ты плохого ничего не совершила – родится скоро еще один член общества, рази это позор?! Ты никого не убила, мужика чужого из семьи не уводила, никого не обманула и ничего не украла! А те кто трепятся – пусть сначала на себя поглядят!

Изо всех сил старалась Настя скрыть свое незавидное положение, и молилась только об одном – чтобы не слишком был виден живот. Почему-то это казалось самым постыдным для нее. То, что потом будет ребенок – с этим она, как с уже свершившимся фактом, смирится, да и сельчане тоже утихнут, а вот то, что будет она ходить с животом по всей деревне… Да какая уж тут гордость? Тут голову надо от стыда опустить, и в землю глядючи, ходить!

Скоро уже и остальные доярки на ферме, подружки Насти, заметили, что фигура девушки приобрела приятные округлости, прежде неведомые глазу. Была она раньше угловатая, чуть нескладная, а тут вроде как и грудь попышнела, и бедра округлились…

– Что-то ты, Наська, никак потолстела, будто на дрожжах?! – смеялась одна из ее подруг, Наташа.

– Глупостей не говори! – поморщилась Настя, но любопытная подруга, устроившись недалеко от нее, была намерена продолжить разговор.

– Не появлялся этот твой, бригадир? – в голосе ее чувствовалось вроде бы как и участие, но Настя-то знала, что это обычное бабское любопытство.

– Не появлялся – коротко бросила она, нахмурившись.

– Что делать-то будешь? В город поедешь, искать его?

– Да на что он мне сдался? – негромко, но со злостью в голосе, спросила ее Настя – еще бегать за ним, что ли?

– А ты думаешь, я ничего не вижу? – Наташка сощурила глаза – ты ить беременная от него! Я хоть и твоего возраста, но совсем не дура, прекрасно понимаю, чего ты пополнела, хоть заодевайся просторными-то платьями – пузо свое не скроешь!

– И чего болтаешь, дура?! – побледнела Настя – работать давай, а не ерунду молоть!

– Да ты не бойся, – я не трепло какое – никому не скажу!

Но как известно, язык бабий – враг не только ее, но и окружающих, и непонятно – с Наташкиной подачи или нет, но скоро поползли по Сутою осторожные слухи – мол, дочка-то Ефросиньи Савельевны Брылевой в положении. Еще больше слухи эти подтвердились тогда, когда сама тетка Ефросинья пришла в сельпо и купила там несколько метров ситцу в веселенькую расцветку, да несколько метров фланели. Словоохотливая продавец Катерина попыталась расспросить у нее, куда это она столько набирает, да тетка Ефросинья сказала, как отрезала:

– Твое дело, Катерина – продавать, а мое – куплять! А все остальное тебе знать не надобно, меньше будешь знать – крепче спать станешь, не нами сказано, а старыми ишшо людьми!

И она, гордо обметая подолом ситцевой юбки серые от пыли полы в сельпо, прошла к выходу. Екатерина только цыкнула с досады вдогонку, но ничего не сказала – засмеет тетка Ефросинья, такие слова найдет, что потом самой стыдно станет, так что связываться с ней – себе дороже. Следующим шагом было – пойти в лесничий домик Мишки Калашникова. Что она и сделала сразу, как снег сошел. Настя к тому времени без повода старалась из дома носа не показывать. На дойку ходила, как положено, пряча за широким платком большой свой живот, с товарками не разговаривала, хотя те и лезли с беседами – что, да как, будет ли Настя отца искать и сообщать ему о младенчике, кто-то сочувствовал, кто-то ругал, но все эти разговоры словно мимо нее проходили. Жизнь ее… словно застопорилась где-то, а сама она, Настя, все это словно со стороны наблюдала. Застыла душа ее в ожидании чего-то непонятного – как жить будет, что делать… Единственная ей поддержка – мать, а коли не станет ее, ведь немолода уже?! Потому и не обращала она внимания ни на какие разговоры, и словно бы не жила вовсе… Мечтала ли о чем-нибудь? Думала ли? Все думы были только одним заняты – хотелось ей, чтобы родился у нее сын, похожий на любимого ее, которого она так и не смогла забыть до сей поры, сын – ее защитник и опора в будущем, тот, кто никогда не предаст ее, не обидит, и будет рядом.

У Мишки тетка Ефросинья заказала зыбку для новорожденного. Хмурый Мишка спрашивать ни о чем не стал, что-то начертил коротким, обгрызенным с одной стороны, карандашом, на листке бумаги, спросил, как удобнее будет сделать очеп, – палку, на которой крепилась зыбка – и сказал примерные сроки, добавив, что сам привезет люльку в дом Ефросиньи. Это было и удобно – к тому времени Мишка обзавелся молодой лошаденкой, на которой ездил то в Сутой, то в райцентр, а иногда даже и в город выбирался, предварительно заезжая к Ефросинье и спрашивая, не надо ли той чего прикупить там, в городе.

И вот что было интересно – коли бы история подобная случилась не с Настей, а с кем еще из деревенских девок – бабы не сдерживались бы в смешках, да разговорах за спиной. Болтали бы – судачили всякое, а тут поговорили немного, постыдили девушку, да затихли. Больше, может, и жалели – живут одни две женщины – молодая, да старая – какие уж тут насмешки. Итак защитить некому, одна защита – острый язык Ефросиньи, да то, как умела она ответить тем, кто что-то недоброе пытался про дочь ее сказать. А то, что позор это – перед мужиком, не будучи замужем, ноги раздвинуть – так это понятно, вряд ли кто теперь такую замуж возьмет, разве что уедет куда, да людская молва и слава далеко тянутся.

И все бы ничего, позабылось бы все со временем, поистерлось бы в памяти, коли бы не приехала та бригада снова в Сутой – на этот раз строить новое зернохранилище. Только вот бригадир был уже совсем другой – тот, что раньше в простых работниках значился. Он-то и поведал особенно заинтересованным, что Иван – тот самый, который отец ребенка Настькиного – женился на какой-то там дочери члена партии, и отец жены нашел ему хорошую работу в городе. Так что нет теперь у того необходимости по деревням и по стройкам мотаться. Когда эта новость до Насти дошла, та только кулаки в бешенстве сжала, от злости побелела лицом, и сказала матери:

– Что же это, мамка, он будет там счастливо жить – поживать, а я – одна с ребенком ношу тянуть?!

– Да об том ли ты думаешь, дочка?! – ахнула Ефросинья – у тебя скоро срок подходит – про дите думать надо, а об ем забудь – парней нормальных больше, чем таких, как он, и твоя судьба найдется!

Но Настя просто так не могла забыть то, что говорил ей Иван, какие слова ласковые шептал ей, как обещал забрать ее к себе, с родителями познакомить… А вышло все… Совсем по-другому. Сколько она, Настя, слез пролила в подушку по ночам – только ей одной известно, как она думала. На самом же деле Ефросинья прекрасно слышала, как плачет по ночам ее доченька, и у самой слезы по старческим щекам на подушку скатывались… Не тому ведь учила она свою кровиночку, не на то настраивала, всегда говорила ей, что успеется с любовью, придет она тогда, когда нужно, что учиться ей, Насте, надо, жизнь свою устраивать… Но недоглядела где-то… Всегда ее девочка самостоятельной была, не давала поводов для осуждения, книжки читать любила, из дома сильно не уходила никуда, а вот гляди-ка – завертела, закружила ее любовь, горькой рябиной обожгла горло, до боли, до искр в глазах… А теперь вот… остались от этой любви только воспоминания, да ребеночек вот скоро появится…

Как могла, поддерживала Ефросинья дочку, настраивала ее на то, что коли не получилось с отцом ребенка, так надо сполна ему любви дать, за двоих – за себя и отца несостоявшегося. Вроде бы внимала Настя этим уговорам, а у самой в глазах – такая печаль-тоска, что Ефросинье иногда жутко становилось.

Ближе к родам вроде бы и пришла в себя ее девочка, стала улыбаться чаще, и сама уже ждала появления младенца, уверена была, что родится у нее сынишка, – будущая девичья сухота – на нее похожий. Такой же беленький, с огромными голубыми глазами, тонкокостный, длинноногий, не похожий на обычных деревенских парней. Если раньше Настя еще любила того, кто обманул ее, и хотела, чтобы сынок на него был похож, то теперь возненавидела, и мечтала, чтобы в сыне ее не единой черточки от Ивана не было. Разговаривала с ребеночком, и все чаще слышала Ефросинья:

– Ничего, мой золотой, мы с тобой и без папки твоего проживем! Я тебя пуще всех любить стану, никому не отдам!

Когда пришло время, и увезли Настю в больницу в райцентр, Ефросинья места себе не находила – как там ее девочка, совсем недавно ведь исполнилось ей восемнадцать, как она там, одна, без нее, наверное, страшно ей… и от той боли, что испытывает, и от неизвестности впереди…

И когда положили на грудь новоиспеченной матери новорожденного, она вдруг, словно бы со страхом, всмотрелась в маленькое личико с темными глазками, потом кинула вопросительный взгляд на улыбчивую акушерку среднего возраста в шапочке и халате.

– А чего ты, мамаша, не улыбаешься? – спросила та – девочка у тебя, дочка, глянь, какая славная! На тебя-то совсем не похожа, видать, в батькину породу пошла! А крохотная-то какая!

Не этого ждала Настя – в очередной раз накрыло ее разочарование, накатила какая-то смертная тоска – вот и тут она в своих мечтах и желаниях пролетела, вот и тут не оправдалось то, что она ожидала. Вместо сына – защитника у нее девочка, дочка. Смотрела на скукоженное личико с закрытыми глазками и со страхом вдруг поняла – ничего она не чувствует к этому ребенку.

Часть 6

Забирал Настю из райцентра вместе с дочерью тот же Мишка Калашников. Как всегда – ни о чем не спрашивал, ничего не говорил, держал в руках поводья, сидя на телеге, да знай себе покрикивал на нерасторопную лошаденку, тоскливо опустившую голову вниз. Один раз глянул из-под насупленных бровей в Настину сторону:

– Не застудишь дитя-то? А то вон, возьми телогрейку мою…

Настя только плечом пожала – ей не хотелось разговаривать, и вообще – не хотелось ничего вовсе, болело и ныло все тело, ломило груди от приливающего молока, она то и дело смотрела на маленькое личико своей спящей дочери и оставалась абсолютно равнодушной к ней. Мечталось об одном – вот закроет она сейчас глаза, а потом распахнет их – и нет ничего этого: ни серой дороги, ни цветущих кустов по сторонам, ни темнеющего леса вдали, ни этой крошечной девочки, которая, казалось, была похожа на своего отца.

Тетка Ефросинья ждала их у ворот, нетерпеливо вглядываясь в конец улицы, откуда должна была появиться лошаденка Мишки, кинулась навстречу, сжимая кулаки у груди, как только лошадь подъехала к дому.

– Настенька, дочка!

– Мама!

Обнялись они, обе роняли слезы, глядя друг на друга. Ефросинья отметила и синие круги под красивыми, голубыми глазами, и нервные движения тонких пальцев, когда поправляла она платок на голове, и подрагивающие губы, словно та прямо сейчас готова была в голос разрыдаться.

А Настя заметила тревогу в глазах матери – как она родила, все ли нормально, здоров ли ребенок.

– Ну, поздравляю тебя, тетка Ефросинья, с внучком или внучкой, кто там у вас – буркнул Мишка.

– Миша, спасибо тебе! – Ефросинья поклонилась мужчине в пояс – ты вечером заезжай – выпьем по стопочке за здоровье внучка…

Когда вошли они в дом, заметила пожилая женщина и разочарование в глазах Насти.

– У меня, мама, девка родилась – сказала та, передавая теплый кулек в одеяльце на руки матери.

– Да это ж чудесно, девочка моя, чудесно! – Ефросинья стала быстро распеленывать внучку, у нее уже все было готово для девочки, даром она что ли по вечерам пеленки – распашонки шила из того ситцу, да фланели, что прикупила в лавке.

Распеленав малышку, которая громко закряхтела, требуя мамкину грудь, она восхитилась:

– Крохотка какая! Настенька, покорми ее, вон как губки вытягивает, видно, есть хочет! Как назовешь доченьку?

Настя нехотя протянула к ребенку руки, взяла ее и приложила к груди, потом сказала устало:

– Не знаю, мама! Дай ты имя ей…

Глянув на изменившуюся дочь, Ефросинья покачала головой.

– Хорошо, как знаешь… А коли не понравится тебе?

– Мне все равно. И я на твой вкус полагаюсь, мама, так что, думаю, понравится.

Имя Ефросинья не вымучивала – сказала Насте, что будут девочку звать Анюткой. Та только плечом пожала:

– Анютка, так Анютка, значит, так тому и быть…

Как же воспряла старая Ефросинья! Знала – помочь надо дочери поднять малышку, вывести в люди, а значит, держаться надо, не обращать внимания на подступающую немощь и глубокую старость. Как любила она девочку, как холила и лелеяла, как старалась, чтобы комфортно было малышке! Одно ее беспокоило – Настя… Замечала она, что дочь словно отстранена от ребенка, не гулит с ней, не разговаривает, не ласкает ее, не было в ней видно того материнского тепла, которое просыпается в каждой женщине с рождением малыша, она старалась брать девочку на руки только во время кормления и переодевания, а все остальное время держать ее в зыбке и качать, желая, чтобы та поскорее уснула. Нет, ничего нельзя было сказать о Насте, – лодырем она никогда не была, она ухаживала за ребенком, стирала нехитрые ее одежки и пеленки, мыла ее, переодевала, старалась как-то облегчить и домашние дела для своей матери – в общем, на кровати не валялась, крутилась – вертелась целый день, ночью к плачущей девочке вставала, не позволяя делать этого Ефросинье, мол, отдыхать тебе, мама, надо больше – но с горечью на сердце видела мудрая Ефросинья, что дочь не испытывает материнских чувств к своему ребенку, и тяжело ей было это признать.

Решила она поговорить с Настей, да только разговор этот ни к чему не привел. Когда осторожно высказала она дочери опасения свои и наблюдения по поводу того, что девочка не вызывает у нее теплого, материнского, та только грустно голову опустила.

– Права ты, мамка… Ничего я с собой поделать не могу… Ведь сына я ждала, а тут дочка народилась – не чувствую я к ней ничего! Знаю, что плохо это, но поделать ничего не могу – она словно бы чужая мне. Я ведь сына хотела, мама! Сына! А народилась дочь – и опять будто все не по моему, будто не свою жизнь я живу, понимаешь, мама?!

По щекам девушки с тонкой белой кожей побежали слезы. Измучена она была сначала предательством Ивана, его быстрым побегом после окончания работ в Сутое, потом – ранней беременностью, разговорами за спиной, думами – уж не совершила ли она ошибку, решив ребенка оставить, мечтами о том, что родится мальчик и разочарованием, что родилась девочка. И тут же, будто в оправдание себе, сказала:

– Разве вы раньше шибко со своими детками ластились? Шибко их баловали вниманием-то? Нет ведь, мама! Для вас главное было – что бы сытые были, одетые, да здоровые…

– Так ведь раньше, доченька, и время другое было – голод, холод, война… А сейчас мирное время, кому еще свою любовь и ласку дарить, кроме как не дитя родному?

Тогда Настя ничего ей не ответила, а как минуло девочке два месяца – вышла на работу на ферму, сказав, что работать надо, зарабатывать для ребенка, для дальнейшей ее жизни. Нечего дома рассиживать… Прибегала она только на кормление, а все остальное время справлялась Ефросинья с маленькой внучкой прекрасно. Настя же, пришедши с дойки домой, тут же хваталась за домашние дела, и казалось Ефросинье, что делает она это не от большого желания, а только лишь для того, чтобы дочку свою на руки не брать, не играть с ней, любви своей не показывать. Да была ли та любовь? Казалось, до сих пор Настя пребывала в недоумении, – зачем родила она этого ребенка – а тетка Ефросинья все надеялась да верила, что перевесит в Насте наконец то материнское, проснется со временем, потому как разве ж можно не любить это чудо?

– Что, Настена, не шибко браво без мужика ребенка растить? – как-то раз спросила ее в сельпо вездесущая бабка Антошиха, так называли ее по мужу, которого звали Антоном. Она стояла, опершись о подоконник, и разговаривала с Катериной, бессменным продавцом сельпо. Любопытство овладевало ей всякий раз, когда она видела Настю.

– Нормально – коротко ответила Настена, кинув хмурый взгляд на первую деревенскую сплетницу – а вам что за печаль, тетка Глаша, у вас-то мужик есть, да и ребят маленьких вроде больше не предвидится, только внуков теперь ждать?!

Антошиха не нашла, что ответить, и Настя, кивнув ей и Катерине, вышла за дверь. Женщины тут же принялись переговариваться.

– Матку опозорила, бесстыжая – и туда же, все с гонором! – говорила Антошиха – ей теперь глаз от земли поднять нельзя, а она, ишь – еще и дерзит! Пропесочили бы ее на собрании ячейки комсомольской за ее распутство, да она туда не ходит, мол, дитяяяя у меня – пропела женщина, рассердившись неизвестно на что.

Катерина только рукой махнула:

– Да кому она теперь такая нужна будет! Нормальных девок мужики замуж не берут, а тут – с дитем, неизвестно от кого нагулянным!

– И не говори! Не хотела бы я своему Гришке такую невестку гуляшшую! Ить сама посуди – седни она с одним, завтре – с другим, а там уж и какой ребеночек появится неизвестно, от кого! Ох, стыдоба!

Но эти разговоры добродетельных кумушек словно стороной обходили Настю, Ефросинью и малышку.

Росла Анютка не по дням, а по часам, только замечала Ефросинья, что хрупкая она очень, маленькая, как кнопка, совсем не по возрасту рост ее. Да и пришедшая однажды фельдшер сказала:

– Куклена у вас какая-то растет, пупсик настоящий, крошечная девочка совсем, и росточком мала будет – не шибко это хорошо, в кого же она у вас такая недоросток-то?! – а потом, подумав немного, улыбнулась – еще и Анюткой назвали! Анютка – малютка!

С удовольствием наблюдала Ефросинья, как растет ее внучка, прикипела к ней сердцем сильнее, чем к Насте когда-то. А как-то раз, играя вечером с малышкой на кровати своей, накрытой пестрым лоскутным одеялом, она глянула на внучку, – та в этот момент тоже подняла на нее свои глазенки – и ахнула: смотрела на нее не кто-то, а Дарья. Тот же взгляд темных пронзительных глаз, те же волосы, темные, видно сразу, что вырастет – густыми будут, те же пухлые губы… И росточком Даша, бабка Анюткина, тоже маленькая была… А Настя почему-то думает, что дочка ее на Ивана походит внешностью, может, поэтому она холодна к девочке?

Сказала ей об этом вечером, когда Настя с дойки пришла.

– Анютка-то, Настя, вовсе и не на бригадира похожая… – заметила осторожно.

– А на кого же? – отстраненно спросила Настя, очищая от скорлупы вареное яичко.

– На маму твою, на Дарью, один в один лицо!

– Мам – мягко заметила молодая женщина – ты это говоришь, потому что я с Аней холодна и любви своей материнской ей не показываю? Откуда же ты мамку мою помнишь – столько лет прошло?

– А разве такое забывается, Настя? До сей поры она у меня перед глазами, будто живая… И по ночам снится мне, как я ее спиртом протирала в теплушке Платоновой, да поила ее теплой водой…

Настя только вздохнула:

– Не знаю, почему ты в ней мамины черты видишь. Я так в ней Ивана вижу, и ничего с этим поделать не могу.

Она встала и пошла в комнату, где Анютка, обложенная подушками со всех сторон, сосредоточенно играла сшитой из тряпиц Ефросиньей куклой с нарисованным карандашом лицом.

Мишка Калашников семью Ефросиньи не оставлял, словно чувствовал какой-то долг перед дедом Платоном. Ни сама Ефросинья, ни тем более Настя и не знали, что перед смертью дед Платон взял с Мишки обещание, что не оставит он Ефросинью и девочку и по мере возможностей, будет о них заботиться. И поскольку у Мишки свои сестры еще были, хотя и стали они уже тоже взрослыми девушками, но Мишка нет-нет, да и помогал старушке и дочери ее. То приедет, в ограде сараюшку подправит, то хлев, где хрюкала свинья Машка, подновит, то заборчик починит, то досочку проломившуюся на крылечке заменит. Хмур, угрюм, малоразговорчив, покуривает себе скрученную папироску, да дело делает. Потом намоется в натопленной бане, напьется чаю с калачиками, которые умело стряпала Ефросинья, немного подержит на руках Анютку, что-то там болтая ей, и отправится в свою теплушку в лесу. От налитой стопочки чаще всего отказывался – кривил лицо, давая понять, что не любит он это дело, но при сильной усталости мог и пригубить.

И вот как-то раз, когда Анютке уже год исполнился, теплым июньским вечером, услышала тетка Ефросинья разговор. Случайно это произошло – не спала она, все ворочалась, одолевали думы, все не могла никак уснуть, и услышала вдруг, как скрипнули половицы под легкими Настиными шагами. Потом увидела светлый ее силуэт в одной рубашке, заметила, как накинула та большой вязанный платок себе на плечи, да выскользнула прямо босиком во двор.

Чуя почему-то недоброе, одолеваемая беспокойством, осторожно пошла за ней, прислушиваясь острым своим слухом, сохранившимся до самой старости.

Увидела ее фигурку около калитки, схоронилась за поленницей, тут же услышала, как переступает за воротами лошадка с ноги на ногу, поняла, что Мишка это приехал, только вот зачем? Не мог, что ли, с Настеной днем поговорить, дома?

