Читать онлайн Он Мой. Арабское наваждение бесплатно

Глава 1

Слышу, как колёса чемодана стучат по плитке, и в ожидании Илюши переминаюсь с ноги на ногу.

— Привет! — здороваюсь, когда он появляется у двери, и закусываю губу.

— Томуль, — закатывает чемодан в квартиру и прижимается ко мне, целует медленно. — Соскучился!

— И я! — Захлопываю за ним дверь и запрыгиваю на него, истосковавшись. Нетерпеливо сбрасываю его куртку и задираю футболку.

— Томми, Томми, подожди! — Тормозит меня Илья. — Мне надо в душ. Я летел полдня.

Какой душ? Мы одиннадцать дней не виделись, проведя все майские порознь. Я тут на стенку лезу от нетерпения, а ему душ. Ладно, может, ему банально в туалет нужно, а душ — это такой деликатный эвфемизм. Всё-таки он только с трапа.

— А-а-а-а! — разочарованно воплю. — Давай быстрее!

— Я мигом! — Шлёпает меня по попе, разувается и сразу направляется в спальню. — Разберёшь пока чемодан? Там тебе подарок.

— Какой? — Улыбаюсь и расстёгиваю чемодан. Достаю пакетик Miu Miu и выуживаю из него футляр с солнцезащитными очками. — Ой! Точно! Илюш, моя байер Кира ждёт от меня перечисления, она сейчас в Париже на закупке. Срочно помоги мне сделать перевод в «Каспи-банк». У меня что-то не получается.

— Томуль, у тебя там ограничение какое-то. Мы же уже пробовали. Переведи с моего, — Илюша снимает блокировку и даёт мне свой телефон. — С РХСБ ей кинь.

— Хорошо, малыш. Спасибо, — сажусь на кровать и залезаю в банковское приложение, пока молодой человек идёт в душ.

Внимательно сверяю цифры на своём телефоне и делаю перевод байеру. Отписываюсь ей и пытаюсь переслать себе отчёт об операции. Интерфейс приложения мне незнаком, я туплю и нажимаю на всё подряд. Мне открываются предыдущие операции, и рядом с последним списанием за такси я вижу перевод какой-то «Сомйинг Б.» десять тысяч рублей и перед этим списание в TAI Relax. А до этого опять такси.

Это что? Тайский массаж с продолжением? Серьёзно? По пути из Шереметьево заехал в тайскую дрочильню? Поэтому и душ…

Вслушиваюсь в звук воды и скролю операции за май, апрель. Ничего похожего. Ни единого перевода подозрительным людям и никаких сомнительных трат. Значит, это не система. Хоть так.

Захожу в переписку с Кирой, смотрю, сколько стоит сумка, которую я решила пока не брать, и дополнительно перевожу с карты Ильи нужную сумму.

Откидываю его телефон и набираю своей подруге.

— Астуль, привет! У тебя планы не изменились?

— Нет, Томми. Пакую вещи. Хочешь приехать?

— Да. Скоро буду. Вино есть?

— Обижаешь.

— Жди. Полчаса, и я у тебя.

Прохожу в гардеробную, подвожу глаза, беру сумочку, накидываю жакет прямо на комбинацию и начинаю примерять бижутерию.

— Ты что собралась куда-то, Томуль? — Выходит в одном полотенце из душа Илья.

— Да. К Асте.

— Я думал, у нас планы, — улыбается, скользя взглядом по моим голым, щедро умасленным и покрытым шиммером ногам, и поправляя свой недавно использованный тайкой агрегат.

— Малыш, Астуля разводится с Авто, я тебе рассказывала. Мне надо помочь ей упаковать посуду.

— Но я только прилетел.

— Мне надо поддержать подругу. Всё, я поехала. Такси уже внизу ждёт. Я тебе харчо сварила. Получился роскошным, у меня уцхо-сунели ручной работы. Попробуй обязательно.

— Э… Ладно, — Илья растерянно выпускает меня из гардеробной. — А ты так и поедешь? Голая?

— Я не голая. Я накинула жакет. И вообще, чем это не платье? Тем более мы дома посидим.

— Ладно. Молчу. Только не задерживайся!

— Как пойдёт, — улыбаюсь. Посылаю ему воздушный поцелуй и выхожу из квартиры.

Стоя в лифте, смотрю на своё отражение и пытаюсь понять, что только что произошло? Почему я ничего не чувствую. Где эмоции? Мой парень вроде как мне изменил, а мне по большому счёту плевать. Я же должна, наверное, была взорваться? Устроить ему скандал? А мне скорее смешно, чем грустно, не говоря уже о боли.

Придурок. Просто придурок.

А может, это я ненормальная? Бесчувственная абсолютно. Мисс невозмутимость. Даже пострадать нормально не могу. Что со мной не так? Почему меня не разносит от чувств? Хочу эмоций. Хоть каких. Пусть будет больно! Невыносимо! Это тоже нужно…

Я же даже не уязвлена. Я же его люблю? Люблю. А где ураган?!

Разочарованно выдыхаю и выхожу из лифта.

Всю дорогу до Асты прокручиваю в голове свои чувства и всё жду, когда меня наконец накроет. Есть у меня такая особенность, что я слишком собрана. Пока не почувствую себя в безопасности, не даю эмоциям выйти наружу, держу лицо. Но сейчас ощущение, что чувств просто нет, а они не отложены. Господи, я, наверное, идеальная жена для олигарха. Купила сумку и забыла.

Нет! Так дело не пойдёт. Мне скоро двадцать пять, а я даже не понимаю, что такое гореть от своих чувств. Где всё это сумасшествие? Как оно ощущается? О чём все поют и поэмы слагают?

— Любимица моя! — Расплывается в улыбке подруга и пропускает меня внутрь.

— Оу, как пусто! — Осматриваю квартиру и не узнаю. Остались только голые стены.

— Автандил уже вывез вещи, а мне только посуда осталась, — пожимает плечами Аста.

— Ты же в порядке? — Обнимаю её.

— Томуль, в порядке. В тридцать четыре жизнь не заканчивается. Я вон себе уже нашла ухажёров восемнадцатилетних, — грустно улыбается.

— Что за восемнадцатилетние ухажёры? — Улыбаюсь и прохожу в квартиру прямо в туфлях.

— Да… Соседи. Чуть старше моего Давида. Сейчас покурить выйдем, увидишь.

— Вааааау, — наконец-то у меня прорываются эмоции, и я искренне смеюсь. — Я в предвкушении. Только налей мне вина.

Мы берём свои бокалы, сыр, гриссини и паштет и выходим на балкон.

— А чего ты вдруг ко мне сорвалась? — Спрашивает Аста, усаживаясь на кресло. — У тебя же Илья вернуться должен был сегодня.

— Он мне вроде как изменил, — делаю глоток вина и смакую вкус на языке. Приятный майский ветер ласково обдувает кожу, и я радуюсь наконец пришедшему лету в Москву. — Ну, не изменил. Без эмоций. Просто слил на стороне. А точнее, в ладошку тайке.

— О-оу. Милая! А ты чего?

— Ничего. Потратила с его счёта пятьсот тысяч и вызвала такси к тебе.

— Мудрая женщина, — чокается со мной Аста. — Пусть тебе встретится достойный мужчина!

— Аста, рад Вас снова видеть! — Доносится откуда-то сверху мужской голос с сильным восточным акцентом.

— Дорогой мой, — задирает голову Аста, и я вместе с ней. Силуэт мужчины плывёт перед глазами, я совсем не вижу лица, только белую рубашку, загорелую кожу и чёрные волосы. Чёрт, забыла свои очки в такси. — Разреши представить тебе мою любимицу. Это моя невероятная, потрясающая, уникальная и неповторимая Тома.

Улыбаюсь и закатываю глаза. Судя по представлению Асты понимаю, что она не спроста так меня презентовала. Явно очень хочет обратить внимание мужчины на меня.

— Тамара, — улыбаюсь расплывающемуся в глазах мужчине. — Рада знакомству!

— Аль-Малик Халид Асадаллах Салах ад-Дин бен Тарик Аль Саид, — отчеканивает молодой человек с невероятной спесью и достоинством слишком витиеватое имя. — И я рад, Тамара. Чрезвычайно!

Я улыбаюсь в пустоту, сдержанно киваю, и у меня проносится в голове чёткая мысль. Никогда в жизни я не считала себя тонко-чувствующей или обладающей особой женской интуицией, но сейчас меня пронзает навязчивое, почти физическое предчувствие, что этот человек будет сходить по мне с ума. И, возможно, лишит рассудка и меня. А холодок, пробежавший по спине, лишь усиливает это ощущение.

Глава 2

Переглядываюсь с Астой и коварно улыбаюсь. Интересный персонаж, без сомнений.

— Молодой человек, — закусываю свои щёки изнутри, лишь бы не рассмеяться в лицо мужчине. — Приношу Вам свои искренние извинения, но я никогда в жизни Ваше имя не запомню. Единственное, что я смогла вычленить, это Алладин. Поэтому буду называть Вас так.

— Тамар-р-а, — произносит мужчина моё имя с таким рыком, что у меня мурашки на руках образуются, — в моём имени нет Алладина. Салах Ад-дин.

Как же мне хочется видеть его в этот момент… Ну как я очки умудрилась забыть. Хочется попросить повторять это снова и снова. Облизываю пересохшие губы и в каком-то заторможенном состоянии наблюдаю, как на террасе соседей Асты прибавляется людей. Ещё три расплывающихся в моих глазах силуэта наблюдают за нами.

— Это очень сложно, — улыбаюсь и делаю глоток вина. — Почему Вас не устраивает Алладин? Прекрасный принц из сказки. Вам идёт.

— Не устраивает, потому что оно меняет смысл данного мне родителями имени. Вы знаете, что значит ваше имя?

— Меня назвали в честь царицы Тамары, — веду плечиком и наивно хлопаю ресницами.

— Тамара — производное от древнееврейского слова Фамар или Томар, — произносит мне медленно и по слогам, смакуя каждую букву. — С иврита оно переводится как «Пальмовая ветвь». Для восточных людей это символ красоты. Эталон. И я не спорю с этим, Тамара. Не уродую Ваше имя. Моё же переводится как «Вечный лев Аллаха, благодать Веры, сын Тарика из рода Аль Саид». А вы же насмехаетесь надо мной, Тамара. Это неуважение.

— Я же заранее извинилась, Алладин, — растерянно произношу и чувствую себя крайне неловко. Даже не смею на него больше смотреть. Лишь переглядываюсь с Астой, ища в ней поддержки.

— Не принимаю Ваши извинения, — молодой человек разворачивается и исчезает из моего поля зрения вместе со своими друзьями.

— Упс, — усмехаюсь и переглядываюсь с Астой. — Кажется, я его обидела.

— Видимо, — пожимает плечами Аста.

— Я очки забыла в такси, отойду позвонить таксисту, — сообщаю подруге.

Пока копаюсь в приложении такси, пытаясь найти номер водителя, ловлю себя на мысли, что мне стыдно. Резкая реакция незнакомца меня задела. Обычно мужчины идут у меня на поводу и соглашаются с любыми прозвищами, а этот ясно дал мне понять, что с ним такие фокусы не прокатят. Казалось бы, да какая разница? Просто парень с соседнего балкона с невыговариваемым именем, а чувство такое, будто я натворила что-то недостойное. Неприятный осадок остался.

Наконец нахожу номер таксиста и набираю, но ответа нет. Пишу в службу поддержки, описывая ситуацию, и возвращаюсь к Асте.

Она уже с кем-то болтает, но, судя по голосам, это не Алладин со спесью султана.

— Молодые люди приглашают нас к ним на барбекю, — сообщает мне Аста.

— Я пас, — смеюсь. — А то окончательно испортим им веселье.

— Отнюдь, — не соглашается голос сверху. — Я Платон, приятно познакомиться!

— Платон? Да вы все как на подбор, — смеюсь и салютую бокалом. — Тамара!

— Надеюсь, моё имя не подвергнется изнасилованию, — отвечает молодой человек.

— Подвергнется, — тут же включаюсь. — Платон слишком официально. Сразу навевает на меня скуку и воспоминания о первом курсе университета. Тотошка мне больше нравится.

— Тотошка, — ржёт ещё один парень. — Ну всё, брат, теперь не отвертишься, будешь у нас Тотошкой.

— А вы у нас кто? — Вхожу в раж.

— Эльдар.

— Аста, а нормальные имена у твоих соседей имеются? — Смеюсь ещё громче. Мне уже кажется, что они надо мной издеваются и просто наобум называются. — Ну в принципе всё сходится. Алладин, Тотошка и Элли. Сказочная компания у вас, молодые люди!

— Хорошо, что я просто Федя, — на террасе сверху мелькает белый ежик. Лица по-прежнему не вижу, но вижу татуировки и голос очень знакомый у парня. Сложив дважды два, понимаю, что это известный рэпер.

— О, а Вы скромничаете, просто Федя. Я Вас узнала! — Поднимаю в приветствии бокал и заливаюсь румянцем. Вот так соседи у Асты. — Астуль, я слепая курица, но это же Фара?

— Да, — шепчет мне подруга.

— Рыбка, это не я. Просто очень похож.

— Хорошо, просто Федя. Я всё равно никого из вас толком не вижу. Забыла свои очки в такси.

— Зато нам всё очень хорошо видно, — усмехается Эльдар.

— И что же Вам видно, Элли? — Прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть эту сказочную компашку, но тщетно. Ещё и отблески от закатного солнца усложняют задачу.

