Читать онлайн Вороний Утес бесплатно

Глава 1. До падения

Летнее утро в поместье Стоддардов начиналось с птичьего щебета. Их голоса проникали сквозь тонкие гардины спальни Сиенны, путаясь с ароматом садовой розы, что росла прямо под окном. Солнце стояло ещё низко и золотило росу на лужайке перед домом. Белый фасад усадьбы вспыхивал в первых лучах, окружённый кружевом теней от старых дубов парка.

Сиенна лежала, ещё не открывая глаз, и наслаждалась этими звуками – мирными и безмятежными. Рядом на полу у кровати тихо вздохнул её пёс, старый сеттер по кличке Брамбл. Он чутко сторожил покой хозяйки и сейчас лениво потянулся, скребя лапами деревянный пол, почуяв, что Сиенна пробудилась.

Через минуту она уже была на ногах. Прохладный паркет приятно холодил босые ступни – лето выдалось жарким, и утренняя свежесть радовала тело. Сиенна распахнула окно настежь. В комнату ворвался запах сирени и влажной земли. Вдалеке, за холмом сада, мерцала лента реки, сверкая под солнечными бликами. Девушка прищурилась на горизонт, где небо касалось дальних рощ. Там, далеко на западе, простиралось море – она знала это со слов отца. Губы Сиенны тронула мечтательная улыбка: когда-нибудь он обязательно отвезёт её к морю, и они будут гулять по берегу, собирая ракушки. Этой мечтой Сиенна жила с раннего детства.

Стук копыт по гравию дорожки вырвал девушку из задумчивости. Во двор въехал конный экипаж – возвращались отец и кучер. Доктор Эдвард Стоддард часто выезжал на рассвете в деревни округи навестить пациентов; Сиенна не всегда могла сопровождать его так рано, но зато всегда с нетерпением ждала его возвращения. Она набросила легкий утренний пеньюар и выбежала на крыльцо.

Отец уже спешился. Высокий худощавый мужчина лет сорока пяти, он казался моложе благодаря живости зелёных глаз и постоянной полуулыбке. Тёмно-русые волосы его тронула первая седина, придавая облику благородную строгость. Завидев дочь, доктор распахнул объятия. Сиенна бросилась ему навстречу, как в детстве, – хрупкая фигурка в белом халате утонула в надежных отцовских объятиях.

– Проснулась, птичка? – тихо спросил он, погладив ладонью её каштановые кудри. От отца пахло свежим утренним ветром и тонкой горчинкой табака – видно, покуривал в дороге трубку. Сиенна с благодарностью вдохнула родной аромат.

– Давным-давно, – ответила она с лукавой улыбкой, отступая на шаг и заглядывая ему в лицо. – Как поездка?

Доктор Стоддард устало улыбнулся и взял дочь под руку. Вместе они направились к дому, пока кучер уводил лошадей. Брамбл радостно вился вокруг, виляя хвостом и тычась мокрым носом в ладонь Сиенны.

– Пациентка чувствует себя лучше, – рассказывал отец. – Вовремя сменили повязки, горячка спадает. Думаю, к воскресенью будет плясать джигу.

Он лукаво подмигнул, и Сиенна тихонько рассмеялась. Ей нравилось, как отец умел любой беде противопоставить добрую шутку. Даже смертельно больные улыбались в ответ на его мягкий юмор – таков уж был его дар. Дар исцелять не только тело, но и душу.

В столовой их ждал завтрак. Дворецкий услужливо распахнул дубовую дверь. На столе дымился чайник, а рядом красовалась вазочка с клубникой – самая первая, только поспевшая в саду. Пока отец мыл руки после дороги, Сиенна разливала чай по фарфоровым чашкам. Она знала: вернувшись от пациентов, отец всегда думал сперва о чистоте. Он сменил пыльный дорожный сюртук на домашний и только потом сел напротив дочери.

– Знаешь, кого я встретил у переправы? – оживлённо заговорил он, отхлебнув крепкого чаю. – Старого Тоби Гилфора. Помнишь, он возил нас через реку зимой, когда мост смыло водой?

Сиенна кивнула: конечно, она помнит Тоби – улыбчивого рыбака с обветренным лицом. Тогда, два года назад, она страшно продрогла по пути, и Тоби снял свой плащ, чтобы укутать её, пока они переправлялись через бурный зимний поток.

– Он передал тебе подарок, – продолжил отец и достал из кармана небольшой свёрточек. Внутри оказалась раковина – крупная морская раковина нежно-жемчужного оттенка, отполированная водой до блеска. – Говорит, нашёл на ярмарке, сразу о тебе подумал. Мол, раз мисс Сиенна так мечтает о море, пусть у неё будет кусочек оного.

Сиенна осторожно взяла раковину на ладонь. Она была гладкая и прохладная, и если поднести её к уху, внутри слышался тихий шум прибоя. Глаза девушки вдруг защипало от нежности: и отец, и старый рыбак Тоби – все они знали про её заветную мечту. Мечту увидеть однажды огромную воду, бескрайний горизонт, ощутить солёные брызги на щеках.

– Какая красота… – прошептала она. – Обязательно поблагодари Тоби при случае.

Доктор Стоддард улыбался, наблюдая за дочерью. Он любил тайком баловать её – то книжку подарит, то редкий цветок для оранжереи достанет, то вот морскую раковину привезёт. Сиенна выросла без матери, мать умерла при родах, и отец старался заменить ей обоих родителей. Он воспитал в ней благородство и отзывчивость. Под его руководством Сиенна с юных лет помогала в лечебнице при усадьбе: перевязывала раны, раздавала лекарства деревенским детям. Доктор ласково называл её своей «сестричкой милосердия» – и впрямь, она была милосердна и трудолюбива, хоть и совсем юна.

После завтрака Сиенна отправилась по своим обычным делам. Утром она проверила запасы в кладовой и обсудила меню обеда с экономкой. В этот день гостей не ожидалось, и всё шло своим чередом. Отец ушел в кабинет просмотреть записи в журнале пациентов.

Ближе к полудню у чёрного крыльца дома раздался тревожный лай Брамбла. Сиенна как раз несла кухарке пучок свежего укропа из огорода и вздрогнула от резкого лая. Собака бросилась к двери, царапая её, пока слуга не распахнул створку. На пороге стоял молоденький помощник из сельской клиники доктора – запыхавшийся, белый как полотно.

– Мисс, там… сэр… – лепетал он, хватая ртом воздух. – В лечебнице… Беда!

Сиенна не помнила, как добралась туда. Кажется, уронила пучок укропа прямо на дорожке и молнией побежала вслед за пареньком, а Брамбл гнался следом, жалобно поскуливая. Усадебная лечебница располагалась всего в четверти мили от дома, на краю деревни, – небольшое одноэтажное здание с выбеленными стенами, где отец бесплатно принимал больных крестьян. Обычно там дежурила сиделка, но сегодня утром отец ещё не успел заглянуть туда после поездки. Сердце Сиенны ухало где-то в горле, страх сжал грудь: что могло случиться?!

У крыльца лечебницы уже толпились люди – несколько селян и двое констеблей. Все расступились перед девушкой. Она вбежала внутрь – и почти сразу почувствовала запах крови. Резкий, железистый дух ударил в ноздри, смешиваясь с пряным ароматом лавандовой настойки, которой отец обычно дезинфицировал инструменты. Пол приёмной был забрызган тёмными каплями. На столе опрокинулась стеклянная банка – вероятно, та самая с пиявками, которые отец держал для кровопускания. По деревянной столешнице растекалась мутная вода, в которой извивались несколько пиявок, сбежавших на пол. Но Сиенна едва это замечала – всё её внимание устремилось в дальний угол, где возле стены склонились люди.

Там, на полу, лежал её отец.

– Отец! – голос сорвался у неё с губ почти беззвучно.

Она кинулась через комнату. Констебль попытался преградить ей путь, но Сиенна вырвалась. Она упала на колени рядом с распростёртым телом. Доктор Стоддард лежал навзничь, голова неестественно запрокинута. Глаза закрыты; на виске пульсировала жилка – он был жив! Но всё его тело заливала кровь – алая, липкая, она пропитала сорочку на груди и расползлась огромным чёрным пятном. Кровь продолжала сочиться из глубокой раны под рёбрами. Отец судорожно сжимал окровавленные бинты, будто пытался сам себе зажать рану.

– Нет… нет, нет… – Сиенна в панике прижала дрожащие ладони к этой ране, стараясь остановить кровь. Горячая влага сразу залила ей пальцы, хлынула меж них. Отец тихо застонал. – Папа, держись… Прошу…

Мир перед глазами пошатнулся. «Этого не происходит… не может быть…» – билась в голове отчаянная мысль. За спиной слышались голоса, кто-то метался взад-вперед, но Сиенна ничего не различала. Вся вселенная сузилась до её окровавленных рук, отчаянно пытающихся удержать жизнь, уходящую из дорогого ей человека.

Доктор Стоддард открыл глаза. В них плескалась мука, но, увидев лицо дочери, он попытался улыбнуться сквозь мучение.

– Сиенна… – его голос был едва слышен. Губы совсем побелели. – Доченька… всё хорошо…

– Прошу, не говори… Надо остановить кровь… – сбивчиво выдохнула она и оглянулась в поисках помощи. Сиделка уже принесла таз с водой и чистые полотна. Констебль, тяжело дыша, держал в руках окровавленный нож – орудие преступления. На лезвии всё ещё поблескивала густая тёмная жидкость, смешанная с чем-то – видимо, нападавший тоже был ранен.

– Кто?! – выдохнула Сиенна, лихорадочно наматывая полотенце на рану. – Кто это сделал?!

– Бродяга… – ответил один из селян, мявшийся у двери. – Раненый пришёл, сэр его перевязывать стал, а тот взял да ножом… Господи помилуй…

Дальнейшие слова утонули в гуле в ушах. Сиенна поняла: отец, как всегда, хотел помочь – перевязывал рану незнакомцу, а тот… может, был не в себе или задумал грабеж. Это уже не важно. Важно одно: он ударил доктора ножом, а потом скрылся. Констебли уже погнались ловить злодея, но будет ли толк?

Руки Сиенны тряслись, несмотря на всю её волю. Бинт мгновенно промок кровью, горячие струи текли по её запястьям до локтя. Отец вдруг застонал сильнее, грудь его судорожно вздымалась – и внезапно выгнулся, захрипел. Лицо его исказилось в предсмертной боли.

– Отец! – вскрикнула Сиенна. Она обхватила его, поддерживая голову. – Папа… папочка, прошу…

Доктор открыл глаза в последний раз. Слабеющим движением он накрыл руку дочери своей окровавленной ладонью. Пальцы на миг сжали её дрожащую руку.

– Живи… Сиенна… – хрипло выдохнул он. Багровая пена показалась у него на губах. – Не… кори… себя… Не… бойся…

Он захлебнулся собственной кровью. Тело вздрогнуло в последней судороге – и обмякло на руках у Сиенны.

Мир остановился. Сиенна застыла, уставившись на то, как погас свет в дорогих глазах. Взгляд отца остался открытым, но уже пустым. Губы приоткрылись, словно хотели ей что-то сказать – но уже никогда не скажут.

Она не сразу поняла, что это именно она кричит. Тишину лечебницы разрезал пронзительный крик, полный ужаса и боли, и лишь когда сильные руки констебля осторожно потянули её назад, Сиенна осознала, что кричала она сама, захлёбываясь рыданиями.

Дальше всё было как в дурном сне. Люди, лица, слова – всё смешалось. Сиенна не помнила, как её отвели прочь от бездыханного тела отца, как усадили на скамью у стены. Она смотрела на свои руки – они дрожали и были красными от крови, и она никак не могла понять: неужели это кровь папы? Того самого доброго доктора, который столько чужих ран залечил… а теперь его самого никто не спас… Сынишка мельника подскочил с кружкой бренди – она жадно выпила, почти не чувствуя вкуса. Потом её, будто в забытьи, довели до дома. Словно во сне, она видела, как служанки и экономка плачут, закрываясь платками, как старый дворецкий с каменным лицом раздает тихие распоряжения. Брамбл выл под дверью спальни, чуя непоправимое горе.

День похорон Сиенна помнила тоже смутно. Над открытой могилой у церкви она стояла окаменев, выплакав все слёзы ещё в ту страшную минуту в лечебнице. Капли дождя стекали по чёрному крепу её траурного платья, сливаясь с одинокими слезами на подбородке. Казалось, вместе с отцом в могилу опустилась и часть её самой – самая жизнерадостная, светлая часть.

Но впереди ждали новые удары. Вскоре после похорон объявились кредиторы. Оказалось, милосердный доктор Стоддард ещё при жизни заложил имение ради денег на содержание клиники и помощь беднякам. Долги оказались огромны. Сиенна ничего не смыслила в финансовых делах; поверенный от души сожалел, передавая ей официальные бумаги, но суть их была неизменна: всё имущество, включая дом, землю и даже отцовскую библиотеку, предстояло продать с торгов для покрытия долгов.

Она пыталась бороться – умоляла об отсрочке, предлагала выплачивать постепенно из скромных средств, что у неё оставались. Но то были гроши, которых хватило лишь на похороны. Вскоре в усадьбу явились незнакомые люди, началась опись имущества. По дому, ещё недавно бывшему их тихой гаванью, бродили чужаки: перекладывали, оценивали родные вещи, лепили сургучные печати на мебель.

Сиенна чувствовала себя призраком в собственном доме, где каждая мелочь дышала воспоминаниями. Вот на этой террасе они вечерами пили с отцом чай, а теперь по ней грубо проносят ящики для вывоза утвари. Вот камин в гостиной, где прошлой зимой они жарили каштаны в рождественскую ночь, а теперь чужие руки снимают с каминной полки фамильные часы – те самые, что дедушка Сиенны получил когда-то из рук короля.