– Миша, ты зачем звал меня? – тонкий, словно колокольчик, голос Насти, прорезал ночную тишину, звучал он так тихо и нежно, что тетка Ефросинья замерла, ожидая ответа Михаила.

– Настя, я сказать хотел… выходи за меня замуж. Чего тебе одной горе мыкать – мать у тебя уже старая, ребенок… А я… не обижу ни тебя, ни дитя, любить вас буду…

Тихий Настин смех больно полоснул старую женщину по сердцу – она уж и не помнила, когда ее Настена смеялась… Постоянно задумчивая, хмурая, неулыбчивая…

– Миш, да ты что? Ты же старше меня на шестнадцать лет! И потом – что же ты, не побоишься порченную девку замуж взять?

– Мне до того дела нет – по голосу было понятно, что Михаил хмурится и сердится – чего там в прошлом у каждого из нас было – это только наше дело и ничье больше. Настоящим жить надо…

– И ты мне предлагаешь в лес к тебе уехать вместе с дочерью – Настя как-то недобро усмехнулась – прости, Миша, не готова я к такому. Анютка растет, мама стареет, и мне надо думать о том, что дальше будет. Права была мама – учиться мне надо было, да видать, я не созрела тогда, чтобы всерьез ее слова воспринимать, а сейчас понимаю, как она тогда права была. Пока у нее здоровье и силы есть, да пока Анютка мала еще – я планирую исправить это…

– Что же ты надумала, Настя?

– В город поеду, в училище… Специальность мне нужна, чтобы не просто дояркой быть…

Прислонившись к поленнице, тетка Ефросинья слушала дочь, схватившись за сердце, и со страхом думала о том, как же она останется одна с малышкой.

Часть 7

– Это потому что я лесник, да? – спросил Михаил тихо, но так, что Ефросинья услышала его.

– Миша, да причем тут это? Лесник – не лесник – какая разница?! Пойми, не люблю я тебя, и идти замуж за нелюбимого, пусть даже и в моем положении, не хочу.

Михаил взял Настю за узкие плечики, сжал их так, что она охнула, даром, что руки у него крепкие, мозолистые, работой натруженные.

– Настя, я за нас двоих отлюблю!

– Нет, Миша! И пусти меня, больно! Сжал, словно медведь…

– Прости… Но может… Ты подумаешь хотя бы?

– Нет, Миша, и думать не стану, зачем тебе понапрасну надежду давать. Не люб ты мне, не буду я мучить ни тебя, ни себя! Прости…

Она развернулась от калитки, и Ефросинья быстро, насколько позволяли больные ноги, кинулась в дом.

Всю ночь не спала она после услышанного. Все думала – раньше Настя боялась в райцентр-то на учебу поехать – а что же сейчас? И пришла вдруг в голову страшная мысль – а уж не собирается ли она в городе искать отца своего ребенка? Вон, в последнее время ходит – вся в себе, думает о чем-то, снова плачет по ночам, неужто все еще любит своего этого Ивана?! Да ведь не нужна она ему, как не поймет?! А может она, Ефросинья, ошибается, и все ж таки Настя действительно учиться надумала? Тогда конечно, чего ей в деревне сидеть… Профессию надо какую – никакую получать, вся жизнь впереди, вечно в доярках не просидишь. Зашлось снова беспокойное сердце – переживания за дочь и судьбу ее и внучкину не скоро позволят обрести Ефросинье желанный покой. И все мучили мысли – если правда то, что говорила Мишке ее дочь, когда же она ей сказать собирается.

Но Настя, видимо, сначала решила все хорошо обдумать, прежде чем с матерью поговорить, а потому разговор этот затянулся аж до конца июня месяца. И все же, когда за ужином однажды Настя сказала ей, что хотела побеседовать, Ефросинья сразу поняла – вот оно, началось…

– Мамка – Настя опустила взгляд в кружку – мне поговорить надобно с тобой…

Словно собираясь с духом, вздохнула глубоко и продолжила:

– Ты мне говорила когда-то, что учиться надобно – я тебя не послухала. Теперь понимаю, что права ты оказалась – коли бы училась я тогда, так и на глупости времени бы не было. Я только сейчас это поняла. Но время идет, Анютка растет, а у меня все профессии нет, и в доярках я вечно ходить не хочу, надобно мне, чтобы дочь мной гордилась. Отпусти меня, мама, в город, учиться, на курсы счетоводов при училище, год они длятся, потом кассиром могу тут устроиться, при колхозе… Ребенок маленький, далеко не отправят, коли заявление написать…

– Настенька – Ефросинья смотрела на дочь – а как же мы с Анюткой? Ребенок маленький, скучать станет… Да и я… А если крякну где? Кто прибежит, поможет?

– Мама, ну ты что? – дочь положила свою ладошку на темную руку матери, заговорила вкрадчиво – ты что, мамочка? Ты у меня еще – ого-го! Да и Анютка спокойная, хлопот не доставляет, и грудью я уже не кормлю. Всего год потерпеть, а я приезжать стану! Каждые выходные приезжать буду, у них там субботу и воскресенье выходной для учеников, а коли повезет – подработку там найду! Мне учиться надо, мама! Разве не понимаешь ты меня?!

Ефросинья хорошо понимала, и сама ведь когда-то говорила, что дочери профессия нужна… А теперь помочь отказывается ей…

– А потом, как Анютка и вовсе подрастет, я в училище поступлю, доучусь два года – и образование у меня будет уже профессиональное, по специальности!

Понимала Ефросинья – собраться надо, сделать так, чтобы смогла Настя хоть какую-то специальность сначала приобрести. Ничего, если каждые выходные будет приезжать – она, Ефросинья, справится. С Анюткой действительно не так много проблем, а дочке и правда учиться нужно, у нее вся жизнь впереди, ей еще ребенка поднимать.

– В добрый путь, дочка – сказала она тогда – смотри, не подведи нас с Анечкой, мы ждать тебя будем!

Так Настя поступила на курсы счетоводов при училище, и действительно приезжала из города каждые выходные, благо, пустили до их деревни автобус – старенький, пофыркивающий на поворотах, и часто ломающийся, да иногда и посредине пути, и приходилось тогда пассажирам толкать его, отчего заглохнувший транспорт фырчал, плевался, и наконец заводился.

Всякий раз замирало сердце Ефросиньи, когда Настя приезжала на выходные – не может же быть так, чтобы она совсем по дочери не скучала? Но Настенька подходила к Анютке, брала ее на руки, целовала пухлые, чуть смугловатые, щеки, давала в руки какую-нибудь очередную безделицу, привезенную из города, усаживала снова в подушки, и старалась пойти побыстрее делать домашние дела.

Вот так и вышло, что первые шаги сделала Анечка не к матери своей, а к бабушке, побежала впервые непослушными ножками, заливисто смеясь, не к матери своей, а к бабушке, обхватила ее ноги и, задрав головенку, посмотрела своими пронзительными глазами. Ефросинья перекрестилась:

– Ох, хосподи, ажник Дарья на меня смотрит!

Она подхватывала девочку на руки, и тоже смеялась, глядя на свою кровиночку – внучку, целовала щечки, вдыхала детский молочный запах кожи и стирала со своей щеки скупую слезу.

– Бедовая ты моя головушка! – бормотала про себя – и батьке ты не нужна, и мамка вон – лицо кривит, когда смотрит на тебя, будто своего Ивана в тебе видит, а ты у меня наоборот, на бабку свою настоящую похожа!

Настя быстро переняла повадки и привычки, а также поведение городских девушек. Через месяц, приехав на очередные выходные, она сообщила Ефросинье, что нашла работу по вечерам – мыть полы в какой-то конторе на рынке, там, где, по ее словам, сидела сама администрация. Платили немного, но Настя не скупилась на гостинцы для дочки и матери, да еще и остаток денег домой привозила, оставляя себе на самое необходимое. Ефросинья сначала отказывалась от денег, возмущалась, мол, все у них есть, огородина растет, овощи свои, яблоки опять же, земляника в лесу, грибы, но Настя оставляла деньги где-нибудь на буфете или на комоде, специально перед отъездом, и Ефросинья только руками всплескивала – вот же упрямая девчонка, как сама там живет – непонятно, не сказать, что за свое мытье полов получает много, а ишь ты – умудряется выкраивать.

С Мишкой Калашниковым старалась Настя больше не встречаться, да и он, зная, что она только в конце недели приезжает, Ефросинью старался проведать посреди недели. В деревне про Настю уже что только не говорили. Неугомонная Антошиха распиналась у сельпо:

– Вот же бесстыжая! Ребенок еще крохотка, а она его на мамку свесила, и в город укатила, хвостом там крутить!

– Да почему сразу хвостом? – вопрошали бабы – она, вроде как, работает там ишшо! Пусть уборщицей, но все ж таки, какая – никакая, а копейка!

– Ха, работает, кому вы поверили, дуры?! Да и учеба – не про нее, однако! Так, поехала приключений на свой облезлый хвост искать! Будто не знаете, че с такими бываеть в городах этих! Издалека видать птицу по полету, скоро мужиков начнеть в деревню возить, Ефросинье показывать, да выбирать, какой лучше!

– Ну чего ты треплешься, Антошиха! Совсем мозги растеряла! И как не совестно говорить такое про девчонку?!

– А чего мне совестно должно быть? Я с посторонним мужиком не спала, и ненужной ему потом не стала! А она, видать, не сильно нужна была своему этому городскому, коли он ее с пузом бросил! А то раскудахтались тут некоторые, что он ее в город забереть, а он ее и видеть-то тепереча не хочет – глаз не кажеть и дитя не признаеть!

– Пошто же не признаеть? У них Анютка, как Ивановна записана в метриках!

– Мало ли чего? Сама захотела, да записала!

Разговоры эти тетки Антошихи дошли до Ефросиньи. Честно говоря, долго она терпела, ничего той не высказывала, тем более, что Антошиха при ней только елейно улыбалась, а вот за спиной болтала всякое. Но тут уж Ефросинья не выдержала, тем более, про ее любимую малютку речь шла. Взяла на дворе крепкую хворостину, да отправилась прямиком к Антошихе домой.

Та как раз одна была, раскрасневшаяся, в повязанном по-бабьи платке с торчащими концами на лбу, она в сенках рубила крапиву поросятам в большом деревянном корыте. Увидев Ефросинью, опешила, а когда та, схватив ее своею тяжелой, натруженной и до сих пор такой сильной рукой, втолкнула в горницу, и вовсе хотела завопить. Да не успела – Ефросинья толчком отправила ее на кровать в углу.

– Ты чего, Фроська?! – заверещала Антошиха – белены объелась иль какая лихоманка тебя взяла?!

– Я сейчас покажу тебе лихоманку! – закричала Ефросинья, потрясая хворостиной над распластанным грузным телом – а ну давай, скидывай портки, я тебя сейчас учить буду, как по деревне о моих девчонках сплетни таскать!

– Да ты что, Фроська,с ума сошла?! Ниче я не таскала!

– Как жа не таскала, коли мне уже добрые люди донесли? – спросила Ефросинья и занесла руку для первого удара.

– Ой, не надо! – прокричала Антошиха – Фроська, не доводи до греха, я до участкового пойду!

– Иди! Я ему заявление напишу, как ты мою дочку по деревне позоришь! Змея подколодная!

– Фроська, не надо! Не буду я больше про Наську твою говорить, не буду, Христом клянусь! – и Антошиха перекрестилась на иконы в углу.

– Смотри! – Ефросинья бросила на пол хворостину – ты, Глашка, на иконах поклялась, а я свидетель! Нарушишь клятву – покараеть тебя Господь своей всемогущей дланью!Поняла ли?

– Поняла, Фросенька! – тоненько запричитала Антошиха – не губи только!

С тех самых пор Антошиха в своих высказываниях про Настю стала осторожна, и не понятно было, кого она боялась больше – Ефросинью или икон в своем красном углу.

За всеми этими заботами – хлопотами, за Настиной учебой, которая ей очень нравилась, забыла Ефросинья, какую думу она думала в ту ночь, когда подслушала разговор Насти и Мишки Калашникова. Настена действительно будто бы в учебу углубилась – рассказывала матери, как интересно ей с новыми подругами, много говорила про преподавателей, приезжала из города веселая, привозила то отрез на платье Ефросинье, то какой-нибудь наряд для Анютки, который умудрялась купить на рынке, то что-нибудь вкусное. Неприятно кольнули воспоминания о думах той ночью, когда как-то раз встретившаяся ей на пути Тася Сучкова сказала:

– Тетя Ефросинья, погодь-ка, сказать чегой-то надо…

– Чего тебе, Тася? – остановилась Ефросинья. Нехорошо стало на сердце – Тася ее к колодцу отвела, чтобы навстречу шедшие разговор их не услышали.

– Тетя Ефросинья, мы пару ден назад в город по делам мотались – ягоды набрали продавать, да с автобуса-то видели, как Настя твоя с каким-то будто мужиком разговаривала.

– Че за мужик? – запечалилась Ефросинья – на бригадира бывшего похож али нет?

Тася с досадой цокнула языком.

– Не успела я хорошо-то рассмотреть… Может, он, а может, и нет… Будто похож, а будто и не он. Но ты не печалься раньше времени-то… Можа, с кем учиться она, оттуда парень-то… Наська девка красивая, вьются они за ней, как ужи.

Ефросинья благодарно руку пожала женщине, которая ей в дочери годилась – было Тасе чуть больше тридцати.

– Спасибо тебе, Таисьюшка, только просьба – не болтай по деревне-то, сама знаешь, у нас тут любители языками потрепать…

– Да нешто я не понимаю? – Тася брови свои густые нахмурила – одна только Антошиха чего стоит… Да попритихла она сейчас-то, слава богу…

И снова тревога в сердце у Ефросиньи – а ну, как видится Настя со своим бригадиром, нашла его там, в городе… Ахнула про себя, прикрыв рот ладошкой, чтобы не слыхал никто – нет ли у нее намерения семью Ивана этого разбить?

Но дочь, приехавшая в субботу, развеяла все ее сомнения по поводу неизвестного мужчины. Когда Ефросинья за ужином аккуратно подступила к ней с разговорами, Настя сразу поняла, о чем речь идет и что тревожит ее мать, что печалит.

– Мам, ну что ты сплетни всяческие слушаешь? Учимся мы вместе с этим парнем, и только… Он со мной на одном курсе, обсуждали учебу… – она обняла Ефросинью – успокойся, мама, все у меня нормально, а Ваня… Ваня в прошлом остался, и никак это уже не исправишь, я ведь не собираюсь семью его разрушать…

Ефросинья после разговора с дочерью как-то даже поуспокоилась, да и без этого хватало забот и тревог, так что негоже было еще и об том печалиться. Да и Настя раньше никогда ей не врала, так что верила она дочери своей.

По-прежнему жили они с Анюткой, и не мыслила своего существования Ефросинья без этой улыбчивой девочки с большими карими глазами, которая напоминала ей Дарью. Волосики у Анютки стали отрастать, да такие красивые, блестящие, густые и локонами завивались. Любовалась на нее Ефросинья и думала с горечью о том, что у красивых судьба чаще всего несчастливая, говорят же – не родись красивой… Рост вот только подводил Анютку, уж и соседи все, кто девочку видел, говорили, что будет девка недорослем. Незлобиво обзывая их самих недорослями, Ефросинья говорила им, что маленькая собачка до старости щенком остается.

И вроде бы забывалась постепенно, отходила на второй план история с красавцем – бригадиром, который знать не желал о своей дочери. Но вот однажды в конце октября, утром, в Сутой въехала незнакомая машина – черная, блестящая, словно вороново крыло. Проехав улицу и свернув на соседнюю, машина остановилась у дома Ефросиньи Брылевой.

Часть 8

Октябрьский беспокойный ветерок гонял по дороге скупой осенний лист – облетели все деревья и стояли голыми, болтая на ветру беспокойными ветками. Ветер еще не был по-настоящему зимним, холодным, но уже пробирался под теплые тулупы и тужурки.

Гадая, чья же это машина остановилась возле их дома, Ефросинья накинула на плечи недавно связанную шаленку, теплую и пушистую, и вышла во двор, поежившись от подступающего к телу холода.

Отворив ворота, она увидела перед собой женщину средних лет, младше себя, по-городскому ухоженную, в дорогом полушубке темного меха и модной шляпке. На ногах у женщины были ботики на каблучках, в руках она сжимала сумочку с золотистой бляхой.

Выражение ее холодных строгих глаз говорило о том, что приехала она сюда вовсе не за тем, чтобы вести душещипательные разговоры. И сразу было понятно – никакой ошибки нет, женщина целенаправленно ехала к Ефросинье. За стеклом автомобиля виднелся мужской силуэт, но было видно, что мужчина не собирался выходить и разговаривать – он даже не повернул головы, когда Ефросинья отворила ворота и вышла.

– Здравствуйте! – скрипучий голос незнакомки словно царапнул чем-то острым по стеклу – по телу в районе шеи побежали неприятные мурашки – вы – Ефросинья Савельевна Брылева?

– Да, я – Ефросинья сглотнула комок в горле – визит женщины явно не предвещал ничего хорошего, и она подсознательно чувствовала это.

– Мне нужно поговорить с вами. На морозе будем стоять или в дом пустите?

– Пойдемте, пойдемте! У меня ить дите там…

Женщина вошла во двор, оглядела сараюшку, хлев, откуда раздавалось похрюкивание свинки – колоть собирались только на этой неделе, и Ефросинья все раздумывала, как бы сделать так, чтобы и Насте было удобно взять с собой мяса в город. Жила она там в общежитии, а потому самый приемлемый вариант был, пожалуй, в виде тушенки. Так что много работы впереди было у Ефросиньи. Заколоть свинку обещал Мишка Калашников. Осмотрев скромное хозяйство, женщина скривила лицо и прошла следом за Ефросиньей. В сенках она обмела голиком свои ботики, и ступила в дом, где намеревалась разуться.

– Не – не – остановила ее Ефросинья – не надоть… ишшо не убиралась я…

Она пододвинула гостье табурет и, стараясь быть максимально вежливой, спросила:

– Чаю, может, хотите? Так у меня есть с брусничным листом, да дочка из города черный привезла…

– Нет, спасибо! – женщина устроилась на табурете, выпрямив спину – вся напряженная, вытянутая в струнку, как вязальная спица – как раз о вашей дочери я и хотела с вами поговорить!

В этот момент, звонко топая ножками по полу, в горнице показалась смеющаяся Анютка, она уткнулась бабушке в колени и обняла ее маленькими своими ручонками.

– Золотко мое! – Ефросинья подняла ее на руки – поздоровайся с тетей!

Девочка довольно уверенно сказала на своем младенческом звонкое:

– Длатуй, тетя! – и снова убежала в комнат.

Когда она скрылась из вида, Ефросинья с тревогой спросила женщину:

– Что-то случилось с Настей?

Помолчав немного и оглядев более чем скромную обстановку, незнакомка заявила вдруг:

– Я мать Ивана, думаю, это имя о чем-нибудь да говорит вам! И приехала я сюда из города за несколько сотен километров не просто так! Мне нужно поговорить с вами о поведении вашей дочери! Однако, хорошо же вы ее воспитали!

В голосе женщины слышался сарказм, и Ефросинье ее тон не понравился.

– Да и вы с вашим сыном пролетели – усмехнулась она в ответ – иначе он бы головой подумал, прежде чем молоденькой девчонке в уши петь!

То, что сказала Ефросинья, женщине пришлось не по нраву.

– Порядочная девушка должна знать, как вести себя с представителями противоположного пола – заметила она и кажется, выпрямилась еще больше – ваша же дочь представления об этом не имеет! И при этом легла в постель к мужику. Порядочные девушки блюдут себя до свадьбы!

– Но ваш сын как раз это и обещал молоденькой неопытной девушке, коей была моя дочь! А сейчас он не хочет знать ни ее, ни своего ребенка!

– Разве можно безоговорочно верить мужчинам? Как могла ваша дочь кинуться в омут головой и слепо поверить всему, что ей говорят? Неужели вы не внушили ей, что это бывает чревато последствиями?

– Что же вы не внушили вашему отпрыску, что непорядочно так поступать с девушками?

Женщина смешалась. Отпора она точно не ожидала, поскольку считала, что неотесанная деревенщина будет только молча слушать и кивать, но никак не думала, что мать кинется на защиту своей дочери, ведь полагала, что та, скорее, осуждает ее проступок и поведение, как и вся деревня. Ее целью было принизить, склонить к тому, чтобы с ней соглашались и молча кивали в понимании, но этого не произошло, потому сейчас она была в замешательстве.

– Ладно – произнесла наконец – мы так ничего не добьемся, обвиняя друг друга. В конце концов я тут не за этим. У моего сына сейчас своя семья, он женился на хорошей девушке, а ваша дочь позволяет себе лезть в его семью и грозит ему, что разрушит его брак, разрушит тем, что расскажет его жене, что у них есть ребенок. Я пришла к вам с требованием – остановите вашу дочь, иначе… Иначе мы ее остановим!

Ефросинья совершенно не ожидала такого. Неужели эта женщина сейчас говорит про ее Настю? И зачем той потребовалось разрушать брак Ивана? Зачем она нашла его и сунулась в семью? Разве она так и не смогла… забыть его? И сейчас она абсолютно не знала, что сказать этой женщине – смотрела на нее молча, не понимая, что ей делать теперь, как поговорить с Настей и убедить ее в том, чтобы она не лезла больше к этому бригадиру. Ведь она же сама сказала, что Иван – это прошлое, и к нему нет возврата.

– Вас как звать? – спросила она у женщины – вы так и не представились.