— Вижу, что вам пора подняться к нам и не срывать зря голос, — слишком уверенно клеит нас парень для восемнадцати лет.

— Момент, — встаю с кресла, видя, что мне звонит служба поддержки такси. — Отвечу на звонок и вернусь к обсуждению.

Допиваю свой бокал вина и показываю Асте, чтобы подлила ещё. Приехать к ней в гости было лучшей идеей. Общаться с её соседями куда приятнее, нежели выяснять отношения с Ильей. Посуду как-нибудь в другой раз соберём.

— Да! Добрый вечер! — Принимаю звонок. Прохожу в квартиру, сбрасываю с себя жакет, Аста не включила кондиционеры и в квартире слишком душно. Вспоминаю про маленький балкон в спальне и выхожу на него. Менеджер из службы поддержки просит описать ситуацию и общается со мной так, будто не обладает никакой информацией. — Гулуа Тамара Гиоргиевна.

— Назовите, пожалуйста, номер, который привязан к вашему аккаунту, — раздражает меня менеджер. Он же сам звонит мне на него. Вздыхаю и диктую ему свой номер.

Еще минут пятнадцать мы выясняем, как мне передать очки, и я наконец возвращаюсь к Асте.

— Я с Давидом поговорю и вернусь, — шепчет мне Аста, прикрывая динамик телефона, и убегает внутрь квартиры. — Посиди тут.

Закуриваю, усаживаюсь на кресло и слышу сверху знакомый голос с восточным акцентом.

— Марьяна, я был бы очень рад, если бы ты полетела со мной в Лондон, — доносится до меня обрывок разговора, и я возмущённо закидываю в себя рокфор. Я даже не запомнила его имени, а меня уже бесит ниоткуда взявшаяся Марьяна. Бесстыже подслушиваю их разговор и морщусь. У девки такая примитивная речь и противная манера разговора, что я возмущаюсь. У него что, вообще вкуса нет? С каждым глотком моё недовольство только растёт. Пф! Нашёл кого в Лондон приглашать…

— Тамара, — окликает меня просто Федя, и я подпрыгиваю в кресле, не то от неожиданности, не то от того, что меня спалили за подслушиванием.

— Просто Федя, я предпочитаю, когда меня называют просто Томми.

— Понял, просто Томми. Я ухожу. Не обижай моих корешей.

— Просто Федя, как? Уже? Вы разбили мне сердце!

— Просто Томми, с удовольствием позависал бы ещё, но самолёт в Барнаул не ждёт.

— Как жаль, просто Федя! — Наигранно вздыхаю. — Обещаю, я не буду обижать ваших сказочных корешей.

— Блядь, — взрывается парень. — Звучит как сказочных долбоёбов. Сорян, броудис!

— Не наговаривайте на меня, просто Фёдор! — Смеюсь в ответ.

Рэпер машет мне на прощание и уходит. Печально. Я бы с ним с удовольствием затусила. Прислушиваюсь к голосам и понимаю, что вместе с ним уходит и примитивная Марьяна. Хоть один плюс.

Аста через окно извиняется передо мной и продолжает болтать с сыном, а я со скуки наливаю себе третий бокал.

— Смотрю Вы уже подружились с моими друзьями, Тамара, — вырывает меня из блуждающих мыслей голос с восточным акцентом.

— Не назвала бы это дружбой. Я лишь познакомилась с Эльдаром, Платоном и Фёдором.

— С их именами у Вас не возникло сложностей? — Явно уязвлённо интересуется молодой человек и я оживаю. Зацепила всё-таки.

— Как видите. Да и мальчики оказались куда сговорчивее Вас, мужчина, — произношу как мущщина.

— Такой компромисс меня устраивает, — голос молодого человека смягчается и я даже слышу, что он говорит сквозь улыбку.

— Какой компромисс? — Непонимающе смотрю на его силуэт.

— Я позволю Вам, Тамара, называть меня мужчиной в качестве исключения.

— Позволите? — Давлюсь от смеха. Что он о себе возомнил?

— Да, женщина, — произносит он так вкусно, что я сдаюсь и решаю больше не пререкаться.

— Помирились, голубки? — Возвращается Аста.

— Можно и так сказать, — снова произносит сквозь улыбку Алладин.

— Тогда не вижу причин вам к нам не подняться, — тут же материализуется Эльдар.

— Элли, я бы может и рада. Но мой папа мне не разрешает ходить в гости к незнакомым мальчикам, — прикидываюсь дурочкой.

— Уважаю наставление Вашего отца, Тамара. Если позволите мы ему позвоним и попросим разрешения нас навестить? — кажется на полном серьёзе, не понимая моего юмора предлагает Алладин.

— Пастернак, иди сюда, нужны твои дипломатические способности, будем звонить отцу, — шутит Эльдар. Хоть кто-то понимает, что я стебусь.

— Нет, мужчина, я не могу Вам такое позволить. Я даже не вижу Ваши лица.

— Мы можем спуститься к вам. Аста, ты не против? — Парень действительно не понимает, что я прикалываюсь над ним.

— О, нет-нет. Я ещё пока замужняя женщина, я не могу принимать в гости мужчин, без позволения мужа, — подхватывает Аста.

— Разумеется. Не подумал. Прошу прощения. Тогда, мы можем все вместе сейчас поехать на нейтральную территорию. Единственно, с этим сопряжены некоторые трудности, — грустно говорит мой Алладинчик. Какие у него ещё трудности? Регистрация московская закончилась?

— Мы не хотим Вас утруждать, — театрально вздыхаю.

— Тамара, Вы знаете, у Эльдара имеется великолепный телескоп. Мы можем вам его спустить и вы посмотрите на нас, а потом примите решение.

— Мужчина, — не могу сдержать смех, — Ещё! Ещё! Я хочу от Вас идей!

— Тома, — шикает Аста и смеётся, закатывая глаза, — прекрати над мальчиком издеваться. Что за порно ты тут устроила?

— Всё, хорош! — Ржёт Эльдар. — Давайте поднимайтесь. Мы будем сейчас жарить на гриле мидии.

— Мидии? — Не унимаюсь. — Вы истосковались по вагинечкам, мальчики?

Парни взрываются от хохота, а Алладин явно снова не понимает шутку. Тотошка наклоняется к нему и судя по всему разъясняет мою реплику.

— Тамара! Я думал, Вы воспитанная женщина! — С укоризной произносит Алладин.

— Мужчина, Вы сами виноваты! Довели меня до сарказма! — Смеюсь и понимаю, что испытываю чистый кайф, провоцируя его.

— Тамара, выходите за меня замуж! — Вдруг с мольбой в голосе говорит Алладин.

Глава 3

Я замираю на секунду, а потом заливаюсь хриплым, искренним смехом, от которого слезятся глаза.

— Мужчина, не вводите меня в заблуждение! — с трудом отвечаю.

— Женщина, я просто так ничего не ввожу. Тамара, я серьёзно! Выходите за меня замуж! — Молодой человек аж перекидывается через ограду, опираясь на перила.

— М-да… Много было желающих пристроиться на мои грузинские харчи. Но таких ушлых и шустрых гастарбайтеров я ещё не встречала. Вам нужна московская прописка?

Сверху наступает мёртвая тишина. Эльдар издаёт астматический звук, не то старается не задохнуться от сдерживаемого смеха, не то от возмущения.

— Га… что? — медленно переспрашивает Алладин. В его голосе нет ни злости, ни насмешки. Только недоумение. Он просто не понимает.

— Ахи*, — Элли поднимает с перил своего приятеля.

*Ахи (араб. أخي) — обращение «мой брат».

— Халас*, — отмахивается от него Алладин. — Платон, что это значит?

*«Халас» (خلص) — «хватит», «стоп» или «довольно!» (перев. араб).

Тотошка что-то быстро и тихо говорит на незнакомом языке. Скорее всего, арабском. Видимо, переводит суть, а не буквальный смысл. И с каждым его словом Алладин будто вырастает на глазах. Его плечи расправляются, подбородок приподнимается. Его тело принимает отстранённую, незыблемую, даже я бы сказала, царственную позу.

С интересом наблюдаем за всем этим с Астой и молча пьём вино.

— Я понял, — наконец говорит Алладин, и его голос теряет всю свою бархатистость и теплоту, становясь холодным и скользким, как отполированный мрамор. — Так, значит, я для вас, Тамара, — гастарбайтер. Весьма познавательно. Благодарю за просвещение. Прошу прощения за беспокойство.

Он разворачивается и отходит от перил бесшумно, как тень.

Я остаюсь сидеть с бокалом, чувствуя, как по спине струится липкий, холодный пот. Вот это энергетика! Одной, казалось бы, незначительной фразой он не просто обиделся — он изменил атмосферу. Его уход ощущается как внезапное падение атмосферного давления перед бурей.

— Такой смешной, — пытаюсь отшутиться перед Астой и скрыть своё истинное состояние, но даже сама слышу, как фальшиво звучит мой голос.

— Зря Вы так с ним, — сверху доносится голос Тотошки, и его предостерегающий тон меня обратно распыляет. — Серьёзно.

— И что теперь будет? Он меня отшлёпает? — Выдавливаю смешок.

— А ты этого только и ждёшь, — усмехается Эльдар.

— Как Вы тонко меня чувствуете, Элли! — Чокаюсь с ним в воздухе бокалом и игриво веду бровью. Играю на публику, потому что внутри едкая пустота.

— Ахи, — произносит Эльдар непонятное слово. — Пять минут, сейчас я спущусь за ней и притащу её сюда.

— Элли, а Вы не боитесь, что моё торнадо Вас засосёт?

Не успеваю договорить, как сверху раздаётся оглушительный звон бьющегося стекла и сдавленное рычание. Парни резко отскакивают от перил, и я слышу, как у них хлопает тяжёлая дверь. Терраса пентхауса мгновенно пустеет.

— Довела парня, — строго, без улыбки, говорит Аста.

— Очень странный, — выдыхаю я, глядя на стремительно темнеющее небо. — И чертовски интересный. Он хоть симпатичный?

Аста поворачивается ко мне, и на её лице наконец прорывается улыбка, снимая напряжение.

— Более чем, — смеётся она. — Но всё уже. Поздно. Ты его в гастарбайтеры записала. Думаю, реванша не будет.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, но внутри этот её вердикт «поздно» почему-то отзывается едва заметным щемящим чувством. Не сожалением. Нет. Скорее… любопытством к тому, что могло бы быть, если бы я вела себя иначе. Но вела бы я себя иначе?

Мне становится зябко, и я прохожу в квартиру, чтобы взять плед и свой жакет.

Возвращаюсь к Асте, она разожгла свечи, а я до сих пор чувствую, как напряжение с балкона сверху всё еще висит в воздухе.

— Интересно, чей это пентхаус? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от теперь уже тёмных окон верхнего этажа.

— Пустует почти всегда, — пожимает плечами Аста. — У собственников какая-то еврейская фамилия. Я так поняла, это квартира родителей Эльдара. Видимо, сегодня у мальчиков тусовка.

Делаю глоток, но вино кажется уже тёплым и кисловатым.

— А этот… Алладин, — начинаю я, вертя бокал в пальцах. — Он кто по национальности?

— Араб, — пожимает плечами Аста. — Очевидно же.

— Ну какой именно араб? — не сдаюсь. — Из Эмиратов? Египта? Сирии? Почему в Лондоне живёт? Беженец, что ли? И что вообще в Москве делает?

— Томуль, — Аста улыбается, и в её улыбке скользит что-то неуловимое, почти насмешливое. — На беженца он не похож. Ни капли.

— Бывают разные, — отмахиваюсь я. — Когда я училась в Англии, у нас были стипендиаты вполне интеллигентные. Они старались присосаться к успешным ребятам со связями. Цепляются за любую возможность, чтобы вырваться.

— Не знаю, я до тебя с ними всего ничего поболтала, — Аста потирает виски, и её лицо искажает гримаса. — Голова раскалывается. Прости, я, наверное, сегодня не лучшая компания.

— Да ничего, — вздыхаю я, поднимаясь с кресла. Чувствую внезапную усталость во всём теле. — Мне надо, в конце концов, разобраться с Ильёй. Буду собираться.

— И что? Расстанешься с ним? — в её голосе звучит скорее любопытство, чем сочувствие.

— Не знаю. Просто… поняла, что хочу лёгкости. Никаких обязательств. Потусить, посмеяться. А потом, может быть, по-настоящему влюбиться. Не хочу ничего серьёзного. Знаешь, будто я даже рада, что всё так сложилось.

В этот момент в вечерней тишине разрывается звонок моего телефона. Таксист. Говорит, что сейчас подвезёт очки.

Помогаю Асте занести всё в квартиру и прощаюсь, обещая заехать посреди недели.

Внизу забираю у водителя свой футляр с очками и сажусь в новое такси, что ждёт у подъезда.

Дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая меня от прошедшего вечера. Вроде ничего не делала, посидели всего ничего, а я устала и не могу избавиться от странного послевкусия. Прикладываюсь виском к холодному стеклу и вздрагиваю от уведомления.

В тёмном салоне ярко вспыхивает экран моего телефона. Telegram. Открываю приложение. Новый чат. У пользователя на аватарке голова льва на чёрном фоне. Никнейм: Mr. Asad.

Глава 4

Размышляю доли секунд и всё-таки открываю сообщение. Фотография.

На фоне невероятно красивой мечети стоит мужчина. Сфотографирован со спины. Оценить можно только силуэт, широкие плечи и высокий рост. Он в традиционном наряде чёрного цвета. Казалось бы, ничего особенного, но осанка, полная абсолютного, немого достоинства, говорит об этом мужчине больше тысячи слов.