И ничего нельзя сделать. Закон и долг были сильнее их горя.

Последнюю ночь перед отъездом Сиенна почти не спала. Она бродила по опустевшим залам, прижимая к груди единственную спасенную ценность – медальон с портретом матери да кольцо отца, которые слуги тайком вынесли для неё, пока приставы инвентаризировали вещи. Брамбл всё ходил за ней следом, тихо скулил, чувствуя её отчаяние. Девушка гладила пса по голове, шептала ласковые слова, извинялась сквозь слёзы, что ничем не может его успокоить. Пёс внимательно заглядывал ей в лицо и тихо повизгивал, словно спрашивал: что случилось, почему хозяйка плачет?

Наступило утро прощания. У ворот поместья ждал наёмный экипаж, готовый отвезти мисс Стоддард в Лондон. Ей удалось продать пару нарядов и безделушек, чтобы оплатить дорогу. Ехать предстояло несколько дней по почтовым трактирам, и времени на раздумья не оставалось. Да и ехать, по правде, было особенно некуда: единственная старшая сестра матери жила на севере Англии и давно прервала связь с семейством. Ближе никакого пристанища, кроме пыльного и шумного Лондона, не находилось. В огромном городе хотя бы можно затеряться и попытаться найти работу.

Сиенна стояла на крыльце, обхватив себя за плечи, и не могла заставить ноги сдвинуться к экипажу. Всюду вокруг был её дом – вековые дубы в парке, клумбы, где они вместе с отцом сажали тюльпаны, старый колодец, над которым она смеялась, глядя на своё отражение в детстве. Всюду жили тени воспоминаний – такие живые, недавние. Ей казалось, стоит протянуть руку, и она снова увидит отца, выходящего из-за угла дома с книгой или в соломенной шляпе…

– Мисс… пора… – тихо напомнил старый дворецкий, стоявший с дорожным чемоданчиком позади. Она собрала с собой совсем немногое – одно скромное платье, пару книг да немного белья. Всё остальное отныне ей не принадлежало. Даже Брамбла Сиенна не могла забрать: вести большого пса в нищету лондонских трущоб значило обречь его на муки. Дворецкий договорился пристроить Брамбла к местному викарию, у которого имелась усадьба с псарней. Там пёс будет сыт и в безопасности.

«Как же так, Брамбл… прости…» – беззвучно рыдая, Сиенна опустилась на колено рядом с любимцем. Тёплый пёсий нос ткнулся ей в щеку, слизывая соленые дорожки. Брамбл непонимающе смотрел и всё вилял хвостом, но чувствовал неладное. Она обняла пса за шею, утыкаясь лицом в мягкую рыжеватую шерсть. Брамбл заскулил, метнулся за ней, когда она поднялась, – псина упиралась, не желая отпускать хозяйку. Пришлось дворецкому тихонько свистнуть, отвлекая животное. Пёс замер, дрожа, и позволил незнакомому кучеру взять себя на поводок.

Сиенна отвернулась, не в силах смотреть, как её последнего друга уводят прочь.

Вскоре она уже сидела в экипаже. Колёса тронулись, мелко задребезжали по гравию. За окном медленно поползла назад крона аллейных вязов, исчезли распахнутые ворота… На прощание Сиенна бросила взгляд на свой родной дом. В пустых окнах дрогнула занавеска, точно сама усадьба махнула ей на прощание. И что-то у неё внутри оборвалось окончательно.

Глава 2. Улей

Она очнулась от тяжелого, беспокойного сна. Сердце её колотилось – в ночи ей снова мерещилась кровь, слышались крики… Она резко села на узкой кровати, пытаясь унять дрожь в теле. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как рухнула её прежняя жизнь, но кошмары не отпускали по ночам. Днём она ещё могла держать лицо неподвижной маской, но ночью память выпускала на волю призраков.

Сиенна провела ладонью по лицу, отгоняя наваждение. Комната едва освещалась скудными лучами рассвета, пробивавшимися через щель в ставнях. Тесная комнатушка с низким потолком – вот её нынешнее пристанище. На стенах – пятна сырости да трещины в штукатурке; в углу – видавший виды сундук, рядом шаткий стул у крохотного туалетного столика. Над столиком – овальное зеркальце, где сейчас смутно отражались широко распахнутые глаза Сиенны.

Откуда-то снизу доносились звуки: кашель старой соседки, хлопанье дверью. Дом, где она снимала эту комнату, был старым и шумным. Доски пола скрипели при каждом шаге; через тонкие стены доносились обрывки чужих разговоров. Здесь ютились сразу три семьи, помимо неё: лавочник с женой внизу, вдова-прачка с детишками на чердаке и постоянно скандалящая парочка в соседней каморке. По вечерам дом наполнялся запахом дешевой стряпни, табачным чадом и криками младенцев. Но выбирать не приходилось – эта комната стоила всего пару шиллингов в месяц и находилась недалеко от её новой работы.

Сиенна взяла себя в руки. Время вставать – впереди предстоял долгий день. Она умылась холодной водой из кувшина, пытаясь смыть липкий след ночного ужаса. В зеркале на миг появилось её лицо: оно чуть осунулось за эти месяцы, черты заострились. Большие зелёные глаза казались огромными на побледневшем лице. Когда-то нежный румянец играл на её щеках, а теперь кожа была почти прозрачной. Сиенна не тратила деньги на румяна или пудру – да и ни к чему. Она туго заплела свои густые каштановые волосы в низкий узел и надела строгое тёмно-синее платье для работы.

Когда она только приехала в Лондон, на руках у неё было совсем мало средств – лишь те несколько фунтов, что удалось выручить с продажи уцелевших драгоценностей. Первое время пришлось туго: город встретил её холодно и враждебно. Огромный, равнодушный улей, где никому до неё не было дела. Сиенна неделями скиталась по улицам, тщетно пытаясь найти место гувернантки или компаньонки – но везде требовали рекомендации, которых у неё не было. Голод уже начал подступать; мысли становились всё мрачнее.

Она снимала крохотную каморку при дешевом пансионе на окраине – сырой чердак с одной узкой койкой. Ночами, когда город утихал, Сиенна лежала в темноте без сна. Лишь тогда она позволяла себе беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в потрёпанную подушку, чтобы никто не услышал. В такие часы боль утраты накатывала с нестерпимой силой. Перед внутренним взором вставала отчётливая картина: вот отец, живой, улыбается ей при свете камина, произносит ласковое слово… и тут видение смывалось алым потоком крови. Сиенна кусала угол рваного одеяла, заглушая рыдания. В пальцах она сжимала медальон с портретом матери и отцовское кольцо, чудом у неё сохранившиеся. Эти две безделушки были теперь всем её наследством и единственным утешением.

«Как мне жить дальше? Зачем?» – спрашивала она себя в отчаянии, раз за разом не находя ответа в пустоте ночи. Так продолжалось до тех пор, пока слёзы не иссякали, оставляя после себя страшную усталость. Но каждое утро Сиенна заставляла себя подняться. Пережив ещё одну ночь, она решила жить назло судьбе, хотя бы из упрямства и в память об отце. Она твёрдо дала себе слово, что не опустится до протянутой руки и не обратится в жалкую нищенку на паперти.

По вечерам Сиенна видела оборванных женщин на обочинах дорог и думала, что и её может ждать та же участь – стать одной из тех сломленных теней, выпрашивающих у богатых господ жалкие монетки или продающих себя за кусок хлеба. Или ещё хуже – угодить в работный дом Святого Луки на Кингс-роуд, куда свозили обездоленных женщин.

Но судьба оказалась чуть милосерднее. Однажды утром, проходя мимо модного квартала неподалеку от Слоун-сквер, Сиенна заметила вывеску: «Салон миссис Роузи – причёски, парики, модные шляпы». Под вывеской стояла молодая девушка и болтала с разносчиком, смеясь звонким голосом. Сиенна невольно остановилась – сама не зная зачем. Девушка перехватила её взгляд. Это была Полли – так Сиенна познакомилась со своей будущей подругой.

Полли Эванс оказалась ученицей, работавшей в салоне миссис Роузи. В тот день она ждала на крыльце хозяйку, а увидев бесконечную грусть на лице незнакомки, не выдержала и первой завела разговор. Сиенна смутилась – она не привыкла обсуждать свою жизнь с посторонними, – но в лучистых карих глазах Полли было столько участия, что вскоре девушка призналась, что отчаянно ищет работу и что всё без толку.

– А ты приходи к нам в салон, – вдруг выпалила Полли, окинув оценивающим взглядом скромное, но опрятное платье Сиенны и её аккуратно уложенные волосы. – Миссис Роузи как раз нужна помощница!

Сиенна опешила: она никогда не думала о работе мастерицы-парикмахера. Конечно, в детстве её увлекало наблюдать, как горничные укладывают ей локоны, а позже она и сама научилась искусно заплетать косы – на балах её причёски хвалили подруги. Но работа в салоне? Это значило служить тем самым светским дамам, среди которых она когда-то вращалась…

Однако гордость пришлось проглотить. В тот же день Сиенна пошла с Полли к миссис Роузи. Хозяйка салона, дородная рыжеволосая дама в кричащем шёлковом платье, сперва подозрительно встретила новую соискательницу – косо глянула на чересчур благородную осанку гостьи и на чуть устаревшие, но качественные пуговицы на её лифе. Однако стоило Сиенне принять смиренный вид, потупить глаза и тихо, почтительно заговорить, миссис Роузи смягчилась. Она потребовала от Сиенны показать свои умения: уложить на манекене сложный парик. Сиенна справилась с неожиданным испытанием ловко, уложив волосы не хуже придворного мастера – она запомнила этот навык, когда модистка её матери трудилась над пышными париками для балов. Миссис Роузи осталась довольна и приняла девушку на испытательный срок.

Каждый будний день она вставала чуть свет и пешком отправлялась из своей лачуги в Челси до салона, находившегося ближе к фешенебельному Вест-Энду. Путь был неблизкий: сначала по узкой улочке мимо ряда лавок и пекарен (оттуда по утрам тянуло ароматом свежего хлеба), затем через шумную торговую площадь, где уже сновали тележки с овощами, а крики разносчиков сливались в хаос. Далее предстояло пересечь широкий проспект, вдоль которого высились особняки с коваными оградами. Здесь мостовая была чище, и по утрам тянулась вереница экипажей, развозивших господ по делам. Сиенна, кутаясь в тонкое пальто, старалась держаться ближе к обочине. Ещё пара поворотов – и вот знакомая вывеска салона. Она всегда приходила одной из первых, задолго до открытия, чтобы прибрать приёмную, растопить маленькую печь зимой или развесить сушиться вымытые полотенца летом.

Салон миссис Роузи занимал два небольших смежных помещения на первом этаже дома. В одном располагалась собственно парикмахерская – вдоль стен стояли кресла и туалетные столики с трюмо, а на полках поблескивали инструменты: железные щипцы для завивки, щётки, гребни, баночки с помадой, коробочки с пудрой. Тут же на боковых столиках возвышались манекены с париками всех оттенков и фасонов. В воздухе витали смешанные запахи – цветочные помады для волос, рисовая пудра с ароматом ириса, и лёгкий привкус горелого рога от нагретых на огне щипцов для завивки. В соседней комнате за ширмой шла торговля готовыми шляпками и лентами – там хозяйничала компаньонка миссис Роузи. Сиенне же надлежало помогать именно в парикмахерской.

Вскоре являлась и сама Полли – всегда чуть запыхавшаяся и лохматая. Она жила неподалеку, с родными на Черчилл-стрит, и вечно выбегала из дома в последний миг, дожёвывая на ходу сладкую булку. Полли была круглолицей, курносой и веснушчатой девицей девятнадцати лет – полной противоположностью статной, утончённой Сиенне. Она всюду сновала, болтала без умолку, часто смеялась. Поначалу Сиенну слегка утомляла эта беспечная болтушка, но постепенно она прониклась искренней добротой Полли и даже полюбила её громкий, заливистый смех.

– Сиенна, дорогуша, ты опять первая примчалась! – весело воскликнула Полли в одно из таких утр, бросая шаль на крючок. – Уже и пол подмела, гляди-ка! Ах, будь у меня твоя расторопность да педантичность, миссис Роузи бы меня, поди, на руках носила!

Сиенна лишь улыбнулась краешком губ – похвала подруги её смущала. Она не считала свой труд чем-то особенным, напротив: старалась быть безупречной, чтобы ни у кого не возникло повода её упрекнуть. Прошлое научило её, что лишний раз привлекать внимание опасно. Поэтому она держалась тихо, но выполняла поручения усерднее других.

День начинался обычно с наплыва клиенток ближе к полудню. А пока было время приготовить всё необходимое. Сиенна разложила чистые льняные полотенца и салфетки, заранее сбрызнутые душистой водой. Из кабинета миссис Роузи уже пахло крепким кофе и слышался скрип её пера – хозяйка разбирала счета. Полли, болтая без умолку, наклонилась к зеркалу поправить кружевную оборку чепца:

– Представляешь, вчера встречаю мистера Смайта – ну, парикмахера из соседней цирюльни. Говорит, нынче дамы всё чаще коротко стричься хотят, мода пошла французская, под мальчика! – Полли фыркнула. – Будто им своих локонов не жаль. Я бы ни за что так волосы не обрезала, хоть бы сама королева велела.