– Меня зовут Лидия Дмитриевна. Ваня вырос в семье интеллигентов, но захотел самостоятельной жизни, потому устроился на стройку, в бригаду. Когда поехал сюда, у меня было плохое предчувствие, а когда я узнала, что он связался с местной девушкой, так я вообще прокляла все на свете. Поймите, ваша дочь – не ровня нашему сыну! И у меня есть убеждение, что именно поэтому она так быстро и согласилась на его ухаживания…

– Почему – поэтому? – спросила Ефросинья.

– Потому, что она хотела закрепиться в городе, попасть в хорошую семью, где она смогла бы получить определенные навыки. Простите, но ваш вот этот… к слову сказать… колхоз… совсем не располагает к тому, чтобы культурно развиваться молодой девушке. Вот и рвутся девчонки в город. Но с моим сыном ничего не вышло, и Настя осталась в деревне, а когда узнала, что Иван женился, так вероятно, очень сильно рассердилась, что не на ней. Поехала в город, она, по словам Ивана, учиться там сейчас на курсах, но при этом преследует моего сына. Я не знаю, как она выяснила, где мы живем, но пришла и устроила скандал. Прямо у нас дома. Я предлагала ей деньги – она не взяла, обозвала моего сына всяческими словами, сказала, что он подлец и подонок…

– Разве это не так?

– Я согласна, что он поступил некрасиво, но ваша дочь… Она не оставляет надежды на то, что Ваня разведется и примет ее с ребенком. Только вот этого никогда не будет, повторюсь еще раз – ваша дочь не ровня нашему сыну.

Ефросинья помолчала, глядя на гостью, а потом холодно сказала:

– Уходите!

Та помешкала немного, но встала. Тонкой рукой в перчатке извлекла что-то из сумочки и бросила на стол деньги.

– Ваша дочь отказалась их взять. Возьмите вы – это на ребенка. Живете вы скромно, вам пригодятся. Больше я не могу ничем вам помочь! И убедите свою дочь оставить в покое нашего сына!

– Заберите ваши деньги – нам они ни к чему!

– Ваша показная гордость – тоже!

Ефросинья взяла со стола купюры, и насильно сунула их в руки женщины.

– Мы не нуждаемся – сказала она – а с дочерью я поговорю, будьте спокойны. Больше она вас не потревожит.

– Она ищет встреч с Иваном, нам бы не хотелось, чтобы это повторялось в дальнейшем!

– Я же сказала – я с ней поговорю! Уходите!

Постукивая каблучками, Лидия Дмитриевна покинула дом, и скоро Ефросинья услышала, как машина отъехала от ворот. Она закрыла глаза, до сих пор не веря в то, что только что состоялся разговор, от которого до сих пор ей было стыдно за дочь. Неужели Настя способна на такое – преследовать кого-то, устраивать скандал? Это было совершенно не похоже на ее гордую прежде девочку. А самое главное – ничего этими скандалами и преследованиями было не решить. Здесь уж, как говорится, сын своих родителей слушает, наверняка они и невесту ему нашли, какую нужно, так что не отступится он от своей семьи, и если даже Настя сделает так, что этот его брак рухнет – родители его все равно не допустят того, чтобы с ней семья сложилась, даже несмотря на ребенка.

Поэтому когда дочь вернулась в деревню на очередные выходные, она нашла свою мать не такой, какой всегда привыкла видеть ее. Губы Ефросиньи были сжаты в тонкую нитку, глаза смотрели осуждающе и строго, встретившись с дочерью, она сухо поздоровалась с ней, и сказала, когда Настя, быстро поцеловав Анютку в щеку, снова опустила ее на пол:

– Лучше бы дочери внимание уделила, домашние дела-то подождут!

Сразу заметив перемены в ее настроении, Настя подошла и положила голову ей на плечо.

– Мам, я понимаю, что ты устала… Я тоже… нам надо… как-то пережить это, ведь мы… семья.

– Что же ты, доченька, о своей семье не думаешь, когда в чужую идешь скандалы устраивать? – Ефросинья отстранилась и взглянула на Настю так, что та поняла – мать все знает.

– К тебе Иван приезжал? – спросила она тихо, отвернувшись.

– Его родители! Ты зачем это делаешь, Настя? Неужель не понимаешь, что вам с ним все равно вместе не бывать?!

– А что же, мама… Он будет себе жить – поживать счастливо, а я одна с ребенком, опозоренная, несчастная, останусь?! Пусть тоже со мной участь мою разделит! Не должна я одна это тащить!

– А ты разве одна? А я как же? Как раз ты лишний раз к ребенку подступиться боишься или не хочешь, черты Ивановы в нем видишь! А я с ней большую часть времени провожу, чем мать родная! Что же за участь у тебя, доченька? Вроде я все сделала, чтобы в деревне про тебя никто слова плохого не сказал, но ты продолжаешь себя позорить в городе – зачем-то скандалы устраиваешь, семью Иванову грозишься разрушить! Пусть живет, как знает, тебе зачем это на душу брать и рушить то, что он там, или его родители, построили?! Живи сама по себе, расти дочь, и тогда тебе никакие скандалы и воспоминания о прошлом не нужны будут!

– А как же я, мама? – из глаз Насти брызнули слезы – он пусть живет себе припеваючи, а я как же теперь?

– А что ты хотела, Настя? Не я ли тебе говорила – учила, как вести себя надо с мужчинами, учиться советовала, на путь истинный наставляла?! Разве не я? Так что же ты теперь жалишься? Совершила ошибку – неси свой крест! Я бы судьбе была благодарна за то, что тебе такая дочь дадена, а ты вместо этого за мужиком бегаешь, с которым у вас давно все порвано! Пора тебе признать, что он просто игрался с тобой! Игрался и бросил! Так чего ж теперь его жизнь рушить? Она сама его в дальнейшем накажет, жизнь эта!

Не хотела Ефросинья говорить таких жестоких слов своей дочери, но ничего не поделаешь – как бы не любила она Настю, нужно было хоть немного спустить ее с небес на землю, иначе так и будет она дочери сторониться и бегать за Иваном. Да, плакала сейчас Настена, но эти слезы были нужны для того, чтобы хоть что-то поняла ее девочка.

На следующий день Настена, проплакавшая всю ночь, вышла к матери необычайно спокойная и собранная.

– Ты права, мама – сказала ей – не пристало мне об Иване больше думать, и жизнь ему портить. Бог ему судья. А преследовать его и требовать чего-то я больше не стану.

Поверила Ефросинья словам своей дочери, поверила в то, что Настя не будет больше за Ивана и свое прошлое цепляться. Но не верила она, что и к дочке Настя теплее станет. Видела – трудно это для нее, а потому пыталась сама подарить девочке как можно больше любви. И хрупкая Анютка-малютка это понимала – тянулась к бабушке изо всех своих детских душевных силенок. Хотя и к матери она тоже тянулась, но уже не так, словно привыкла к тому, что мама в ее жизни появляется периодами. Да, она привозила Анютке из города сладости и красивые одежки, при встрече целовала пухлую детскую щечку – но и только-то. И девочка еще своим неразвитым детским умом чувствовала это, старалась тянуться к родительнице, но оставалась для матери не то чтобы чужой, а… словно и не дочерью, скорее, сестрой, племянницей, той, которую можно баловать, но которой достаточно лишь крохотной крупицы тепла – и только-то.

А когда выучилась Настя на курсах и получила свидетельство об их окончании, то пришла к Ефросинье поговорить о том, что есть у нее возможность остаться работать в городе, и что возможность эту упускать ей никак нельзя.

Часть 9

В детский сад, открывший свои двери для Анютки тогда, когда ей исполнилось два с лишним года, она тоже отправилась без присутствия мамы. Накануне Настя привезла ей различных нарядов из города – платьица веселенькой расцветки, нарядные сандалики и туфли, и много другого, что ей удалось купить в городском универмаге.

Она работала в городе, ей удалось устроиться на местную кондитерскую фабрику счетоводом, и Настя очень была довольна своей работой. Зарплата была небольшая, и она также продолжала мыть полы в конторе при городском рынке. Зато жилье ей предоставили от фабрики – комнату в общежитии.

– Нельзя ребенку без матери! – увещевала ее Ефросинья – Настя, нужно тебе забрать дочь! Устроишь там ее в детский сад, ко мне хоть когда привози, я от своей кровиночки не откажусь! Но я ить старая, что я могу ребенку дать, мне не ровен час домовину пора будет вырубать! А Анютке жить еще… И возможностей в городе больше…

– Мам! – тянула Настя, лисой прижимаясь к материному плечу, знала, чертовка, что у Ефросиньи сердце болит за внучку, и примет она любое решение своей дочери – мам, ну куда я ее сейчас привезу там? В комнату в общаге два на два? Как мы жить будем там вдвоем? Она уже тут вон привыкла, у тебя! Здесь простор, воздух свежий, природа! Мам… я обещаю, устрою свою личную жизнь – заберу дочь.

Видела Ефросинья, что со стороны Насти все это просто пустые разговоры, что по-прежнему она относится к дочери с прохладицей, хотя та тянулась к ней и хотела быть ближе к маме. И ничего не оставалось старой женщине, как согласиться с дочерью – не погонишь же родную внучку со двора. Так Анютка отправилась в детский сад тут же, в Сутое.

Росла она абсолютно беспроблемным ребенком – веселой, открытой девчушкой с яркими карими глазами и вьющимися темными волосами, отливающими медовым блеском.

– Ну, Ефросинья! – говорили соседки, любуясь на Анюту – внучку тебе никак не аист принес, а бабочка какая заморская. Вырастет – все мальчишки ее будут. Только вот, росточком она что-то не вышла совсем…

И действительно, Аня была крохотной ростом, гораздо ниже своих сверстников.

– Израстется ишшо – говорила Ефросинья уверенно, а сама вспоминала Дарью, та-то тоже была маленького роста, видать, внешность ее к Анне перешла, ведь ничего нет в ней от отца и матери.

И почему-то часто в последнее время видела тетка Ефросинья во снах настоящую Анюткину бабку – Дарья приходила к ней в дом, усаживалась напротив и молча смотрела на нее, на Ефросинью, и взгляд этот был… не осуждающим, нет… Скорее, будто предостерегал от чего-то.

– Береги мою внучку, Ефросинья! – тихо говорила она в конце и уходила, бросив через плечо – не на кого ей опереться будет, кроме тебя.

Много радости приносила девочка в жизнь старой женщины, и несмотря на обязательные визиты матери каждую неделю, Анютка была привязана в первую очередь к ней, а не к Насте.

И в школу, в первый класс, пошла Анютка, держа за руку бабушку, а не мать. Во второй руке сжимала она букетик для учителя из нежно-розовых георгинов, выращенных Ефросиньей в саду. Локоны ее были собраны красивыми белыми бантами в два хвоста, и вид у девочки был очень торжественным.

В школе у Анютки начались проблемы со сверстниками.

– Бабаааа! – голосила девчушка, вернувшись домой, и бросая портфель на стул – меня Мишка Конкин недорослем назвааал! А Федька Лопатин гноооомом!

Поглаживая внучку по голове и вытирая ей слезы кончиком фартука, Ефросинья говорила:

– А ты не молчи! Себя надо уметь защищать! Кто, окромя тебя, это сделает? Мишка Конкин… у него что, недостатков нетути?! Вон какой верзила вымахал, а девочек обижает!

Маленькая Анютка все поняла именно так, как ей и говорила бабушка, и вот уже бежит к Ефросинье мать этого самого Конкина.

– Что же, тетка Ефросинья, твоя Анютка моего Мишеньку обидела! Стукнула его кулаком в живот, назвала жиртрестом и верзилой! Бандиткой она у тебя растет, детей обижает!

– А ты, Людмила, прежде бы спросила у своего сынка, почему моя внучка так сделала! Ишь, побежал к мамаше жаловаться, а истинной причины и не сказал, словно он овечка невинная, а моя внучка и правда бандитка! К такому верзиле любая девочка не захочет просто так пристать! Мишка твой мою внучку недорослем назвал, а потом стал дергать ее за волосы и сорвал бант! Как тебе такое? Так что ты попервоначалу Мишеньку своего урезонь, а уже потом жалиться приходи ко мне!

В общем, несмотря на свой маленький рост, Анютка изо всех сил старалась бороться за свое место в классе и под солнцем. В конце концов, все мальчишки ее возраста стали для нее друзьями, а куклы и разные игрушки для девочек перестали интересовать Анютку.

– Доча, да не вози ты ей кукол энтих дорогих! – сетовала Ефросинья, когда Настя привозила дочери очередную игрушку из города – не играет она в их! Вон, «войнушка», да машинки мальчишечьи – вот и все развлечения у ей!

В этом Анютка напоминала Ефросинье Настю – та тоже в детстве играла с мальчишками и не признавала девчоночьих игр. И сколько бы Настя не старалась, приезжая, внушить дочери, что девочка должна быть девочкой, Анютка не слушала ее, а отмахнувшись, снова бежала на улицу принять участие в очередной мальчишечьей затее.

А еще полюбила Анюта книги и зачитывалась ими по вечерам, когда наигравшись, прибегала домой.

Став постарше, она стала больше времени проводить дома, помогая старой Ефросинье по хозяйству и успевала сделать столько, что той оставалось только удивляться – откуда в этой маленькой, юркой девчушке столько сил и упорства. Настя, которая приезжала на выходные, тоже удивлялась – в доме и во дворе все было переделано, так что ей ничего не оставалось, как сделать какие-то мелкие дела и помочь матери приготовить обед или ужин.

С возрастом Анютка, понимая, что мама для нее скорее даже не мать, а больше подруга, и даже не подруга, а так – хорошая знакомая, перестала к ней тянуться. Она очень сильно любила свою бабушку, заботилась о ней так, что многие в деревне завистливо вздыхали – они от родных детей не получали столько заботы, сколько Ефросинья от своей внучки. Все успевала Анютка – и учиться хорошо, и помогать по хозяйству, и читать по вечерам любимые свои книги, которые брала в библиотеке. И когда стала подростком, то очень заметна была разница между ней и ее одноклассницами – здесь, в деревне, все местные девки были, что называется, кровь с молоком, развитые не по годам, с оформившимися фигурами и как правило, высокого роста. Модными были косы – длинные, с разноцветными вплетенными бантами, собранные в «баранчики» по бокам или на затылке в корону. Анютка же – маленького росточка, юркая, живая, худенькая, с неоформившейся пока фигурой и маленькими холмиками грудей, с короткими своими локонами – напоминала скорее мальчишку. Ее четко очерченные скулы, яркий рот, огромные карие глаза и эти короткие локоны не давали покоя многим мальчикам не только из ее класса, но и тем, кто был постарше. Кроме того, характер у Ани был прямой, и остротой языка напоминала она Ефросинью – запросто могла высказать любому то, что она думает, не слишком заботясь о том, чтобы кого-то обидеть.

– Доча! – кричала приехавшая Настя – доченька, я тебе платье привезла!

Вышедшая на порог дома встретить мать Анютка смешно морщила вздернутый загорелый носик и говорила громко:

– Мам, ну какое платье?! Не ношу я их! Лучше бы брюки привезла!

И Настя начинала увещевать дочку, что брюки – это скорее для мальчиков, а она – девочка и носить платья – это красиво и женственно.

Анютка «клевала» в щеку Настю, говорила, что ей платья очень идут, и она и вправду красивая, и сбегала от примерки обновы на улицу, где ее уже ждал очередной друг для того, чтобы вместе побежать на Сутойку ловить мальков для местных котиков, которых вся компания любила подкармливать, вне зависимости от того, были ли у котиков хозяева.

Настя, к тому времени, как исполнилось Анютке четырнадцать, превратилась в прекрасную молодую женщину. Работа и житье в городе накладывали на нее свой отпечаток – она разговаривала не так, как в деревне, стала очень женственной, носила красивые платья и шляпки, одевалась модно и полюбила туфли на каблуках. И глядя на свою дочь, качала головой:

– Мам, она совсем на меня не похожа…

– Да как же не похожа! – крепкая еще Ефросинья улыбалась, на щеках ее появлялись старческие умилительные ямочки – ты ведь такая же была, все с мальчишками, да с мальчишками…

– И к чему хорошему это привело? – грустно вздыхала Настя – ни к чему… Родила дочь рано, влюбилась, как дура… А ведь жизнь моя могла стать совсем другой, мама.

В голосе ее чувствовались грустные нотки, и Ефросинья все думала – неужели она жалеет о том, что в жизни ее появилась Анютка? Как же можно? Ведь это дочь, кровиночка родная… Зато со временем Настя стала признавать, что вероятно, Ефросинья права – черт Ивана, Анюткиного отца, так и не проявилось с возрастом в дочери, и Настя стала верить в то, что похожа ее девочка скорее на ее, Настину, мать, которую та никогда не видела. Вернее, видела, да не запомнила, так как ей еще и года не было.

Личная жизнь у Насти все не складывалась, и очень было жаль Ефросинье свою красавицу – дочь, которая искала того, кто скрасил бы ее одиночество, стал верным спутником жизни, и может быть – чем черт не шутит – смог бы стать для Ани настоящим отцом.

Так они и жили – Анютка, успевающая всюду и везде, никогда не унывающая, веселая, смешливая, обладающая неуемной фантазией, которой восхищались ее учителя и одноклассники, Ефросинья, которая жила поддержкой своей внучки и казалось, молодела рядом с ней на десяток лет, и Настя, которая каждую неделю наведывалась в деревню, чтобы повидать мать и дочь, ищущая там, в городе, свое счастье, которое никак к ней не приходило.

Анютка, став постарше, все-таки обзавелась подругой – одноклассницей Соней Сучковой, высокой, статной девушкой с длинной русой косой и голубыми глазами, которая была младшей дочерью Таси Сучковой, соседки Ефросиньи. Анютка ценила Соню за то, что та умела слушать и всегда поддерживала ее во всех начинаниях, какими бы странными они ей не казались. Сама же Соня ужасно комплексовала из-за своего высокого роста и уже полностью оформившейся фигуры. Подружившихся девушек парни прозвали сначала «Гулливер и лилипутка», но после того, как получили от Анютки несколько крепких подзатыльников, предпочли эти обидные прозвища не использовать.

– Еще раз узнаю, что называли нас так! – грозила Анютка кулаком – поколочу!

Маленьких ее острых кулачков немного побаивались, а учитывая Анюткин рост и юркость, знали прекрасно, какой прием использует эта драчунья – она могла запросто прыгнуть на спину противнику и приложить крепким ударом куда угодно, так, что противник, будь он даже самым терпеливым, падал навзничь, сраженный бойкой девчушкой.

– Кто тебя драться учил? – спрашивала удивленно Соня – ты с мальчишками нашими дерешься, как заправский боксер!

– Никто не учил! – пожимала плечами Аня – я сама! А чего там уметь-то, Соня? Дурное дело не хитрое – знай, маши себе кулаками! Я драться стала тогда, когда мальчишки стали обзываться!

– Ох, Анютка, и бойкая ты! – вздыхала Соня – я так вообще не умею такой быть!

– И не надо! – уверяла ее подруга – ты такая, какая есть, и это является самым ценным в тебе! А повторять за кем-то не стоит – все мы разные и хороши по своему!

В пятнадцать Анютка закончила восьмилетку, и вскоре после этого в дом к ним наведался председатель – поговорить с Ефросиньей и с самой Анюткой. Немолодой уже, но по-прежнему еще бойкий и даже, можно было сказать, боевитый, председатель, устало опустился на стул, положил кепку на колено и сказал Ефросинье:

– Фрося, ты присядь, да и ты, Анюта, тоже. Поговорить надобно!

Они уселись напротив него на недавно покрашенную лавочку и вопросительно смотрели на мужчину.

– Анютка, ты дальше-то что намерена делать? – спросил он у нее – окончила ты школу, а чем заниматься намерена?

– Я еще не думала, Назар Егорович! – сказала Анна.

– А пора бы подумать, ведь не школьница уже, впереди взрослая жизнь. Но я к тебе с предложением пришел, вдруг, да надумаешь принять его. К Соне уже ходил, к подружке твоей, она согласная, глядишь, и ты согласишься.

– А что за предложение? – спросила Анютка заинтересованно.

– Сами знаете – начал Назар Егорович – колхоз наш нынче развивается, поля все засадили – обиходили, сад вот хотим разбить, а специалистов настоящих мало пока. В училище в техническом, в райцентре, учат у нас на агрономов, лесоводов, мастеров – плодоовощеводов. Коли согласишься учиться, так я со своей стороны сделаю так, чтобы ты потом сюда же, к нам в колхоз, и вернулась. Очень нам нужны тут такие специалисты!

– Учиться? В райцентре? – Анютка спросила это с каким-то испугом, и Ефросинья подумала, что она испугалась, как Настя когда-то – а как же… Как же я… бабушку тут оставлю, Назар Егорович?!

– Нашла, о чем переживать?! У нас что тут – не люди, что ли? Присмотрим мы за Ефросиньей, да и от райцентра – далек нешто путь до нашего Сутоя?

Ефросинья глянула на внучку, погладила ее по мягким, густым волосам:

– Учиться тебе надо, девочка моя! Я ждать тебя буду, а ты не переживай – ничего со мной не случится. Учись, образованье счас – это очень для вас, молодых, важно! Я неученая была, дак хоть ты выучишься!