Ясно. Очень ясно.

Я смотрю на виднеющийся из арки белоснежный минарет, устремлённый в голубое небо, и непроизвольно усмехаюсь. Тихий, хриплый смешок вырывается у меня в полутьме такси. В голову лезет дурацкий мем, и я не могу отвязаться от этого образа. Тамара Гиоргиевна, какая же вы всё-таки испорченная женщина! Всё испохабите!

— Ну конечно, — шепчу я себе. — Символично. «Ты ушла, а у меня всё равно стоит». Очень тонко, Алладин. Очень по-восточному.

Он, разумеется, ждёт, что я взорвусь от любопытства. Попрошу фото в анфас. Спрошу, где это. Начну диалог.

Я сворачиваю Telegram. Откладываю телефон в сторону, на сиденье. Смотрю в окно на мелькающие огни.

Молчание же тоже ответ. И иногда — самый обидный.

Пусть ждёт. Пусть гадает. Поняла ли. Зацепило ли. Мой ход — не делать хода. По крайней мере, не сейчас.

Но в уголке губ всё равно держится непрошеная усмешка. Он пытается играть в шахматы, а я всегда предпочитала покер. И блеф — моё любимое оружие, мистер Асад.

Я ещё секунду смотрю на тёмный экран, хватаю телефон и набираю Асту.

— Ты дала ему мой номер? — спрашиваю без предисловий, едва она берёт трубку.

— Кому?

— Алладину!

— Нет, как? — её голос звучит искренне удивлённо. — Я уже легла. Раздобыл, значит. Настойчивый. Интересно, как.

— Без понятия. Прислал фотку. Себя с минаретом, — говорю я, и в голосе прорывается смесь раздражения и азарта.

— О, Боже, — Аста заливается смехом в трубку. — Ну, он явно не намерен отступать. Ты ответила?

— Нет, — бросаю коротко и чувствую странное удовлетворение. — Пусть потомится.

— Осторожнее с такими, Томуль, — в её голосе вдруг звучит лёгкая, непривычная серьёзность. — Играешь с огнём.

— Огонь здесь я, — парирую. — Ладно, посмотрим. Спокойной ночи!

Всю дорогу прокручиваю в голове прошедший вечер и постоянно посматриваю на телефон.

Захожу в квартиру в состоянии полной безмятежности. Скидываю туфли и направляюсь на кухню, беру бутылку воды и иду в гостиную. Илья развалился на диване и смотрит телевизор. На журнальном столике пустая тарелка с харчо и коробка с хачапури.

— Томуль! — Илья собирается и освобождает мне место. — Как Аста?

— Нормально. В порядке. Как тебе харчо?

— Очень вкусный. Рекордно-вкусный. Ты лучшая! Я хачапури с Обручева заказал. Хочешь?

— Нет. У меня интервальное окно закрылось. Шестнадцать часов голода.

Из телевизора доносится имя “Асад”, и я резко поворачиваюсь к экрану. Усмехаюсь и встряхиваю головой. Знаки, повсюду знаки. Прислушиваюсь. Это какая-то передача про Сирию. Забавное совпадение.

— Томуль, а что с твоим голосом? Простыла? — Заботливо спрашивает Илья.

— Нет, — улыбаюсь. — Сорвала.

— Как сорвала?

— С четырьмя горячими парнями.

— В смысле?

— В прямом. У Асты новые соседи — восемнадцатилетние мальчики. Я не удержалась и трахнула всех, — говорю абсолютно равнодушным тоном и с холодным удовлетворением отслеживаю, как он бледнеет. — Шучу.

— Это не смешно, — сквозь зубы говорит Илья. — Что за шутки у тебя вообще?

— Прости, как ты ещё не научилась шутить.

— Тома! Ты что-то хочешь мне сказать? — Илья щёлкает пультом и вырубает телевизор. Впивается в меня колючим взглядом.

— Я? Нет. Ты мне уже сам всё сказал. И показал.

— Да о чём ты? — Вскакивает с дивана.

— Не прикидывайся дурачком, — бросаю через плечо, направляясь в спальню. — Ты же специально мне дал телефон, чтобы я наконец спалила твоё маленькое тайское приключение?

— Бляяядь, — выдыхает Илья, и в этом звуке не раскаяние, а раздражённое признание. — Томуль, я не знаю, что на меня нашло. Больше это не повторится. Прости.

— Да всё нормально. Мне всё равно, — захожу в гардеробную и выкатываю свой чемодан.

— Что ты делаешь? — Подскакивает ко мне Илья.

— Планирую собрать вещи и поехать к себе. Очевидно же.

— Том! Ну ты серьёзно?

— Как видишь, — раскрываю чемодан и аккуратно, с непривычной мне скрупулёзностью начинаю складывать вещи.

— Томуль, — дотрагивается до меня. — Подожди, успокойся. Давай поговорим.

— Илья, я спокойна. Ты же видишь. Даже голос на тебя не повышаю. И мы уже разговариваем.

— Хочешь сказать, мы расстанемся из-за этого?

— А ты не на это рассчитывал? — Отрываюсь от вешалок и смотрю на него.

— Я… Нет. Конечно, не этого, — растерянно бормочет Илья. — Тома, подумай. Ты же сама говорила, что не приемлешь никакой ревности, никаких сцен. А тут… Из-за какого-то глупого массажа? Ты же не ревнивая!

Я перестаю складывать вещи и медленно поворачиваюсь к нему. В его глазах искреннее недоумение. Он действительно не понимает.

— Илья, дело не в ревности, — говорю я тихо и очень чётко. — Дело в доверии. А ещё в элементарной искренности и уважении. Если тебе чего-то не хватало, ты мог это озвучить. Я вообще-то ходила на курсы вагимагии и владею сотней техник эротического массажа. А тебе захотелось ладошки тайки. По пути ко мне. После одиннадцати дней разлуки. Это не про ревность. Это про то, что ты чмошник. Я такого не заслуживаю. И всё.

Он отшатывается, будто я ударила его. В его взгляде появляется злость. Пусть на себя злится!

— Охренеть, — выдыхает он. — Вот в этом вся ты! Бесчувственная. Мне даже сейчас, глядя на тебя, кажется, что тебе плевать. Совсем. Никаких эмоций. Я для тебя вообще что-нибудь значу?

Я смотрю на него, на его разгорячённое, обиженное лицо, и чувствую только глубокую усталость.

— Не перекладывай на меня вину за свой проёб, — говорю спокойно, почти с улыбкой. — Если у меня нет истерики, это не значит, что мне плевать. Это значит, что я уже всё для себя решила.

Я возвращаюсь к чемодану. Достаю кейс с украшениями и аккуратно складываю в дорожную сумку.

Чувствую затылком его тяжёлое дыхание и улавливаю его приближение.

— Хорошо, — говорит он мягче. — Ты права. Я чмошник. Я всё испортил.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю, начинаю складывать своё бельё.

— Томуль, — продолжает он, — Я всё исправлю! Давай начнём всё с чистого листа?

Я застёгиваю чемодан, жужжа молниями. Поднимаю его с пола. Он тяжелее, чем я думала.

Я качаю головой и делаю шаг к выходу из гардеробной. Он преграждает мне путь.

— Тома! Да подожди! Стой! Выходи за меня замуж!

Глава 5

Слова Ильи вылетают как пуля. В комнате наступает тишина, но долго сдерживать я себя не могу. Сначала из меня прорывается сдавленный хрип, а потом настоящий, громкий, почти истерический смех. Я закидываю голову, и слёзы от смеха катятся по щекам.

— О, Господи, — выдыхаю я, вытирая глаза. — Второе предложение за вечер. Что за день такой плодотворный? Знаешь, я, пожалуй, даже на первое охотнее отвечу.

— Прекрати издеваться! — рычит Илья, то белея от непонимания, то багровея от злости. — Я серьёзно!

Илья резко разворачивается, бросается к своему отсеку в гардеробной, яростно перебирает свои пиджаки и из одного выуживает футляр. Замирает с ним в руке, как с гранатой с вырванной чекой. Дышит тяжело.

Я перестаю смеяться. Созрел всё-таки. Готовился. Надо же.

Он подходит ко мне и протягивает шёлковую коробочку. Медленно, почти неохотно, открываю крышку.

Солидный бриллиант в классической оправе. Интересно, когда собирался сделать предложение? Выуживаю, примеряю.

— Велико, — демонстрирую, что он конкретно ошибся с размером. Кольцо болтается на безымянном пальце и впору только на мой большой. — Не судьба.

— Это не проблема. Можно же уменьшить! — Он сдаёт и начинает паниковать.

— Можно, — соглашаюсь, снимаю кольцо и убираю обратно в футляр. — Но не нужно.

— Том, ну прекрати! — Он хватает меня за локоть, но я резко освобождаю руку. — Я понимаю, что тебе обидно, но не пори горячку. Хочешь, я переночую в отеле, а ты успокоишься, подумаешь. Я не буду на тебя давить. А потом мы поговорим?

— Может мне просто сходить к Максу Исаеву? — Спрашиваю, сгребая парфюм в сумку.

— Это психолог? — Растерянно спрашивает.

— Это сквиртолог. Справедливо? Ты к тайке, я к Максу.

— Том, хватит стебаться, — Его раздражение прорывается сквозь раскаяние.

— Тогда что? Отстрапонить тебя?

— Ты нормальная вообще? — Отшатывается от меня, как от чумной.

— Нет, так нет, — начинаю смеяться снова. — Всё, Илюш! Правда скучно. Мне даже ругаться с тобой неинтересно. Любовь живёт три года, я отлюбила, ты отлюбил. Уверена, найдётся классная девушка для тебя с толстыми пальчиками, и ты будешь счастлив!

— У тебя кто-то есть? — Осеняет Илью, и в его глазах вспыхивает совсем не ревность, скорее уязвленное самолюбие.

— Нет, — спокойно отвечаю, подхватывая чемодан. — Ой! Косметику собрать забыла. Момент.

— Да, Тома! — Несётся за мной в ванную Илья. — Любимая! Прости, пожалуйста, прости!

— Да я не обижаюсь, Илюш. — говорю я, сметая кремы. — Я делаю выводы. Правда, всё к лучшему. Согласись, скучновато было последний год.

— Тома! Серьёзные отношения не про веселье! Брак не аттракцион!

Я отрываюсь от тюбиков и поднимаю взгляд, смотрю на него в отражение зеркала. Моё лицо спокойно, а его искажено паникой.

— А кто сказал, что я хочу брак и серьёзные отношения? — спрашиваю я тихо.

— Но мы же живём вместе! Это подразумевает брак! — Он разводит руками, будто это аксиома, не требующая доказательств.

— Мне просто было с тобой хорошо. Кайф прошёл, я съезжаю. Всё просто, Илюш.

— Тома! — Его голос срывается. — А как же Санторини? Миконос? Мы же всё забронировали…

— Я полечу, — Я поворачиваюсь к нему в последний раз. Улыбаюсь. По-настоящему. Без злости и выхожу из ванной. Из квартиры и из его жизни.

В такси я откидываюсь на сиденье, открываю окно и вдыхаю полной грудью. И наконец чувствую свободу. Полную и головокружительную. Она смывает усталость, злость, всё. Я лёгкая, как пух. Всё позади. Всё кончено.

Моя квартира встречает меня тишиной и предвкушением нового этапа в жизни. Я бросаю чемодан посреди гостиной и смеюсь. Просто так. Теперь я могу жить как хочу. Есть когда и что захочу. Не убираться, если лень. Уезжать без отчётов. Приводить кого и когда захочу.

Утром я о таком даже и мечтать не смела. Боже, храни тайские салоны!

Решаю, что повод особенный и можно нарушить моё интервальное голодание. Наливаю себе бокал «Самегрело», достаю из сумки пачку сигарет и выхожу на балкон. Ночь московская, прохладная, искрящаяся огнями. Я делаю первую затяжку и чувствую, как внутри всё поёт.

Пару затяжек и меня начинает распирать от любопытства. Оно распаляется само собой. Я вообще не могу это контролировать.

Хватаю телефон, захожу в социальную сеть и нахожу страницу Фары. Три фото. Все с концертов. Цокаю от раздражения. Захожу в подписки. Почти две тысячи. Пролистываю… Бабы. Сплошь полуголые бабы, оттюнингованные бабы с взглядом в никуда.

— Просто Федя, да вы блядун! — проносится у меня в голове, и я снова смеюсь, уже одна в тишине.

Ищу Асада. Ничего. Платона. Ничего. Эльдара. Тоже пустота. Смотрю отметки Фары — фанатская чепуха, селфи с поклонниками. Ни одной зацепки.

Разочарование накатывает лёгкой, досадной волной. Все эти таинственные мальчики с балкона растворяются в цифровом небытии, как мираж.

Я делаю последний глоток вина, гашу сигарету и замираю с телефоном в руке.

— Вот если бы он написал сейчас… — говорю вслух и замираю, остаток мысли звучит на удивление ясно и про себя. Прямо сейчас. Я бы, пожалуй… позвала его в гости. Просто так. Из любопытства.

Но экран молчит.

Я выдыхаю. Откладываю телефон. Новая глава началась, а первая её страница всё ещё пуста.

Глава 6

Просыпаюсь разбитая от прорывающегося сквозь сладкий сон рингтона. Телефон, хоть и на беззвучном, надоедливо звенит. Значит, мама. Или папа. Тянусь за ним, не разлепляя глаз.

— Алло? — Хриплю и прокашливаюсь.