Сиенна рассеянно слушала, протирая гребни и щётки. Ей было известно: во Франции после революции некоторые молодые модницы начали носить короткие стрижки «а-ля Титус» – в память о гильотине, говорили. До Англии тоже докатились эти веяния. Но основные клиентки их салона – солидные леди средних лет – придерживались привычных объёмных причёсок. Вон целый ряд напудренных париков выстроился на полке в ожидании своих владелиц, хотя налог на пудру, введенный парламентом, заставил многих отказаться от этих громоздких сооружений. Теперь пудреный парик стал скорее роскошью: каждая дама, желающая щегольнуть белоснежной башней волос, платила в казну за это по целой гинее ежегодно. К счастью для салона миссис Роузи, в Лондоне находились приверженцы и старой, и новой моды – а значит, у них были и заказчицы на напудренные букли, и на более скромные укладки.

Чуть позже в зал потянулась клиентура. Первыми пришли две сестры-близняшки, жёны богатых коммерсантов. Они являлись каждую неделю привести в порядок локоны и посплетничать всласть. За ними подъехала полноватая старая виконтесса с юной внучкой. Началась обычная суета: кресла заняты, Полли хлопочет вокруг одной дамы, возится с бантами, Сиенна аккуратно расчёсывает седые кудри виконтессы, стараясь не дёргать лишний раз. Миссис Роузи курсирует по залу, покрикивает для порядка, но в целом довольно облизывает губы – клиентов сегодня много, доход идёт.

Сиенна работала сосредоточенно и молча, лишь изредка вставляя слово по делу. Клиенткам это нравилось: она никогда не болтала лишнего, не встревала в разговоры, но если к ней обращались – отвечала учтиво и с достоинством. Некоторые даже поначалу принимали её за благородную даму, спустившуюся со своего Олимпа по капризу. Однажды виконтесса, чьи волосы укладывала Сиенна, прямо спросила:

– Детка, а ты не дворянского ли рода часом? Уж больно манеры у тебя тонкие.

Сердце Сиенны тогда едва не замерло. Она опустила глаза и ровным голосом солгала, что, дескать, нет, просто добрая прежняя хозяйка воспитала её как компаньонку своей дочери, вот оттуда и взялись хорошие манеры. Виконтесса, кажется, удовлетворилась ответом, но кивала ещё долго, приговаривая: «Видно, видно, благородство в крови…»

После того случая Сиенна стала ещё осторожнее. Она нарочно старалась говорить проще, не употреблять слишком уж грамотных оборотов речи при клиентках, чтобы никто больше не заподозрил в ней бывшую аристократку. Ей не нужна была ни их жалость, ни, тем более, насмешки. Кто знает, может быть, кто-то из них и слыхал о семействе доктора Стоддарда – хотя он и не был широко известен за пределами своего графства. Мир тесен, а Сиенна жила в постоянном страхе быть узнанной.

Впрочем, чаще дамы были поглощены собой и своими разговорами. Пока Полли болтала с молодыми жёнами коммерсантов об их нарядах, Сиенна внимала неторопливому монологу виконтессы. Та изливала ей душу, как доверенной камеристке: жаловалась на ревматизм, на непочтительных слуг, на внучку, которая будто бы крутит роман с «неподходящим человеком». Сиенна кивала, поддакивала в нужных местах, но главным образом следила за прядями: аккуратно накручивала локоны на горячие щипцы, время от времени окропляя волосы ароматной водой, чтобы завиток держался. Влажные пряди шипели под раскалённым металлом, источая пар с запахом розового масла.

Полли временами бросала на подругу восхищённые взгляды – её поражало, с какой невозмутимой выдержкой Сиенна может часами выслушивать барские причуды, ни разу не закатив глаз. Сама Полли пару раз едва не нагрубила капризной миссис Бланд, которая всё вертелась и критиковала каждую шпильку. Но Сиенна, улучив момент, мягко перехватила у подруги инициативу: подошла к привередливой даме со столь ласковой улыбкой и с такой искренней похвалой заправила тот самый непокорный локон, что миссис Бланд сразу подобрела. Впоследствии клиентка ушла, оставив щедрые чаевые именно «этой чудо-мастерице». Полли потом шутливо бухнулась перед Сиенной на колени:

– О, спаси и сохрани нас, ледяная королева! – лепетала она нарочито патетично. – Твоему терпению сами ангелы бы поучились.

Сиенна тогда вспыхнула и велела подруге не молоть вздора. Но в глубине души понимала: её невозмутимость – это щит, за которым она прячет израненное сердце. Если дать волю чувствам – она может просто развалиться, сгореть от хранимого внутри горя. Лучше уж быть снаружи «ледяной», чем открыть эту бездонную прорву боли.

К вечеру поток посетительниц иссяк. Последней была нервная молодая девушка, которой на завтра предстояло идти под венец: весь салон засиделся допоздна, сооружая ей сложнейшую причёску с жемчужными шпильками. Когда наконец дверь за ней закрылась и миссис Роузи, подсчитав выручку, удалилась в свой кабинет, Сиенна, вымотанная, присела на стул. Спина ныла от целого дня на ногах, пальцы блестели от воска и цветочной помады для волос. Полли, и та выглядела утомлённой – редкое дело, обычно она порхала как птичка до самой ночи.

– Уф-ф, – девушка плюхнулась на пол, скинув туфли, и принялась массировать себе ступни. – Ну и денёк… Зато денежный, глядишь, миссис Роузи, авось, премию нам выпишет.

Сиенна слабо улыбнулась, снимая осыпанный срезанными волосками белый передник. Премия её мало волновала – главное, что работа есть. Этого было достаточно, чтобы жить. По крайней мере, чтобы не голодать и платить за жильё. О другой роскоши она не смела мечтать.

Полли тем временем, отдохнув минутку, вскочила на ноги.

– Сиенна, а пойдём ко мне, – предложила она внезапно. – Ма говорит, рыбный пирог испекла, а им с папой не съесть вдвоём. И котятки наши уже глазки открыли – посмотришь, чудо ведь!

Сиенна знала, что семья Полли жила бедно, но дружно. Ей всегда было тепло от этих приглашений, но сегодня на посиделки не осталось ни капли сил.

– Спасибо, Полли, в другой раз, – как можно мягче отказалась Сиенна. – Сегодня я слишком устала, лучше сразу лягу. Передай привет твоим родителям.

Полли надулась было, но тут же переключилась:

– Ну ладно… Тогда хотя бы завтра приходи пораньше – я принесу тебе яблочного пудинга, мама обещала дать с собой. А не придёшь – сама съем! – пригрозила она пальцем, снова улыбаясь.

Они вышли из салона вместе, заперев за собой невысокую дверь и повесив табличку «ЗАКРЫТО». Сумерки уже сгустились, на западе полыхал малиновый закат. Полли свернула к себе на соседнюю улочку, помахав на прощание. Сиенне же предстояло идти дальше – возвращаться в Челси. Её ждала пустая съёмная комната и, пожалуй, миска жидкой похлёбки, оставшаяся с утра.

Глава 3. Мадам

Новость о визите высокопоставленной особы достигла салона за день до её появления. Миссис Роузи самолично объявила утром, поправляя на носу пенсне:

– Завтра к полудню ожидается мадам де Шарне. Все должны быть начеку.

Этот лаконичный приказ произвёл впечатление: Полли сделала большие глаза и потом битый час донимала Сиенну расспросами, кто такая эта мадам. Сиенна лишь пожимала плечами – ей это имя ничего не говорило. Но, судя по тому, как разволновалась обычно невозмутимая миссис Роузи, гостья была непростой. Позже из обмолвок хозяйки Сиенна поняла: речь о вдовствующей маркизе, недавно прибывшей в Лондон из Франции. «Влиятельная, богатая дама, сообщают газеты», – шепнула компаньонка миссис Роузи, спешно закрывая дверь перед носом любопытной Полли.

На следующий день всё шло своим чередом, однако ближе к полудню миссис Роузи разогнала зазевавшихся учениц и велела Сиенне готовиться лично обслужить важную гостью. Полли помогала ей причёсываться, шёпотом охая:

– Маркиза! Вот бы она чаевых тебе отвалила, Си! А вдруг она тебя к себе горничной позовёт? Ты бы пошла? Жить во дворце каком-нибудь… эх!

Сиенна ничего не ответила. Мысль о том, чтобы снова оказаться среди знати, да ещё на службе, вызывала у неё тяжёлый ком в груди. Нет, она теперь совсем из другого мира.

Ровно в назначенный час к дверям салона подкатила чёрная карета с гербовым вензелем на дверце. Полли, прильнув к окошку, возбуждённо залопотала:

– Едет, едет! Божечки, какая карета… Лакей высаживает… О-ох, смотри, Сиенна, – сама…

Дверной колокольчик звякнул. Сиенна, уже стоявшая в приёмной, склонила голову в почтительном полупоклоне. В салон вплыла высокая дама лет под шестьдесят – хотя точный возраст её угадать было трудно, она выглядела как прекрасно сохранившаяся камея. Лицо тонкое, бледное, с отчётливо вылепленным профилем. Волосы убраны в высокую причёску под кружевным чепцом, несколько серебристых локонов выбились у висков. Одета дама была богато, но со вкусом: тёмно-бордовое платье из тяжёлого шёлка, отделанное чёрным кружевом, поверх накинут меховой палантин. На груди – брошь с крупным рубином. Она вошла уверенно, скользнув цепким взглядом по обстановке. Казалось, вся комната разом стушевалась перед её холодным величием.

Миссис Роузи юркнула вперёд, раскланиваясь:

– Ваша светлость, рады приветствовать… Для нас честь… Прошу присесть, мадам.

Маркиза де Шарне слегка кивнула, позволяя проводить себя к лучшему креслу у окна. В её движениях сквозило нетерпение, она опустилась на сиденье так, будто снисходила до трона. Лакей, вошедший следом, чинно застыл у двери.

– Я распорядилась, чтобы на это время вы не принимали других посетителей, – сообщила дама тихим голосом, в котором слышался лёгкий иностранный акцент. – Я рассчитываю на уединение.

– Разумеется, мадам, как прикажете, – заторопилась миссис Роузи и тут же послала Полли проследить, чтобы никто посторонний не вошёл.

Сиенна стояла рядом со столиком, стараясь не встречаться напрямую взглядом с высокой гостьей. Но маркиза сама повернула к ней голову и чуть приподняла тонкие брови.

– А это, полагаю, и есть та самая умелица, о которой вы мне писали? – спросила она у миссис Роузи, кивая на Сиенну.

– Да, да, мадемуазель Сиенна – мой лучший мастер, – закивала хозяйка. – Она сделает всё в лучшем виде, можете не сомневаться.

Маркиза изучающе оглядела Сиенну с ног до головы. Девушка ощущала на себе этот взгляд – от него по спине у неё пробежал неприятный холодок, как от неожиданного прикосновения. Будто её оценивали, взвешивали что-то в уме.

– Что ж, посмотрим, – проговорила наконец дама. – Надеюсь, вы не разочаруете.

Миссис Роузи заулыбалась ещё шире и уступила инициативу Сиенне: мол, приступай.

Сиенна осторожно начала работу. Маркиза желала обновить укладку волос – распустить прежние локоны и завить их заново. Сняв чепец, мадам де Шарне позволила Сиенне прикасаться к своим волосам. Они оказались неожиданно длинными и густыми для её возраста, хоть и почти полностью серебристыми. Косы были смазаны душистой лавандовой помадой и обильно припудрены крахмальной мукой. Видно, маркиза не поскупилась заплатить налог, чтобы по-прежнему носить пудру в волосах, невзирая на новые веяния.

Работая щётками и гребнями, Сиенна старалась проявлять максимум внимания и деликатности. Маркиза молчала, лишь изредка коротко выдыхала, когда девушка случайно дёргала за волосы. Миссис Роузи нервно наблюдала из угла, но пока всё шло гладко.

– Вы не англичанка, мадам? – негромко спросила Сиенна, решив поддержать беседу, чтобы клиентке не было скучно.

– Проницательно, дитя моё, – отозвалась маркиза, встречаясь с ней взглядом в зеркале. – Я родом из Франции. Но по отцу имею шотландскую кровь, так что Англия мне не чужая.

– Должно быть, вы недавно приехали? – мягко продолжила Сиенна.

Маркиза прищурилась чуть насмешливо:

– Недавно. Бегу от революционной заразы, как и многие мои соотечественники.

Сиенна кивнула. Ей было сложно подобрать, что сказать. В этот миг локон маркизы упал неудачно. Она потянулась, чтобы поправить его, и пальцы мадам чуть коснулись запястья Сиенны. Девушка вздрогнула: прикосновение было прохладным и властным.

– Простите, мадемуазель, – вдруг произнесла маркиза. – У вас удивительный говор. Вы не из простолюдинок, верно?

Сиенна на миг застыла. Сердце пропустило удар. Она поймала испытующий взгляд маркизы в зеркале и поспешно потупилась:

– Я… я росла в доме благородных людей, мадам, – тихо ответила она. – Была компаньонкой юной леди.

Маркиза продолжала буравить её глазами ещё несколько мгновений, затем слегка качнула головой:

– Вижу… Стало быть, судьба забросила вас из хорошего дома в труд, мм? Печально. Но похвально, что не опустили рук.

Говорила она чуть снисходительно, будто рассматривая диковинный экземпляр. Сиенна не нашлась, что ответить, лишь поблагодарила за терпение и вернулась к работе. Щёки её горели: мадам словно видела её насквозь.

Минут через сорок причёска была завершена. Сиенна выложила на голове маркизы элегантный валик, закрепила его дорогими черепаховыми гребнями, заботливо расправила у висков изящные завитки. Получилось строго и благородно – как раз под стать клиентке.

Маркиза критически оглядела свой облик в зеркале. Несколько мучительных секунд Сиенна ждала вердикта, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Наконец дама сухо произнесла:

– Недурно. Даже весьма.