Так стала готовиться Анютка к новой своей жизни. А скоро пришла к ней и первая ее, юношеская, любовь…

Часть 10

Эх, лето… И отчего ты такое короткое?! Особенно для молодых, только что окончивших восьмилетку и ступивших, как им самим кажется, на порог новой, неизведанной, жизни! Молодые, которые предвкушая впереди долгие зимние и тоскливые осенние месяцы за учебниками, торопятся и спешат вкусить удовольствие от теплых летних деньков, стараются за день сделать все, чтобы помочь родителям и старикам, а вечером бегут на Сутойку, чтобы искупаться в прохладных водах, а потом сидеть плечом к плечу с друзьями у костра, болтая ни о чем, и печь в углях прошлогоднюю еще картошку (свежая-то пока не народилась), взятую тайком из погреба дома, и принесенную сюда в подоле рубахи.

Какое удовольствие сидеть вот так в сумерках, глядя на лунную дорожку, проложенную поперек волнующейся глади реки, где баранчики волн не успевают за лунным светом, и кажется, что он струится вперед вод быстрой речки, и похож этот свет на драгоценные камни, словно переливающиеся на дне. Ночные птицы копошатся в ветвях ив, издавая свое тихое «фьюить – фьюить», потрескивает валежник в костре, а вот и картошка готова – ароматная, вкусная, где и когда еще такую попробуешь! Тут же появляются в руках друзей спичечные коробки с солью, горячие клубни перебрасываются из руки в руку, чтобы быстрее остудить, а потом сверху счищается плотная черная корочка, открывая порыжевшую картофельную мякоть. Удовольствие от этого небывалое, и кажется – ничего ты в своей жизни вкуснее не едал, чем картофель этот!

Анютка на таких посиделках бывала нечасто. Бабушке надо помочь, днем и не остановишься – работы и в огороде, и с живностью хватает, баньку под вечер нужно затопить – сегодня может приехать подсобить и дядя Миша Калашников, у которого уже и седина на висках проступает, а он все так и живет один – бобыль бобылем. Правда, слышала тут Анютка краем уха, что стала к нему в лесничество захаживать бобылка, которая недавно обосновалась в Сутое – молодая еще, но уже рано постаревшая от потери мужа Феня. Колхоз выделил ей дом, и Феня жила немного обособленно, сильно ни с кем не общалась, и многим в Сутое казалась подозрительной, а почему – никто сказать не мог. В деревне ведь как – любят, чтобы душа нараспашку и сразу все выложить о себе, а кто молчит, да сторонится – значит, скрывает что-то. А если скрывает – значит, что-то неблаговидное. Так и про появившуюся внезапно Феню думали, да только, как всегда и бывает – поговорили, посудачили, да затихли. Живет, работает, колхозу пользу приносит, не гадит, мужиков чужих не соблазняет, ни в чью душу не лезет – и ладушки, живи себе.

Неизвестно доподлинно, как Феня с Мишкой Калашниковым познакомилась – в деревне-то он не частый гость, но кто-то видел как-то раз, что она с лесничества по всем уже знакомой тропинке в Сутой спускалась.

Михаил же к Ефросинье помочь наведывался по хозяйству, да потом в баню оставался. Избегал только выходных, когда Настя к матери и дочери приезжала. Раз только столкнулся с ней, когда она на праздники какие-то явилась, снова навезла кучу гостинцев, особенно Анютке. Но та, снова сморщив нос, посмотрела на яркие платья, да тонкие чулки и фыркнула:

– Мам, ну, тебя не исправишь! Просила же – не возить мне это барахло! Не люблю я платья, сколько раз говорить, так что не тратила бы ты деньги понапрасну!

Мишке слова Анютки почему-то тогда доставили странное удовольствие, а Настя снова растерялась, словно в первый раз от дочери такое услышала.

– Ба, ну скажи ей! – Мишка ухмыльнулся на Анюткин звонкий возмущенный голосок.

Ему нравилась эта бойкая девчушка, и он даже пообещал ей, что научит из ружья стрелять, да только Анютка сказала уверенно:

– Не надо, дядя Миша! Я животных люблю и ни одного не смогу убить из ружья вашего!

– Да нешто стрелять учат только для того, чтобы убивать? – усмехнулся тогда Мишка.

– А для чего же еще? – Анютка развела руками – и вообще, оружие… это… это зло! Сколько в войну из-за этого пострадало народу, правда, бабуля?

Она посмотрела на Ефросинью, а у той вдруг глаза наполнились слезами непонятно, от чего.

С Настей же у Михаила по-прежнему отношения были натянутые, словно оба они помнили тот их разговор, состоявшийся ночью у ворот… Да и изменилась Настя, по мнению Мишки, другая стала. Не одобрял он того, что бросила она дочку на мать, а сама в городе живет. Так и сказал ей тогда, когда они встретились:

– Спасибо тебе, Настя, что глаза мне тогда открыла, отказав. Я ведь только сейчас явственно стал видеть, что не пара мы с тобой, разные совершенно. Буду рад, если найдешь ты свое счастье…

Но какое там счастье – не везло Насте, как бы она ни старалась. Умная, красивая, молодая – а мужчины только временно у нее задерживались… И не знала она, почему не везет ей так. На других посмотришь, на тех же деревенских – какая-нибудь Маша или Даша кривая – косая или толстая, ни рожи, ни фигуры – а замужем и уже при детях…

… Покуда были они с Соней на каникулах – поехали в училище в райцентр, документы подавать. Соня и не сомневалась – быстро написала заявление и подала документы на агронома, а как вышла – встала рядом с подругой, которая что-то на стенде большом рассматривала в просторном холле училища.

– Ань, ты чего? – спросила ее – чего застыла-то? Иди, подавай документы!

– Не хочу я… – произнесла Анютка, даже не сменив позы и не повернувшись к подруге, глядя на что-то с открытым от удивления ртом.

– Чего не хочешь? – не поняла та.

– Не хочу быть агрономом или еще кем-то там…

– А чего так? У тебя ж пятерки одни по биологии…

– Смотри – Анна ткнула во что-то пальчиком на стенде, и наконец повернула к подруге свое сосредоточенное личико – они на ветеринаров учат.

– И что? Ты ветеринаром хочешь быть?

– Я животных люблю – вздохнула Анютка.

– Ага! – рассмеялась подруга – то-то все коты по Сутою толстые ходят от вашей рыбы! Они скоро так мышей ловить перестанут! Ань… Ну, не выдумывай… Мы что, тогда разным профессиям учиться будем?! И как же я без тебя?

– Как, как… Я же рядом буду… Просто в других кабинетах заниматься.

– Слушай, а вдруг не нужны нам… ну, ветеринары?!

– А я спрошу у Назара Егоровича – решительно сказала Анютка – попытка – не пытка, так что сегодня точно документы не стану подавать!

Поговорить с председателем она пришла в тот же вечер. Внимательно ее выслушав, Назар Егорович устало потер лоб, сдвинул на затылок неизменную свою кепку, и спросил:

– Значит, к ветеринарии душа твоя тянется? А не спужаешься? С людьми-то врачевать порой сложно, а тут животное бессловесное…

– Да что вы, Назар Егорович! Разве ж похожа я на человека, который чего-то боится?

– О храбрости твоей я наслышан! А все ж таки больше это, конечно, мужеская профессия. Но коли желаешь… Подавай документы! Но смотри – он погрозил своим скрюченным пальцем желто – коричневого от табака цвета – не говори потом, что я не предупреждал о сложностях!

Поблагодарив председателя, Анютка со всех ног кинулась к бабушке, чтобы поведать ей радостную новость о том, что будет она учиться на ветеринара. Сбывалось то, что Анютка загадывала!

Услышав о том, какую профессию выбрала дочь, Настя скривилась.

– Ань, да ты что? Разве ж пристало девушке ветеринаром-то быть? Ты представляешь, что это такое? У свиньи роды принимать в грязи, у коровы отел, опять же, у баранов окот…

Похоже, на этом познания Насти в ветеринарии заканчивались.

– Разве же это профессия для девушки?

– Мам, а чем не профессия? – спокойно спросила Аня – у тебя вон тоже профессия так себе, тоже свои недостатки есть, как и в любом деле!

– Дочка, ну… пойми ты, ветеринар – не женское это дело! У девушки должна быть интеллигентная специальность… И вообще… я поговорить с тобой хотела!

– О чем? – насторожилась Анютка.

– Ань… Я квартиру от комбината получаю. В новостройке, однокомнатную, правда… Но новую, со всеми удобствами. Сделаю небольшой ремонт, и жить можно будет. Может, ты в город ко мне переберешься? Вместе будем жить, учиться тебя в приличное заведение устроим, а?

– Мам, ты что? – Анютка даже задохнулась от слов родительницы – ты… это серьезно сейчас? То есть все эти годы ты прекрасно жила без меня в своем этом городе, а теперь хочешь, чтобы я, бросив бабушку, переехала к тебе?! А зачем я тебе вдруг нужна стала?

Настя немного помялась.

– Если ты станешь жить со мной, у меня есть шанс выбить двухкомнатную квартиру…

– Что? – Анютка звонко рассмеялась – и ты думаешь, что я брошу здесь бабушку и пойду на это?! Мам… давай закончим этот разговор, и ты больше никогда не будешь к нему возвращаться, иначе… я не знаю, я… могу обидеть тебя. Извини.

– Мы к бабушке бы также приезжали бы – промямлила Настя. Она немного побаивалась свою бойкую дочь, а потому сделала последнюю слабую попытку уговорить ее.

– Бабушка заботилась обо мне почти с самого рождения! – отчеканила Анютка, и Настя видела, что глаза ее мечут молнии – так сильно она рассердилась – и я не собираюсь бросать ее здесь, одну! Она столько для нас сделала!

Когда Настя в тот же день уехала, Ефросинья обняла внучку.

– Анюта, но может, послухаешь мать? В городе такие возможности… Не можешь ты подле меня вечно сидеть…

– Нет, ба! – Анютка крепко обняла ее – мое место здесь, в Сутое, рядом с тобой…

– Нельзя же так жертвовать собой, девочка.

– А я и не жертвую, бабуля. Я не люблю город, и не хочу там жить. И здесь ведь люди нужны, бабушка! А мама пусть в городе свое счастье ищет…

Ефросинья вздохнула – жалко ей было и Анютку, и дочку свою, Настеньку. Шутка ли – вот так в человеке ошибиться, как ошиблась она когда-то. Может, потому и теперь не складывается у нее с личной жизнью – не доверяет никому… Ведь с той поры, как побывали родители Ивана у Ефросиньи – не было ни слуха ни духа ни от них, ни от самого Ивана, и как он жил, что делал, сложилась ли удачно его жизнь – никто не знал. И Аня не горела желанием отца найти, и никогда о нем ни у Насти, ни у Ефросиньи не спрашивала.

Хороша деревня Сутой летом! Да и зимой тоже! Располагается она у подножия одной из сопок, коих здесь просто масса, а между ними несет свои прохладные воды быстрая Сутойка, и открывается отсюда прекрасный вид на окрестности. Поднимаются сопки, усыпанные густым лесом, над горизонтом величественными холмами, словно застывшие волны зеленого моря. Вершины их и склоны покрыты густым лесом, где березы перемежаются соснами, да осинами, создавая живописный узор светлых стволов среди темно – зеленого ковра хвои. Лес кажется таинственным и манящим, словно приглашает отправиться в путешествие по извилистым тропинкам, которые теряются в густой чаще. Тропинки эти непростые – крутые подъемы местами сменяют глубокие овраги, поросшие кустарником, а корни деревьев выступают наружу, словно пытаясь удержать путника от дальнейшего пути. А если остановиться здесь, в лесу, на привал, то можно отдохнуть у костра, насладиться тишиной леса, щебетом птиц и шелестом листьев на ветру. Привлекательны сопки своей первозданностью, лес – таинственностью, а скальник на вершинах этих сопок – своей непокоряемостью. Привлекательны эти места для туристов – именно здесь чувствуется сила природы и дух захватывает от того, что становишься единым целым с недюжинной этой силой.

– Анютка! – Соня влетела в комнату к подруге, обмахиваясь от жары свернутой вчетверо газетой – хочешь новость?

Аня лениво, словно кошка, потянулась – ей так не хотелось отрываться от чтения – и вопросительно посмотрела на Соню. И говорить ничего не надо – та сама все расскажет.

– Там к Антошихе – таинственно вращая глазами, быстрым говорком зашептала Соня – старший внук из города приехал! Не знаю, чей он сын – у нее же детей много, но знаю, что их семья в городе живет, и он то ли студент, то ли уже отучился. Приехал и привез с собой цельную ватагу своих друзей – студентов, Антошиха там вся довольная и гордая по деревне ходит. Мол, в походы они собираются по местным окрестностям!

– И что? – невозмутимо спросила ее Анютка – мне-то что до этого?

– Он такой красавец! – шепнула Соня – ну, внук ее!

– И наверняка такой же противный, как она! – добавила Аня. Ей уже довелось несколько раз заткнуть рот Антошихе, невзирая на возраст, когда та пыталась сказать что-то нелицеприятное о бабушке.

Разговор их с Соней скоро подзабылся, но пришлось Анютке через несколько дней и самой столкнуться с этим самым внуком. И, положа руку на сердце, надо сказать, что Анютка не ожидала того, что парень этот, внук противной старухи, окажется совсем не таким, как она предполагала.

Как-то раз Аня возвращалась от Сутойки – она ходила иногда туда полоскать выстиранное белье – после свежих речных вод оно пахло так, что и не передать словами – и вдруг услышала где-то в стороне, в густых зарослях шиповника, громкий писк и мягкий мужской голос, говорящий кому-то:

– Ну, терпи, терпи приятель! Эк тебя угораздило! Чего ж делать-то будем, а?

Ни минуты не сомневаясь в том, что кому-то нужна помощь, Анютка оставила таз с бельем на обочине тропинки, а сама нырнула в гущу кустов шиповника.

Часть 11

Спиной к ней, появившейся так внезапно, сидел на корточках мужчина – она видела темные завитки густых волос на затылке, широкие плечи и спину. Где-то там, за его спиной, слышался отчаянный писк.

– Ну, приятель, терпи! Что же ты царапаешься? Как я тебя освобожу, коли ты мне не даешь?!

Анютка осторожно спросила:

– Вам помочь?

И мужчина, поднявшись, повернулся к ней. Она смутилась под взглядом его серых внимательных глаз. Мужественное лицо, острый взгляд из-под разлапистых бровей, полные губы с пушком над верхней, чуть тронутые щетиной подбородок и щеки, и ямочка на подбородке – парень показался ей очень привлекательным, лицо его было мужественным, хоть еще и некая мягкая округлость не сошла с щек, уступив место мужским, грубоватым чертам.

– Да вот – сказал он, тоже с интересом всматриваясь в Анютку – кто-то похулиганил – выкинул мышеловку с кусочком сала, заряженную, а этот товарищ в нее лапой попал. А теперь не дает мне его освободить – только я берусь за дело, он тут же кусаться начинает и царапаться всеми остальными тремя лапами.

В сердце Анютки что-то сдвинулось и ухнуло вниз – надо же, оказывается, мужчины не просто бывают мужланами, и они милосердны и сострадательны. Это было так… мило, что Анютка тут же прониклась симпатией к этому молодому человеку.

– Я помогу – она подошла ближе и склонилась над грязным, серого цвета, котенком, который теперь уже не просто пищал, а орал от боли – бедняжка! Маленький!

Она осторожно погладила его по грязной шерстке, и рукой ощупала ту лапку, которая попала в мышеловку. Котенок заорал еще громче, и Анютке показалось, что на маленьких его глазках выступили слезы.

– Ну, терпи, друг мой, если хочешь, чтобы тебя освободили – и обратилась к незнакомцу – если я его подержу – вы сможете отогнуть эту железку, чтобы лапку освободить?

– Конечно! Но боюсь, он и вас покусает или исцарапает.

– Нет, я осторожно – она снова погладила котенка и взяла его на руки, зажимая задние лапки под одной из рук, и переднюю – в другой – давайте, отогните железячку!

Мужчина опустился рядом с ней и одним движением освободил лапу котенка, который истошно заорал и попытался тяпнуть Анютку за палец. Но та все гладила и гладила его, стараясь успокоить, а потом осторожно ощупала свободную теперь лапку.

– Как думаете – нет перелома? – спросил ее парень – я, честно говоря, в животных не очень…

– Спасибо за то, что пришли к нему на помощь, не оставили котейку один на один с бедой – улыбнулась Анютка – вообще, я всех местных котов знаю, мы для них с пацанами на Сутойке мальков ловим и кормим, а этого что-то в первый раз вижу.

– И что же будет с ним теперь? – спросил парень – к себе не могу взять, бабушка не позволит, у нее и так таких товарищей три штуки.

– К себе возьму! – решительно заявила Анютка – думаю, моя бабуля разрешит.

Они вышли на тропинку, – Анютка прижимала к себе котеночка и продолжала гладить его по голове – увидев стоящий тут же таз с бельем, парень сказал:

– Как же вы это все понесете? Давайте, я вам хоть помогу! Должен же я теперь вам прийти на помощь, как вы мне пришли!

– Спасибо, но я и сама могла бы. Но не буду отказываться от помощи, действительно, нести этого товарища и таз с бельем не совсем удобно.

Парень нисколько не смутился, хотя конечно, не мужское это было дело – никому из местных мужчин и в голову бы не пришло вот так помогать женщине, бабским делом заниматься для местных было непривычно и неправильно. Этот же незнакомец подхватил тазик так, словно всю жизнь только и делал, что таскал на речку и обратно тазы с чужим бельем.

Теперь он шел рядом с Анюткой, поглядывал на нее сверху вниз и не решался о чем-то спросить. Как она отметила про себя, он был очень высок ростом, строен и подвижен. Было в его движениях что-то мягкое, кошачье, гибкое, и Анютке это нравилось.

– А как вас звать? – наконец спросил он, решив, что тишина затянулась.

– Аня. А вас?

– Павел.

– Вы из города? Я всех местных знаю, но вас никогда тут не видела.

– Да. Я приехал в гости к бабуле своей и друзей с собой привез. Мы тут собираемся в поход по сопкам нашим, по скалам, все нужное с собой привезли. Представляете, какая романтика, Аня – ночь, лес, сопки, и костер!

– Вы так описываете… вкусно. Получается вы, Павел, внук Глафиры Устиновны?

– Вы угадали!

– Что же – приятно познакомиться – пробормотала Анютка, осматриваясь по сторонам.

Те прохожие, жители деревни, что шли им на встречу, смотрели на странную парочку и улыбались. Анютке это совершенно не нравилось – было понятно, что уже сегодня до вечера «добрые» кумушки разнесут по деревне слух о том, что внук Антошихи гулял с Анюткой-малюткой, внучкой Ефросиньи. В глазах прохожих так и читалось – из молодых, да ранняя, такая же, как мать, и Анютке было это неприятно. Она ускорила шаг, и когда они дошли до калитки, забрала у парня таз, поместив котенка за пазуху своей простенькой, в клеточку, рубашки, и сказала сухо:

– Спасибо вам, Павел!

Он не успел ничего ответить ей, – она уже скрылась во дворе – и, постояв немного, отправился восвояси.

Котенка она тут же показала Ефросинье, рассказала его историю и спросила, может ли оставить его себе. Та только улыбнулась:

– Я думала, ты раньше начнешь котов да собачек домой таскать! Оставляй, конечно, только сама с ним возись!

– Конечно, баба! – ответила Анютка – только… ты подожди, с огородом, не берись сама полоть, я сейчас сбегаю, найду Григория Даниловича, чтобы он лапу Дымку посмотрел, а потом вернусь и займусь огородом!

Котенка она тут же нарекла Дымком – его серая шерстка вполне оправдывала свое прозвище.

В деревне сказали, что ветеринар на конюшне, и Анютка кинулась туда. Григорий Данилович осматривал лошадь, у которой на ноге появился свищ непонятного происхождения, потом он дал скотникам рекомендации, смазал рану ужасно вонючей мазью, по цвету напоминающей деготь, и освободившись, подозвал Анютку, которая терпеливо ждала, когда он закончит с лошадкой. Терпеливо выслушал ее и взял на руки котенка.

– Давай посмотрим твоего подопечного!

Пока осматривал нового друга Анютки, та гладила лошадку по морде, которой животное тыкалось ей в плечо, потом она извлекла из кармана завалявшийся кусочек сахара и дала лошадке. Та приняла угощение мягкими губами и снисходительно позволила погладить себя по гибкой шее и упругому крупу.

– Ну вот, все в порядке с пациентом – Григорий Данилович передал котенка Анютке в руки – лапка не сломана, но похромать придется.

Он назвал ей заживляющую мазь и сказал, что она продается в райцентре. Вместе они пошли в сторону выхода с загона, и мужчина рассмеялся, когда увидел, как лошадка, только что им осмотренная, пошла следом за Анюткой.

– Видишь, Аня, как тебя животные любят!

Анютка тоже посмеялась над лошадкой и снова погладила ее.

– Нет, милая моя, тебя я взять домой не могу! Бабушка не разрешит!

Она вернулась и стала сразу обустраивать место для нового жителя – поставила около печки чашки для еды и воды, а потом пошла в огород помогать бабушке.

За всеми делами и заботами Анютка сначала и не заметила, что нет-нет, а мысли ее возвращаются к новому знакомому. Она вспоминала его взгляд, улыбку, глаза необычного, глубокого серого, цвета, похожие на хмурое небо поздней осенью, а потом вдруг рассердилась на себя – зачем она думает о нем? К чему это знакомство, зачем ей этот парень? Пойдут слухи по деревне, дойдут до Антошихи, и та придет к бабушке скандалить, не дай бог… Да и вообще – не нужна ей эта лишняя головная боль… Но как бы она не старалась выбросить из головы мысли о Павле, они снова и снова возвращались, беспокойными мушками скользили в голове, и она вспоминала малейшие детали их встречи.