— Томик, — папин тёплый голос. — Я в Москве. Встречаемся через час.

Ни «привет», ни «как спалось». Констатация факта и приказ. Но мне это в нём нравится.

— На завтрак? — бубню я, зарываясь лицом в подушку.

— Тома, уже час дня. На обед.

Открываю один глаз. Действительно, тонкая полоска света под шторой слишком слишком яркая для утра.

— В «Два»?

— В «Два».

Папа не прощается. Не нужно.

Поднимаюсь, как подводная лодка со дна. Душ, аспирин-экспресс. Вызываю такси. Мне даже не надо уточнять куда. Мы всегда встречаемся с папой в «Генацвале» на Арбате. Одеваюсь строго: белый брючный костюм от Totême, чёрная прозрачная водолазка, чёрные лодочки. Гладкий, низкий пучок. Никаких украшений, кроме часов. Папа ценит скромность и лаконичность.

Радуюсь, когда приезжаю без опоздания. В «Генацвале» меня узнают сразу. Улыбки становятся чуть шире, спины чуть прямее.

— Тамара Гиоргиевна! Прошу, — хостесс провожает меня к нашему неизменному столику посреди зала.

Папы ещё нет. Сажусь, заказываю минералку с лимоном. Жду.

Он приходит через десять минут. И когда он входит, в зале на секунду становится тише. Не то чтобы все замолкают, нет. Просто звук как будто приглушается, уступая ему пространство. Все знают, кто это. Гиорги Леванович. И меня прёт от этого чувства. От этой тишины, которая звучит громче оваций.

— Томусик! — Улыбается папа и раскрывает объятия.

Встаю. Он обнимает меня, и я тону в знакомом неповторимом аромате: дорогого табака, кожи, мяты, его парфюма и папы.

— Гиорги Леванович, кажется, вы ещё поправились, — говорю я, отстраняясь и осматривая его. — Когда ты уже меня послушаешь и начнёшь голодать?

— Грузину такое говорить нельзя, дочка, — папа хрипло смеётся, усаживаясь. — Это не жир. Это запас уважения.

— Запас уважения у тебя на счетах Zürcher Kantonalbank, — подкалываю его. — Давай-давай, быть толстым не модно.

Папа строго грозит мне пальцем, но в его глазах искрится любовь.

Папа делает заказ, как всегда, за двоих и на десятерых. Пока ждём, разговаривает по телефону и извиняется передо мной взглядом.

— Надолго прилетел? — спрашиваю, как он заканчивает болтать.

— Вечером обратно. Дела кое-какие. Как ты?

— Рассталась с Ильёй.

Папа перестаёт разминать лаваш. Поднимает на меня взгляд. В его карих глазах микс из беспокойства, оценки ущерба и угрозы.

— Почему? Обидел тебя? — пауза, тяжёлая и холодная, как айсберг. — В живых оставляем?

— Оставляем, — смеюсь. — Всё проще. Он сделал мне предложение. А мне это… не нужно.

— И мне это не нужно, — папа фыркает, снова принимаясь за лаваш. — Хватит дурью маяться. И так я закрывал глаза на твои шалости.

— Это на какие? — Закатываю глаза. Вечная песня.

— Как на работе? — меняет тему, не считая нужным отвечать на мои выпады.

— Всё достало, — честно признаюсь. — Поняла, что книжный бизнес России мне не спасти. И начальник достал. Возомнил о себе…

— Наверное, и субординацию соблюдать надо, Томик? — Громко смеётся папа.

— Дэ, — брезгливо морщусь. — Я не создана для подчинения.

— Потому что пора семейным делом заняться.

— Буду твоим замом? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

— Томик, какие вопросы? — папа улыбается, и в улыбке читается вся отцовская хитрость. — Лет через цать. Когда научишься подчиняться и работать.

Цокаю языком. Так я и знала.

— Ага… Ещё скажи, что я поеду к тебе в Нефтекамск батрачить?

— Можешь и в Москве поработать, — парирует он. — У меня тут офис есть, если ты забыла.

— Там твои старшие дочери уже обосновались, — фыркаю я.

Он снова смеётся, и в этом смехе — согласие. Он прекрасно знает, что я не вынесу ежедневной конкуренции с сёстрами.

— Доедай быстрее, — поторапливает меня папа и смотрит на часы. — У нас дела.

— Какие дела? — настороженно спрашиваю я.

— Нужно навестить одного уважаемого человека. В госпитале.

Доедаем, дожидаемся заказа с собой и спускаемся из ресторана. Папин водитель ждёт у подъезда.

— Эдик, заедем в Бакулева, — бросает водителю папа.

— Кого навещать-то? — не сдаюсь я.

— Сына премьер-министра Грузии. Попал в аварию.

Закатываю глаза так, что, кажется, вижу собственный мозг.

— Пап, ты что, решил меня с ним свести? В больничной палате? Это даже для тебя слишком.

Он только усмехается в ответ.

Приезжаем в госпиталь. На этаже грузин больше, чем в Батуми в сезон. Шум, гомон, запах кофе и надушенных мужчин. Папа растворяется в толпе знакомых. Я послушно стою рядом, как дорогая ваза, которую привезли показать. Ничего не понимаю из их быстрой речи, просто скучаю и ловлю на себе оценивающие взгляды.

Наконец заходим в отдельную палату. Там ещё больше людей. Ну разве так можно? Человек больной, а они устроили тут сходку. А по очереди навещать нельзя? Обязательно вся диаспора должна припереться в одно время? Раздражают эти порядки.

Папа передаёт огромную корзину с едой, говорит что-то ободряющее по-грузински. Я улыбаюсь молодому человеку с перебинтованной головой и ногой. Ну, красавчик в принципе, но всё равно чувствую себя, как на допотопных смотринах. Смотри, сынок, вот тебе невеста. Здорова, зубы целы, из хорошей семьи.

Выходим из больницы, когда уже вечереет.

— Мне пора на самолёт, — говорит папа. — Проводишь?

— Провожу, — киваю. Всё детство у меня прошло в проводах. Встречи с папой в машине, пока его везут из Внуково-3 в Домодедово на дальние рейсы. Это наша традиция и время только для меня.

В машине, пока мчим в аэропорт, я не выдерживаю.

— Ты устроил спектакль. Пусть даже не мечтает! Я за грузина замуж не выйду! Я маме клялась! Никаких кавказцев, — ругаюсь на папу, не стесняясь водителя.

— Это не маме решать, Тамара, — поворачивается ко мне. Его лицо в полутьме кажется высеченным из камня.

— Решать только мне! — взрываюсь я, забывая о всяком панибратстве. — Иначе я из тебя чахохбили сделаю! Мелко-мелко порублю и протушу!

— Томик, — смеётся папа. Настоящим, громким, раскатистым смехом, от которого трясётся весь «Майбах». — О, как я скучал по этим угрозам! То пхали из меня сделать обещала, то лобио… Помню.

Он обнимает меня за плечи, и я, вопреки себе, прижимаюсь к нему.

— Я серьёзно! — Бурчу ему на ухо.

— Угораздило меня полюбить русскую женщину. Родила мне бунтарку, — смеётся папа.

— Гиорги Леванович! — Строго на него смотрю.

— Если серьёзно, — говорит папа уже тише, глядя в темнеющее окно. — Идеальным вариантом для меня будет сирота. Без родителей и обязательств. Сына у меня нет. У сестёр твоих мужья… не очень. Наследник нужен. Так что таких, как твой Илья, с родителями и бизнесом за плечами, нам не надо. И не важно, грузин, не грузин, лишь бы любил тебя и был верным тебе и семье.

— Еще скажи гастарбайтера тебе привести, — отстраняюсь, смотрю на его профиль и улыбаюсь.

— Да, а почему нет. Я сам пробился. Уважаю любой труд. Мозги чтобы были, а человека из него сделаем.

Киваю и думаю, что как раз есть у меня гастарбайтер с осанкой короля. Беженец с именем длиннее родословной. Идеально.

Глава 7

— Добрый день, Тамара! — Приветствует меня любезная хостес в салоне красоты. — Пройдёмте. Владимир Вас уже ожидает. Могу предложить что-то из нашего меню?

— Нет, спасибо! Если что-то захочу, я скажу, — прохожу в парикмахерский зал и занимаю своё кресло. — Вальдемар, здравствуйте!

— Мадам Гулуа! — Смеётся мой мастер. — Так, я смотрю, у меня для тебя аж три часа отведено. Что делать будем? Не краситься же ты удумала?

— В следующий раз. Хочу каре, вот такое, — провожу рукой, отступая на пару сантиметров от подбородка. — На удлинение.

— Ты что? Это преступление против природы! Такую роскошь я стричь не буду, даже не надейся! Ухаживаю, ухаживаю за ними, чтобы обкромсать? Хочешь каре, иди к Аркадию. Я не прикоснусь к ножницам! — Встаёт в позу Владимир.

— Ну, я очень хочу. Вот такое, — показываю фотографию из Пинтереста и умоляю его глазами.

— С чего вдруг? Рассталась с парнем?

— Да, — довольная подтверждаю. — Уже почти как три недели я абсолютно свободная девушка. Так что я серьёзно подумала, это не спонтанное решение.

— Ты даже не страдаешь! Я же вижу! Зачем тебе каре?

— Хочу чего-то нового.

— Давай затонирую тебя в более холодный и тёмный оттенок. Я давно предлагал.

— Мне пойдёт? Я не буду слишком мрачной? А волосы не испортятся?

— Мадам Гулуа, Вы мне не доверяете? Я Вас хоть раз подвёл?

— Нет…

— Ну и всё. На твоих волосах долго не продержится, не переживай. Щадяще всё.

Не могу сказать, что я любительница подпускать чужих к своему телу, даже на массаж не хожу, но Володины пальцы и нежные прикосновения я обожаю и с наслаждением отдаюсь в его власть.

Когда мы переходим к заключительному этапу и Володя делает мне уход, нам приносят кофе, и я накидываюсь на кокосовую конфету после тридцати шести часов голода, как варвар на баранью ножку.

— О… Что-то в этот раз тяжело мне далось интервальное окно, — будто бы оправдываюсь не понятно за что.

— Так почему ты разошлась с парнем? Вы сколько вместе были? Три года?

— Да, чуть больше. Он мне изменил.

— Как спалила? — Пододвигает ко мне стул ближе и внимает.

— Делала перевод с его карты и увидела в списаниях тайский массаж и перевод тайке.

— Ну, — морщится Володя, — это не измена. Многие и оральный секс за измену не считают. Да что уж там, и в презервативе многие не засчитывают. Но ты нормально? Справляешься?

— Пф, — смеюсь, — это про него, а не про меня. По большому счёту мне плевать. Ну подрочили ему, и что? Просто зацепилась за это, нашла предлог. Бывает, живёшь, вроде всё ровно, и как бы не замечаешь моменты, на что-то закрываешь глаза, всё приедается. Плывёшь по течению и не осознаёшь, что хочешь совсем другого. Затягивает.

— Да, есть такое.

— Знаешь? Мне кажется, что в возрасте с двадцати до двадцати пяти не нужно заводить серьёзные отношения. Мы так быстро в этот период меняемся. Он очень важный, ключевой. Вроде год назад хотели одного, а потом ты что-то в себе понимаешь и осознаёшь, что вы уже не в одну сторону смотрите. Но вроде привычка, и всё хорошо на поверхности, а глубинно вы уже давно разошлись. — Замечаю, что Володя меня вообще не слушает и свайпает активно в телефоне. — Ты меня не слышишь? Чем ты там занимаешься?

— О, прости. В Твинби залип.

— Это что? — Тут же прощаю его игнор, заинтересовавшись.

— Приложение знакомств. Типа Тиндера. Вот, смотри, — Володя наклоняется ко мне и показывает обилие девушек, которых лайкает или сливает в утиль.

— А ты по девочкам?

— Ну спасибо! Я за тобой два года назад вообще-то несколько месяцев ухаживал.

— Да? — Вытаращиваюсь на него. Во-первых, он классик, что для меня удивительно. Во-вторых, он реально на что-то рассчитывал?! — Не заметила, прости.

Он смеётся и продолжает мне рассказывать про приложение и свои недавние знакомства, и я загораюсь. Никогда в жизни я не сидела в Тиндере и подобных приложениях, всегда знакомилась со всеми в общих компаниях, а тут такое поле непаханное. Как интересно… Вот на Миконосе я и оторвусь за все годы целомудрия! Боже, храни таек! Как всё удачно сложилось! У меня же самый прекрасный возраст, надо ударно потусоваться перед тем, как стать взрослой и осознанной.

Выпархиваю из салона, и майское солнце бьёт прямо в глаза. Я щурюсь и улыбаюсь. Ветерок играет моими новыми, тёмными, невероятно шёлковыми волосами. В отражении витрины мелькает настоящая сучка — стильная, резкая, с глазами, в которых горит азарт. Это я. И мне это дико нравится.

Набираю Асту одним движением.

— Астуль! Я прекрасна, голодна и свободна. Как насчёт посиделок в «Багеби»?

— Любимица! Давай! К Давиду пришёл репетитор, он меня бесит, с удовольствием смоюсь. Когда?

— Ну ты собрана? Тебе сколько ехать? Я из «Бимонта» только вышла.

— Час, Томуль, и я буду!

— Это значит два, ну ничего, успею напиться!

Её смех в трубке — лучшее подтверждение, что день задался, и я с улыбкой разъединяю звонок.