Миссис Роузи облегчённо всплеснула руками, рассыпаясь в реверансах:

– Я так рада, мадам! Для нас честь… Будем счастливы видеть вас вновь!

Маркиза поднялась. Её лакей тут же подскочил, чтобы подать шляпку и накинуть на плечи палантин. Дама подошла к Сиенне вплотную. Девушка мгновенно опустила глаза. Вблизи от маркизы пахло дорогими духами – нотами фиалки и мускуса. Лёгким движением тонких пальцев дама взяла Сиенну за подбородок и чуть приподняла ей лицо.

– Спасибо, дитя, – сказала она негромко. – Ты меня порадовала.

К щекам Сиенны прилила кровь. Маркиза улыбнулась одними уголками губ, отпустила её лицо и обратилась к хозяйке:

– Впредь эту девушку я попрошу лично заниматься мной.

– Разумеется, разумеется, – закивала миссис Роузи, украдкой бросив на Сиенну удивлённый взгляд – та удостоилась большой чести.

Маркиза направилась к выходу, и лакей распахнул перед ней дверь. Уже переступая порог, дама обернулась через плечо:

– Ах да, через неделю мой сын прибудет в Лондон. Ему тоже нужно будет привести себя в порядок. Я привезу его к вам. Надеюсь, мадемуазель справится и с мужской стрижкой?

– Бесспорно, мадам, – живо отозвалась за Сиенну миссис Роузи, не давая девушке вставить слово.

Маркиза удовлетворённо кивнула и покинула салон. Колокольчик звякнул, карета умчалась прочь, оставив после себя шлейф дорожной пыли.

Лишь теперь Сиенна позволила себе выдохнуть. Колени у неё слегка дрожали. Полли тут же налетела на неё вихрем:

– Бог ты мой, Си, ты видела? Она тебя за подбородок как кошечку держала! – возбуждённо пищала подруга, то ли восхищаясь, то ли возмущаясь. – И зачем её сыну стричься у нас? Уж не проще ли в клубе его побрить?

– Видно, мадам желает лично контролировать, – тихо молвила Сиенна, снимая со столика использованные ленты и шпильки.

Внутри у неё всё переворачивалось от странного беспокойства. Маркиза вызвала в ней какой-то первобытный инстинкт настороженности, словно хищник затаился за учтивыми манерами. Да и известие о сыне… Не нравилось Сиенне всё это. Но она отогнала дурные мысли, решив, что просто устала.

Ровно через неделю семейство де Шарне вновь пожаловало. На этот раз карета остановилась у бокового входа салона ближе к вечеру, уже после официальных часов приёма. Миссис Роузи отпустила подмастерьев пораньше, оставив лишь Сиенну и Полли помогать. Клиенток более не было – всё внимание предназначалось высоким гостям.

Первой вошла, как и прежде, сама маркиза. За ней следом шагнул высокий молодой мужчина. При виде незнакомца Полли, стоявшая рядом с Сиенной, ахнула вполголоса, и Сиенна понимала почему: сын маркизы производил пугающее впечатление.

Он был рослый – выше всех присутствующих – и сложен под стать солдату. Широкие плечи обтягивал дорогой сюртук цвета воронова крыла, на плечах был накинут плащ с поднятым воротником, будто он кутается от ветра. Лицо молодого де Шарне отличалось правильностью черт, даже красотой, но как будто было омрачено тенью. Густые тёмные брови срослись над переносицей, взгляд серых глаз был колючим и насмешливым. На подбородке темнела щетина, тогда как волосы, чёрные и слегка вьющиеся, спадали почти до плеч небрежными прядями. Видно, он давно пренебрегал услугами цирюльника, и мать привезла его насильно «наводить лоск».

– Сын мой, Филипп, – сухо представила его маркиза, кивая хозяйке. – Убедитесь, мадам, чтобы с ним обошлись должным образом.

С этими словами она удалилась в соседнюю комнатку салона, объявив, что просмотрит шляпки, пока тут идут «мужские дела». Лакея своего на сей раз оставила с сыном.

Миссис Роузи, не привыкшая обслуживать мужчин, жестом подозвала Сиенну и шепнула: «Он твой клиент». Девушка, справляясь с волнением, подошла к господину де Шарне и робко предложила ему сесть в кресло. Тот смерил её столь же изучающим взглядом, как недавно его мать, только взгляд его был наглее, откровенно скользнув по её фигуре. Сиенна вспыхнула, но выдержала.

– Присаживайтесь, милорд, – повторила она тише.

Филипп усмехнулся краем рта:

– Я не милорд. Зови меня просто мсье, раз маман желает комедии до конца.

Голос его оказался низким, грудным, в нём слышался ленивый цинизм. Сиенна не сразу поняла, как реагировать на такое заявление. Она машинально повела себя как с любым клиентом – помогла ему снять плащ. Тяжёлый влажный плащ был весь в дорожных брызгах – видно, молодой человек только что вернулся в город и даже не удосужился переодеться. Сиенна повесила плащ на крючок, ощущая, как от него тянет запахом лошадиного пота и табака.

Филипп без спросу шагнул к столику, где лежали инструменты, и со скучающим видом взял в руку небольшие острые ножницы. Полли, наблюдавшая из угла, ойкнула, но Сиенна жестом велела ей молчать. Подойдя к нему, она мягко, но твёрдо попросила вернуть инструмент.

– Зачем? – он хмыкнул, лениво разглядывая ножницы на ладони. – Боишься, поранюсь?

– Это не игрушка, мсье, – спокойно ответила она, глядя ему прямо в лицо. В глубине души ей было жутко: вблизи он напоминал дикого зверя, которого не удалось приручить. Серые глаза его смотрели насмешливо, но в их глубине тлела опасная искра.

К её удивлению, Филипп молча вложил ножницы ей в протянутую руку, лишь нарочито проведя пальцами по её ладони. Сиенна одёрнула руку, отступив. Он только усмехнулся.

– Как скажешь, крошка.

Она сжала зубы от унизительного прозвища и жестом указала ему на кресло. Филипп наконец уселся, развалившись, как на собственном диване. Полли поспешила повязать ему на грудь парикмахерский пеньюар, но он раздражённо одёрнул подбородок:

– Ещё чего! Не буду я носить это тряпьё.

– Но, сударь, так ваш сюртук не испачкается волосами… – начала было Полли.

– Плевать, – отрезал он, сверля её взглядом. Полли попятилась, опешив.

Сиенна кивнула подруге, давая понять, что не стоит спорить. Она разложила инструменты на столике. В висячем зеркале видела отражение лица де Шарне: он смотрел на неё неотрывно, с каким-то недобрым интересом.

– Какую стрижку вы хотели бы, мсье? – спросила она, поворачивая кресло к зеркалу.

– Смотри сама, – лениво протянул он. – Маман хочет, чтобы я выглядел прилично. Сделай из меня приличного человека, раз уж вы с ней сговорились.

Сиенна сжала зубы. Она впервые слышала, чтобы клиент так разговаривал – словно ей бросили вызов. Тем не менее она принялась расчёсывать его волосы, раздумывая, с чего начать. Больше всего хотелось остричь эти чёрные пряди под корень – но профессионализм взял верх.

За спиной Сиенны Полли притихла, испуганно наблюдая. Даже миссис Роузи спряталась за шторкой, не желая гневить странного гостя.

Несколько минут прошли в напряжённом молчании. Сиенна остригала сухие кончики волос Филиппа, стараясь не обращать внимания на то, что он не сводит с неё тяжёлого взгляда через зеркало. Как нарочно, он всё время ловил её глаза и криво усмехался. Вдруг он резко дёрнулся – то ли нарочно, то ли от затёкшей шеи. Ножницы едва не задели его ухо.

– Чёрт, больно же! – огрызнулся он и внезапно схватил Сиенну за запястье. – Ты что творишь?

Железная хватка стиснула её руку. Ножницы выпали, звякнув об пол. Полли вскрикнула. Сиенна попыталась высвободиться, но пальцы Филиппа впились в её кожу. Боль пронзила кисть, но она не подала виду.

– Прошу прощения, мсье… – выдохнула она. – Вы слишком резко дёрнулись.

Он пристально смотрел ей в лицо снизу вверх. Глаза его сузились, челюсть скривилась:

– Да неужели? Может, ты решила мне горло ножницами перерезать?

Сиенну залила волна негодования, но она сдержалась. Говоря как можно спокойнее, хотя голос слегка дрожал, она проговорила:

– Если вы сейчас же не отпустите мою руку, мсье, я не смогу закончить вашу стрижку.

Полли, услыхав её тон, прижала ладошку ко рту. Филипп тоже приподнял брови – то ли удивлён её смелостью, то ли разозлён. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза. Сиенна внутренне сжалась, ожидая новой грубости. Но молодой маркиз вдруг рассмеялся – коротко и неприятно:

– Боевая девка… Понятно, маман не зря тобой заинтересовалась.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, словно потеряв к ней интерес. Сиенна быстро подняла ножницы, слава Богу, не сломанные, и молча продолжила работу. Внутри всё клокотало от унижения и гнева, но она прикусила язык. Надо лишь пережить этот заказ.

Филипп больше не дёргался, хотя у него, видимо, чесался язык. Когда Сиенна наклонилась к нему спереди, подравнивая прядь у виска, он вдруг произнёс негромко, так что услышала только она:

– Неужто тебе не мерзко копаться в чужих башках за гроши? У меня на конюшне псарня и то не воняет так рабски.

Сиенна замерла на миг, встретившись с его злым взглядом. Горло перехватило. Но она знала: нельзя поддаваться на провокацию. Она отвела глаза и продолжила как ни в чём не бывало орудовать ножницами.

– Немая, что ли? – не отставал он, явно желая спровоцировать. – Или гордость проглотила? С чего вдруг барышня-англичанка променяла балы на этот балаган?

Сиенна похолодела: он тоже её разгадал. Возможно, маркиза шепнула сыну о её прошлом, а может, он сам уловил. Как бы то ни было, Филипп де Шарне в упор ждал ответа, кривя рот, словно смакуя её позор.

Она глубоко вдохнула и медленно, отчеканивая каждое слово, проговорила:

– Сударь, я нахожусь на рабочем месте. Моё дело – стричь волосы, а не обсуждать свою жизнь с клиентом.

Полли, услышав её твёрдый голос, застыла, прижав руки к груди. Филипп тоже поднял брови ещё выше – то ли от изумления, то ли от ярости. Несколько долгих мгновений он сверлил её колючим взглядом. Сиенна вся подобралась, внутренне готовясь к очередной вспышке грубости. Но молодой человек вдруг фыркнул и отвернулся к зеркалу:

– Ха, ясно. Любую спесь вышибают голодные будни.

Он замолчал, позволив ей наконец довести дело до конца. Сиенна быстро закончила стрижку, подравняла концы, пригладила волосы на висках каплей душистой помады. Получился опрятный, строгий вид – мужчина в зеркале выглядел куда приличнее, чем тот, что вошёл полчаса назад.

Филипп взглянул на своё отражение и скривился:

– Ну, теперь как один из маминых пуделей.

Он сдёрнул с шеи салфетку, которую Сиенна всё же украдкой накинула под воротник во время стрижки, и встал. Его глаза искали Сиенну. Та отступила на шаг, опустив инструменты. Она думала: поскорее бы покончить с этой встречей.

– Благодарю за визит, – с усилием произнесла она. – С вас…

Филипп достал из кармана кошелёк и, не глядя, бросил на стол золотую монету. Но звонкая гинея покатилась по доскам и упала на пол.

– Этого хватит? – усмехнулся он. – За моральный ущерб себе оставь.

Сиенна не нагнулась поднять монету – просто молча кивнула, сжав побелевшие пальцы. Сказать было нечего.

В этот момент из соседней комнатки вернулась маркиза. Она окинула взглядом сына – тот стоял в центре зала, уже накидывая плащ.

– Отлично выглядишь, Филипп, – одобрила она. – Спасибо, мадам Роузи, вы постарались.

Миссис Роузи, несмело выглянувшая следом, закивала. Маркиза подошла к Сиенне:

– Вы снова проделали работу на славу, дитя. Даже с таким непростым материалом.

Сиенна поклонилась, чувствуя на себе насмешливый взгляд Филиппа. Маркиза, похоже, была довольна и не заметила царящего напряжения. Она расплатилась с хозяйкой салона щедро и, прощаясь, произнесла: «Мы ещё навестим вас». Перед уходом она повернулась к Сиенне и многозначительно добавила:

– Надеюсь на скорую встречу, девушка.

С этими словами мать и сын де Шарне покинули салон. Едва их карета отъехала, Полли бросилась запирать дверь и выдохнула сквозь зубы:

– Вот же мерзавец! Ты только посмотри, что он с твоей рукой сделал, Си!

Сиенна опустила глаза: запястье, которое он хватал, распухло и посинело. В пылу суматохи она не замечала боли, но теперь ощутила тупое жжение.

– Пустяки, – устало молвила она, опуская рукав.

– Пустяки?! Да я б ему глаз выцарапала за такое, – вскипела Полли. – И эта мамаша… Уж прости, Си, но зря я радовалась их приходу. Ничего хорошего от таких ждать нельзя.

Сиенна грустно улыбнулась. Она была полностью согласна с подругой. Интуиция кричала ей, что семейство де Шарне принесёт одни беды. Оставалось молиться, чтобы пути их больше не пересеклись.