На следующий день с утра пришла Соня. Посмотрела на хмурую подругу, спросила, что у Анютки с настроением, погладила вымытого накануне Дымка, шесть которого теперь не торчала в разные стороны грязными клочками, а вилась, словно у барашка, и спросила осторожно:

– Ань, ты что, с внуком Антошихи познакомилась?

Анютка вздохнула, кинула на подругу хмурый взгляд:

– А что, уже болтают по деревне?

– Ну, видели вас, как вы вместе шли. Он таз за тобой тащил с бельем…

Анютка рассказала подруге, при каких обстоятельствах она познакомилась с Павлом. Увидев, что Анютка совсем расстроена, Соня обняла подругу.

– Ань, да не обращай ты внимания! Ну, пусть трепятся, раз им так нравится! Знаешь же наших деревенских – только слухи распускать!

– Скажут, что я как мать… – прошептала Анютка.

– Да и плюнь на них! Ну, что ты, как маленькая?! Поболтают, да перестанут…

…Глафира Устиновна поставила перед внуком тарелку дымящихся ароматных щей, присыпанных зеленью укропа, положила рядом с тарелкой ложку, подвинула плетенку с хлебом, налила в кружку чаю с молоком, рядом – блюдо с горкой блинов водрузила.

– Бабуля, спасибо тебе, но я мог бы и сам! – Павел окунул ложку в гущу щей и вдохнул носом аромат – ммм… Ни у кого щи не получаются так вкусно, как у тебя!

– А где ж ты еще так поешь, сокол мой, как ни у бабушки! – рассмеялась Глафира Устиновна, польщенная похвалой внука.

Она так гордилась им, что старалась во всем ему угодить, а по деревне ходила гордая и прямая, высоко несла голову в цветастом платке – подарок Павла. Еще бы ей не быть гордой – почитай, все дети путные выросли, семьи заимели, в город перебрались, своим деткам образование дали. Все от воспитания идет, а значит, и ее Глафиры Устиновны, рука, тут чувствуется. Павел, самый старший внук, был ее особым любимцем – он закончил институт и остался там преподавать. Молодые, инициативные кадры ох как были нужны сейчас! Правда, волновало кое-что Глафиру Устиновну – ни раз говорил ее внук, что хотел бы жить в деревне, тянет его к природе, к простору, к родным местам, хочет он ни в городе с портфельчиком ходить по пыльным улицам, а жить там, где действительно окажется нужным и полезным. Тем более, в райцентре ему бы точно место нашлось – геологи, разработчики недр, исследователи сейчас нужны очень, что не говори. Развивается страна, молодые кадры везде ждут.

– И чего тебе здесь, Пашенька?! – увещевала его Антошиха – то ли дело – в городе! Интеллигенция! – выговаривала она по слогам трудное слово.

– Бабушка, да чем та интеллигенция хороша-то? – спрашивал Павел – сейчас все к другому стремятся, и мне на одном месте сидеть не хочется! Вот, видишь, даже студентов тебе своих привез! Маршруты тут просто великолепные, рай для таких любителей походов, как мы!

А потом Антошиха узнала от соседей, что внука видели в компании этой… внучки Ефросиньи. Она тогда схватилась за сердце – неужто ее Паша клюнул на эту пигалицу?! Да быть того не может! Неужели в городе девок получше не нашлось? Как раз там-то их очень много, и все интеллигентные, не чета этой грубиянке Аньке! Она решилась осторожно поговорить об этом с внуком.

– Пашенька, внучок… А есть ли в тебя в городе девушка?

– Нет, бабуль, не встретил я пока ту, что сердце бы мое тронула.

– Неужель и девушки хорошей для такого, как ты, не нашлось? А тут ни с кем не познакомился? Хотя чего тебе наши деревенские…

– Ну почему же? Разве у вас хороших девушек мало, бабушка?

Глафира Устиновна напряглась.

– Это уж не эту ли лилипутку ты имеешь в виду? Аньку, внучку Ефросиньи?

– А если бы даже и она, то что? – Павел уже успел расспросить у местной молодежи, с кем они завели знакомство, что это за девушка такая интересная проживает в деревне.

– Паша, ты же всегда бабушку слушал, вот и сейчас послушай! Держись подальше от этой девки! Ее мать в восемнадцать родила незнамо от кого, незамужняя была, и эта, видать, тоже ранняя! Мать ее на бабку оставила, сама в город уехала, работать! Она ведь в породу своей непутной матери пошла наверняка! Такая же… ранняя. А ведь ей пятнадцать всего!

Павел доел щи, встал изо стола, вытер губы полотенцем, подошел к бабушке, поцеловал ее в щеку и произнес невозмутимо:

– Бабуля, я сам разберусь, хорошо?!

И вышел, оставив Глафиру Устиновну сидеть с открытым ртом.

…Вечером, когда мягкие сумерки ласковой кошкой заползли через окна в избы, Анютка сидела с книжкой на кровати, читая что-то при свете яркой ночной лампы с абажуром, которую привезла из города Настя. Ефросинья уже спала, тихо похрапывая, и Анютка тоже собиралась скоро укладываться, но книга была настолько интересной, что она говорила себе – все, дочитываю эту страничку – и спать. Но потом ей хотелось читать дальше, и она продолжала. Рядом с ней, свернувшись пушистым клубочком, спал Дымок, иногда тряся хвостиком. Глядя на него, Анютка улыбалась – наверняка за бабочками бегает во сне… Внезапно ее внимание привлек какой-то шум с улицы – словно кто-то негромко стучал в калитку. Она тихонько выскользнула во двор, и тут же увидела темный силуэт там, снаружи.

– Кто там? – окликнула тихо.

– Аня, это я, Павел! Прости, что так поздно явился…

Часть 12

– Вы что-то хотели? – спросила она негромко, ей показалось наглостью, что он явился сюда в такой поздний час. За кого он ее принимает?

Сорвавшийся было на «ты» Павел понял, что у девушки нет поводов, чтобы перейти с ним на более близкое общение и замялся. Наконец тихо сказал:

– Аня… ты… вы… простите, что я так поздно вас побеспокоил, надеюсь, вы еще не спали? Я хотел узнать, как наш подопечный, которого мы с вами из плена мышеловки освободили?

– И вы потому явились сюда в одиннадцать вечера? – в голосе ее прозвучали ехидные нотки, и Павел совсем смутился.

– Нет… да… извините… Аня, я совсем не за тем сюда пришел… Я хотел предложить вам пойти с нами в поход. Я вам обещаю – все будет хорошо, мы к девушкам очень бережно относимся, и… вы не подумайте ничего плохого… Будет интересно, вот увидите…

– Спасибо за приглашение, Павел, но я не могу. У меня бабушка старенькая, я ее одну не оставлю. Хозяйство, опять же… Нет – нет, об этом не может быть и речи! Простите…

– Что же… извините, Аня, что потревожил вас…

Она развернулась было, чтобы уйти, но потом вдруг снова посмотрела ему прямо в глаза, которые влажно блестели в ночной темноте, и сказала:

– Павел, я прошу вас, не приходите больше. Это не нужно ни вам, ни мне… Вас, наверное, уже просветили насчет моей семьи…

– Аня! Да даже если и так – для меня это неважно!

– Для вас может быть и нет, а для меня имеет значение, я не хочу, чтобы по деревне ходили слухи обо мне и о вас. Потому – лучше вам не приходить.

– Я думал, что мы можем стать… хотя бы друзьями…

– Павел… Сколько вам лет?

– Двадцать пять.

– А мне пятнадцать. Прошу – подберите себе компанию, подходящую вам по вашему возрасту. Поверьте – у нас в деревне много красивых девушек, которые с радостью согласятся пойти с вами в поход, или в клуб, или просто искупаться на Сутойке. Спокойной ночи!

Кивнув ему, она ушла в дом и заснула быстрее, чем коснулась головой подушки.

До утра не спала старая Ефросинья – как и много лет назад она также проснулась на этот раз от легких шагов внучки и слушала ее разговор с этим незнакомым парнем. Вернее, знать-то она знала, что это внук Антошихи, да только жил он в городе, а потому ей был неизвестен. И вспоминала она, как разговаривала ночью ее Настенька вот так с Михаилом, и как она, Ефросинья, испугалась тогда той неизвестности, что ждала ее и Анютку, ведь именно тогда Настя приняла решение уехать в город. Сейчас же, после этого разговора, у нее на сердце наоборот было спокойно – у Анютки есть соображение, гордость есть, думает она в правильном направлении, молодец, дала взрослому парню от ворот поворот! Но все ж таки не спалось старой женщине – одолевало беспокойство за внучку – как она тут останется, если вдруг с ней, Ефросиньей, что случится. Ведь немолода она, держится только потому, что мечтает выучить Анютку, а уж потом… потом и уходить можно будет.

На следующий день, в выходной, приехала как всегда Настя. Она сморщилась, увидев Дымка и сказала, что так и знала, что рано или поздно Анютка кого-нибудь притащит домой. Потом спросила, почему котенок хромает, и Анютка рассказала ей историю исцеления котика.

– Ты всем помочь готова, Анечка, кроме мамы! – с досадой высказалась Настя.

– И чем же помочь тебе? Знаешь же, что я всегда готова…

– Поехали в город, дочка! Ты увидишь – тебе там понравится, там совсем другая жизнь!

– Мам, ну не уговаривай! Я же уже говорила тебе – я бабушку не оставлю! И город мне твой не нравится, сколько раз там была – и не возникло желания там жить! Пойдем лучше с нами купаться, сейчас Соня придет, мы хотим на Сутойку сходить, смыть пыль, жарко сегодня!

Настя с удовольствием согласилась, и когда явилась Соня они втроем отправились на речку. На песчаном пляжике – воды Сутойки образовали собой небольшую заводь, в которой вода была стоячая, теплая – было непривычно много народа. Анюткин взгляд выхватил из толпы молодежи Павла, а Соня ткнула подругу локтем и махнула головой в его сторону. Сдвинув недовольно брови, Анютка скинула одежду и растянулась на покрывале, которое они взяли с собой.

– Это что за молодые люди у вас тут такими толпами обитают? – спросила Настя – сразу видно, что не здешние.

– Это внук к Глафире Устиновне приехал – лениво ответила Аня – и студентов с собой привез.

Настя быстро потеряла интерес к парням и растянулась рядом с дочерью. Они немного позагорали и поплавали, и все это время Анютка ловила на себе взгляды Павла.

Когда они в очередной раз растянулись на покрывале, он не выдержал и подошел к ним.

– Аня, здравствуйте! – сказал, не обращая внимания на ее спутниц – я подумал, будет невежливым сделать вид, что не знаю вас, и решил подойти поздороваться.

– Здравствуйте, Павел. Познакомьтесь – это моя мама, а это Соня, моя подруга.

Павел кивнул девушкам и снова обратился к Анютке:

– Не желаете присоединиться к нашей компании? У нас есть мяч и ракетки, можем поиграть в пионербол или в бадминтон.

– Нет, спасибо – Ане показалось, что она ответила слишком поспешно – мы лучше своей компанией…

Поняв, что он ничего не добьется, Павел ушел к своим ребятам. Проводив его взглядом, Настя неодобрительно заметила:

– Такой взрослый парень – и пристал к девчонкам, почти детям. Аня, была бы ты поосторожнее…

– Мам, не переживай, я и так дала ему понять, чтобы он не приходил ко мне и вообще, обходил в будущем стороной.

– Что-то мне кажется – сказала Соня – что он не слишком-то твои слова услышал…

Вечером того же дня Настя предложила дочери вместе пойти в кино. В клуб привезли новый фильм, и он обещал быть интересным, приключенческим – именно об этом гласил плакат, нарисованный ребятами, который прикрепили на двери клуба.

– Нет, я не хочу! – заявила Анютка, поддразнивая Дымка ниткой, на конец которой была привязана бумажка – я лучше книжку почитаю.

Она знала, что матери очень нравится ходить куда-нибудь с ней и ее подругой. Настя была молодой, выглядела отлично, умела красиво одеваться и делать из своих длинных, светлых волос очень необычные прически – просто шедевры парикмахерского искусства. Потому ей казалось, что выглядит она примерно одного возраста со своей дочерью. Она уже не стеснялась людей в деревне, ходила, высоко подняв голову и слишком уж ни с кем не общалась. По этому поводу соседки судачили следующее:

– Ох, ну и гордячка! А было бы, чем гордиться! Нет, туда же – устроилась в городе, и думает, что поймала удачу за хвост!

На эти разговоры Настя внимания не обращала, а Анютку и Ефросинью они и вовсе не задевали – их, скорее, сельчане жалели, раздражение их распространялось только на Настю.

А через пару дней, когда Анютка ушла к ветеринару Григорию Даниловичу – она теперь старалась проводить с ним побольше времени, чтобы, так сказать, иметь возможность попрактиковаться перед учебой – во двор к Ефросинье заявилась Антошиха.

– Все коптишь воздух, карга старая? – спросила она, подмигнув женщине.

– То же самое и у тебя можно поспрошать – усмехнулась Ефросинья в ответ – ты ить от меня-то по возрасту не отстаешь! Тоже уже гремишь костями, как нонче молодежь выражается! Че явилась? Хворостину мою помнишь? Дак я могу повторить!

– Да я с миром к тебе, Фроська! Я ж тогда пообещала сплетни не таскать – и обещание свое сдержала! – она без приглашения уселась на скамейку, потом, спохватившись, снова встала и торжественно перекрестилась в красный угол.

Ефросинья плеснула в две чашки густой черный чай, – Настя из города привезла заварку в жестяной баночке с рисунком – подбелила молоком, и села напротив гостьи, поставив перед ней чашку на блюдце. Антошиха налила в блюдечко ароматный напиток, пахнущий из-за молока травами и чем-то еще, родным и знакомым с детства, достала из стеклянной вазочки «Дунькину радость», положила ее в рот и сказала:

– Фрося, разговор у меня к тебе сурьезный… Дак вот только как начать – не ведаю я…

Хитрой и до сего возраста осталась Антошиха. Хоть она была и скандальной бабой, но в некоторых ситуациях старалась все вопросы миром решить, вот как сейчас. Ни к чему были скандалы, крики и ор до небес – заденет это Павлушу, и не очень-то он за это бабке признателен будет.

– Ты насчет Пашки свово пришла поболтать, что ли? – спросила Ефросинья.

– Фрося, ты правильно меня пойми – Анютка у тебя девка ничего, но ить старше Пашка ее! Ему уж жаниться пора, а Аньке только пятнадцать годов стукнуло! В деревне уже брешут всякое, а Пашка знай, смеется над энтим! А какое тут смеяться, когда плакать надо, у нас же, сама знаешь – растрепят так, что не отличишь, где ложь, а где правда…

– Да ить не за этим ты ко мне пришла, Глашка! – улыбнулась Ефросинья – ты говори, как есть, че ты свинью за хвост тянешь?! Ты ить считаешь, что внучка моя не пара твоему Пашке, верно?

– Дак ей пятнадцать всего… – начала Глафира Устиновна, разводя руками – ребенок ишшо…

– А коли бы старше была? Ты ить считаешь, что в городе интеллигенция, а мы тут так, деревня неотесанная, да?

– Фрося, ну вот че начинаешь, а? Я ж с добром…

– Ладно… В общем, Глашка, ты будь покойна – внучка моя твоему Пашке от ворот поворот устроила и сказала ему, чтобы он не приходил к ей больше – не хочет она сплетней, за меня, скорее всего, переживаеть, хотя знаеть, что я на это внимания не обращаю. Да и сама понимаеть, скорее всего, что он уже мужчина, хоть и молодой, потому и не привечаеть его. Будь покойна – не станеть она с им дела иметь, я свою Аньку знаю…

Услышав эти слова, Глафира Устиновна еле-еле сдержала вздох облегчения. Задело ее только то, что Анютка сама, по словам Ефросиньи, дала от ворот поворот ее внуку. Впрочем, не доверять односельчанке, которую она знала более полувека, у нее повода не было, и сейчас, возвращаясь к себе домой, она бормотала, мотая головой:

– Ишь ты! От ворот поворот дала! Гордячка какая! От горшка два вершка, от кого рождена – неизвестно, а туда же – головенку задираеть! Да ты и в подметки не годишься Павлу моему!

Впрочем, никто эти слова не слышал, а даже если и слышала бы их сама Анютка – то скорее всего, просто посмеялась бы.

О разговоре с Антошихой Ефросинья внучке не рассказала. Павел больше не приходил, по деревне шел слух, что он со студентами двинул в поход на Жемчужное озеро, которое было довольно далеко от деревни. Красота там стояла неописуемая и людьми нетронутая – располагалось то озеро в глухом лесу, в чаще, и находились охотники, которые преодолевали многие километры, чтобы посмотреть на это чудо природы. Дорога туда была трудная, и ходили к Жемчужному только молодые парни, да мужчины – девушки не решались отправиться в такой дальний путь.

После того, как группа студентов во главе с Павлом ушла в поход, Анютка вообще перестала про него думать и казалось, о нем забыла. Хотя нет-нет, да всплывали в ее памяти глаза парня насыщенного серого цвета – в такие моменты она трясла головой, словно отгоняя мысли о нем, и обязательно старалась чем-то занять себя.

А скоро экспедиция вернулась из путешествия, и Павел уехал в город – пора было готовиться к новому учебному году.

После его отъезда Анютка и вовсе перестала думать о нем – она с увлечением готовилась к учебе, а один раз съездила в город к Насте, та показала ей свою квартиру, и они довольно мило провели вместе весь день. Съездили в городской универмаг, где купили Ане одежду для учебы, потом вместе сходили в кафе – мороженое, и Анютка даже осталась у Насти ночевать, правда, она все время переживала за бабушку, хотя накануне и просила Соню приглядывать за ней. Та обещала, что зайдет на дню несколько раз, так что Анютка могла быть спокойна.

Нет, не чувствовала она, Аня, такой близости к матери, как к Ефросинье. Ей казалось, что мамой ей была именно она, а Настя так – старшая подруга, тетя, двоюродная сестра, но никак не мама. Она даже называть ее стала по имени, просто Настей.

А уезжая из города, она увидела Павла. Заметила его, когда смотрела в трамвайное окно, направляясь туда, откуда отходил автобус в их деревню. Он шел с компанией мужчин и девушек, скорее всего, своих друзей, и Аня заметила, что одну из красивых девиц с тщательно уложенной на макушке «бабеттой» он обнимал за талию, и наклонясь к ней, что-то говорил и говорил. Легкая улыбка скользила по его лицу, и девушка тоже улыбалась, внимая каждому слову парня. Где-то глубоко в сердце Аня почувствовала, что как будто что-то царапнуло ее, какой-то коготок. Но она решила, что так даже лучше – наконец-то и она сможет забыть этого парня, который казался ей очень привлекательным.

Часть 13

Райцентр находился в тридцати минутах езды от Сутоя, дорога пролегала по центральной трассе, потом резко петляла среди деревьев в сторону и уходила на довольно большой поселок Городищенск, который и был райцентром. Ефросинья как-то раз рассказывала внучке, что назвали этот поселок так потому, что сначала планировали строить тут город, но потом передумали и оставили поселок, расположенный в очень красивом месте. И все-таки это был не Сутой – лениво и медленно время тут не текло, оно бежало быстро, так как суеты было не меньше, чем в городе.

Будучи человеком юрким и подвижным по своей натуре, Анютка, тем не менее, не любила эту излишнюю суетливость и старалась ее избегать. А вот учиться ей понравилось сразу, с самого начала. Она благодарила мысленно Григория Даниловича за то, что тот разрешал ей смотреть на те или иные манипуляции с животными, так как теперь Аня имела хотя бы представление о том, с чем ей придется иметь дело.

В Городищенск ходил автобус – утром рано, в семь часов, потом было несколько рейсов до обеда и после, а последний автобус шел оттуда вечером, в семь. Но девчонки учились до двух, потому уезжали они на самом первом рейсе и возвращались назад на трехчасовом. Пожилой водитель Яков Фомич приметил веселых подружек, и уже даже начинал переживать, если к семи утра девчонки запаздывали, что было большой редкостью. Пока Аня была на учебе, Сонина мама, тетя Тася Сучкова, по просьбе Анютки пару раз в день заходила к Ефросинье – проведать старушку. Несколько раз она предлагала помощь, но та только руками махала:

– Да ты что, Тасенька, спасибо тебе! Анютка-то у меня все переделала! Спорая девка – в руках все горит у ей! И мне помощь огромная!

Вернувшись с учебы домой, подруги сразу принимались за домашние дела, потом Анютка усаживалась повторять все то, что они прошли на занятиях, потом, если было свободное время, мчалась к ветеринару для того, чтобы посмотреть какую-нибудь очередную операцию у свиньи или прием потомства у овцы, а затем, вернувшись домой, устраивалась на кровати с книжкой, укладывая рядом с собой Дымка, который тарахтел от удовольствия громко, как трактор.

Еще Анютка с увлечением рассказывала Ефросинье, что они изучают, а та только руками всплескивала:

– Век живи – дураком помрешь! – изрекала она, выслушав внучку – рази знали мы, когда скот держали, что такое может быть?! Ох, темнота неученая!