До галереи Церетели решаю дойти пешком, впитывая последние дни мая. Воздух пахнет сиренью и беззаботностью. Я иду, пью раф и ловлю на себе взгляды. Сегодня я собираю их с удовольствием и даже не опускаю взгляд, как делала это раньше, будучи «в отношениях».

Когда Аста наконец подъезжает в ресторан, она, увидев меня, медленно, с театральным изумлением опускает очки.

— Томми… Обалдеть! Ты выглядишь потрясающе. Этот цвет — это твой цвет. Словно тебя вытащили наружу!

— Цель достигнута, — смеюсь я, садясь. — Теперь я готова покорять Миконос. Или хотя бы Москву.

Непринуждённая беседа течёт, как ручеёк. После майских праздников у меня было неожиданно много работы, все выходные у мамы на даче, а Аста налаживала новый быт. Она рассказывает мне про мытарства с разводом, я делюсь офисными сплетнями.

— А Илья? — осторожно спрашивает Аста.

— Стал шёлковым, — пожимаю я плечами, разламывая хачапури. — Цветы, подарки, сладкие голосовые. Даже телефон-клон своего прислал, чтобы я могла в любой момент проверить его. Жест отчаяния.

— И что, проверяешь?

— Зачем? — искренне удивляюсь я. — Я похожа на тюремного надзирателя? Я просто принимаю ухаживания. Как дань. Пока не надоест.

— Может, сойдётесь еще?

— Нет, — отрезаю и понизив голос делюсь секретом. — Кстати, у меня сегодня свидание.

— С кем?! — Аста замирает с бокалом у губ.

— С диджеем. Встретила… ну, в общем, встретила. Зовёт на свой сет в «Симач».

— Идеально! — говорит Аста, расплываясь в широкой ухмылке, — Гиорги Леванович будет в полном восторге. О, я уже вижу, как у него дергается глаз!

Мы смеёмся, и в этот момент я замечаю, как её взгляд на секунду скользит вниз, на телефон, лежащий на столе. На экране вспыхивает уведомление. На губах Асты появляется крошечная, непроизвольная улыбка. Та, что бывает, когда читаешь сообщение от кого-то особенного.

Меня пронзает тёплый, почти материнский порыв. У неё кто-то есть! После всего этого ада с разводом, наконец-то, какая-то искорка. Я так за неё радуюсь, что почти физически чувствую это тепло в груди.

— О, — говорю я с настоящей, неподдельной улыбкой. — У тебя там кто-то есть. Вижу по лицу. Рассказывай! Кто он?

— Э… — Аста вздрагивает, словно пойманная на чём-то, и в её глазах мелькает лёгкое смущение. — Это Халид.

Халид? Точно не абхаз, и тут я осознаю, и имя падает между нами, как камень в бездонный колодец. Тёплое чувство внутри меня застывает, кристаллизуется и даёт трещину. Мистер Асад…

— Халид? — повторяю я, и голос звучит уже не так беззаботно. — Алладин что ли?

— Он самый. Мы постоянно общаемся.

Постоянно. Слово ранит неожиданно остро. Почему ей? Почему не мне? Разве не я была той, кто его заинтересовал? Как они вообще общаться начали?! Почему я об этом только сейчас узнаю?

Я заставляю себя сохранять лёгкость, делаю глоток вина, но оно теперь кажется низкопробным пойлом.

— Ну и как тебе этот бедняк на ковре-самолёте? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает язвительная нотка, которая у меня всегда появляется, когда я задета.

— Тома, он невероятный! — Аста оживляется, и в её глазах загорается огонёк, которому я только что радовалась, а теперь он почему-то режет мне глаза. — Это самый эрудированный человек, которого я когда-либо встречала! Он, кажется, читал все книги мира, смотрел все достойные фильмы. Ну или гуглит очень быстро. Фантастически разбирается в политике, экономике. Владеет каким-то безумным количеством языков. Окончил какое-то легендарное медресе. В семь лет выучил весь Коран наизусть. Представляешь?

Я слушаю её, и внутри меня идёт гражданская война. Одна часть всё ещё рада за подругу, хочет поддержать этот её запал от новых отношений, а другая, тёмная и эгоистичная, бушует: «Это мой трофей! Моя игра!»

— Звучит как моджахед из новостей, — наконец вырывается у меня, и фраза звучит грубее, чем я планировала.

— И это его не портит. Только глубже делает. Он невероятно интересный! Я поражена! Это мягко сказано! Но он, например, никогда не слышал про Абхазию. Ему всё дико интересно.

Укол. Ему интересна её история и культура. Её мир, а не мой. Мои пошлые шуточки и подколы просто стёр и забыл.

— А сколько ему лет? — Беру вилку в руки и ковыряю салат.

— Двадцать.

Двадцать. Этот факт добивает меня. Он не просто пишет ей, а не мне. Он молод, наверняка красив, образован, и теперь он очарован… моей лучшей подругой. Которая, безусловно, умна, интересна и совершенно свободна. Её мозги не созданы для декрета, раньше она была замом министра экономики Абхазии. Это не Марьяна и близко. В целом Аста — идеальный объект для интеллектуального флирта. В отличие от меня — циничной, едкой и записавшей его в гастарбайтеры. Но у них же разница в пятнадцать лет. Хотя… сейчас это только плюс.

Моя ревность — это не про то, что она ему понравилась, а про то, что я оказалась неинтересна. Это удар по гордости и по самолюбию.

— И что? — Нервно тереблю свою подвеску и стараюсь изо всех сил погасить в себе непонятно откуда взявшееся уязвление. — Он… тебе нравится?

— Я очарована, — тихо признаётся Аста и заливается румянцем. По-настоящему. Как девочка. — Влюблена! В полнейшем восторге!

И вот тогда холодная волна накрывает меня с головой. Моя радость за неё тонет в этом ледяном чувстве. Я смотрю на её сияющее лицо и понимаю, что больше не могу.

— Поздравляю, — говорю я, и звучу совсем едко, за что ругаю себя на чём свет стоит. — У тебя молодой арабский любовник. Экзотика.

Аста смотрит на меня, и её улыбка медленно тает, сменяясь пониманием. Она видит. Она всегда видит меня насквозь.

— Любовник? — повторяет она и качает головой, и в её голосе уже нет восторга, есть только усталая правда. — Тома, милая. Он каждый наш разговор… сводит к тебе.

Глава 8

Гражданская война мгновенно заканчивается победой светлой стороны. Ревность, уязвлённость, обида — всё это разбивается о простые слова: «Он каждый наш разговор сводит к тебе».

— Правда? — спрашиваю я, и голос звучит уже без фальши. — И что ты ему рассказываешь про меня?

— Почти ничего, — пожимает плечами Аста. — Личную жизнь твою не обсуждаем. Я даже не заикнулась про Илью и всю эту ситуацию. Он вскользь интересовался, чем ты занимаешься, что любишь, где училась. Но в основном просто спрашивает: «Как там Тамара? Надеюсь, ваша любимица в здравии» и всё такое. Уверена, ты ему очень понравилась. Из примечательного: интересовался, любишь ли ты Лондон. Тома, вы с ним идеальный дуэт. Я правда уже влюблена в вашу пару. Тебе именно такой и нужен.

— Какой бред, — закатываю глаза. — Аста Дауровна, будьте любезны прекратить из себя строить Розу Сябитову! Мне этот моджахед абсолютно неинтересен, и не надо с ним меня обсуждать. Нравится тебе с ним переписываться, пожалуйста, но не обо мне. Если парню нравится девушка, он за ней ухаживает. А этот кадр даже не пишет, а через подругу что-то там пробивает. Максимально мутный тип. Он тебя никуда не вербует, кстати? Не зовёт тебя ещё в свою Сирию?

— Том, — Аста заливается смехом. — С чего ты вообще взяла, что он сириец? Он бедуин. Он мне рассказал, что арабы делятся на бедуинов, это как бы египтяне, эмиратцы, саудиты, кувейтцы, ну, в общем, все эти нефтяные страны. И на феллахов — оседлых фермеров. Это палестинцы, сирийцы, ливанцы. Но вообще это всё один народ и одна нация. Хотя у арабского полно диалектов. В общем, он бедуин.

— Ну, ещё лучше, — брезгливо фыркаю. — Кочевник. Сегодня здесь, завтра там. С верблюдами своими носятся туда-сюда.

— Может, всё-таки ответишь ему? — осторожно предлагает Аста.

— Ещё чего! — огрызаюсь я, но уже без прежней горячности. — Размечтался! Зачем он мне нужен вообще? Время тратить. Неинтересно абсолютно. Пусть со своими шахерезадами общается!

— Всё, всё, не лезу, — Аста поднимает руки в защитном жесте, её лицо расплывается в улыбке. — А то ты меня сейчас сожрёшь прямо здесь, с хачапури вприкуску. Кстати, я говорила, что на всё лето еду в Сухум? Приезжай в гости хоть на недельку.

— Не знаю… У меня всего две недели отпуска. Может, вообще уволиться? Зачем мне эта работа? Даже мои расходы на такси не покрывает.

— Увольняйся! И приезжай ко мне! А то я со своими с ума сойду со скуки!

Только я хочу сказать, что Сухум — совсем не место моей мечты, как на её телефоне снова вспыхивает уведомление. Аста бросает взгляд и вдруг разражается таким громким, искренним хохотом, что несколько человек за соседними столиками оборачиваются.

— Ну всё, сознавайся! — требую я, улыбаюсь сама, заражаясь её смехом.

— Ты не поверишь, — выдыхает она, вытирая слезу. — Халид просит незаметно сфотографировать тебя и прислать ему. Прямо сейчас. Говорит, что «соскучился по её дерзкому лицу».

— Астуль, — моя улыбка мгновенно слетает с лица, и я становлюсь серьёзной. — Слушай меня внимательно. Я запрещаю тебе с ним общаться. Совсем! Прекращай эту переписку. Он псих какой-то. Ты что, не слышала историй, как эти арабы девушек воруют? Он наверняка уже пробил, кто у меня папа, и теперь решил меня похитить. Точно моджахед!

— Тома, — Аста смотрит на меня с неподдельным изумлением, а потом снова начинает смеяться, но уже нервно. — Да что с тобой? Вот выдумщица! Ну посуди сама, мы же с ним познакомились в моём доме. Он был с Фарой. А ты знаешь, что Эльдар — сын Авербаха? Припоминаешь фамилию? А Платон вообще-то Пастернак! Который адвокат. Они все учились в одной суперкрутой школе в Англии. Это не банда похитителей, это золотая молодёжь. И Халид мальчик не простой. Это чувствуется.

Я качаю головой. Логика Асты безупречна, но внутри сидит стойкое, иррациональное чувство опасности.

— Мне плевать, в какой школе они учились, — говорю я твёрдо, отодвигая тарелку. — Моджахед. Подозрительный. Нафиг нужен. Точка.

Аста вздыхает, видно, что спорить она не будет. Но я-то знаю этот её взгляд. Она уже завербована этим арабом и отключила разум.

Ухожу в туалет, а когда возвращаюсь, Аста тактично переводит тему и начинает рассказывать то про Сухум, то про Давида, а меня внезапно пронзает чёткое, почти физическое воспоминание. Тот самый холодок по спине на балконе. И та самая мысль, ясная, как вспышка: «Он будет сходить по мне с ума».

На секунду я замираю. Так оно и есть. Он сходит. Только не так, как я представляла — не с цветами и признаниями у ног. Он сходит с ума стратегически, методично, через мою лучшую подругу, запрашивая мои фотографии. Это не романтика. Это какая-то охота.

Я резко отгоняю от себя эту мысль. Нет. Это не про меня. И вообще это я охотница. И сейчас мне нужна лёгкость. Свидание с диджеем, Миконос, Тиндер, а не какой-то загадочный бедуин, который даже писать нормально не умеет.

Глава 9

Спустя несколько дней.

Возвращаюсь с обеда, балансируя с бумажным стаканом рафа в одной руке и листая новости в Telegram другой. В голове планы на вечер и мысли о скором отпуске.

И вдруг вижу тень и с размаху врезаюсь в кого-то в дверном проёме. Горячий кофе выплёскивается фонтанчиком прямо на светлый пиджак и белую рубашку.

— Упс! Прошу прощения! — На автомате извиняюсь и поднимаю взгляд. Герман Владимирович. Генеральный директор. Редкий гость, который появляется в офисе раз в месяц, как назло я либо опаздываю в этот день, либо одета совсем неподобающе.

На его лице классическая маска недовольства царька, возомнившего себя властелином мира. Всего-то топ-менеджер детского издательства.

Я смотрю на кофейное пятно, растекающееся по светлой ткани, и не могу сдержаться — начинаю смеяться. Тихо, искренне. От полного абсурда ситуации.

— Герман Владимирович, простите! Я такая неуклюжая! — говорю я, всё ещё улыбаясь. — Пришлите мне счёт за химчистку. Виновата! Каюсь!

Он смотрит на меня, и маска даёт трещину. В уголках его губ появляется что-то вроде растерянной улыбки.

— Пустяки, — говорит он, отряхивая пиджак. — Не переживайте. Вы главное не обожглись?

— Нет-нет, со мной всё в порядке. Спасибо, — киваю и прохожу мимо, чувствуя на спине его взгляд и панические сигналы от администратора на ресепшене. Та делает такие глаза, будто я только что подписала себе смертный приговор.

Я лишь усмехаюсь про себя. Господи… Вот ещё я из-за этого париться буду. С кем не бывает?!

Захожу в кабинет и сразу считываю атмосферу похорон. Все на панике.