Глава 4. Похищение

Поздним вечером Сиенна и Полли шагали бок о бок по пустынным улочкам Челси. После непростого дня Полли вызвалась проводить подругу домой – та не стала возражать. Душу Сиенны точило беспокойство после встречи с семейством де Шарне, но она старалась держаться. Полли же не умолкала:

– Вот вцепился же хам тебе в руку! До сих пор зло берёт. И что он там тебе шептал? Я ж видела, как ты побледнела.

– Ерунда, – уклончиво ответила Сиенна. – Пытался вывести меня из себя, а я не дала воли чувствам.

– Молодец… Хотя я бы ему ногти в глаза пустила, – фыркнула Полли. Она плотнее закуталась в шаль: вечер выдался ветреный и сырой. – Си… ты только береги себя, слышишь? Такие господа опасны.

Сиенна промолчала. Она знала это и без подруги. В груди у неё всё ещё скакало сердце при воспоминании о ледяных глазах Филиппа и приторной улыбке его матери.

Они завернули в переулок, где за углом ютилась её съёмная квартирка. Гаснущие фонари едва разгоняли тьму, приходилось ступать осторожно, чтобы не споткнуться о выбоину. И вдруг Сиенна остановилась, вскинув руку:

– Ты слышала?

Полли прислушалась. В прохладном воздухе раздавался жалобный тоненький писк. Казалось, где-то поблизости мяукает котёнок.

– Да вон же, – ахнула Полли и указала на кучу старых бочек у стены соседнего дома. В щели между бочками мерцали два крохотных огонька – глаза зверька. – Котёнок, небось, застрял.

Сиенна сразу подошла ближе, позабыв обо всём на свете. Среди бочек действительно сидел крошечный полосатый котёнок, дрожащий от холода. Он, видимо, отбился от кошки или был выброшен на улицу, и теперь жалобно звал маму. Сиенна осторожно протянула руку:

– Кис-кис… Не бойся, хороший…

Котёнок потянулся мордочкой к её пальцам, но выбраться сам не мог. Сиенна, недолго думая, отодвинула тяжёлую бочку. Маленький комочек шмыгнул наружу и тут же прилип к её ногам, забираясь по подолу платья. Она бережно подняла его на руки. Котёнок был грязный, в паутине и пыли, но, похоже, невредимый. Он сразу ткнулся носиком ей в ладонь, жалобно замурлыкал, словно умоляя о защите.

– Бедолага… – прошептала Сиенна, всем сердцем откликаясь на беззащитное существо. Она погладила котёнка по костлявому хребту и почувствовала, до чего же тот худенький.

– И что ты с ним будешь делать? – вздохнула Полли, хотя улыбалась, тронутая сценой.

– Заберу к себе на ночь, накормлю, – решительно заявила Сиенна. – А завтра подумаю. Может, отдам в добрые руки.

– Ха, отдашь, – Полли хихикнула. – Знаю я тебя: оставишь себе. Будешь, как старая дева, с котом да с книжками.

В её тоне не было злобы, лишь тёплое поддразнивание. Но Сиенне почему-то стало немного горько. Она ничего не ответила, только прижала найдёныша к груди и двинулась дальше к дому.

Поднявшись по шаткой лестнице к своей комнате, Сиенна зажгла огарок свечи и усадила котёнка на старый плед у печки. Полли последовала за ней – решила взглянуть, как устроилась подруга. Комнатка показалась ей и вовсе жалкой.

– У тебя тут холодрыга, – нахмурилась она, заметив щели в оконной раме. – Может, к нам переберёшься? Тесно, ну да ладно, зато обогреем…

– Не переживай, Полли, – мягко отозвалась Сиенна, наливая в блюдце немного разбавленного водой молока, что у неё осталось. – Мне и тут неплохо.

– Вот уж врёшь, – тихо сказала Полли, присаживаясь на край кровати. – Си… мне ведь правда тебя жалко. Ты будто себя наказываешь, честное слово.

Сиенна замерла на миг, ставя блюдце перед котёнком. Тот принялся жадно лакать.

– За что мне себя наказывать? – спросила она после паузы.

Полли пожала плечами, вздохнула:

– Не знаю. Просто… ты всегда такая сдержанная, правильная. Будто боишься лишнего шага ступить. Я б на твоём месте ночами напролёт рыдала или назло влюбилась бы в первого встречного… А ты – словно замёрзшая.

Сиенна опустилась на колени рядом с котёнком, гладя его, и ответила едва слышно:

– У каждого своя боль, Полли. И своя сила. Не суди меня.

Подруга прикусила губу, поняв, что сказала лишнее. Она поднялась, наблюдая, как Сиенна бережно вытирает котёнку мордочку влажной тряпочкой.

– Ладно, молчу. Да и мне пора. Мама, небось, места не находит, где я ночь провожу.

Она поправила шаль. В тусклом свете свечи лицо Полли выглядело растерянным и виноватым. Она вдруг шагнула и порывисто обняла Сиенну:

– Ты только держись, слышишь? Если что – сразу ко мне, мы поможем.

Сиенна благодарно прикрыла глаза у неё на плече:

– Ступай, а то заблудишься в темноте.

Полли ушла, и тихая ночь сомкнулась вокруг. В комнате стало совсем безмолвно. Только котёнок посапывал, утомлённый и сытый, свернувшись клубочком на пледе. Сиенна разделась, наскоро умылась холодной водой из кувшина и погасила свечу.

Она легла, укрывшись тонким одеялом, и несколько минут лежала без сна, глядя в тёмный потолок. Сегодняшний день проносился у неё в мыслях обрывками: то глаза мадам де Шарне вспыхнут перед ней в темноте, то рука заноет от железной хватки её сына. Но сквозь эти тревожные картины пробивалось тихое тепло – оттого, что рядом, у кровати, дышало спасённое ею маленькое существо.

Не успели веки Сиенны отяжелеть, как вдруг в тишине раздался слабый скрип за дверью. Сердце у неё оборвалось. Она приподнялась на локте, вслушиваясь. В старом доме многое могло скрипеть – и доски, и ставни на ветру. Но сейчас скрип повторился, отчётливее, словно кто-то крадётся по коридору.

Сиенна беззвучно сползла с кровати. Котёнок на пледе приоткрыл глазёнки. Девушка жестом велела ему молчать – хотя это было смешно. Она сама дышала через раз, подкрадываясь к комоду, где у камина стояла тяжёлая кочерга. Схватила её – руки мелко дрожали.

Секунда – и дверь слетела с петель с оглушительным грохотом. Деревяшка треснула, вырывая замок из косяка. В темноту комнаты ворвались две тёмные фигуры. Тусклый свет фонаря выхватил блеск ножа в руке одного.

Сиенна вскрикнула и, не помня себя, бросилась вперёд с поднятой кочергой. Железо со всего размаха обрушилось наперерез первому нападавшему, угодив ему в плечо. Тот зарычал от боли, споткнувшись о порог. Второй, не мешкая, набросился на девушку сбоку. Он ловко выбил кочергу – та с глухим стуком выпала из ослабевших пальцев Сиенны.

Сиенна почувствовала, как её руки скрутили за спиной. Холодная верёвка молниеносно впилась в запястья, стягивая их до хруста. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но удар кулаком в живот вышиб из груди весь воздух. Мир перед глазами качнулся.

– Быстро её! – прохрипел один из нападавших. – Сдави ей пасть, а то взвоет.

Пошатываясь от боли, Сиенна собрала волю и попыталась вывернуться. Её схватили за волосы, дёрнули – в горле вспух невыпущенный крик. Первый похититель, шатаясь, подскочил и пихнул ей в рот комок мерзкой промасленной тряпицы. Сиенна захлебнулась полувскриком. Кляп стремительно замотали вокруг её головы и крепко завязали сзади.

– Тише, тише, красавица, – просипел первый зло. – А то добавим боли.

Сиенна чувствовала во рту солоноватый привкус – кажется, при ударе она прикусила щёку. Глаза её лихорадочно искали спасения, но вокруг лишь темнота да двое мужчин, заполнивших собой весь мир. В углу раздалось слабое жалобное мяуканье – котёнок проснулся и метался по полу, напуганный шумом.

Похитители уже тащили Сиенну к выходу. Один схватил её за ноги, другой удерживал под плечи. Она извивалась, сопротивляясь – даже со связанными руками пыталась упереться босыми ногами в дверной косяк. Тогда один из мужчин раздражённо поднял руку и ударил её рукоятью ножа по виску.

Перед глазами Сиенны взорвались белые искры, тело обмякло. Сознание не ушло окончательно, но мир окутала мутная пелена. Её, оглушённую, вынесли во двор.

Ночная сырость окутала кожу ледяным саваном. Где-то рядом фыркнули лошади. Сиенна почувствовала, как её забрасывают внутрь какого-то экипажа – брызнула соломенная труха, локоть ударился о деревянный борт.

– Пошёл! – бросил один из похитителей вознице. Тот щёлкнул вожжами, и телега резко сорвалась с места.

Сиенну отшвырнуло к стенке, она больно ударилась боком. В голове гулко стучало. Она лежала на полу повозки, тяжело дыша сквозь вонючий кляп. Руки за спиной немели от тугой бечёвки.

За стенками экипажа громыхали колёса, выбивая размеренный адский ритм. Двое похитителей сидели напротив, косясь на добычу. Один что-то бурчал другому о ведьме, второй только сплёвывал кровавой слюной – видно, ещё чувствовал удар кочергой.

Сиенна оторвала взгляд от грязного пола и уставилась в крохотное окошко повозки. Там мелькали огни ночного города – они выезжали на какую-то широкую улицу. Девушка до боли в глазах старалась запомнить хоть что-то: фонарь на перекрёстке, вывеску… Но в мозгу пульсировала лишь мысль: «Что теперь?»

Ещё недавно она думала, что падение её жизни завершилось. Но, видно, судьбе этого было мало. Теперь её везли, связанную, точно мешок, по чужой злой воле, и она почти не сомневалась – какой. «Мадам», – называли похитители свою нанимательницу. Разве могла это быть не мадам де Шарне? Никому больше не понадобилось бы так жестоко расправляться с бедной парикмахершей.

Сиенна попробовала подвигать языком, выталкивая кляп. Тряпица намокла, чуть поддавалась. Она мучительно сглотнула – слюна с кровью едва протиснулась в горло. Похитители что-то перешёптывались, не глядя на неё.

«Надо бежать… хоть выпрыгнуть…» – лихорадочно билось в голове. Но достаточно вспомнить удар по голове, чтобы понять: она едва может шевелиться. Из раны на виске сочилась кровь, она ощущала тёплые капли на шее. Голова раскалывалась и кружилась.

Неизвестно, сколько времени прошло – может, четверть часа, а может, вечность. Телега мчалась всё вперёд. Сквозь стук колёс Сиенна слышала, как один из мужчин сказал тихо:

– Мадам велела привезти её целой, без лишних увечий.

Второй хрипло ответил:

– Видел я эту мадам. Глаза у неё льдом горят. Не поздоровится нам, коли царапины ей не понравятся.

Первый зло хмыкнул:

– Уж лучше б нам самим свернуть этой глупышке шею – избавили б от участи. Да кто нас спрашивает.

Сиенна похолодела от этих слов. Они не подозревали, что она всё слышит. Её похитили по приказу маркизы… а может, и самого Филиппа. «Избавили бы от участи» – какой такой участи? Что замышляет эта жестокая семейка? Убить?

Тихая слеза скатилась по щеке Сиенны, впитываясь в тряпку у её губ. Отец, если бы ты видел… Вдруг она отчётливо услышала в памяти его последние слова: «Живи, Сиенна… Не бойся…»

Не бойся. Но разве это возможно? Ей было так страшно, как никогда в жизни.

Экипаж резко повернул, колёса громко заскрипели, их всех качнуло набок. Похитители выругались. В тот миг Сиенна поняла: другого шанса может не быть. Если уж падать – то сейчас.

Она собралась с духом и рывком бросилась всем телом вбок, навалившись на дверцу. Дверца со скрипом распахнулась наружу.

– Куда?! – рявкнул один из бандитов и ухватил её за связанные запястья.

Сиенна в ответ изо всех сил ударила его каблуком по колену. Мужчина вскрикнул, хватка на миг ослабла.

Не думая о последствиях, она выскользнула в распахнутый проём. Мир закрутился-поплыл, когда её тело вывалилось из повозки на полном ходу.

Она ударилась о булыжную мостовую спиной и покатилась. Боль вспыхнула во всём теле, острые камни раздирали кожу на боках и ногах. Сиенна захрипела – кляп выскочил у неё изо рта. Но она была жива. Остановившись у обочины дороги, она чудом не потеряла сознание.

Лошадиное ржание и скрип резко тормозящей кареты – похитители заметили побег и останавливались. Надо подняться!

Сиенна, превозмогая адскую боль, поднялась на четвереньки. Ночь вокруг кружилась каруселью: вдали дрожали жёлтые огоньки окон, вокруг ни души. Она почти не понимала, где находится – похоже, они выехали за город, вокруг клубился промозглый туман.

– Стой! – донёсся позади яростный мужской крик.

Не слушая, Сиенна, шатаясь, поднялась на ноги и бросилась бежать, вернее, ковылять вперёд. Ноги её еле слушались, руки всё ещё были стянуты за спиной, это мешало держать равновесие. Страх гнал сильнее боли.

Она свернула в тёмную боковую улочку, надеясь укрыться во мраке. Позади слышались быстрые тяжёлые шаги – они бежали за ней, двое.

– Не смей стрелять! – крикнул один другому. – Попадёшь насмерть – мать нам головы снимет!

В ответ лишь брань.

Сиенна завернула за угол дома и замерла: впереди тупик. Перед ней высилась глухая кирпичная стена. Дальше пути не было.