Анютка задумывалась и говорила:

– Зато вы знаете и пережили то, чего не знаем мы… Понимаешь, ба, вы, люди войны – настоящие… Вы знаете цену жизни и своим поступкам, вы пережили такое, о чем нам даже думать страшно…

– И не дай бог, внученька, чтобы страх этот вернулся на нашу землю! Пусть дети живут в мире и не знают, что это такое – война…

Иногда они втроем уходили в комнату Ефросиньи – устраивались рядом на тесной кровати с панцирной сеткой, Анютка клала голову на плечо бабушки, обнимала ее грузное, раздобревшее еще больше к старости, тело, и слушала рассказы Ефросиньи про то, как жили они раньше, тогда, когда пришло на русскую землю зло… Между ними устраивался пушистый Дымок, и казалось, тоже слушал мягкий бабушкин голос. Иногда они прямо так и засыпали, под потрескивание дров в печке и уютное тарахтение кота.

После той истории с капканом лапа Дымка пришла в норму, и кот уже не хромал, а прыгал, да так, что Анютка диву давалась. Ефросинья же смеялась:

– Весь ты в свою хозяйку – такой же прыгучий и юркий!

А котик вскоре зарекомендовал себя настоящим охотником – как-то раз пробрался в чулан в сенках, где хранили зимой квашенную капусту в огромной бочке, а также заготовки, и поймал там мышь. Сделав это, он не преминул похвастать своим подвигом, и положил добычу прямо в бабушкины домашние теплые тапочки. После этого происшествия что Ефросинья, что Анютка долго смеялись и хвалили охотника.

Играя с Дымком, Анютка часто вспоминала о Павле и о том, как они выручили котика, избавив его от капкана. Неясные сомнения закрадывались в голову Анютки – она стала сомневаться в правильности своего поведения – все-таки Павел не сделал ей ничего плохого, а она обошлась с ним холодно и отстраненно, словно он чем-то ее обидел. С другой стороны – она ведь совсем молодая, еще девчонка, а Павлу двадцать пять, так что страшновато ей было… становиться с ним даже друзьями. Она считала, что ни к чему хорошему это не приведет, но – сердцу не прикажешь, и она все чаще и чаще думала о молодом человеке.

И то ли эти ее думы, то ли что-то другое повлияло на мужчину, но как-то среди зимы, когда Анютка была на занятиях, калитка отворилась и тетка Ефросинья, вышедшая на двор подышать воздухом и опустившаяся тут же на скамейку, предварительно стряхнув рукавицей снег, увидела, как в ее сторону двигается высокий молодой мужчина в пышной шапке-ушанке и в кожаных сапогах, в которые были заправлены брюки.

– Здравствуйте! – приветливо заговорил молодой человек – скажите, а я могу видеть Аню?

– Ты, никак, Глафиры Устиновны внук? – спросила Ефросинья, подозрительно глядя на мужчину.

– Да, это я, меня Павлом зовут! А Аня…

– Аня на учебе, будет не скоро…

– А… простите меня… я просто хотел узнать, как у нее дела. Мы давно не виделись…

– У Анечки все хорошо, молодой человек – сказала Ефросинья – я передам, что вы приходили.

– Спасибо. Жаль, что она будет не скоро. Я проездом тут, забежал бабушку проведать, и мне уже пора назад.

Он попрощался и ушел, а Ефросинья покачала головой – вот уж настырный, и чего пристал к девчонке, она ж сказала ему не приходить больше? И чего надо взрослому парню от малолетки?! Ефросинья все раздумывала – говорить ли об этом визите внучке, но в конце концов решила сказать, ведь они не привыкли ничего скрывать друг от друга.

Услышав о том, что приходил Павел, Анютка с досадой закусила губу – вот зачем он снова появился в ее жизни? Она почти смирилась с тем, что прогнала его, образно говоря, и не позволила больше приходить к ней, а он не оставляет надежд их новой встречи. Быть с ним друзьями? Но что может быть общего между ней, пятнадцатилетней девчонкой, и им – взрослым двадцатипятилетним мужчиной?

– А мне кажется, он влюблен в тебя – таинственно сверкая глазами, сказала ей Соня.

– Сонь, да ты что? Ему же двадцать пять, а мне пятнадцать – какая любовь? Я и думать не думаю об этом! Мне бы выучиться и работать начать!

– А я вот хочу влюбиться – заявила Соня – в какого-нибудь очень хорошего парня. Семью, детишек хочу…

– Сонь, какая семья, какие дети? А ты не хочешь путешествовать, работать, посмотреть мир?

– А чего я не видела в том мире, Ань?! Мама говорит, что без семьи женщина не может быть счастливой.

– Но всему свое время! Какая нам сейчас любовь? Нам всего по пятнадцать лет!

– Ну, во-первых, нам скоро по шестнадцать, а во-вторых – любовь не спрашивает, когда прийти. Вот твоя мама… Она ведь до сих пор так и не встретила свое счастье. А разве это правильно? Она молодая, красивая, а в любви не везет! Она, мне кажется, несчастна из-за того, что у нее нет семьи…

Про мать Анютка говорить не любила, а потому постаралась быстро перевести разговор на другое.

Она даже не представляла, насколько Соня была права, когда говорила про Настю. Та действительно не понимала, почему ей так не везет в личной жизни. Она довольно прочно устроила свою жизнь и переживать ей было не за что – тем более, совсем недавно ее повысили, и она теперь была не просто счетоводом, а самым настоящим бухгалтером. Получая нормальную зарплату, она не только помогала матери и дочери деньгами, но и смогла как следует обставить свою уютную квартирку мебелью, но вот жить в этой квартирке одной ей совсем не хотелось, а достойных кандидатов рядом не было. Совсем недавно счастье, вроде бы, коснулось ее своим легким крылом, но оказалось, что это всего лишь иллюзия.

А все началось с того, что на их фабрику пришла какая-то комиссия, в составе которой оказался и Андрей – красивый, статный мужчина в модном костюме, глядя на него, Настя подумала, что он сошел с обложки модного журнала, но оказалось, что он занимал довольно солидную должность. Он сразу обратил внимание на красавицу с длинными светлыми волосами и гармоничными чертами лица, и встретил ее после работы на своей новенькой Волге.

Насте казалось тогда, что вот оно – счастье, в лице Андрея. Они начали встречаться, и она изо всех сил старалась, чтобы ему было уютно рядом с ней. Ни о чем не спрашивала, лишних вопросов не задавала, а по тому, что он возил ее в кафе и вообще, появлялся с ней на людях, сделала вывод, что он не женат, если не боится огласки. Довольно часто он оставался у нее на ночь, и тогда Настя почти не могла спать – все любовалась в темноте на правильные черты его лица, и хоть и была не верующей, начинала благодарить того, кто послал ей счастье в виде Андрея.

Все выяснилось внезапно и резко – как раз тогда, когда по предположениям Насти, Андрей должен был сделать ей предложение. Оказалось, что он все же женат, на женщине, которая по его вине стала инвалидом. И когда она дрожащим от слез голосом спросила его об этом, он произнес удивленно:

– Настя, но ведь я ничего тебе не обещал! Да, у меня есть жена… И я… не могу ее оставить, она инвалид и зависима от меня, кроме того, это я виноват в том, что она такой стала, и поскольку я все-таки чувствую за нее ответственность – я никогда с ней не расстанусь.

– Но почему ты не сказал мне сразу? – срывающимся от обиды голосом выкрикнула она – зачем играл на моих чувствах?

– Я не понимаю – разве нам было плохо вместе? К чему эта истерика? Будь справедлива – я никогда не говорил тебе о том, что хочу жениться!

– То есть ты просто спал со мной?

– А что, мы обговаривали какие-то другие варианты? Я думал, нам хорошо вместе – и всего-то… Я молодой, здоровый мужчина, и мне это просто необходимо. Но разводиться со своей женой, и жениться на тебе я не буду…

А позже Настя узнала о том, почему именно Андрей не планирует расстаться со своей женой. Свою должность он получил только благодаря тестю – тот был начальником главка, жил один, жена его уже давно умерла, и он всячески помогал Андрею, взяв на себя некоторые заботы о дочери и об их семье. Так что Андрею было комфортнее просто иметь женщину для расслабления, и тесть его с пониманием относился к этому.

После всего этого она попросила Андрея, чтобы он больше не приходил. Тот только пожал плечами, и выразил искреннее недоумением капризным поведением любовницы. Настя сделала вывод, что скорее всего, Андрей найдет себе очередную удобную кандидатуру. Ей было так больно от этого всего, что она еле дождалась выходных, чтобы уехать к матери и дочери в Сутой. Ей до боли хотелось оказаться в теплой избе, где уютно потрескивают в печи поленья, где пахнет пирогами и свежими щами со свининой, где на стареньком лоскутном покрывале на маминой кровати спит, вытянув свое длинное пушистое тельце Дымок, где из комнаты слышно бормотание Анютки, занимающейся со своими учебниками. Хотелось уехать туда, положить голову на коленки матери и просто выплакаться… Она поймет… Всегда понимала и могла утешить…

Увидев на пороге дочь в пушистой модной шапочке и в пальто с блестящим меховым воротником, Ефросинья по ее виду сразу поняла, что что-то случилось. Наладила чай, который сразу наполнил ароматом всю горницу, – теперь уже Анютка собирала ранней весной и летом травы для вкусных чаев, так, как ее учила когда-то Ефросинья – поставила вазу с конфетами в блестящих обертках и блюдо с оладьями.

– А Аня где? Вроде выходной сегодня…

– Уехала в училище, у них там сегодня вечер какой-то… Сказала, на последнем вертается назад…

Выслушав дочь, Ефросинья только и могла, что пожалеть Настю и осторожно заметить, что с мужчинами надо держать ухо востро. От слов матери настроение Настино не улучшилось, да и Ефросинья что-то чувствовала себя не очень, а потому пошла в комнату и легла на кровать, отдохнуть.

А Насте вдруг до боли захотелось попасть в теплушку, построенную еще дедом Платоном и поговорить с Мишкой. Ей сейчас было это так необходимо, что она накинула на голову вместо своей шикарной шапки белый пуховой платок, на ноги вместо сапожек надела валенки и сказала матери, что пойдет прогуляться. Сама же, по расчищенной трактором дороге отправилась в лес, к теплушке Мишки. Подумалось вдруг, что этот мужчина был, пожалуй, самым надежным в ее жизни, и этим отличался от тех, кого она знала там, в городе. Был надежным, сильным, ответственным, в общем, тем, на кого можно было положиться. И сейчас ей хотелось просто поговорить с ним, посмотреть ему в глаза, выговориться, может быть, он даст ей какой-то добрый совет.

Любуясь сказочным зимним лесом, она молила, чтобы Мишка был дома, а увидев издали, как поднимается из трубы дымок, обрадовалась.

Толкнула дверь в сенки, крикнула звонко:

– Хозяин, гостей не ждал?!

И вошла в дом. Мишка сидел за столом, который был уставлен поистине праздничными блюдами, аккуратно сервирован двумя бокалами, а посредине стояла бутылка вина. А напротив него, на скамье, сидела женщина с миловидным лицом в накинутом на плечи платке.

Часть 14

– Настя? – удивленно спросил Михаил – вот так сюрприз! Совсем я не ожидал, что ты придешь сюда!

Ситуация, видимо, была очень неоднозначная, потому что Мишка затих, не зная, что сказать. На выручку пришла та самая женщина, что сидела напротив него. Она встала, извлекла из шкафчика еще один лафитник, вилку с ложкой, и сказала:

– Вы садитесь! В ногах правды нет, а супротив гостей мы никогда ничего не имеем!

Настя села за стол и вопросительно взглянула на Мишку. Несмотря на то, что возраст Мишки подбирался к пятидесяти годам, выглядел он на зависть многим мужикам в Сутое. Подтянутый, сухощавый, с лицом, не обремененным морщинами, – вероятно, сказывалась жизнь в лесу – он был очень силен физически, и пожалуй, достаточно привлекателен для женщин. Алкоголем он не злоупотреблял, да в лесу этого и не желательно делать, здесь надо постоянно быть начеку. Сказался на его внешности здоровый физический труд – под рубашкой перекатывались на руках мускулы, Настя глянула на его жилистые руки и покраснела, представив, как они обнимают ее.

– Вот, Настя, познакомься – это моя жена Феня. Сегодня только расписались в райцентре – сказал Мишка.

– Вот как? – Настя постаралась выдавить из себя подобие улыбки, потом подняла лафитник – поздравляю вас!

Феня покраснела, засмущавшись, и улыбнулась.

Они выпили, чуть пригубив из лафитников, закусили разносолами, которыми был щедро уставлен стол, и Настя спросила:

– Что же вы, Феня, сюда, в лесничество, будете переезжать?

– Конечно – ответила женщина – куда муж, туда и я…

– Не скучно вам здесь покажется?

– А чего ж скучать? И природу я люблю, воздух тут свежий и чистый, да и работы хватает, так что скучать не придется. Жена рядом с мужем должна быть.

– А ты, Настя, как поживаешь? – спросил у нее Мишка.

– Да все в порядке! – она не решилась говорить о своей боли при этой женщине, никому не нужна здесь она со своими проблемами. У людей радость, а она будет на них свои беды вываливать?

Еще немного побыв в уютном, теплом доме, Настя засобиралась домой. Михаил проводил ее в сенки, открыв дверь, остановился и, глядя в глаза, сказал:

– Вижу, что что-то происходит у тебя. Грустная ты… Никогда такой не была…

– Да нет, Миша, у меня и правда все хорошо… Ладно… Побегу я, а то мамка потеряет.

– Ты, Настя, мать береги. Она у тебя золотая, можно сказать. И с дочерью тебе повезло…

Настя кивнула – после этих Мишкиных слов защемило больно в груди… Пошла вниз по тропинке все быстрее и быстрее. Чужая она здесь, в этом доме, чужая и никому не нужна со своими заботами. Шла, и слезы на глаза наворачивались, застывали на морозном воздухе. Не к кому ей сходить поплакаться, нет такого человека, который выслушает и совет правильный даст, да утешит. Так уж вышло в ее жизни – она к людям не тянулась, в молодости пережила слухи – сплетни, казалось, что везде враги и только и хотят того, чтобы обсмеять, принизить, оболгать, сплетнями извести. Она, пожалуй, даже дочери и матери не нужна – им хорошо и уютно вдвоем, без нее…

Тут, конечно, Настя преувеличивала, думая так. Ефросинья ее жалела – не удалась у дочери счастливая жизнь, не получилось ни крепкой семьи, ни удачного брака, ни верного мужа рядом… Да и Анютке всем своим большим детским еще сердечком жаль было маму, хоть и давно уже не воспринимала она ее, как мать, скорее, как подругу, хорошую знакомую.

Вернувшись домой, Настя как в детстве забралась на широкие полати на печи, и согретая там теплом и уютом, уснула.

Проснулась от того, что рядом с ней тарахтел Дымок – раскинув в разные стороны лапы он крепко спал, но стоило Насте пошевелиться, как навострил уши, открыл глаза и, повернув голову, облизал шершавым своим языком руку молодой женщины. От этой ласки животного на глаза Насти снова навернулись слезы. Прислушавшись, она услышала, как в своей комнате Анютка негромко напевает что-то, потом на столе загремела посуда, и дочь вынесла в сенки чугунок с вареной картошкой и второй – с супом. Осторожно отодвинув занавеску, Настя посмотрела на Анютку – та, как всегда, чему-то улыбалась и бормотала себе под нос песенку.

– О, мам! – увидев, что Настя проснулась, сказала Анютка – что-то ты заспалась – вечер уже. Чего ночь будешь делать?

– Хоть отосплюсь – с улыбкой сказала Настя, спускаясь с печи. Следом за ней спрыгнул Дымок – сон здесь замечательный, даже просыпаться не хочется. Как вечер в училище?

– Ничего! – кивнула Анютка – весело, громко, игры разные и танцы.

– Мальчики тоже были?

Дочь скривилась:

– Конечно! Только они у нас еще совсем дети – в вышибалы играют, в пробки, в общем, ничего серьезного.

А Насте почему-то вспомнился тот мужчина, Павел, что подходил к ним тогда на речке. Подсознательно подумала про себя, что дочь, вероятно, тянется к тем, кто постарше…

– С ними даже поговорить не о чем – меж тем балагурила Анютка – неинтересно…

… Время летело быстро, и вот уже миновала снежная вьюжная зима, пришла весна с бурными своими ручьями растаявшего снега, которые несли потоки в беспокойную Сутойку. Та только освобождалась от льда, цепями сковывающими воды, словно какая колдунья напустила на буйные, беспокойные воды морок, и сковала на зимний период льдом все, что было вокруг. Солнце уже светило совсем по-другому, – ярче, злее – таяли и ломались снежные горы в лесу и в деревне, первые птицы возвращались к себе на родину, оглашая окрестности звонкими своими трелями, оповещая все живое вокруг о том, что пора просыпаться – тепло и лето на подходе. Днем, после учебы, Анютка только и делала, что расчищала двор от потемневшего снега, постепенно выкидывая все за ограду, махать лопатой она очень любила, а еще любила, чтобы вокруг царила чистота.

Приезжающая на выходные Настя помогала дочери, как могла, а потом все втроем они усаживались на скамейку во дворе и вдыхали свежий запах весны и просыпающейся вокруг природы.

Григорий Данилович уже привык, что Анютка частенько бывала рядом с ним и молча смотрела на манипуляции его умелых рук. Иногда он даже давал ей какие-то несложные задания, и Настя уверенно и с удовольствием могла сделать то, что он просил. А еще она как-то по-особому тепло относилась к животным, особенно во время каких-либо операций. Пока Григорий Данилович настраивался на то или иное действо, она подходила к лежащей на столе в ветеринарном кабинете животинке, гладила по голове, или по вздрагивающему от страха крупу, и говорила что-то ласково-нежное, словно животное было и не животным вовсе, а человеком. И те словно слушали ее и доверяли – успокаивались и переставали дрожать от страха.

– Вот выучишься ты, Анютка-малютка, и пойду я на покой – говорил ветеринар – а ты меня заменишь.

– Да что вы, Григорий Данилович?! – удивлялась девушка – вы ведь специалист от бога… Разве сможете вы оставить животных?

Он шутливо щелкал ее пальцем по носу:

– Ээээ, девочка, все устают… Это у вас, молодых, энергии хоть отбавляй, а мы, старики, должны уходить вовремя, чтобы молодым путь освободить. А за советом завсегда приходи… Я помогу, сама знаешь…

Но Анютка только головой качала – она не представляла ферму, конюшню и животных без Григория Даниловича.

Деревенские же, узнав, что Аня учится на ветеринара, только хмыкали с усмешкой:

– Да какой с ей ветеринар? Пигалица и есть пигалица! Она свиньи, небось, испугается, да убежит! Испокон веку ветеринарами мужчины были, а тут недоросль животинок на ферме лечить станеть?!

Но когда видели, как она помогает на ферме или конюшне Григорию Даниловичу, тут же закрывали рты и разговоры свои прекращали. И часто теперь можно было наблюдать такую картину – по деревне шла Анютка – малютка, внучка Ефросиньи, а следом за ней медленно шествовал сбежавший из стада барашек или лошадка, которая привязалась к ней после того, как Аня тогда угостила ее сахаром на конюшне. Это была та самая лошадь, у которой Григорий Данилович удачно вылечил свищ на ноге, звали ее Зорькой, и у Анютки она была самой любимой лошадкой.

Удивлялись в деревне – девушка к лету знала всю скотину, и как она отличала между собой тех же овец – никто не понимал. Ладно, опытный пастух или скотник, а тут… пигалица, студентка… Она лучше в кино на новый сеанс не пойдет, а направится к Григорию Даниловичу, который принимает роды у коровы на ферме… И в библиотеке все больше книг Аня брала теперь по ветеринарии, хотя было их там очень мало. Ефросинья, заходившая иногда к ней в комнату и склонявшаяся над открытым учебником, все цокала языком, глядя на схемы внутренностей того или иного животного, и удивлялась – ну как можно все это запомнить и вот так в подробностях изучать. И гордилась старая Ефросинья тем, что учиться ее внучка отлично. Только вот поругивала иногда Анютку, за то, что та вместо клуба, куда новый фильм привезли, идет на ферму или в кабинет Григория Даниловича – посмотреть на очередную операцию.

И Соня сердилась и часто ругалась на подругу, что та совсем ее забросила.

– Да ладно тебе! – смеялась Анютка – я смотрю, тебе в принципе и без меня не скучно!

И она хитро поглядывала на подругу. Это так и было – к концу первого учебного года в училище Соня подружилась с парнем, живущим в райцентре. Как они познакомились – осталось тайной за семью печатями, Соня почему-то не говорила об этом даже подруге, но парень был старше ее на два года – ему уже было восемнадцать, и он учился в городе в техникуме, а в Городищенск приезжал к родителям. Там они с Соней и встретились, и красивая, стройная девушка завладела вниманием парня настолько, что когда закончился учебный год, и наступили летние каникулы, тот почти через день приезжал в Сутой к Соне. Таисья, Сонина мать, дружбы парня с ее дочерью не одобряла, и напрямую говорила Ефросинье, к которой частенько забегала:

– Не знаю я, тетя Ефросинья, не нравится он мне! Чувствует мое материнское сердце, что с гнильцой парнишка, а почему – и сказать не могу! Вроде вежливый, уважительный, привлекательный, да только Сонька моя совсем еще малолетка, ей ведь шестнадцать всего! А ему восемнадцать! Вроде не намного и старше, а все ж таки что-то в нем есть такое… что меня настораживает. А может, я просто так к нему отношусь, потому что за дочь переживаю…

Что могла посоветовать старая Ефросинья? Она сама когда-то за дочерью не уследила, так что какие советы тут могут быть? Успокаивала Таисью, робко говорила ей, что построже надо с Соней… но чувствовало, видимо, материнское сердце, что дочь ее влюбилась и словно бы в омут головой…

– Знаешь – говорила счастливая Соня подруге, когда они сидели на расстеленном покрывале под вишней в саду у Ефросиньи – он сказал, что как в армии отслужит – мы сразу поженимся!