— Том, ты в курсе? — Коллега Ольга обращается ко мне, едва я закрываю дверь. — Генеральный сегодня в офисе! Только что нашего Артёма вызывал, тот злой как чёрт вернулся. В пять вечера срочное совещание у всех отделов.

— Знаю, — говорю я, скидывая сумку и плюхаясь на своё кресло. — Только что его случайно рафом облила. Освятила, так сказать.

Я выкидываю липкий стакан в урну, а в кабинете повисает гробовая тишина.

— Как?! Что он сказал?! — вскрикивает Ольга, отойдя от первоначального шока.

— Том, тебе конец! Он тебя уволит! — Добавляет Ира, и в её голосе слышится почти сладострастное ожидание драмы.

— С чего бы? — спокойно спрашиваю и обвожу всех усталым взглядом. — Я предложила оплатить химчистку. Отказался.

— С чего бы? Это же генеральный! — С придыханием, словно говорит о божестве, произносит Света, секретарь нашего Артёма.

— И что? — равнодушно говорю. — Это даже не Франц (наш владелец из Дании). Всего-то генеральный директор российского представительства, которое Дания, по слухам, вот-вот закроет. Нашли от кого трястись, — закатываю глаза и включаю свой монитор.

Они смотрят на меня, как на самоубийцу. Мне плевать. Бесит раболепие перед непонятно кем. Культ личности какой-то.

Совещание по определению — скука смертная, а в конце рабочего дня вообще тягучее болото. Артём — мой начальник, видимо, после выговора, пытается бодро вести презентацию о «стратегиях продвижения в digital», но выходит откровенно слабо. Перед Германом он теряется и звучит совсем не убедительно. Я слушаю и про себя язвительно думаю, что они нихера не понимают ни в книгах, ни в людях, ни в продажах в принципе.

Не выдерживаю. Поднимаю руку и мягко, но неумолимо указываю на три ключевые, фундаментальные ляпы в его презентации и анализе. Артём багровеет. В переговорке становится тихо. Герман Владимирович с другого конца стола в уже чистой рубашке смотрит на меня с непроницаемым, изучающим выражением лица.

И в момент моего следующего тезиса у меня в кармане начинает отчаянно вибрировать телефон. Я машинально достаю его, папины манеры, ничего не могу с собой сделать. Хочу выключить звук, но палец соскальзывает, и я случайно открываю сообщение.

Telegram. От Mr. Asad.

Сердце начинает работать, как при тахикардии. Я даже не успеваю осознать, откуда эта реакция.

Mr. Asad: «Тамара, здравствуйте! Я сейчас в русском супермаркете, не подскажете, как называется знаменитая грузинская минеральная вода? Я забыл».

Я смотрю на эти слова, и всё моё смятение моментально вытесняется волной чистейшего, обжигающего возмущения.

Что?! Он что, серьёзно? Я ему Яндекс Алиса, что ли? Персональный гугл-ассистент с функцией «знаток грузинских товаров»? У него что, руки отсохли вбить пару букв в поисковик? Или он таким дешёвым, убогим способом пытается завязать диалог? Это новый уровень бесцеремонности и тупости, даже для него! Надеюсь, не Аста подкинула ему эту идиотскую идею?!

— Момент! Важное сообщение! — Бросаю коллегам, выставив в их сторону указательный палец, и тут же опускаю взгляд на экран.

Всплеск ярости настолько ярко́, что я даже не думаю. Мои пальцы сами выстукивают ответ, прямо под тяжёлыми взглядами всей компании, отбивая каждую букву с таким напором, будто вот-вот продавят экран насквозь:

Я: «Боржоми. Я на совещании».

Отправляю. Выдыхаю своё возмущение, и только потом, сквозь адреналиновый туман, до меня доходит весь абсурд ситуации. Во-первых, я ответила. Во-вторых, я не послала его лесом, а дала чёткий, почти что офисный отчёт. И добавила контекст, словно отчитываюсь. Это не «Отстаньте», это «Я очень занята, но на Ваш идиотский вопрос ответила».

Я резко поднимаю глаза, возвращая ледяной, профессиональный взгляд налитому кровью Артёму.

— Прошу прощения! Итак, как я и говорила… — продолжаю я, и мой голос звучит абсолютно ровно, сухо и ясно, будто я только что не участвовала в самой нелепой переписке в своей жизни.

Продолжаю свою речь, но в руке, яростно сжимающей телефон, напряжена каждая мышца. Не из-за совещания. А из-за осознания, что он меня разозлил. Вывел из равновесия одним дурацким сообщением. И, что хуже всего, спровоцировал на мгновенный ответ.

Он играет, а я сделала самый непродуманный ход в абсолютно ненужной мне игре.

Глава 10

Спустя три недели.

Просыпаюсь в шесть утра. Сама. Без будильника. Это вообще законно?

В Москве лето, школьники разъехались, город выдохнул и превратился в идеальную декорацию. Я сладко тянусь, наслаждаюсь своим воодушевлённым состоянием, пялюсь в потолок и понимаю, что просто валяться не могу. Во мне будто батарейку заменили. После отпуска ощущаю какой-то дикий, нерастраченный заряд.

Встаю. Принимаю душ и, пока сушу волосы, пишу сообщение Жене.

— Проснулась? С собакой гулять пойдёшь? Во сколько? Я с тобой.

Женя привыкла к моим спонтанностям, и через сорок минут мы уже встречаемся в парке у Новодевичьего монастыря. Раннее утро, безмятежность, золотые купола отсвечивают в лучах нежного солнца, и Москва наконец-то вошла в мою любимую пору. Летом она идеальна. Город, в котором хочется жить и любить.

— Тома, расставание тебе пошло на пользу! — Женя щурится, разглядывая меня, пока её корги обнюхивает мои кроссовки. — Выглядишь неприлично хорошо! А загорела как… Ну просто красотка! Смуглая, как арабская принцесса. Жена шейха!

— Спасибо, дорогая! — Смеюсь и чмокаю подругу, а про себя думаю: ага. Жена моджахеда Асада. Который три недели не всплывал в голове. Распишитесь, получите.

Сразу отгоняю от себя эту мысль. Три недели тишины. Идеально. Успокоился наконец-то. И Аста оставила свою безумную идею нас свести.

Пока гуляем по парку, я выслушиваю Женины рассказы о мучениях в ординатуре, а на обратном пути заходим в кофейню позавтракать. Устраиваемся на веранде, утопающей в цветах, и весело чокаемся айс-латте.

— Так всё, я уже утомила тебя своими рассказами об онкологии, рассказывай, как съездила?

— Неоднозначно, — смеюсь. — Четыре дня я была на Санторини одна. Вообще одна. Это такой кайф! Непередаваемо! Надо почаще практиковать! У меня был номер с бассейном, и я практически его не покидала. Загорала, читала, чиллила. Это было… божественно.

— А потом?

— А потом на пароме отправилась на Миконос. Там таганские были. Ну и Илья решил, что в компании наших общих друзей отдохнуть — прекрасная идея. Представляешь, ему хватило наглости припереться! И мы жили в одном номере! Ну… Я решила дать ему второй шанс. Но в итоге не смогла его поцеловать, даже когда пьяная была. Как отрубило! Чувств нет. Совсем. Поставила точку. Окончательную.

— Ага! Понимаю. — Молча кивает. Умная Женя никогда не лезет с советами. — Дальше!

— Ну… Мы всё равно неделю тусили все вместе нон-стоп. Ты знаешь таганских… Спала по три часа и не просыхала. На восьмой день я поняла, что Гулуа уже не та, что раньше, и мне нужна передышка!

— Не верю-ю-ю-ю! — Вопит Женька на всю улицу.

— Серьёзно! Я же привыкла к своему режиму: интервальное голодание, сон по расписанию и всё такое. Ну в общем я скачала «Тиндер», и первый же мэтч был с потрясающим красавчиком. Мы попериписывались пару часов, и он меня позвал на свидание.

— Ииии?

— Он был не с Миконоса, а с Родоса. Купил мне билет, ну я и решила, почему бы нет.

— Та-а-ак! — Женины брови взлетают. — Я в предвкушении! Что дальше?

— Ну что дальше? Прилетела на Родос к этому Кальясу. Как тебе имечко? Я теперь так буду называть темщиков из «Кофемании».

— Кальяс, — начинает ржать Женя, как угорелая.

— Да. Ну, он такой красивый, накачанный, что можно на это закрыть глаза. Русый, с голубыми глазами и смуглый. Просто топ. Ну, приключение приключением, а в отель я заселилась самостоятельно. Мало ли. Я решила времени зря не терять, вечера не дожидаться, и на свидание я к нему пришла в пляжный клуб. Классно общались, он такой ненапряжный, приятный. И после нескольких аперолей я решила нырнуть рыбкой с вышки посреди моря. Она метров семь, если не больше, в вышину была. Попросила его всё на видео заснять, хотела рилс красивый. И что ты думаешь?

— Что?

— Твоя королева грации уже во время прыжка поняла, что ни хрена в воду головой не войдёт, и шлёпнулась плашмя на пузо. — Начинаю ржать от Жениной реакции и делаю глоток кофе. — В итоге у меня гигантская гематома на ноге, он утопил мой айфон, испугавшись за меня, выронил его, ну а я опозорилась на весь Родос. Естественно продолжения после такого не было. До кучи я в этом пляжном клубе ещё получила солнечный удар и последние три дня провалялась в номере с йогуртом на лице и бадягой на ноге.

— Тома-а-а-а! — Женя давится своим латте.

— Из хорошего: меня лечил онлайн секси-врач из Санкт-Петербурга, — мечтательно говорю я. — Голос с хрипотцой, комплименты дозированные и со вкусом. Как-то так.

— Ты в своём репертуаре! — Женя заливается смехом, а её корги начинает нервно крутиться у ног.

— Короче, — подытоживаю я, — Греция была прекрасна, но неоднородна. Теперь бы с Соколовским и его компанией рвануть в августе на Лазурку, но работа…

— Кстати, о ней, — Женя посматривает на телефон. — Ты не опаздываешь в офис?

— М-м-м, — кошусь на часы. Уже половина десятого. — Я к одиннадцати пойду. Успеваю.

— С каких пор ты встаешь в шесть, а приходишь к одиннадцати? — подозрительно щурится Женя.

— У нас издательство, — объясняю я с важным видом. — По закону за вредность работники печатной отрасли имеют право на сокращенный день. Кто-то работает с девяти до пяти, большинство с десяти до шести. А я в качестве исключения прихожу к одиннадцати и ухожу в семь.

— Хорошо устроилась!

— Это единственный плюс в моей работе.

В десять я захожу домой переодеться. Меняю тайтсы и рэшгард на белую обтягивающую юбку миди и черный топ, делаю легкий макияж и выхожу из дома. В десять минут двенадцатого, почти не опоздав, захожу в офис.

В руках пакет с гостинцами для коллег. Оливки, сыр, вино и масло.

— О! Тома пришла! И с трофеями! — оживляется Оля. — С возвращением! Как отдохнула?

— Привет, девочки! Спасибо, отпуск прошёл отлично! Но не отдохнула, — смеюсь, раскладывая угощения в общей зоне.

— Том, а ты далеко живёшь? Я как-то не в курсе, — спрашивает Света. — Почему к обеду только приехала?

Я открываю рот, но Оля меня опережает.

— Ой, Тома на Ленинском живёт. Ей до работы минут двадцать-тридцать на такси максимум. Но у неё свои графики, мы привыкли. Она до семи, Свет.

Тон у Оли странный. Не злой, но с осадком. Явно хотела сказать, что я зажралась, но либо воспитание не позволяет, либо дерзости не хватает.

— Вообще-то, — говорю я, не реагируя на выпад, — я рассталась с парнем и вернулась к себе. Теперь мне до работы десять минут пешком.

— О, — Света замирает с моей оливкой во рту, — так ты в Хамовниках живёшь?

— Ну да. А что?

Челюсть у Светы отвисает. Оля делает вид, что очень занята своим отчётом. Я пожимаю плечами и включаю запылившийся компьютер.

Не успеваю протереть монитор, как в дверь просовывается голова Людмилы из отдела кадров.

— Тамара, здравствуй! С возвращением! Загляни ко мне, пожалуйста, когда будет минутка.

— Здравствуйте! Да у меня она и сейчас есть, — тут же встаю со своего места.

Иду за ней, чувствуя спиной взгляды коллег. Неужели мне поднимут зарплату на пять тысяч? С любопытством захожу в отдел кадров.

— Тамара, — Людмила мнется, перебирает бумажки, не смотрит в глаза. — Вы знаете, у нас… непростая ситуация. Сокращения. Оптимизация бюджета. Мы пересматриваем штатное расписание и…

— Вы меня увольняете? — перебиваю я.

— Ну… — Людмила поднимает голову. В её глазах смесь из облегчения и испуга. — Не увольняем. Предлагаем подписать заявление по собственному.

— Правда? — Спрашиваю, не в силах скрыть свою эйфорию. — То есть через две недели я могу больше не приходить?

— Вообще-то… Я думала, ты подпишешь заявление задним числом. Ты же только из отпуска… Две недели отрабатывать не нужно. Только выплат больше не будет, — виновато опускает глаза.

— Людочка, — вскакиваю с места, — я Вас обожаю! Спасибо! Куплю Вам торт!

— Томочка, — растерянно моргает. — Ты не расстроилась?

— Нет!

— Вот и Артём так сказал, — вздыхает. — Что по тебе это не ударит.

— Нисколько, — смеюсь!

Пока Людмила растерянно тыкает мышкой, оформляя мой уход, я залезаю в телефон.