Она обернулась – вот и конец. Двое похитителей уже вбежали в проулок. Один держал дрожащий фонарь, освещая силуэт девушки у стены. Другой поднимал пистолет, целясь ей под ноги:

– Сейчас подрежем крылышки, голубка…

– Не вздумай! – вскрикнул второй и дёрнул его за локоть. – Мадам велела живой, забыл?!

– Да не убью я, – рявкнул стрелок и спустил курок.

Раздался оглушительный хлопок выстрела. Сиенна вскрикнула от ужаса. Пуля угодила ей в левое бедро. Острая боль, будто раскалённая игла, пронзила ногу. Колени её подкосились, она сползла по стене на землю.

Перед глазами всё плыло. Из простреленного бедра хлынула горячая кровь, мгновенно промочив подол сорочки.

– Ну всё, затихла, – проворчал стрелок, пряча пистоль. – Зря ты так. Могли бы и без этого.

Напарник выругался сквозь зубы:

– Придурок! Что мы мадам скажем? Еле живая теперь.

– Не умрёт, я ж в ногу, – буркнул первый. – Ну, подмогни.

Оба склонились над девушкой. Она почти не сопротивлялась – сил больше не осталось. Сознание меркло от боли и кровопотери.

Конец…

Её подхватили под руки. Ноги волочились по булыжникам, из раны капала кровь.

Сиенна чувствовала, как мир вокруг темнеет. В мутном свете фонаря мелькнули злые, потные лица похитителей. Где-то далеко-далеко, как во сне, ей почудился голос отца, зовущего её по имени…

Она пыталась удержаться, открыть глаза, но темнота накатила и поглотила всё.

Последнее, что Сиенна услышала, прежде чем провалиться в небытие, был хриплый голос у себя за спиной:

– Давай обратно в карету. Мадам подлечит, коли надо. Главное – товар доставить.

…В последнем проблеске сознания Сиенне привиделось, будто она стоит на берегу моря. Перед ней простирается бескрайний сияющий океан, о котором она грезила с детства. По тёплому песку к ней навстречу идёт отец, такой, каким был при жизни: он улыбается ласково, простирает руки. Она хочет броситься к нему, но ноги будто приросли к месту, а волны уже подступают – холодные, чёрные. Они накрывают её стремительно, лишая дыхания. Фигура отца тонет вдали, в слепящем свете заката, уходя всё дальше.

Сиенна протянула к нему руки – и ушла в темноту.

Глава 5. Золотая клетка

Сиенна медленно выплывала из вязкой тьмы небытия, словно пробираясь сквозь густую воду. Ей снился берег океана: ласковый голос отца звал её по имени, манил к сияющему морю. Вот она шагает по тёплому песку, тянет руки к далёкой фигуре, но внезапно ледяная волна накрывает её с головой, швыряет в бездну. Сиенна дёрнулась и вздохнула – резкий укол боли отозвался в бедре, вышвыривая её из плена беспамятства.

Она открыла глаза. Над ней колыхался полог внушительной кровати с резным изголовьем. Тяжёлые шёлковые занавеси пропускали лишь тусклый отсвет свечи. Несколько мгновений Сиенна не понимала, где находится. Воздух был напоен горьковатым запахом настойки или лекарства, смешанным с тонким ароматом цветов – жасмина или ландыша. Её голова кружилась, веки налились свинцом. Попыталась шевельнуться – и тут же застыла от острой боли, прошивающей левое бедро.

Сознание стремительно прояснилось. Воспоминания обрушились на неё: ночная погоня, грохот выстрела, раскалённый металл, впивающийся в плоть… Сиенна вскрикнула и дёрнулась, хватаясь за раненую ногу. Сквозь тонкую ткань пальцы нащупали плотную повязку и твёрдую шину, стягивающую ногу. Сердце забилось в ужасе. Где она? Что с ней сделали?

– Тише, дитя моё, – раздался негромкий голос со стороны. – Если будешь двигаться, кровь вновь пойдёт.

Сиенна вскинула голову на звук. В полумраке спальни, в паре шагов от кровати, вырисовывалась фигура женщины. Высокая, прямая, в тёмно-сером платье, она сидела в резном кресле, сложив руки на изящной трости с серебряным набалдашником. Свет одиночной свечи подрагивал на её строгом бледном лице и отбрасывал причудливую тень на стену позади.

У Сиенны перехватило дыхание: мадам де Шарне. Та самая маркиза, что несколько дней назад посетила салон миссис Роузи… Теперь эта женщина оказалась здесь, рядом, и спокойно взирала на свою пленницу, будто встреча старых знакомых произошла по обоюдному желанию.

– Вы… – сипло выдохнула Сиенна, не веря своим глазам. Горло саднило. Кляп, которым её затыкали, оставил ссадины. – Мадам… де Шарне?..

Маркиза слегка склонила голову, признавая её догадку.

– Рада, что ты меня помнишь, – произнесла она холодно-вежливым тоном. – Хотя это уже неважно. Твоё прошлое, Сиенна Стоддард, отныне не имеет значения.

Сиенна попыталась приподняться на подушках. Боль вспыхнула в ноге с новой силой, и она бессильно откинулась обратно. Сухие губы с трудом выдавили:

– Где я? Что вам от меня нужно?..

Маркиза ответила не сразу. Она чуть подалась вперёд, и свет открыл её глаза – пронзительные, серо-голубые, с холодным блеском зимнего льда. Эти глаза изучали девушку внимательно, бесстрастно, как биологический образец на препарировочном столе.

– Ты находишься в моём доме, – наконец сказала де Шарне. – В своём новом доме. Привыкай.

Сиенна замотала головой, чувствуя, как паника подступает к горлу. Новый дом? Нет… это чудовищно, невозможно! Она вспомнила о Полли, о миссис Роузи – неужели они не хватились её пропажи? Она же исчезла из собственного жилья посреди ночи! Должны же быть поиски, полиция… Сиенна судорожно перевела дух.

– Отпустите меня, прошу… – прохрипела она, стараясь говорить твёрже. – Мои друзья… Они будут искать… Полиция узнает, что меня похитили…

Её прервал тихий смех маркизы. В этом смехе не было ни капли радости – только презрение и лёгкая насмешка.

– Полиция? – переспросила она. – Думаешь, констебли обыщут каждый особняк Лондона в поисках бедной девочки? Или, может, ты надеешься, что миссис Роузи бросит все дела и организует облаву? Боже милостивый…

Маркиза покачала головой, как над глупой провинциальной дурочкой. Сиенна залилась краской стыда и бессильной ярости. Каждое слово де Шарне било по ней, как удар хлыста, – потому что в них звучала пугающая правда. Никто не придёт. Никто не спасёт. Она была совсем одна перед лицом этой бездушной женщины.

– Зачем… вы это делаете? – прошептала Сиенна, чувствуя, как комок растёт в горле. – Я ничего вам не сделала… Отпустите…

В её глазах блеснули слёзы – и тем мгновенно вызвали на лице маркизы новую волну презрения. Та откинулась на спинку кресла, слегка ударив ладонью по набалдашнику трости.

– Хватит, – оборвала она холодно. – Мне не нужны твои мольбы. Лучше сохрани силы, девочка. Ты нам ещё пригодишься.

От этих слов внутри всё похолодело. Сиенна в отчаянии огляделась. Спальня, где она очнулась, была велика и роскошна: в отсветах свечи поблёскивали золотым узором обои, высокий потолок терялся в темноте. В углу виднелся гардероб из красного дерева, рядом – массивный туалетный столик с зеркалом. Повсюду были намёки на богатство и вкус: фарфоровые вазочки, столик, инкрустированный перламутром, тяжёлые портьеры, скрывающие, вероятно, окно. Заперты? Наверняка. Посреди потолка тускло поблёскивала массивная хрустальная люстра, а на стенах висели в позолоченных рамах картины – в полумраке сложно разобрать сюжеты, но угадывались величественные портреты и пейзажи. Под ногами стелился толстый персидский ковёр, утонувший в темноте углов. Всё дышало достатком и старинной роскошью. И двери… Где двери? Вон в той нише угадывались створки, обитые бархатом. Без ключа уйти отсюда невозможно, даже если бы нога не была прострелена.

Маркиза заметила метания её взгляда и усмехнулась.

– Называешь полицию… – протянула она задумчиво. – Глупышка. Видишь ли, мой дом – неприкосновенное место. Сюда не заходят без приглашения. У меня достаточно влияния, чтобы даже сам инспектор Скотланд-Ярда поклонился и ушёл ни с чем, заглянув на огонёк.

Сиенна прикусила губу, сдерживая всхлип. Казалось, де Шарне развлекается, добивая её последнюю надежду.

– Кроме того, – продолжала маркиза, – ни полиция, ни твоя толстушка хозяйка не узнают, куда ты делась. Мы позаботились об этом. Хм… Можешь считать, что для прежнего мира ты умерла. Твоего имени больше нет. Есть лишь то, что передо мной.

Сиенна не выдержала. Боль, страх, гнев – всё смешалось и захлестнуло её. Она вперила взгляд в надменное бледное лицо похитительницы.

– Вы – чудовище, – прошептала она дрожащим голосом. – Вы за это ответите…

Эти смелые, хоть и слабые слова повисли в воздухе. Несколько секунд маркиза де Шарне молчала, приподняв тонкие брови. Затем уголок её рта дёрнулся. Она медленно встала, опираясь на трость, и приблизилась вплотную к кровати. Сиенна ощутила тяжёлый, душный аромат фиалки и мускуса, исходящий от её кружевной шали.

– Ответить? – тихо повторила маркиза. Ледяная усмешка скользнула в её голосе. – Девочка, ты ничего не понимаешь.

Внезапно она взмахнула тростью. Хлёсткий удар пришёлся Сиенне по щеке. Голова девушки мотнулась в сторону, на коже вспыхнуло жгучее онемение. От неожиданности она не закричала, лишь тихо всхлипнула. Горячая полоса боли пересекла лицо от скулы до подбородка.

– Придержи язык, если жизнь дорога, – резко бросила маркиза. – Ещё одно оскорбление – и я лично вырежу тебе этот дерзкий язычок. Поняла?

Сиенна, оглушённая, лишь кивнула, прижимая ладонь к пылающей щеке. В ушах звенело. Она не сомневалась, что де Шарне осуществит угрозу без тени сомнения. В этих глазах, сейчас совсем близких, не светилось ничего, кроме холодной свирепости – хищница в момент удара.

Маркиза выпрямилась, поправила выбившуюся из высокой причёски серебристую прядь. Губы её вновь изогнулись в брезгливой усмешке.

– Вот и умница, – процедила она. – Запомни это, кукла. Моё слово здесь – закон.

Она снова села в кресло, словно ничего и не произошло. Сердце Сиенны заколотилось ещё сильнее от этого равнодушия. Кукла… Она назвала её куклой. Девушка с трудом сглотнула комок унижения. Щека горела, но куда сильнее болел опустошённый мир, перевёрнутый с ног на голову.

Дверь внезапно скрипнула. Сиенна вздрогнула и повернула голову, превозмогая боль в шее. В спальню вошёл мужчина с подсвечником в руке. Он ступал бесшумно, будто змея. Приблизившись к постели, поставил подсвечник на тумбу, заливая кровать мягким золотистым светом.

– Филипп, наконец-то, – негромко произнесла маркиза, обернувшись к нему. – Я уж думала, мне придётся вести светскую беседу без тебя.

Сиенна вгляделась в новоприбывшего. Он был без сюртука, в одной сорочке с закатанными по локоть рукавами, будто за каким-то делом. Больше всего внимание Сиенны привлекли его глаза: в полумраке они казались почти чёрными, и странный блеск плясал в них, как отблеск от стали или мокрого камня. Эти глаза беззастенчиво и жадно рассматривали девушку на кровати.

Филипп перевёл глаза на мать и слегка улыбнулся краем губ.

– Не вини меня, maman, – произнёс он по-французски негромко. – Эта пташка порядком потрепалась по дороге. Пришлось подготовить инструмент.

Он говорил с лёгким акцентом, Сиенна не всё поняла в его фразе, но уловила обращение «maman» и слово «пташка» – вероятно, речь шла о ней.

– Избавь меня от деталей, – сухо отозвалась маркиза. – Делай что нужно.

Филипп кивнул и опустился на край постели. Сиенна невольно отодвинулась от него, насколько позволяли подушки. Её сердце трепыхалось, как пойманная птица. Мужчина поставил рядом небольшой медный таз, которого она раньше не заметила. В тазу поблёскивала вода и темнели отмытые инструменты – щипцы, скальпель, игла для наложения шва. При виде скальпеля Сиенна похолодела.

– Ну что, посмотрим, как тут у нас, – негромко проговорил Филипп почти ласково. Он откинул одеяло, обнажая её левую ногу до середины бедра.

Сиенна залилась краской. Ощущение чужого мужского взгляда на её обнажённой коже оказалось невыносимым. Она дёрнулась, попыталась отстраниться.

– Не двигайся, – резко бросил Филипп, впиваясь пальцами ей в колено. – И не вздумай брыкаться, слышишь? А то прострелю вторую ногу.

Он скривился в усмешке, будто сказал забавную шутку. Сиенна замерла. Боль от его пальцев впилась чуть выше раненого места, грозя сдвинуть шину. Сердце забилось. Она послушно застыла, лишь всхлипнула от мучительного давления на воспалённую плоть.

Филипп удовлетворённо хмыкнул и разжал хватку. Его пальцы оставили красные пятна на её бедре. Он продолжил своё дело: аккуратно разрезал повязку вдоль раны. Сиенна зажмурилась, усилием воли сдерживая крик – бинты, прилипшие к телу, тянули кожу и мясо. Свежая боль проснулась в ране, пульсируя с каждым движением.