– И что же – ты ждать его будешь? – спрашивала Анютка.

– Конечно!

– А если ты за это время в кого-то другого влюбишься?

– Не влюблюсь, Аня! Я его люблю, Виктора!

Еще больше Соня укрепилась в своем желании выйти за Виктора замуж, когда узнала, что оказывается, он сын председателя колхоза в Городищенске.

Аня же, сама не понимая, почему, ждала, когда лето по-настоящему разгуляется в Сутое. Ждала с замершим сердцем, что обязательно снова увидит здесь Павла, ей так этого хотелось, и она сама, к своему почему-то стыду, чувствовала, что он так и не уходил из ее сердца, что она постоянно думала о нем, и хотела снова увидеть.

В своих предчувствиях она не ошиблась – как-то раз, когда под вечер спал разгулявшийся июньский зной, и она возвращалась от ветеринара, – он только что в своем кабинете кастрировал хряка одного из жителей, а Анютка успокаивала бедное животное, лишившееся органа – задумавшись, она впечаталась в чью-то высокую фигуру, идущую ей навстречу. До дома оставалось совсем немного, и Анютка очень удивилась, когда подняла глаза и увидела Павла. Он же сразу заметил, как вспыхнули яркие огоньки радости в больших, карих глазах девушки и тут же подивился про себя – за этот год она похорошела еще больше, даже несмотря на простенькую ее одежду – кофточку и брюки.

– Аня! Здравствуй!

– Здравствуйте! – она быстро отвела взгляд, чтобы он не увидел, какой радостью вспыхнули ее глаза, но сама себя выдала, сказав – очень рада видеть вас, Павел…

– Я тоже… я… скучал…

– Правда?

…Ранним утром с трассы свернул в сторону Сутоя мужчина – он осматривался вокруг и было понятно, что в этих краях он никогда не был. На мужчине была штормовка, рабочие штаны и кирзовые сапоги, на голове – кепка – восьмиклинка. Его натруженные руки держали палку, перекинутую через плечо, на конце которой болтался узелок, видимо, с личными вещами незнакомца. На лице его была давняя щетина, – жесткая, с проблесками серебристой седины – глаза смотрели прямо перед собой с какой-то странной злостью, словно он был обижен на весь мир, и только приглядевшись, можно было увидеть на запястьях его рук синие наколки.

Часть 15

Анютка, чувствуя, что она не сможет отказаться от общения с Павлом, разрешила ему приходить вечером, сославшись на то, что днем она сильно занята, вечно дел невпроворот – и бабушке помочь, огородина сейчас пошла, животные, опять же, и к Григорию Даниловичу сходить, в последнее время она не только смотрела на его манипуляции, а еще и осторожно спрашивала его о том, что не понимала из учебников, которые не забросила даже на летних каникулах, а еще с Соней пообщаться, в библиотеку сходит, поиграть с Дымком, почитать книжку интересную в тени под вишнями, где Анютка себе даже гамак пристроила, сходить с Соней искупаться на Сутойку! Да мало ли дел у молодой, подвижной девчонки?! Так что Павел или приходил к ветеринару, чтобы там посидеть в сторонке и подождать, когда Аня освободиться, или шел уже в сумерках к ее дому, она подходила к калитке, они разговаривали – долго, как только и темы-то находили с их разницей в возрасте?

Беспокойная Ефросинья все выглядывала в окно, но видела, что Анютка от калитки не отходит, к Павлу не приближается, беспокоил ее, конечно, интерес этого непонятного мужчины к ее внучке, но она знала, что у Анютки хватит решительности и мозгов поставить его на место, если он вдруг что-то предпримет по отношению к ней такое, чего девушка очень не хотела бы.

Когда Павел узнал, что Аня учится на ветеринара, то заметил:

– Я почему-то так и думал… За тобой животные, по деревне слух ходит, толпами бегают, любят тебя. А Григорий Данилович сказал, что животина только к хорошему человеку тянуться может. Наверное, это сложно очень – учиться на ветеринара?

– Да совсем и не сложно! – и Анютка с жаром начала рассказывать о своей профессии.

Разговор они закончили только тогда, когда на небо вышли первые звезды, а Ефросинья, высунувшись наружу из сенок, крикнула внучке:

– Анюта, ты домой идешь?

– Да, иду, бабуль! – ответила Аня и посмотрела на Павла – пока! Мне пора, а то бабушка не уснет.

Как-то незаметно они с Павлом перешли на «ты», и сами заметили, что им стало проще общаться после этого.

А вот Насте совсем не понравилось, что взрослый парень ходит к ее дочери. Приехав как-то раз на неделю, – ей выпал отпуск – и увидев, как Аня разговаривает с Павлом, она остановила дочь в сенках.

– Аня, ты что? Совсем себе отчета не отдаешь? Тебе всего шестнадцать, а он лет на десять тебя старше!

– Настя, а ты разве не видишь, что я сама к нему не выхожу, и его не пускаю за калитку? – когда Анюта сердилась на мать, она всегда называла ее по имени.

– Ань… – в голосе Насти слышалось раздражение – не совершай моих ошибок!

Аня саркастично улыбнулась:

– Очень жаль, что я твоя ошибка, мама! – сказала она – но ты не переживай – я это прекрасно понимаю, и на этой самой ошибке учусь. Ты и в город меня с собой изначально не взяла только потому, что кто же в своем уме свои ошибки за собой таскает, верно? И сбежала от нас с бабушкой именно по этой причине, разве не так?!

Никогда Аня не говорила с ней в таком тоне. Настя даже не нашла, что ответить дочери, а на следующий день решила поговорить об этом с Ефросиньей. Когда Аня после полудня, сделав все дела, убежала к ветеринару, она сказала матери:

– Анька совсем от рук отбилась! Грубит мне…

Слышавшая их разговор Ефросинья ответила дочери:

– А я тебе говорила когда-то, Настя, что ребенку мать нужна!

Настя хотела ей возразить, но женщина ее опередила:

– Ты уж извини, я твою дочь – она подчеркнула слово «твою» голосом – воспитала, как смогла, как умела…

Настя смутилась, и поспешила перевести разговор на совершенно другую тему:

– Слушай, мам, а кто такая эта Феня? Ну, что за Мишку Калашникова замуж вышла?

Ефросинья пожала плечом:

– Бобылка… Недавно появилась в Сутое, никто ничего про нее не знаеть. Спокойная, тихая, в колхозе робить, детей нетути вроде… Самое то Мишке пара…

– И какая женщина в своем уме самолично запрет себя в лесу, пусть и рядом с мужем? – пробубнила Настя – какая бы ни была любовь…

– Она и правда Мишку-то любить – доверительно сказала Ефросинья – уж сколько она к нему ходила, еду ему таскала, да и вообще…

– Как ты к деду Платону? – сверкнула белозубой улыбкой молодая женщина.

– Ну, что ты, дочка? – я к Платону по родственному ить… Не как к мужчине – как к родне. Общее у нас с ним горе было, когда дети и внуки наши ушли… Оно нас и сплотило… А потом вот мама твоя, Дарья, появилась вместе с тобой, так что снова мы усилия объединили, чтобы тебя уже вырастить…

Настя опустилась рядом с Ефросиньей на скамью, склонила голову на ее колени и поцеловала лежащие на них темные руки в мозолистых бугорках и узелках вен. Руки эти, не знавшие покоя, трудившиеся с самых малых лет и до сей поры, пахли сдобным тестом, травами, парным молоком, и Настя помнила запах этот с самого раннего своего младенчества.

– Прости меня, мама – прошептала она тихо – прости…

А еще эти руки были понимающими, и вот одна из них дрогнула, высвободилась и опустилась на Настину голову.

– Ничего, дочка! – мягко сказала Ефросинья – все пройдет, и это тоже…

Она не уточнила, что именно, но обе они поняли без лишних слов, о чем идет речь.

Вошедшая в дом Анютка спросила:

– А че это вы в темноте сидите? Хоть глаз выколи!

И она включила свет. Тут же Настя засуетилась, собирая ей ужин, но Анютка отмахнулась и сказала, что на ферме пила молоко, а кто-то из женщин принес печенье и всех угощал, даже Григорий Данилович не отказался.

– Сегодня в сельпо выбросили – сообщила девушка – вкусное!

– Схожу завтра, возьму к чаю – сказала Настя.

– Да я кренделей напекла, зачем нам то печенье?!

– А знаете – вдруг заявила Аня – на ферме новый скотник. Такой странный!

– Что за новый скотник? Откуда взялся? – наперебой стали спрашивать Настя и Ефросинья.

Анютка только плечом пожала.

– Женщины говорят, что он нелюдимый! Ни с кем не общается, много не разговаривает, пьет жутко густой чай, аж черный – одна заварка, и взгляд у него… такой злой! Но говорят, что работает на совесть. Ему председатель отдал тетки Матрены дом – тот все равно без дела стоит. В общем, никто про него толком ничего не знает. Но я кое на что обратила внимание!

Она замолчала, чтобы заинтриговать своих близких.

– Ну? – Настя уставилась на дочь – Анютка, не тяни!

– Он все время ходит в перчатках! Даже когда не работает, представьте! И одежда у него с длинными рукавами!

– Можа, у него экзема какая? – предположила Ефросинья.

– Или шрамы на руках – поддержала Настя.

– Может быть! – Анютка пошла в свою комнату – я читать! Есть не буду!

Когда она ушла к себе, Настя покачала головой:

– Она совсем избегалась – маленькая, худая, ну чисто кнопка! И в кого такая?

– Сто раз тебе говорила, что в Дарью, в маму твою – цокнула языком Ефросинья – ладно, пойду дойду до огорода, гляну, чего там…

…И все-таки как-то раз Павел поймал момент, когда они с ребятами были на речке и туда пришла Анютка с Соней и другими девчонками. Соня, выразительно глядя в сторону Павла, шепнула Анютке:

– Он что, каждое лето теперь своих студентов будет тягать к бабке Антошихе? Она же на них на всех готовить замается?!

– Они у нее в летнике живут, и готовят сами, как Паша сказал – сообщила подруге Анютка – а еще помогают ей и деду с огородом и вообще, с хозяйственными делами. А теперь еще для похода хотят группу из местной молодежи сколотить, идти на Жемчужное озеро. Я бы тоже пошла, но боюсь бабу оставить одну. Если мама согласится, тогда тоже пойду.

– И не страшно тебе – одной с парнями?

– Почему только с парнями? Павел и девчонок тоже агитирует.

Соня закатила глаза:

– Я бы ни за что не решилась бы! Мало ли… Перепьют в этом походе… приставать станут…

– Да ты что, Соня?! Они и не пьют вообще! Это ж… геологи! При их профессии пить вообще нельзя!

Наконец Павел и его ребята отважились и подошли к стайке девчонок – познакомиться. Знакомство прошло успешно и скоро все весело играли в пионербол на желтом песочке пляжика, а после устроили совместные купания в Сутойке. Лежа рядом с Аней на песке, Павел сказал:

– Сегодня очень хороший день! Рад, что мы здесь вас встретили! Кстати, сегодня кино в клубе. Не хочешь сходить?

– Я занята вечером – ответила Анютка – кино не люблю, честно говоря.

Этим же вечером к Анютке прибежал соседский мальчишка, покликал ее через калитку, а когда вышла, сказал, стараясь отдышаться:

– Аня, меня ветеринар за тобой послал, он сейчас на ферме, вызвали срочно! Там с коровой что-то! Попросил тебя прийти, говорит, помочь сможешь ему, а то одному не справиться! Побежишь?

– Конечно! – Анютка потрепала пацана по макушке – спасибо, Коля – Николай!

Сунула руку в карман, достала конфету.

– Держи, это тебе! Заслужил!

Вбежала быстро в дом, крикнула бабушке, что уходит на ферму, и кинулась что есть мочи туда, где требовалась помощь.

На ферме, в загоне, который сейчас пустовал, находилось несколько человек – пара доярок, новый скотник, Григорий Данилович и даже сам председатель. Корова лежала на боку, иногда дергая ногой и беспокойно тряся хвостом.

– Это Пеструшка, что ли? – спросила Анютка, глянув на всех – ей вроде как рано еще телиться?

– Задохнется теленок – сказал Григорий Данилович Ане – готовь, Анютка, воду теплую, а я пока уколы приготовлю. Резать надобно… Не сможеть она сама отелиться, крупный, видать… бычок у ей там… И таз вон малый у ей, не пройдет теленок.

Анютка прекрасно знала, что нужно делать. Вопрос был только в том, выживет ли потом корова, так как операция была достаточно сложной. Поскольку подобные операции рекомендовано было проводить в стоячем положении коровы, чтобы в рану не попала грязь и солома, но поднять Пеструшку было невозможно – стоять она бы точно не смогла – Анютка попросила доярок принести чистую ветошь, и как смогла, настелила вокруг животного. Потом тщательно сбрила шерсть с левого бока коровы, и Григорий Данилович обработал выбритое место максимально тщательно, боясь попадания туда инфекции. Потом он вколол Пеструшке обезболивающее, и Анютка, придерживая корову за шею, затаив дыхание, стала наблюдать за его умелыми руками, которые сначала вычисляли место над крестцом теленка, чтобы правильно сделать разрез, а потом принялись уверенно работать скальпелем.

Наконец теленок был извлечен, положен на солому, и ветеринар принялся накладывать швы корове. Анютка в это время занималась родившимся бычком. После Григорий Данилович отдал распоряжения скотникам и дояркам насчет коровы – держать ее несколько дне нужно было отдельно, а он будет заходить и ставить ей антибиотики, и они отправились мыть с Анюткой руки.

Сначала пошел Григорий Данилович, а Аня осталась в хлеву, все еще поглаживая корову по теплому боку и лаская теленка, которого одна из доярок уже вымыла теплой водой. После Григория Даниловича к рукомойнику пошла и Аня. Тщательно намылив руки, она подняла глаза и вздрогнула – прямо напротив нее стоял новый скотник. Руки его были сложены на груди, и он с какой-то косой усмешкой наблюдал за Анюткой.

Привыкшая быстро брать себя в руки в подобных ситуациях, девушка сказала смело:

– Вы меня напугали!

– Прости – голос его был какой-то словно обволакивающий, мягкий – я не хотел…

Анютка подумала про себя, что этот подозрительный человек слишком тихо ходит, и это может говорить о том, что… Впрочем, ни о чем это не говорит.

– Вы что-то хотели? – спросила она у него, стараясь унять в сердце какую-то непонятную дрожь.

– А ты говорят, на ветеринара учишься? Я наблюдал за тобой – молодец, движения уверенные и не боишься. Не каждая девушка так сможет.

– Спасибо – ответила Аня – это все?

– Да нет… Ты извини, я тебя держать не буду, подошел тихо, напугал, еще чего недоброе про меня подумаешь. Вот, хотел спросить – есть ли в вашем Сутое незамужние-то бабы, свободные, лет эдак после тридцати – тридцати пяти?

Часть 16

– А почему вы у меня про это спрашиваете? – насторожилась Анютка – и почему я должна вам отвечать?

Ей показался странным вроде бы простой вопрос этого человека, но она понять не могла, почему он спрашивает именно ее. За то время, что он работает, мог бы спросить у здешних мужиков.

– Ну… ты в деревне с рождения видимо живешь, всех знаешь… Извини, если мои вопросы тебе не нравятся. И напугал тебя, опять же… больше не стану спрашивать…

Анютка пошла от него прочь, но он вдруг крикнул ей вслед:

– Если кто обидит тебя, мне скажи! Митькой меня кличут, Митрием!

Аня остановилась, обернулась и ответила холодно:

– Вряд ли кому-то придет в голову меня обидеть! Я и сама за себя постоять могу!

Возвращались в деревню они вдвоем с Григорием Даниловичем, и это было хорошо, потому что после разговора с этим странным скотником Анютке было совсем не по себе. Вот бывают такие люди, после общения с которыми чувствуешь себя неуютно и некомфортно. Вроде бы вот неплохой человек, ну, или ты его совсем не знаешь, а при нем словно кровь в жилах стынет и хочется поскорее уйти от этого человека, чтобы избавиться вот от такого его влияния на тебя.

То же самое и происходило сейчас с Анюткой – именно это она чувствовала после разговора с Митрием. Никогда она не была трусливой, но тут как будто чувствовала своей уже развитой интуицией, что ей от этого человека держаться надо подальше. Ей, маме и бабушке. Да и вообще: женщинам из деревни – тоже. Вот зачем он спрашивал про незамужних, да еще по возрасту? Сам, небось, старше тридцати – тридцати пяти! Жениться хочет? Или просто развлечься? Так для этих целей, для развлечения, на краю Сутоя живет Оксанка – молодая разбитная бабенка лет тридцати, ни семьи, ни детей, зато любит Оксанка принимать у себя мужиков, и женатыми тоже не брезгует, а и вовсе хорошо, если мужики те красенькую принесут, а лучше чего покрепче…

Бабы в деревне удивляются – как еще не спилась Оксанка, мужики любят к ней захаживать, женатые редко, все чаще те, кто еще не женился или хотят первый опыт приобресть… Та всех привечает… Бабы, как правило, Оксанку избегают, да и она сильно ни с кем не знается – работает себе в колхозе, летом и под осень в город ездит излишки урожая продавать, а оттуда привозит наряды самые разные, чтобы, значится, перед мужчинами в грязь лицом не ударить. Пытались ее и на собрании комсомольской ячейки пропесочить, и бабы гоняли девицу, да та только рассмеялась и выдала в ответ:

– Вы за собой глядите! А я за собой сама присмотрю – неча мне тут вашу нравственность навяливать! У самих рыло в пуху, а все туда же – жизни учить!

И она, Анютка, сколько раз видела, как к ней мужики, воровато озираясь, захаживают. А еще видела, как на веревке во дворе ее сохнут вещи – красивые чулки с поясом, комбинации шелковые, да белье… Вот так-то… И чего она, Анютка, не догадалась сказать этому Митрию, что вон, есть Оксанка безотказная…

Дома она тщательно закрыла открытое в комнате окошко, словно испугавшись чего-то и сама же посмеялась над своими страхами – ну и дурочка же она, человек просто спросил ее, а она уже и затряслась, как осиновый лист!

О своем разговоре со скотником она поведала только Соне, а поскольку та была трусихой, которую еще поискать, то во время Анюткиного рассказа охала и ахала от страха.

– Ань, а можно, я с тобой на ферму схожу? – спросила она – ты же завтра пойдешь Пеструшку проведать?

– Да, пойду! Если хочешь – пойдем со мной, да только зачем тебе?

– Ну… Я еще скотника этого не видела, а так посмотреть охота, интересно же…

– Ладно, пойдем. Только подальше от него держись! И наедине с ним не оставайся, а то и тебя начнет расспрашивать про женщин в нашем селе.

На следующий день они вдвоем отправились на ферму, проведать Пеструшку и теленка. Увидев Митрия, Анютка выразительно скосила на Соню глаза, и та сразу поняла, что перед ней новый скотник. Но Митрий лишь угрюмо кивнул Анютке, и пошел работать.

– И чего в нем такого? – спросила Соня – обычный мужик, только жизнью потрепанный слегка.

– А у меня кровь в жилах стынет, когда я его вижу – вздохнула Анютка – знаешь, мне почему-то кажется, что он опасен. Кто он такой? Что делает у нас в деревне, откуда пришел? Никто ничего о нем не знает.

– Ну, Назар Егорович-то знает наверняка. Он же председатель, все обо всех знать должен. Слушай, Аня, а может, ты расскажешь ему осторожно, что этот Митрий бабами интересовался нашими? Ну, так… На всякий случай…

– Ты права, Соня! Надо рассказать! Конечно, у меня нет доказательств, что он что-то дурное замышляет, но все же! В книжке одной написано: «Предупрежден – значит, вооружен»!

Поговорить с председателем Анютка решила при встрече – отвлекать Назара Егоровича такими, на первый взгляд, пустяками, где-то в сельсовете ей не хотелось. А видела она его часто – тот старался и в поля успеть, и на ферму, и на конюшню, а иногда и в сельпо захаживал, так что при Анюткином образе жизни, – подвижном и мобильном – их встреча всего лишь вопрос времени, буквально от пары часов до одного дня.

Застала она его опять же на ферме, когда пришла туда как-то вечером – опять посмотреть, как умело справляется Григорий Данилович. Когда они закончили все дела, Анютка попросилась с Назаром Егоровичем вместе в деревню пойти, и там по дороге все про Митрия ему и рассказала.

– Я не наябедничать хочу – оправдалась она – просто… мало ли что… Подозрительный он какой-то… Самое главное, чтобы ничего не сделал женщинам нашим.

Назар Егорович вздохнул.

– Спасибо тебе, Аня, за наблюдательность твою, да за то, что сказала мне о разговоре вашем. Митрий этот… непростая у него судьба, насовершал он ошибок в жизни много, а теперь вот… все исправить хочет. Нужно, как ты считаешь, давать человеку шанс, верно? Если он решил новую жизнь начать?

– Наверное нужно – Анютка пожала плечом – нельзя же… думать, что и вовсе в человеке ничего хорошего нет.

Не сказал Назар Егорович Анютке того, что знал о Митрие, девчонка она совсем еще, ребенок, по сути – зачем ей знать такое. Да и скотник за это недолгое время хорошо себя зарекомендовал, ну и что, что необщительный да нелюдимый – люди разные все, а жизнь его потрепала. Зато работает хорошо, за животными смотрит отлично, сильный, выносливый…

…Павел набирал группу для похода на Жемчужное. Располагался мобильный штаб в библиотеке, и он говорил, что как только группа соберется, можно будет начать инструктаж. Набирали всех желающих – и парней, и девушек, но предупреждали, чтобы молодежь рассчитывала свои силы.