— Антошкинс, я в теме. Возьмёте меня с собой на Лазурку? — Пишу Соколовскому.

— Томик, ты ещё спрашиваешь? — Мгновенно приходит ответ.

Улыбаюсь в экран.

— Мамульчик, — набираю сообщение маме. — Вечером приеду. Меня уволили! Что купить?

Людмила протягивает мне листок. Я ставлю подпись, даже не читая. Всё равно это лучший документ, который я подписывала за последние три года.

Выхожу в опенспейс вприпрыжку. Оля всё ещё делает вид, что отчёт — это любовь всей её жизни. Света уткнулась в монитор.

— Девочки, сегодня мой последний рабочий день! Точнее, я ухожу прямо сейчас! — Ошарашиваю коллег.

Быстро забегаю к Артёму, передаю свои дела Маше, которая в курсе моего ухода и так ими уже занимается, и возвращаюсь к своему столу. Окидываю взглядом принадлежности, убираю в сумку ежедневник, а всё остальное решаю оставить коллегам.

— Девочки, у меня тут ручки, канцелярия, посуда. Если вам нужно, можете взять. Мне не понадобится.

— Нам всё понадобится! — Оля принимает «дар» с таким видом, будто я вручаю ей ключи от ламборгини.

Выпархиваю на улицу. Жара, аж плавится асфальт. Я глубоко вдыхаю загазованный московский воздух, и он кажется мне слаще любого кислородного коктейля.

Не долго думая, отправляюсь на Усачёвский рынок. Беру себе устрицы и шампанское и выхожу на веранду. Откидываюсь на спинку стула и чувствую себя самой счастливой.

Любимое хобби — пить в разгар рабочего дня. Смотреть, как люди бегут по своим делам и суетятся. А я просто сижу. Нет ни работы, ни начальника, ни графика, ни забот. Только устрицы, Моёт и солнце.

Достаю телефон. Фотографии из «Айклауда» наконец подгрузились, и я пересматриваю свою ленту. Миконос, Санторини — все фотографии красочные и радуют глаз. Листаю свои селфи и выбираю кадр: я в огромной соломенной шляпе, закрывающей всё тело, загораю. Не видно лица, эмоций, только ножки. Обрабатываю фотографию и ставлю на аватарку вместо своей фотографии с тенью.

Первый бокал заходит на ура. Я заказываю второй, достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой, и в этот момент на экране телефона вспыхивает уведомление.

Telegram. Mr. Asad.

Я усмехаюсь. Лёгок на помине.

Затягиваюсь, не тороплюсь. Пусть подождёт, раз уж молчал три недели. Делаю глоток шампанского, смакую пузырьки на языке. И только потом, лениво, почти небрежно, открываю.

Mr.Asad: «Тамара. Если Вы меня уважаете, уберите эту бесстыжую фотографию из профиля».

Глава 11

Я смотрю на экран. Потом на свою руку с сигаретой. Потом снова на экран.

«Бесстыжую».

Перечитываю медленно, по буквам, будто впервые вижу кириллицу.

Бесстыжую?

Я увеличиваю аватарку. Там шляпа. Там море. Там, ну да, кусочек попы, но это же эстетика, никакой пошлости. А он — «бесстыжая».

Возмущение нарастает, как пена в шампанском, которое я сейчас явно не допью, потому что меня уже трясёт.

Да кто он вообще такой? Кем себя возомнил? Мы толком не знакомы даже и три недели не общались. ТРИ. Недели. Он не писал, не звонил, не подавал признаков жизни, и первое, что он делает, когда всплывает из своего арабского небытия, это замечание? Как будто я его собственность. Как будто у него есть права на меня. Как будто он — мой муж, а я — неверная жена, которую он застал за общением с любовником.

Я уже открываю клавиатуру, чтобы набрать ему всё, что я думаю про восточный патриархат, про то, что двадцать первый век на дворе, про то, что моё тело — это моё дело, и вообще у него попа тоже есть, и я могу его туда далеко и надолго послать.

И тут меня останавливает собственная рука с бокалом.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле айфона, и меня озаряет.

А что, если поиграть?

Он же этого не ждёт. Он ждёт скандала. Ждёт, что я взорвусь, начну оправдываться, доказывать. Он же весь такой «восточный мужчина», привыкший к покорности. А что, если…

Я улыбаюсь. Медленно, хищно.

Поиграем, мистер Асад.

Удаляю аватарку полностью. Не меняю, а именно стираю. И предыдущие тоже. Ни одного портрета, ни одного намёка. Пустота. Нет меня. Исчезла.

Потом набираю ответ. Спокойно, почти ласково, выстукивая каждое слово кончиками пальцев, будто глажу его по самолюбию:

Я: «Мужчина. Вы правы. Исправляюсь».

Отправляю и замираю. Внутри всё дрожит от предвкушения.

Ответ приходит мгновенно:

Mr. Asad: «Благодарю Вас, Тамара. Вы — мудрая девушка».

Я выдыхаю. И тут меня прорывает.

Сначала тихий, сдавленный хрип, а потом — настоящий, громкий, абсолютно бесстыжий хохот, от которого взлетают голуби на парковке, а официант за соседним столиком оборачивается и понимающе улыбается.

Я дрыгаю ногами под столом, как пятиклассница, получившая записку от мальчика. Мне дико, безумно, невыносимо весело. Потому что он не выкупает. Совсем. Он думает, я послушалась. Он думает, я признала его авторитет.

Господи, ну какой же смешной!

Я делаю большой глоток шампанского, захожусь новым приступом смеха и снова хватаю телефон.

Я: «Мудрая девушка никогда не станет перечить сильному мужчине», — печатаю я и добавляю в конце эмодзи с опущенными ресничками и румянцем. Смирение. Восточная покорная женщина. В конце концов, во мне грузинская кровь…

Пауза. Три точки в чате пульсируют, как сердцебиение.

Mr. Asad : «Я в Вас не сомневался».

Я чуть не давлюсь устрицей. Не сомневался! Он! ВО МНЕ! Боже, храни этих забавных моджахедов!

Mr. Asad : «Мне грустно видеть на Вашей аватарке две буквы. Вы исчезли». — Следующее сообщение приходит почти без паузы.

И тут я понимаю. Ему не всё равно. Ему правда важно, есть я там или нет. Он не просто делает замечание, он следит. Он заметил, что я удалила фото. Он ждал моего ответа.

Ладно, Алладинчик. Получи.

Листаю галерею. Миконос, Санторини, Москва, дача, сотни кадров. Вот это: я в белом свободном платье в пол и в серебряной блузе с пайетками. Руки закрыты, нет ни одного участка обнажённого тела. На фоне эгейского заката. Взгляд и томный и холодный одновременно. С лёгким вызовом. Идеально. Только лицо, осанка и королевская, непроницаемая отстранённость.

Ставлю на аватарку.

Я: «А так?» — спрашиваю я и жду.

Три точки. Длинная пауза. Он смотрит. Оценивает. Переваривает.

Mr. Asad : «Это приемлемо». — Наконец приходит ответ.

Приемлемо?! Я ему — королевский портрет, на котором я прекрасна, как «Мадонна» в современной интерпретации, я ему — эстетику, стиль, абсолютный вкус! А он — приемлемо?!

Я уже поднимаю руку, чтобы высказать всё, что я думаю о его оценочных суждениях, как приходит второе сообщение:

Mr. Asad : «У Вас очень красивые брови».

Я замираю.

Брови.

БРОВИ.

Я перечитываю. Потом ещё раз.

— БРОВИ? У ВАС ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ БРОВИ? — Не сдерживаясь, читаю вслух на весь ресторан.

Официант роняет салфетку. Кажется, даже голуби возмущены вместе со мной.

Я смотрю на телефон. Потом на своё отражение в тёмном стекле. Потом снова на телефон.

Он только что посмотрел на мою фотографию, где я воплощение женственности, элегантности и тайны, и всё, что он смог выдавить из своего арабского мозга — брови?

Ни «вы прекрасны». Ни «вам идёт этот цвет». Ни даже дурацкого, банального «красивая». Брови.

Пальцы зависают в миллиметре от экрана.

И ничего не печатаю.

Я просто откладываю телефон в сторону. Экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не отвечать. Чтобы он, если смотрит на экран с той стороны, видел только «онлайн» и тишину.

Заказываю третий бокал.

— У вас всё хорошо? — осторожно спрашивает официант.

— Лучше не бывает, — улыбаюсь я. — Просто меня только что назвали мудрой и похвалили брови.

Он не понимает, но вежливо улыбается.

Я смотрю на телефон, лежащий золотым прямоугольником на белой скатерти. Тишина. Никаких уведомлений. Только моё отражение в стекле бокала и это дурацкое слово, которое теперь застряло в голове, как заноза.

Брови.

Ну серьёзно? Из всех комплиментов, которые мне когда-либо делали — а их было великое множество, этот занимает почётное первое место в номинации «самый странный способ сказать, что ты смотрел на девушку дольше трёх секунд».

Я допиваю шампанское. Заказываю ещё.

Официант смотрит на меня с лёгким беспокойством, но я машу рукой: всё под контролем, я просто веду переговоры с арабским террористом, ничего личного.

Проходит пять минут. Десять.

Я делаю вид, что меня абсолютно не волнует, пишет он или нет. Я увлечённо ковыряю устрицу. Рассматриваю голубей и людей, снующих туда-сюда. Читаю вывески от скуки. Делаю глоток. Ещё один.

Пятнадцать минут.

— Да что же ты будешь делать, — произношу вслух, не выдерживаю и переворачиваю телефон.

Ноль сообщений.

Ну конечно. Сказал про брови и успокоился. Выполнил план по комплиментам на год вперёд. Теперь можно уходить в закат на своём верблюде.

Я с досадой отодвигаю телефон, и тут статус с «был недавно» меняется на «Mr. Asad печатает»…

Замираю. Смотрю, как пульсируют три точки, и понимаю, что внутри что-то ёкает. Предательски. Глупо. По-детски.

Быстро выхожу из чата и жду в общем списке.

Mr. Asad : «И мне неприятно, что весь Cavo Paradiso любовался Вашими бровями, Тамара. Когда Вы там были?» — Наконец прилетает сообщение.

Я перечитываю раз. Два. Три.

Неприятно. Ему. Неприятно. Что весь Cavo Paradiso — один из самых пафосных пляжных клубов на Миконосе — любовался моими бровями.

То есть он не просто знает это место. Он знает, что это за место. И ему неприятно.

Я чувствую, как внутри разливается что-то горячее и пузырчатое. Не шампанское. Азарт.

Вот это заявочка, Алладинчик.

Я: «На прошлой неделе. В субботу». — Пальцы сами набирают ответ.

Три точки. Пауза. Я почти вижу, как он там, на своей стороне, обрабатывает информацию. Сканирует. Просчитывает.

Mr. Asad : «Я тоже был на острове с друзьями в ту неделю. И в Cavo».

Я выдыхаю со смешком. Моджахед в Cavo Paradiso! Это как йети на Неделе моды в Милане. Неожиданно, но чертовски интригующе.

Я: «Серьёзно? И как же мы не пересеклись? Вы в каком отеле остановились?»

Пауза. Длинная. Подозрительная.

Mr. Asad : «Мы остановились не в отеле».

Не в отеле? А где? В хостеле? В палатке на диком пляже? Моджахед-хиппи с арафаткой и спальником за спиной? Бред. Он реально просто очень быстро гуглит, как и предполагала Аста.

Хотя забавно… Звучит как сюжет для независимого кино. «Девушка из Хамовников и бедуин с рюкзаком: любовь на Миконосе».

Я уже открываю рот, чтобы написать что-то едкое про хостелы и палатки, но следующее сообщение заставляет меня замереть:

Mr. Asad : «Не пересеклись, потому что не было на то Воли Всевышнего».

Я смотрю на экран. Потом в небо. Потом снова на экран.

Воля Всевышнего.

Он только что объяснил наше отсутствие встречи на Миконосе божественным провидением?!

Я выдыхаю. Потом начинаю смеяться. Тихо, потом громче, а потом уже в голос, до слёз, до колик в животе.

— С вами точно всё в порядке? — Спрашивает официант с графином воды в руках.

— Лучше не бывает, — всхлипываю я, вытирая глаза. — Я только что узнала, что Всевышний лично занимается моим расписанием.

Он кивает с таким лицом, будто здесь каждый день сидят девушки, которые обсуждают высшие силы с незнакомцами в телеграме.

Я: «Пришлите фотографии с Миконоса. Очень хочу посмотреть, как вы там отдыхали». — Набираю сообщение.

Ответ приходит мгновенно. Сухой, как песок пустыни:

Mr. Asad : «Я таким не страдаю».

Я фыркаю. Ах, он не страдает! Он выше этого! Его духовная практика не позволяет фиксировать моменты отдыха на камеру! Его моджахедская сущность не снисходит до селфи! Или он просто пиздабол!

Я: «Как жаль», — отвечаю я, сладко улыбаясь экрану.

Я: «А я так хотела посмотреть на Ваши брови».

Пауза.

И вдруг — фотография.

Я открываю фотографию. И у меня перехватывает дыхание.

Пустыня. Бесконечная, золотая, с барханами, уходящими в горизонт. И он. Стоит расслабленно, снова в своём национальном платье, но с той особой, хищной грацией, которая не даётся ни спортом, ни службой. С ней рождаются.

А на его руке — сокол.

Крупный, благородный, с тёмными глазами-бусинами и клювом, которым можно вскрывать консервы, но он явно предназначен для чего-то более изысканного. Птица сидит на кожаной перчатке, как министр на заседании правительства, и смотрит в объектив с таким грозным, снисходительным выражением, что мне на секунду становится не по себе.