– Терпи, моя хорошая, терпи, – пробормотал он, сосредоточенно работая. – Сейчас посмотрим… вот так…

Он снял окончательно пропитавшийся кровью бинт и отбросил в таз. Сиенна невольно взглянула вниз и едва не потеряла сознание: её бедро чуть ниже сустава было в ужасном состоянии. Кожа вокруг рваной раны распухла и покраснела, в глубине зияла тёмная дыра от пули. Края её воспалились и в некоторых местах побагровели. Виднелись грубо наложенные стежки – видно, кому-то наскоро пришлось зашить и перевязать рану сразу после похищения. Но сейчас эти швы разошлись, кое-где сочилась кровь, а под тканью собиралась жёлто-розовая сукровица.

– Чёрт, – тихо ругнулся Филипп, нажимая пальцами вокруг раны. Сиенна закричала, когда он вдруг надавил прямо на пулевое отверстие. Из глубины полилась густая сукровица, потекла по её ноге. – Кажется, пулю не вынули. Эдмон недоглядел.

– Это решаемо? – отстранённо спросила маркиза. Казалось, ей ровно настолько интересно, насколько это касается успеха предприятия, и ни каплей больше.

– Решаемо, – усмехнулся сын, взглянув на мать. Его лицо осветилось странным возбуждением. – Я как раз собирался заняться этим.

Сиенна поняла смысл их слов с опозданием. Пуля… всё ещё в ноге. И он собирается… Нет. Нет!

– Не надо… прошу, – выдохнула она, снова пытаясь отползти, но Филипп крепко перехватил её лодыжку и силой пригвоздил ногу к месту.

– Не дёргайся, – процедил он сквозь зубы. – Или, если хочешь, чтобы у тебя нога сгнила, можем оставить всё как есть.

– Не оставим, – резко отозвалась маркиза, блеснув глазами. – Делай, что должен.

– Bien sûr¹, – пробормотал Филипп, и тут же, не предупреждая, поднёс к ране лезвие скальпеля.

Сиенна не успела ни вымолвить, ни вдохнуть: острая сталь вонзилась в её живую плоть. Она заорала. Казалось, скальпель режет не только тело, но и сознание – боль ворвалась, разрывая её изнутри. Сиенна забилась, теряя власть над собой, но Филипп одним движением перекинулся через неё, придавив плечом и свободной рукой.

– Держи её! – рявкнул он кому-то. Несколько секунд – и сильные руки вцепились Сиенне в предплечья, вдавливая их в матрас. Она захлебнулась собственным криком, дышать стало нечем. Сквозь пелену слёз и боли она увидела склонившееся над ней лицо лакея. Оказывается, он всё это время стоял за изголовьем, выжидая приказа. Теперь он навалился, удерживая её верхнюю часть корпуса.

Тело Сиенны пронзала такая нечеловеческая пытка, что сознание взмолилось о пощаде: она то проваливалась в серую дымку, то возвращалась в реальность от новой вспышки боли. Сквозь звон в ушах прорывался хриплый голос Филиппа:

– Ещё чуть-чуть… Вот она, родимая…

Он, точно мясник, ковырялся в её разрезанной плоти щипцами, выискивая застрявшую пулю. Наверное, он говорил ещё что-то – хвалился перед матерью или бормотал себе под нос, но Сиенна уже ничего не могла понять. Её крик сорвался до хриплого сипа, рот открывался беззвучно. Вкус крови наполнил глотку – то ли губы искусала, то ли горло разорвало от воплей.

Неожиданно нестерпимая боль чуть отпустила. Сознание Сиенны висело на ниточке. В ушах гудело, всё тело заливал холодный пот. Где-то рядом щёлкнул металл о металл.

– Есть… – донёсся до неё голос Филиппа. – Гляди, maman.

Он поднял над тазом клещами небольшую окровавленную пулю. Сияние свечи отразилось на ней тусклым блеском. Маркиза соизволила чуть податься вперёд и брезгливо оглядела трофей.

– Отлично, – кивнула она и снова откинулась в кресле. – Зашивай. Только без излишеств.

Филипп усмехнулся и бросил кусочек свинца в металлический лоток. Раздался тихий звон.

– Как скажете, матушка.

Сиенна слышала все голоса будто издалека, сквозь толщу воды. Она едва сознавала, что происходит: тело превратилось в липкую массу боли. Шум в ушах то усиливался, то спадал. Ей не хватало воздуха; с глаз катились слёзы, стекая по вискам и мочкам ушей в мокрые волосы.

«Я умираю…» – мелькнула мысль. Может, это и к лучшему? Умереть – значит освободиться от этих мучителей, убежать к отцу, к маме… Но слабое сердцебиение подсказывало: нет, живёт ещё, сердце не сдаётся.

– Не смей отключаться, – вдруг услышала она резкий шёпот над самым ухом. Глаза Сиенны дрогнули, пытаясь сфокусироваться. Над ней нависал Филипп: он поспешно обрабатывал её раскромсанную рану какой-то жидкостью. Видимо, заметил, что она уходит в себя, и приказывал не сметь.

Сиенна всхлипнула. Она хотела умереть в эту минуту – ей казалось, что только смерть избавит от боли. Но смерть не приходила.

Филипп деловито стянул края разреза на бедре и начал накладывать шов. Колкая боль вновь пронзила девушку, но после предыдущего адского огня это казалось всего лишь угольями на выжженной ране. Она лишь застонала тихо, угасая.

Наконец, через мучительно долгое время, садистская процедура завершилась. Филипп смочил чистую салфетку в холодной воде и плеснул на её обожжённую рану. Сиенна дёрнулась, но кричать уже не могла. По ноге и простыне потекли розовые разводы – смесь крови с водой. Лакей всё ещё держал её руки, хотя она уже не вырывалась: лишь мелко дрожала всем телом.

– Порядок, – выдохнул Филипп. Он снял с шеи чистое полотенце и вытер испачканные руки. На край покрывала у изножья он бросил окровавленные скальпель и щипцы. – Зашил, как на собаке. Будет жить.

– Не сомневалась, – сухо молвила маркиза. Казалось, зрелище операции наскучило ей, или же она вообще не смотрела, отвернувшись к окну, пока сын копался в ране пленницы. Теперь же она поднялась и направилась к двери. – Закончил – присмотри за ней. Я у себя, меня не беспокоить до утра.

– Bien, maman², – послушно отозвался Филипп.

Маркиза, не удостоив Сиенну более ни одним взглядом, вышла. За ней тихо прикрыл дверь ещё один лакей, державшийся до сих пор в тени у выхода. Стало очень тихо: лишь трещал огарок свечи да позвякивали инструменты, которые Филипп собирал обратно в таз.

Лакей, державший Сиенну, тоже отстранился и выпустил её руки. Девушка бессильно опустила их, даже не в силах отереть слёзы. Запястья опухли, на них остались красные отметины от грубых пальцев слуги. Но эта боль ничто – всё тело ныло, особенно располосованная нога. Казалось, каждая жилка, каждая кость отзывались мучительным эхом.

Она закрыла глаза, собирая клочки сознания в единое целое. Каждая мышца дрожала и не слушалась. Может, теперь её оставят в покое? Хотя бы ненадолго…

Ощущение зыбкой тишины нарушил негромкий смешок. Сиенна с трудом приоткрыла веки. Филипп сидел всё там же, на краю кровати. Он с интересом разглядывал её лицо, точно редкое диковинное животное.

– Жива? – спросил он негромко. И сам ответил, не дожидаясь: – Жива. Конечно, жива. Умереть тебе не дадут.

Сиенна не могла говорить. Горло саднило, голос пропал. Да и что она бы сказала этому чудовищу, которое только что собственноручно резало её плоть? Она невольно поёжилась, вспомнив лезвие скальпеля у себя внутри. Новая порция слёз брызнула из глаз, и она отвела взгляд, уткнувшись лбом в мокрую от пота подушку.

Филипп внезапно протянул руку и коснулся подушечками пальцев её подбородка. Он повернул её лицо к свету. Сиенна была слишком измождена, чтобы сопротивляться, лишь зажмурилась как можно крепче.

– Ну-ну, только не опять в обморок, – пробормотал он, чуть встряхнув её за подбородок. Девушка тихо застонала от накатившего головокружения. От него пахло крепким алкоголем, кровью и лавандой – странная, жуткая смесь. – Посмотри на меня, птичка.

Она не сделала этого. Тогда он сильнее сжал её челюсть, впиваясь пальцами в щёки. Сиенна ахнула от резкой боли и всё же открыла слезящиеся глаза.

Филипп пристально всматривался в них. Его лицо было совсем близко – в бледном овале мелькала лихорадочная одержимость. Или ей почудилось? Он вдруг улыбнулся – криво, хищно.

– Добро пожаловать в свой золотой плен, – выдохнул он почти нежно. – Надеюсь, тебе у нас понравится. Постарайся оправдать ожидания, а то будет… больно.

Он игриво провёл большим пальцем по её нижней губе, вытирая влагу – то ли слезу, то ли кровь, просочившуюся из прикушенного языка. Сиенна задрожала от этого ледяного прикосновения. Хотелось убежать, спрятаться внутрь себя, чтобы не чувствовать.

Филипп тихо засмеялся ей в лицо и наконец убрал руку. Затем он встал, забрал свой таз с орудиями и зашагал к выходу. Лакей последовал за ним. Когда оба достигли двери, молодой де Шарне оглянулся напоследок.

– И кстати, – небрежно бросил он, – забудь своё имя. Отныне никакой Сиенны нет. Есть лишь то, чем ты станешь для меня.

Он не уточнил, что именно, но взгляд, которым он её одарил, заставил Сиенну похолодеть пуще прежнего. В этом взгляде сквозила собственническая решимость, безумная и пугающая. Он задержался – и, усмехнувшись про себя, вышел, погасив за собой свечу. Тяжёлые двери закрылись, отделяя девушку от внешнего мира.

Темнота поглотила комнату. В этой мрачной тишине Сиенна наконец позволила себе выпустить наружу зверя боли и отчаяния. Она разрыдалась в голос, без сил, без надежды, уткнувшись лицом в подушку. Взгляд отца, явившийся ей в бреду, меркнул в памяти. Сейчас не было ничего – только адская ноющая боль в бедре, саднящий след на лице и горящее унижение в душе.

Спустя долгие изнуряющие минуты рыдания иссякли. В горле пересохло, голова гудела, но слёз больше не осталось. Сиенна перевернулась на бок, осторожно вытянув больную ногу. Каждый вздох отдавался тяжестью в истерзанном теле. Неужели всё это происходит наяву? Лишь вчера она ещё могла гулять, дышать свежим ветром, мечтать о море… А теперь заперта в роскошной темнице у безумцев, в полной их власти.

«Живи, Сиенна… не бойся…» – вдруг всплыло в памяти. Голос отца… Как он хотел, чтобы она жила… Хотел уберечь от страха…

Сиенна прикрыла глаза. Капля скатилась по виску – то ли слезинка, застрявшая в ресницах, то ли капля пота. Она старалась глубоко, ровно дышать, чтобы унять дрожь. Ей необходимо было собраться, хоть чуть-чуть. Отец не хотел бы видеть её сломленной.

Она оглядела темнеющий потолок, где в воображении всё ещё чудились пляшущие тени пытки. Золотая клетка, да… Этот роскошный интерьер, тяжёлый шёлк и позолота – всё это тюрьма, из которой не выбраться. По крайней мере сейчас, пока она так слаба, избита, изранена.

Но ведь она жива. Несмотря ни на что. Пережила выстрел, провальный побег, пытку скальпелем. Они не убили её – напротив, залатали, выходили, хоть и жестоко. Значит, она им действительно зачем-то нужна.

Сиенна сжала трясущиеся пальцы. Её охватил новый приступ боли, но она всхлипнула и подавила стон. Где-то за стеной, вероятно, дежурил слуга – лучше не выдавать лишний раз свою слабость.

Она не успела перевести дух, как дверь тихо скрипнула. Сиенна вскрикнула от неожиданности и попыталась обернуться, неудачно опираясь на простреленную ногу. Острая боль полоснула по бедру и вверх, до живота. Она рухнула обратно на подушки, задыхаясь. В глазах потемнело.

К постели неторопливо подошёл Филипп. Он возвышался над ней, скрестив руки на груди. В слабом свете камина его силуэт казался ещё более угрожающим. На лице блуждала ухмылка.

– Куда собралась, калека? – спросил он мягко. – Негоже вставать. Не рановато ли?

Сиенна молчала, кусая губы. Слёзы бессилия жгли глаза. Ненависть к самой себе кипела внутри: не досмотрела, не заметила, что он вернулся. Как долго он наблюдал в темноте, пока она плакала? Подслушивал ли её стоны? Наслаждался?

Его рука легла ей на плечо, прижимая к постели. Пальцы чуть сжались, и она поняла намёк – не двигаться.

– Полежи спокойно, голубка, – проворковал Филипп ей на ухо почти нежно. – Ты сама ещё не знаешь, как тебе повезло. Мама подобрала тебя для меня… Такая забота, представляешь?

Он склонился ниже, так что его дыхание мазнуло по её щеке. Сиенна отвела взгляд к пологу кровати, стараясь унять дрожь.

– Спасибо хоть, пожалела… – продолжал шёпотом Филипп. – Другую на твоём месте мы б по куску ошпарили… а тебя, глядишь, даже холим да лелеем. Лично перевязал. Разве не забота?

Он зарычал последнее слово ей прямо в ухо, и Сиенна вздрогнула. Этот человек был безумен. Она чувствовала, как всё существо его напряжено, как он еле сдерживает какую-то внутреннюю звериную прыть. Он наслаждается её страхом, её беспомощностью. Это пьянило его, как вино.