– Я в министерство хочу обратиться! – с жаром говорил Павел Анютке – чтобы здесь, в Сутое или в райцентре, разрешили базу туристическую построить! Представляешь, как было бы здорово! Тут ведь мест нехоженных, неосвоенных очень много.

– Ну, не скажи! – смеялась Анютка – дядя Миша Калашников, лесник наш местный, все исходил!

– А ты его близко знаешь?

– Да, с самого рождения! Хочешь, познакомлю?

И она действительно познакомила Мишку Калашникова и Павла, причем эти разные по возрасту люди сразу же нашли общий язык, и Михаил выложил перед Павлом все свои самодельные карты, которые он рисовал, исхаживая годами тропы тайги, уходя порой на несколько дней.

– Слушай, дядя Миш! – Павел горячо благодарил Михаила – да это же… Это же бесценные карты! Никто еще тут не был, не знает, что там – а ты уже нарисовал!

– Бери, пользуйся, коли надо! – отвечал польщенный Михаил – я не только для себя это делал, а и для людей!

Павел все уговаривал Анютку пойти с ними в поход к Жемчужной, но Анютка сомневалась – это дело не одного дня, а ей бабушку оставлять не хочется. Опять же – и пойти охота, очень – очень, аж саднит в душе от интереса – посмотреть на такую красоту! Но бабулю она не оставит, а у матери отпуска не получается – недавно там была. Так что вряд ли у нее получится вырваться. Вот и у Сони не выходит – ей ее Виктор запретил. Так и сказал:

– У тебя что, Соня, дел больше нет, как по лесам с чужими мужиками шарашиться?! Так я тебе быстро заделье найду! В поход она собралась! Не смеши меня! Не девическое это дело!

Когда Анютка услышала про эти его слова от самой Сони, то сказала ей:

– Сонь, неужели тебе это нравится? Он ведь еще тебе никто, а уже командует тобой?! А дальше чего будет, когда ты за него замуж выйдешь?

Соня только вздохнула:

– Знаешь, Аня, он прав с одной стороны! Как это, девушки – и в поход с парнями?! Мало ли что там может получиться!

– Соня, а что там может получиться? Ты думаешь, парни эти, хоть и студенты, только мечтают о том, чтобы уйти с девчонками в поход и что-то там с ними сделать? Да нужны мы им больно! Это у них увлечение – в походы ходить! А чем еще летом заниматься, и вообще – почему надо сразу думать о людях плохо?!

– Вот они от своего безделья в походы и ходят! – кивнула Соня – избалованная городская молодежь!

– А почему, если городская – то именно избалованная? Деревенских, что ли, не бывает таких? Вон, взять хотя бы Витьку твоего! Я бы не сказала, что он трудится, как пчелка, а все почему? Потому что на отца своего полагается, тот ведь при должности! Мог бы летом, между прочим, не сидеть около тебя, а пойти подработать, в колхозе всегда руки нужны! А он скоро вообще у тебя поселится – ревнует, что ли, что так охраняет?!

Сама Анютка устроилась на полдня работать в колхоз в поле – на свеклу и морковь. Прореживать, окучивать, опылять, подкормками разными прикармливать. Работы много, а к бабуле все равно среди бела дня нет-нет, да забежит тетя Тася. Но тут – Анютка вроде как на работе, а если в поход, да просить соседку присмотреть за старушкой – это уж, вроде как, баловство.

Ефросинья, надо сказать, была против того, чтобы Анютка в полях спину гнула – на своем огороде работы хватает, да и Настя помогает хорошо, каждую неделю и деньжат подкинет, и привезет что-то из города, хотя что Ефросинья, что Анютка уговаривают ее не возить много, да и одежду она дочери покупает, правда, на свой вкус, а потому надевает очередную новую кофточку или юбку Анютка только после длительных с мамой баталий. А то порой Насте обратно отдает, чтобы та сама носила, не из вредности, а потому, что не носит Аня такое, не нравится ей, а Настя все старается вкус привить девчонке, чтобы та полюбила платья, юбочки, туфли на каблуках.

– Мам, ну какие каблуки?! – сердится Анютка – я же ветеринар, для меня самая удобная обувь – сапоги резиновые, а летом кроссовки какие-нибудь! Ты хоть раз видела ветеринара на каблуках?! Да меня на ферме засмеют, если я так у коровы припрусь роды принимать! Или хряка кастрировать!

Слушая все это, Настя закатывает в ужасе глаза, а после, когда Анютка убегает, высказывает матери, что в кого пошла эта Анька, что ее привлекают такие вещи, как отел у коровы или кастрация кабана!

Вот и в поле Аня пошла только потому, что хотелось ей самой заработать себе на одежду, ту, которую она считала удобной и приемлемой для себя. Что ж поделать, если она, Анютка, больше любит брюки, футболки, рубашки, жилетки. Вон, до их города и на джинсы какие-то мода дошла, и ей, Ане, тоже хочется себе такие. Настя же скривилась, когда услышала об этом – она совсем недавно, поддавшись уговорам дочери, привезла ей модные вельветовые брюки коричневого цвета, расклешенные от колена, так Анька в таком восторге была, что тут же их на себя надела и побежала в библиотеку, где теперь студенты – туристы собирались, во главе с Павлом, своим кружком.

…В общем, сколько не уговаривал Павел Анютку пойти в поход – ничего не вышло, Аня сказала, что бабушку не оставит на несколько дней, страшновато ей было, казалось, что без нее Ефросинья не справится и что-то недоброе произойдет.

До Антошихи же так и доходили слухи о том, что Павел проявляет интерес к Анютке – малютке, и тогда решила Глафира Устиновна еще раз с внуком поговорить. Выбрала момент рано утром, когда он только проснулся и отправился за водой на колодец, что располагался прямо напротив их дома. Вышла следом за ним, кутаясь в шаленку – утра-то уже попрохладнее были.

– Пашенька – начала ласково – ты что же – жениться не торопишься?

– Бабуль, а куда мне торопиться-то? Женюсь к тридцати, не ранее того!

– Да ты что, Паша? – испуганная Антошиха приложила руку к груди и сделала вид, что ей становится плохо – как жа энто – к тридцати? Мне уж на правнуков посмотреть хочется, а я дождусь ли?

– Бабушка – начал мужчина – и что – только потому, что тебе хочется, как ты говоришь, посмотреть на правнуков, я должен жениться на первой встречной?

– А что – у тебя в городе девчонок не стало хороших, на коих жениться нельзя или что? Или ты, никак, ждешь, когда пигалица эта вырастет? – вдруг выкрикнула Антошиха.

Павел замолчал, скрестил руки на груди и посмотрел вдруг на Глафиру Устиновну так, что ей даже стыдно стало.

– А если и так, бабушка? – спросил спокойно – то что?

Часть 17

– Да она же! Ты что, Паша?! Она ить ребенок совсем, дите! Ни роду, ни племени у ей! Настька-то Ефросинье не родная, так что мы знать не знаем, кто там в родове у них, какие люди!

– Бабушка, уймись! – попросил Павел – я мужчина и потому решать все сам стану, тебя не спрошу.

– Пашенька! Ты только… ошибок не совершай! – Антошихе казалось, что ее аж затрясло всю от того, что услышала она от внука.

Но Павел только головой покачал – обсуждать свою личную жизнь с кем бы то ни было у него не было никакого желания.

Так пролетело лето – в хлопотах и заботах, в труде и отдыхе, в радости и печалях. Анютка уже свыклась с тем, что ветеринар иногда берет ее с собой уже на какие-то более сложные операции, хотя особых проблем с животными в колхозе не было. Ей удалось немного заработать на полях, и она действительно купила себе те вещи, которые нравились именно ей, и просила маму больше ничего не привозить – одежды хватало. По-прежнему приезжала Настя каждые выходные в Сутой; по-прежнему у Анютки была масса дел, которые она успевала переделать, при этом еще по вечерам умудрялась играть с Дымком, который вырос уже в приличного по размерам котика, самостоятельно блуждающего по деревне, но строго к вечеру возвращающегося домой; по-прежнему животные, идущие с пастбищ, ходили иногда за Анюткой, как привязанные; по-прежнему любила она лошадь Зорьку; по-прежнему Виктор охранял свою Соню, чему не очень рада была тетя Тася, и по-прежнему Настя фыркала на выбранную Анюткой профессию. Павел скоро уехал в город вместе со своей командой, и Анютка на этот раз отнеслась к этому как-то спокойно – она с нетерпением ждала нового учебного года.

Как-то раз, осенним вечером, когда над Сутойкой стоял густой, как молоко, туман, Анютка обнаружила, что Дымок не вернулся домой.

– Ба, я пойду, поищу его! – сказала она и, накинув штормовку, пошла по деревне искать кота.

Одна из соседок сказала Ане, что видела котика недалеко от речки – тот иногда ходил туда ловить мелкую рыбешку, путающуюся возле берега. Анютка прошла по тропинке сквозь густые заросли ив, намереваясь спуститься туда, где иногда видела Дымка в процессе охоты, но вдруг услышала тихие голоса и остановилась.

Остановилась, потому что не знала, что делать. Те, кто разговаривал на скамейке недалеко от тропинки, точно не слышали ее шагов, потому что их тихий разговор так и продолжался. Правда, говорил только один человек, и Анютка слышала тихие его, настойчивые слова, и по голосу узнала его.

И когда узнала – застыла на месте, почему-то снова стало страшно, настолько, что двинуться не смогла – а ну как он ее услышит… Конечно, если бы даже и услышал – что бы он ей сделал? Но с другой стороны, возможно, ему это было совсем невыгодно – чтобы кто-то посторонний слушал их разговор, так что Анютка и шагу ступить не могла назад, чтобы скрыться из зарослей. Стояла, словно истукан и сама себя ругала за то, что прислушивается к тихим словам, которые в этой осенней сумрачной тишине казались странно громкими. Даже будто Сутойка затихла, давая ей возможность услышать все, что шептал голос. Она пыталась всмотреться в силуэты на скамейке, но поняла только, что мужчина – это Митрий, а вот женщина… Ее неясная фигура виделась Анютке смутно, потому что та стояла напротив скамьи, а не сидела на ней, и трудно было узнать, кто это конкретно – большая часть женщин ходили сейчас в штормовках и платках на голове.

– Как же так-то? Я ведь надеялся, верил… – говорил Митрий – очень верил… А ты… так поступила. Как можно было?! Я ведь когда написал тебе тогда и письма ответного не дождался, думал, что с ума сойду! Я понимаю все, но ведь и ты меня должна понять – люблю я тебя! Люблю больше жизни! И больше ошибок тех, что совершал, совершить не хочу! Только вернись ко мне, слышишь, вернись! Как прежде жить будем, я тебе обещаю!

В голосе мужчины она почувствовала не только разочарование, горечь и обиду, но и… угрозу. А потому осторожно, на одеревеневших ногах, отступила назад, потом сделала еще шаг и еще, и наконец, пошла по тропинке от Сутойки. Шла и раздумывала – с кем же это говорил этот странный человек? И вообще – о чем он говорил? Было такое ощущение, что собеседницу свою, которую Анютка рассмотреть не могла, как не пыталась, мужчина знал задолго до этого. Потому что разговаривал с ней о каких-то письмах и о событиях, которые были когда-то там в их совместном прошлом. Но ведь раньше этого Митрия в деревне никто не знал, и жизнь баб здешних у всех, как на ладони… О ком же речь идет?

С этими мыслями Анютка вернулась домой и обнаружила там Дымка, который, спокойно вылизывая лапы, возлежал на сундуке в углу. Он укоризненно посмотрел на вернувшуюся девушку, словно хотел спросить, где она шаталась так долго, и девчонка рассмеялась, глядя на него.

– Он вернулся почти сразу, как ты ушла – сообщила бабушка – хитрый товарищ!

Ночью ей отчего-то не спалось – все думала о том, что услышала у Сутойки, а еще о том, кто же все-таки та женщина, с которой тайно ото всех (а это было понятно, потому что встретились они поздним вечером) встречается этот Митрий. И почему она не пришла к нему в деревню – он ведь в старом доме один живет – а предпочла встретиться в прохладную погоду, да еще и вечером, в зарослях у реки? Побоялась, что кто-то из деревенских увидит их вместе или то, как она к нему во двор заходит? Значит, женщина та несвободна, если боится людских глаз… Недаром ей, Анютке, казалось, что от Митрия опасность исходит…

Но на следующий день все забылось – завертела – закрутила Анютку учеба, домашние дела, помощь Григорию Даниловичу и деревенская простая жизнь. Теперь она иногда выбиралась с Соней в клуб, когда приезжала Настя, ходили туда втроем, если привозили какое-то интересное кино. Но самым любимым местом оставалась все же библиотека – Анютке казалось, что она уже столько прочитала, что в голове просто невиданный багаж из событий в этих книгах, но всякий раз она находила все новые и новые книги, и снова погружалась в волшебный неизведанный мир других людей…

Соня же довольно часто, особенно по выходным, стала пропадать в райцентре – Виктор познакомил ее со своими родителями, и они проводили время вместе, тоже в походах в клуб, в библиотеку, просто гуляли по поселку, и много общались. Виктор на выходные возвращался из города, и сразу же летел к своей любимой.

– Он меня поцеловать хотел – рассказывала Соня Анютке, краснея – а я ему сказала, что только после свадьбы!

– А чего так? – смеялась Анютка – ну, целоваться-то можно, хоть и до свадьбы, хоть после!

– Страшно… – краснела Соня – да и не умею я пока, стыдно…

– Дурочка ты! Все когда-нибудь в первый раз бывает, в том числе, и поцелуи. А как тогда учиться? Если он тебя любит, то поймет это!

Соня еще рассказывала Анютке, что когда они с Виктором гуляли по поселку, им навстречу попалась его бывшая девушка, которая ни с того, ни с сего вдруг набросилась на нее, и хотела потрепать за волосы. Видимо, она до сих пор к Виктору неравнодушна.

– Хорошо, что он от меня ее оттащил! – сказала Соня – а то мы бы точно подрались!

– Не представляю тебя дерущейся! – рассмеялась Аня – но Сонь, честно говоря, я думаю, это звоночек предупреждающий. Да, неприятный, но все звоночек. Может, не стоит тебе так доверять этому Вите?

– А я ему и не доверяю! И вообще… Пусть сначала женится на мне, а уж потом… и поцелуи, и все остальное! Слушай, ну, а как у тебя с Павлом?

– А что у меня с Павлом? – спрашивала Анютка – мы с ним хорошие друзья, несмотря на то, что разница в возрасте. Он вот письмо мне написал, а я все никак ответ не могу написать – некогда.

– Смотри – Соня погрозила подруге пальцем – у него наверняка девушка есть в городе, не станет же он ждать, когда ты вырастешь!

– А чего мне смотреть? Я же тебе про дружбу говорю, а не про любовь! Пусть у него хоть сто девушек там будет!

На самом деле, Анютка нет-нет, да и мечтала о том, чтобы… Впрочем, она сама от себя гнала эти мечты. Ничем, кроме дружбы, их отношения быть не могут, хотя Павел… и оказывал ей знаки внимания, когда был тут летом. И если бы ни некоторые обстоятельства, она, Анютка, дала бы волю своим чувствам…

А потому она очень обрадовалась, когда однажды зимой, вечером, услышала у калитки стук. Вышла, накинув сверху тужурку, пробралась к воротам по расчищенному снежку, и увидела Павла.

– Привет! – глаза его влажно блестели в сумерках какой-то неподдельной радостью – как у тебя дела, Анютка – малютка?!

– Паша! Ты какими судьбами тут?

– Да я, Анютка, из института ушел! Теперь буду заниматься настоящим делом! Я теперь на службе геологоразведывательной экспедиции состою! И уже завтра отчаливаю в свою первую экспедицию, недалеко отсюда, кстати! Небольшая заимка, хутор – там и жить будем!

– Паша, а чего зимой в таких экспедициях делают? – спросила Анютка – все же снегом завалено!

– А ты думаешь, геологи только летом работают, а зимой отдыхают?! Нет, конечно! И зимой работы много! Пришел попрощаться с тобой, и хочу, чтобы ты мне удачи пожелала!

Она вышла к нему за калитку, и он вдруг, повинуясь какому-то странному порыву, обнял ее крепко и прижал к себе.

– Анюта, ты ждать меня будешь? – спросил тихо – я к лету вернусь – и сразу сюда.

Согретая его объятиями, она тихо ответила:

– Буду… И желаю тебе удачи.

– Тогда… мне будет очень просто работать, и время быстро пролетит, если я буду знать, что ты меня ждешь, Анютка – малютка.

Он не делал попыток поцеловать ее, и Анютке было сейчас достаточно крепких его объятий. Только вот разговаривая тихо, забыв обо всем, они и не подозревали, что не одни сейчас в этих зимних сумерках, на тихой зимней улице, где на крышах домов белые шапки снега, и из труб идет уютный дымок, уносящийся в темное небо.

… Антошиха сразу сообразила, куда навострил лыжи приехавший внучок, который, наспех рассказав ей новости, собрался и ушел из дома.

– Наверняка к пигалице этой направился! Вот же змея подколодная, ведьма проклятая – завлекла моего внучка! Я тебе покажу, как взрослым мужикам головы крутить! Вся в свою мамашу!

Она, стараясь не скрипеть снежком под валенками, пошла следом за внуком и слышала от начала и до конца то, о чем говорили Павел и Анютка. Потом, хоронясь за деревьями, повернула домой и оказалась там раньше внука, который умудрился сходить еще и в лесничество к Михаилу Калашникову.

Она старалась разговаривать с внуком сухо и холодно, чтобы он почувствовал ее недовольство, но Павел и внимания не обратил на ее нахмуренное лицо, а утром собрался и был таков – за ним пришла машина из райцентра.

Тогда Антошиха решила поговорить с самой Анюткой. Подгадала, когда та возвращается из райцентра с учебы и встретила ее на дороге, которая шла от автобуса до дома Ани.

– Анна! – сказала ей, даже не поздоровавшись – погодь-ка чуток, поговорить надобно!

– Что, тетя Глаша? – остановилась Анютка – дело у вас ко мне?

– Есть такое – Глафира Устиновна взглянула на девчонку – ты, Аня, от Пашки отступись – старше он тебя, не по возрасту будет тебе, да и не пара ты ему!

Анютка хотела было сказать, что у них с Павлом всего лишь дружеское общение, но она вдруг поняла, что не обязана оправдываться перед этой женщиной, будь она хоть и старше ее по возрасту.

– А ваш Пашка что, телок, что ли, которого со двора на продажу уводят? – дерзко улыбнулась она.

– Ты это о чем? – слова Анютки явно не понравились женщине.

– Как о чем?! Вашему внуку двадцать шесть лет – это возраст не маленького маменькиного сынка, а вполне взрослого мужчины, способного ответить за свои поступки! И думаю, Паша сам решит, с кем ему общаться, а с кем нет!

– Да как же ты не поймешь? – с досадой выкрикнула Антошиха – он ить городской, куда ты, пигалица деревенская, лезешь-то к ему, со свиным рылом, да в калашный ряд?!

– Вы сначала на свое рыло гляньте! У вас оно точно не интеллигентно – городское, тоже, небось, всю жизнь в деревне прожили! А уже потом мне на мое рыло тыкайте!

– Значит, не отступишься? – зло сощурила глаза Антошиха и погрозила Анютке кулаком – ну, тогда смотри – не пожалей потом!

Анютка только рассмеялась на эти ее слова.

– А вот я как сообщу про ваши угрозы участковому! Не страшно перед всей деревней опозориться на старости лет, да в тюрьму загреметь?!

Анютка обошла женщину и пошла дальше своей дорогой, а Глафира Устиновна так и осталась стоять на заснеженной тропинке, хватая ртом воздух и держась за сердце одной рукой.

Но угрозы старушки не заставили себя долго ждать – утром следующего дня, когда Анютка вышла за калитку, чтобы поехать на учебу, она обнаружила, что весь забор справа от калитки и ворота слева от нее, измазаны черной жирной субстанцией. Принюхавшись, поняла, что это деготь и опустилась на скамейку рядом с забором.

Часть 18

Ох, как же не хотелось ей расстраивать бабушку! И очень не хотелось пропускать учебу! Но терпеть выходки бабушки Павла она тоже не собиралась, а потому первым делом кинулась к председателю.

Тот был уже у себя, и очень удивился, увидев перед собой запыхавшуюся Аню. Когда она объяснила ему, в чем дело, четко обозначив свою позицию – да, Павел приходил к ней, но у них дружеские отношения, а Глафира Устиновна никак не может с этим смириться, и буквально вчера угрожала ей. А поскольку их с бабушкой защитить некому, то если Назар Егорович ничего не предпримет, она вынуждена будет обратиться в милицию, и для этого ей далеко от училища ходить не нужно будет, ведь в райцентре устроен милицейский пункт. Назар Егорович был недоволен – деревня на хорошем счету, а тут… жалоба, заявление. По сути, то, что Антошиха сделала – это хулиганство, и его тоже по головке не погладят, если там, выше, узнают. Так что спешно одевшись, Назар Егорович пошел вместе с Анюткой разбираться к вредной старухе.

Но та, увидев председателя и услышав его претензии, тут же начала причитать, что она все время была дома, и вообще – у нее уже здоровья нет, чтобы подобным заниматься.