Сокол. Настоящий.

Я знаю, что такие птички стоят как хорошая машина, а обученные — и как моя квартира. Их не дают напрокат. Чтобы иметь сокола, нужно быть кем-то.

А он стоит с этой птицей так, будто они команда. Будто сокол — это просто продолжение его руки, его взгляда, его породы.

Лица Алладина не видно совсем: бело-красная арафатка закрывает всё, кроме глаз.

Глаза.

Я смотрю в них и забываю, как дышать.

Они как у тигра. Хищные, жёлтые, с зрачками-точками. Он что, пользуется тушью и каялом? Или это природа так постаралась? Приближаю и пытаюсь понять, но тщетно. Моя бровь оценивающе подрагивает и я наконец оцениваю его брови. Чёрные, густые, безупречной формы.

Я смотрю на него. Смотрю на сокола, снова на него.

Птица смотрит так же, как хозяин. Тот же грозный, испытывающий взгляд. Та же порода.

Вот ты какой…

Я приближаю глаза. Отдаляю. Приближаю снова.

Это не моджахед. Это — человек, который привык, чтобы его боялись. Или боготворили. Который носит сокола на руке, потому что может. Потому что так принято в его мире.

Он становится загадочнее с каждой секундой. И мне это чертовски нравится.

Я делаю большой глоток шампанского. Потом ещё один.

В голове шумит, то ли от алкоголя, то ли от этого взгляда, который, кажется, видит меня даже через экран.

Господи, Тома. Ты влипла.

И тут я вспоминаю. Тренд. Мем. Я его даже сохранила. Хохотала до икоты, когда увидела.

Открываю галерею, нахожу видео. Под озвучку из фильма «Субстанция»: «Вы когда-нибудь мечтали стать лучшей версией себя?» — и там шейх в такой же бело-красной арафатке превращается в банку клубничного варенья с бело-красной салфеточкой в клеточку на крышке.

Идеально.

Я отправляю.

Две синие галочки.

Он смотрит.

Я жду.

Ещё секунда.

Mr. Asad был(а) недавно.

Тишина.

Я смотрю на экран. Потом на пустую тарелку из-под устриц. Потом на почти пустой бокал.

— Ну что ж, — говорю я в пустоту. — Кажется, шейху и эта шутка не зашла.

Я поднимаю бокал и смотрю на фотографию пустыни, которая всё ещё открыта в чате.

— За тебя, Асад! За твои брови! И за то, что Всевышний явно чувство юмора не отключал, когда создавал тебя таким.

Глава 12

Просыпаюсь от терпкого лимонного аромата роз и пения птиц и непроизвольно улыбаюсь. Потягиваюсь, распахиваю одеяло и делаю разминку прямо в кровати. Тело с благодарностью отзывается, и я тянусь за телефоном. Почти час дня, оказывается. Вот это меня вырубило на свежем воздухе. Просматриваю уведомления, новых нет. Удивительное дело. Я что, всем резко перестала быть интересной? Захожу в телеграм хотя бы новости почитать, но он не загружается. Захожу в Яндекс, в социальные сети и понимаю, что у нас нет интернета.

Вырубаю вайфай, мобильный интернет вообще не ловит. Приходится оперативно встать, умыться, одеться и отправиться на разборки. Блуждаю по дому и нахожу всех на веранде. Мама, брат и племянники что-то эмоционально обсуждают.

— Доброе утро! — Здороваюсь, присоединяясь к ним. — Или день! В общем, всем привет! Что с интернетом?

— Тома, — пыхтит Даня, — твоя маленькая вредная племянница в своём идиотском «Лайке» весь траффик просадила! У меня катка, а я без сети!

— Это твоя идиотская катка! — Взрывается Даша. — Я всего час сидела в «Лайке»!

— Ты врёшь! Ты с утра сидишь! — Затыкает её Даня. — Свои тупые видео снимаешь!

— Они не тупые! У меня тысяча подписчиков! — Надувается Даша.

— Тупейшие! Вот стукнет тебе десять, и тебе стыдно станет от твоего творчества!

Я дипломатично молчу, но согласна с ним на сто из ста. Просто не хочу поддакивать и быть Токсиньей Гиоргиевной.

— Так, всё, мне на работу пора, — трёт переносицу брат. Уверена, он уже мечтает смотаться от них и слушать навигатор, а не детский визг.

— А ты не опоздал? — Усмехаюсь.

— Начальство не опаздывает, оно задерживается, — улыбается мне брат.

— Ну отлично. Задержись ещё и купи нам в Истре новую симку, — смотрю на него с мольбой. — Маме интернетчики какой-то тупой тариф установили. Там даже дополнительный пакет купить нельзя.

— Вот сама съездий и купи. Дети ещё к внеклассному чтению не подступали. Как раз начнут читать, а ты проконтролируешь.

— У меня машины нет!

— Получи наконец права, — отрезает брат.

— Во-первых, у меня астигматизм. Во-вторых, тогда я не смогу пить вино, когда захочу.

— Вооот! С вина бы и начинала, — усмехается брат. — Зрение просто отмазка. Можно корректирующие очки или линзы носить.

— Вот сам их и носи, — огрызаюсь. — Мои большие красивые глаза эту пытку не выдерживают!

— Зачем они мне? У меня зрение стопроцентное!

— Потому что у тебя глазки маленькие!

— Так, — включается мама. — Ну какой вы пример детям подаёте? Как кошка с собакой! Тома, как маленькая, ей-богу! Недалеко от Дани с Дашей ушла.

— Потому что я не душнила взрослая! И потому они меня любят! Да, мелочь?

— Да, — хором заверяют дети.

— И вообще я своего брата люблю до безумия! Хоть сейчас ему сердце отдать готова.

— Не подмазывайся, — смеётся довольный брат. — Я не поеду тебе за симкой.

— Андрююююшенька! Любимый мой! Ну тебе что, жалко ради сестры сгонять в Истру? Я тебя очеееень люблю, — подхожу и обнимаю брата. — Пожалуйста!

Дети чувствуют моё настроение и тоже обнимают папу, умоляя купить нам сим-карту.

— Да что же ты будешь делать, — вздыхает брат. — Ла-а-а-адно!

Не успеваю я и глазом моргнуть, как брат с детьми быстро собираются и уезжают за благами цивилизации.

— Мамулечка, поухаживаешь за мной? — Ложусь на диван не в силах приготовить себе завтрак.

— Родила принцессу, — усмехается мама и убегает в дом.

Довольная перебираюсь за стол, когда мама подаёт мне завтрак. Наливаю себе кофе и с удовольствием накидываюсь на сыр из козьего молока с земляникой. Сыр тает на языке, ягода пахнет детством, а солнце нежно ласкает кожу.

Мама смотрит на меня и молчит. Это её коронный приём. Она не задаёт вопросы в лоб. Она просто ждёт, пока я сама начну говорить.

— Ничем не планирую заниматься, — говорю я, не дожидаясь. — Я хочу отдыхать. Я устала.

— Устала, — эхом повторяет мама. — От чего?

— От всего. От коллектива. От решений. От стен. От того, что всё время надо что-то делать, бежать, доказывать. Я впервые в жизни свободна. Школа, бакалавриат, магистратура, работа — всё без перерыва. Можно мне хоть одно лето порелаксировать?

— Можно, — соглашается мама. — Просто как-то всё резко изменилось. Илья, работа… Не скучно?

— Нет. Почему мне должно быть скучно?

— Но заниматься чем-то нужно.

— Зачем? Мне жить не на что? Я не знаю, чем хочу заниматься. Вот как раз отдохну и пойму. Тебе же не скучно.

— Я всю жизнь работала, — улыбается мама, — пока тебя не родила.

— Всю жизнь — это сколько? Лет десять? Уже двадцать пять лет наслаждаешься жизнью. Когда я была маленькая, я думала, что хочу быть как папа. Выросла, поумнела, теперь хочу, как мама.

Мама начинает звонко смеяться. Я вместе с ней.

— Том, — осторожно говорит мама, — может, пора к папе пойти работать?

— Нет, — вздыхаю. Вечный вопрос. — С Наной и Ирмой я работать не буду.

Мама опускает глаза. Я знаю этот взгляд. В нём старая боль, которую она никогда не выскажет вслух.

— Вы как чужие, — тихо говорит она. — Три сестры, а общения — ноль. Это неправильно.

— Я не собираюсь прорывать блокаду, мам. Им тридцать и тридцать пять. Они взрослые женщины. Если они до сих пор ведут себя как малолетки, обиженные на папу за развод, это не моя проблема. — Чувствую, как голос начинает дрожать. — Я что, виновата, что папа тебя полюбил и я появилась? Они могут злиться на него. Могут злиться на тебя. Но я тут причём?

Мама молчит и теребит салфетку.

— Да он даже не разводился. Никогда на Лиле женат не был. Ты права. Мы виноваты. Мы не смогли выстроить эту коммуникацию. — Мама смотрит куда-то в сторону, в сад, но я знаю, что смотрит сквозь него. — Я помню, как первый раз увидела Нану. Ей было десять. Такая воспитанная, красивая. Идеальная девочка. Я посмотрела и подумала: хочу такую же дочку. — Мама переводит взгляд на меня. — Вы так похожи. И не общаетесь.

— Я люблю Нану, — говорю я тихо. — И даже Ирму люблю, хотя она невыносима. Но мозолить им глаза я не буду. Не хотят общаться — не надо.

— Тебя это не ранит, Том?

— Нет. Они больше теряют. У меня есть брат, который меня любит, и я его люблю. Я не обделена. И Даня с Дашей.

— А Этери, Теона и Циала?

— Ну, у меня очень красивые племянницы, но сама понимаешь. Пусть у папы об этом голова болит. Я открыта, но навязываться и биться об стену не намерена.

Мама хочет что-то добавить, но в этот момент у неё звонит телефон. Она смотрит на экран, и лицо её мгновенно меняется. Глаза теплеют, губы расплываются в улыбке.

— Да, дорогой, — говорит она мягко и уходит в дом.

Я смотрю ей вслед. Половина второго. Папа звонит всегда ровно в половину второго. Чёткий, как швейцарские часы. Почти тридцать лет знакомы, двадцать лет, как не вместе, а они до сих пор разговаривают как влюблённые подростки. Это прекрасно и невыносимо одновременно.

Я не понимаю, как можно столько лет любить человека и при этом быть с ним в вечном статусе «всё сложно». Может, это и есть настоящая любовь? Не та, что в сериалах, с хэппи-эндом и свадьбой, а та, что не отпускает, даже когда всё уже кончилось?

Я откусываю сыр и жую. Думать об этом не хочется.

Возвращается брат с детьми. Даня с победным видом меняет в роутере симку и бросается к ноутбуку.

— Всё, теперь интернет есть. А Дашины устройства я заблокировал! Будешь читать! — Командирским тоном заявляет племянник своей младшей сестре.

— Сам читай! — Надувается Даша.

Я выдыхаю. Тишина кончилась.

Мой телефон тоже оживает, и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Я бросаю короткий взгляд и вижу наиболее интересное.

Mr. Asad.

Отошёл. Отошёл-таки от банки с вареньем. Осмелел. Нашёл в себе силы написать после того, как я превратила его в клубничный джем. Молодец, моджахед. Ценю. Улыбаюсь. Не могу сдержаться. Губы сами разъезжаются в стороны, как у дуры.

— Кто пишет? — Мамин голос раздаётся прямо над ухом. Она уже вернулась и смотрит на меня с непередаваемым выражением. Всё-то она видит.

— Никто.

— А чего так улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Тома, я всё вижу!

— Мам, это просто мем.

— Что такое «мем»? — Она поджимает губы. — Я таких слов не знаю. Совсем уже русский испохабили. Какой пример ты детям подаёшь?

— Потешная картинка, — шиплю я.

— Так бы сразу и сказала. Покажи.

— Да нечего показывать! — Взрываюсь. — Всё, я в сад, посмотрю, что там выросло!

Вылетаю на улицу, сжимая телефон в руке. Сердце колотится, как будто я только что убежала от погони.

Mr. Asad: «Тамара, здравствуйте! У меня к Вам срочная просьба!» — Читаю в предпросмотре.

Я замираю. Срочная. Просьба.

В груди разливается что-то тёплое и щекотное. Ну давай, Алладинчик. Удиви меня.

Я: «И какая же?»

Три точки. Пульсируют, дразнят.

Mr. Asad: «Пожелайте мне удачи. Каждая «встреча» с Вами мне её приносит».

Губы непроизвольно расплываются в улыбке. Я прикусываю губу, но бесполезно. Реабилитировался. Надо же. Учится. Прогресс.

Я: «И в чём же Вам нужна удача?»

Mr. Asad: «Я сейчас в казино. В Вегасе. Иду играть в покер».

Я перечитываю. Потом ещё раз.

Вегас. Казино. Покер.

Стоп. Что?

Я думала, он шахматист. А тут Вегас. Ладно. Допустим. Азартный бедуин-хиппи.

Я: «На деньги?» — Уточняю.

Mr. Asad: «Разумеется».

И меня как отрубает.

Разумеется.

Блокирую экран, сажусь на скамейку, и воспоминания вспыхивают одно за другим.

…Яхта. Французская Ривьера. Мне, кажется, было лет восемь. Лето, море, каникулы. Мама в белом платье, папа в льняном костюме и панаме. Со стороны открытка, а не жизнь.

А по факту кошмар.

Папа почему-то всё время исчезал.