– Убирайтесь… – прохрипела она едва слышно, стараясь отстраниться от его лица. – Вы… больной…

Филипп тихонько присвистнул, словно удивлён. Пальцы на её плече на миг сжались до боли, а потом резко отпустили.

– Что? – переспросил он медовым тоном.

Сиенна зажмурилась, приготовившись к удару. Он не заставил себя ждать: схватив её за горло, Филипп сдавил так, что у неё вырвался хрип. Свежая боль проснулась в едва залеченной ране, прошивая ногу, когда она дёрнулась.

– Повтори, – прошипел он, склоняясь над ней. – На этот раз вежливо.

Она хватала ртом воздух, дёргаясь. Горло стянула стальная хватка, в глазах потемнело от нехватки кислорода.

– Пр… прошу… – еле выдавила она, ногтями цепляясь за его запястье. – Прошу… отпустите…

Филипп смотрел на неё, словно хищник на цыплячью тушку. Она уже почти потеряла сознание, когда он разжал пальцы. Сиенна закашлялась, хватая ртом воздух, прохрипела и разразилась болезненным кашлем. Перед глазами плавали тени.

– Вот, уже лучше, – услышала она издевательский голос. Филипп будто остыл в одно мгновение: его тон снова стал небрежно-весёлым. Он разглядывал вмятины на её шее – точно знал, какое зрелище представляют собой отпечатки его пальцев на нежной коже. – Смотри, как просто. Просят – и их отпускают.

Он хохотнул собственной шутке. Сиенна, ещё давясь кашлем, чувствовала, что теряет силы окончательно. Боль и страх истощили её до предела. Она просто хотела, чтобы он ушёл и оставил её в одиночестве, хотя бы до утра.

– Ладно, усвоим урок на сегодня, – отрезал Филипп. Он похлопал её по щеке, от чего она дёрнулась. – Спи, птичка. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Старайся не разочаровать maman… ну и меня, конечно.

Он поднялся, довольно потянувшись, и вышел прежде, чем она успела ответить хоть чем-то. Дверь снова щёлкнула, запираясь снаружи – она даже услышала металлический звук ключа.

Тишина расправила крылья над опустевшей комнатой. В камине шипел и тлел уголёк, отбрасывая неверные отсветы. Сиенна лежала, сотрясаясь от слёз и кашля. Ей казалось, ночь не кончится никогда, словно она застряла в этой темноте навечно.

¹ Bien sûr (фр.) – Конечно.

² Bien, maman (фр.) – Хорошо, мама.

Глава 6. Ломая волю

Ночь миновала. Ближе к рассвету Сиенна то ли провалилась в забытье от усталости, то ли ненадолго уснула, измученная болью. Однако первый луч утреннего солнца, пробившийся сквозь тяжёлые шторы, тронул её лицо и заставил очнуться. Она распахнула воспалённые веки: в комнате уже серел сумрак раннего утра, тени от громоздкой мебели расползались по ковру.

Сиенна смутно ощущала тело – будто чужое, налитое свинцом. Попыталась шевельнуться, и тут же каждый мускул откликнулся тупой ноющей болью. Особенно ныла перевязанная нога: даже малейшее движение отзывалось пульсацией под тугими шинами. Девушка застонала и с трудом подалась повыше на подушках.

Она всё ещё находилась в той же роскошной спальне. Память о ночном кошмаре обрушилась волной: похищение, садистская операция, унижения… Нет, это не сон. Она действительно здесь, заперта.

Немного придя в себя, Сиенна оглядела своё жалкое положение. На ней была лишь чистая тонкая сорочка – видно, ночью её переодели, когда она была без сознания, избавив от окровавленной одежды. Щёки вспыхнули при мысли, что чужие люди раздели её и одели заново, но сейчас это было наименьшим из зол. Рана на бедре саднила. Сиенна осторожно потрогала перебинтованное место и с тревогой заметила, что под пальцами нет привычной надёжности бинтов: повязку после вчерашней экзекуции Филипп наложил грубо и наспех, и за ночь она безнадёжно сползла.

Сиенна вздрогнула от этой мысли. Нужно срочно что-то предпринять, иначе кровь и сукровица будут сочиться, и может начаться воспаление. Едва хватало духу снова трогать израненное бедро, но оставаться с открытым швом было опаснее.

Она огляделась, пытаясь найти вокруг что-нибудь подходящее. В углу возле камина стоял небольшой столик с кувшином воды, тазом и чистыми полотенцами. Рядом лежали стопкой свежие бинты, пузырёк с йодом и мягкие тряпицы. Возможно, рано утром слуги принесли всё необходимое, рассчитывая обработать рану. Но пока никого не было – значит, у неё есть шанс позаботиться о себе самой.

Сиенна осторожно спустила ноги с кровати. Пол был холодный. Перевалившись на здоровую правую ногу, она оперлась на прикроватную тумбу и, прихрамывая, доковыляла до столика. Сердце гулко стучало от усилия и страха – а вдруг дверь распахнётся именно сейчас? Но за дверью было тихо.

Добравшись, она схватилась за край столешницы, переводя дыхание. Голова кружилась. В горле пересохло мучительно – жажда заявила о себе. Сиенна дрожащей рукой налила себе воды из кувшина в кружку. Плеснула слишком резко – часть пролилась на пол и её босые ноги. Она не обратила внимания: жадно приникла губами к краю. Холодная вода была лучшим эликсиром. Сиенна сделала несколько маленьких глотков, чтобы не подавиться, и почувствовала, как живительная прохлада спускается внутрь, возвращая сознанию ясность.

Отдышавшись, она поставила кружку и принялась поспешно осматривать свою рану. Закатав полы сорочки до бедра, взглянула: зрелище было пугающим. Кожа вокруг свежих стежков покраснела и опухла, нитки неровно стягивали кровоточащий разрез. Кое-где сочилась сукровица. Старые бинты и шины всё ещё охватывали ногу, но они съехали при движении. Сиенна крепко сжала зубы и взялась за дело.

Сначала нужно было снять грязные повязки. Она аккуратно отлепила пропитанный кровью бинт от кожи. Тот прилип намертво, и девушка едва не вскрикнула, отдирая липкую ткань от живого мяса. По ноге побежала струйка крови вперемежку с мутно-розовой жидкостью. Сиенна закусила губу до боли. Наконец старый бинт слез, обнажив изувеченную плоть. Глаза застлала пелена – но нет, терять сознание нельзя. Она сглотнула подступившую тошноту и быстро бросила окровавленные ленты в таз.

Теперь – промыть. Она опустилась на колени перед тазом, стараясь не скрипнуть. Рука её ощупью нашла чистую тряпочку. Окунула её в таз с водой и отжала. Затем, зажмурившись, провела мокрой тканью по ране, смывая кровь. Щипало адски; из горла вырвался стон. «Тихо, тихо…» – твердила она себе сквозь зубы. Кое-как оттерев кусочки засохшей крови вокруг шва, она схватила флакон с йодом.

Нужно продезинфицировать – хотя бы края. Капая антисептик на тряпицу, Сиенна молилась, чтобы обморок пощадил её. Когда жгучая влага коснулась воспалённой кожи, она закричала в кулак, впившись зубами, но не отняла салфетку, старательно протирая шов вдоль и поперёк. Головокружение накатывало волнами, однако она довела процедуру до конца.

Её всё сильнее знобило. По вискам стекал холодный пот. Но оставалось последнее: наложить новую повязку. Сиенна свернула чистую сухую тряпочку и плотно прижала к ране, чтобы впитать выступившую кровь. Затем дрожащими руками начала перематывать бедро свежим бинтом поверх шин. Ноги подкашивались, пальцы плохо слушались, но вскоре ей удалось закрепить повязку узлом с внешней стороны.

– Т-тяжело… – прошептала она сама себе, чувствуя, что сил почти не осталось.

Справившись, Сиенна привалилась спиной к ножке стола. Комната плыла перед глазами. Она глубоко дышала, пытаясь прогнать серый туман на краях зрения. Бинт лёг неровно, но своё дело сделал. Девушка утёрла со лба холодную испарину. Всё тело ослабло после напряжения, но она испытывала тихую гордость, что сумела перевязаться без чужой «помощи».

На миг ей захотелось остаться лежать прямо здесь, на полу. Но не успела она перевести дух, как за дверью послышались шаги. В коридоре глухо заговорили мужские голоса. Сиенна вздрогнула и тут же, превозмогая слабость, попыталась подняться. Бежать было некуда, прятаться бессмысленно – в спальне пусто, шкаф не спасёт. Значит, надо хотя бы встретить входящих на ногах, не выказывая жалкого вида.

Опираясь рукой о стену, она встала. Едва распрямилась, как замок лязгнул, и массивная дверь распахнулась. В комнату вошли двое лакеев. Это были здоровенные мужчины в ливреях тёмного сукна. Один держал в руках пузатый поднос, другой катил перед собой столик на колёсиках.

– Миледи проснулась, – пробасил тот, что с подносом, окинув взглядом худую фигурку у стены.

– Вы… вы принесли… – прохрипела Сиенна, но осеклась.

Лакеи не проявили ни капли сочувствия. Не отвечая, они принялись спокойно расставлять принесённое. Один раскрыл на середине комнаты складной столик, другой водрузил на него поднос. Сиенна ошеломлённо наблюдала: на столике чудом уместились серебряный чайник, фарфоровая чашка, тарелка с хлебом и маслом, варенье, даже белоснежная салфетка. Аромат свежего чая и выпечки поплыл по комнате, наполняя её невыносимым уютом – невыносимым, потому что контрастировал с болью и страхом пленницы.

– Пустите… я сама, – только и выговорила Сиенна, когда один из слуг вдруг направился к ней.

Тот, не обращая внимания на её протест, уверенно подхватил девушку под руку. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Лакей проводил её до кровати и усадил на край, небрежно поправив сползший край сорочки у её ступней. Сиенна вспыхнула от унижения – с ней обращались, как с беспомощной дурочкой, хоть и не грубо. Второй слуга тем временем катнул столик ближе к кровати, чтобы поднос оказался у неё под рукой.

– Ешь, – буркнул он. – Госпожа велела кормить.

Сиенна машинально кивнула. Да, силы ей не помешают. Да и хотелось есть – до боли в желудке, внезапно напомнившем о пустоте.

Убедившись, что всё на месте, лакеи разом развернулись к выходу. Ни слова более, ни лишнего взгляда. За пару секунд они вышли, затворив за собой дверь. Замок щёлкнул снова. Она была заперта.

Лишь оставшись одна, Сиенна поняла, что всё это время едва дышала. Она вздохнула, сгорбившись на кровати. Повязка на ноге успела промокнуть, багровое пятно растекалось по свежему бинту. Но перевязываться заново уже не было сил.

Пододвинув столик поближе, она дрожащими руками взяла чашку тёплого чая. Сделала глоток – сладкий крепкий напиток приятно обжёг пересохшее горло. Вслед за этим жадно набросилась на тонкий ломоть свежего хлеба, сгрызла половину, даже почти не прожёвывая. Слёзы навернулись на глазах: никогда ещё обычный хлеб с маслом не казался ей таким вкусным. Она заставила себя замедлиться и откусила ещё кусочек уже спокойнее. Кусок застрял в пересохшей глотке; она отпила чаю.

По телу разлилось лёгкое тепло. Сиенна вдруг ощутила, как неистово устала. Всё-таки силы её были на исходе – вчерашняя адская ночь забрала остатки. На миг ей показалось, что она просто рухнет обратно на подушки и уснёт, невзирая ни на страх, ни на обстоятельства.

Однако в окне забрезжил дневной свет, а вместе с ним проступила новая реальность: утро первого дня её плена. Сиенна отставила недопитую чашку и, превозмогая слабость, поднялась с кровати. Подойдя к окну, она чуть раздвинула тяжёлые портьеры. В лицо дохнуло прохладой. Сквозь мутное стекло открылся вид на сад, окружённый высокой кирпичной стеной. В сероватом утреннем свете ветви деревьев шевелились от лёгкого ветра, по дорожкам были разбросаны опавшие листья. Должно быть, осень вступала в свои права.

За стеной вдали виднелась лишь полоска неба. Ни домов поблизости, ни прохожих, ни звука из-за пределов сада. Даже если бы ей удалось выйти наружу, преодолеть такую ограду на больной ноге невозможно. Сиенна почувствовала, как сердце сжимается от безнадёжности: бежать отсюда будет невероятно трудно.

Топот копыт по гравию вывел её из горьких дум. Она заметила краем глаза быстро мелькнувшую фигуру всадника в глубине сада. Присмотрелась и похолодела: по аллее ехал рысью Филипп. Он был облачён в тёмный костюм для верховой езды, в высокой шляпе. Конь под ним блестел каштановым боком, поднимая клубы пыли на повороте. Сиенна сжалась, спрятавшись за краем шторы, хотя видеть её из сада он не мог.

Филипп натянул поводья и спрыгнул с лошади прямо у чёрного хода дома. Как раз под её окном! Девушка вжалась в нишу, краем глаза следя. Он бросил поводья выбежавшему конюху и на ходу снёс с головы цилиндр, направляясь внутрь особняка через низкую боковую дверь. Прежде чем исчезнуть, он вдруг поднял голову, мельком оглядел фасад – и Сиенне почудилось, будто на одно мгновение его глаза встретились с её взглядом через мутное стекло.

Девушка отшатнулась от окна, задёргивая портьеру. Сердце бешено колотилось. Конечно, скорее всего он просто оглядывался по привычке… не мог же он её видеть наверняка. Но этого мига хватило, чтобы кровь холодом растеклась по венам. Он вернулся с прогулки – что теперь? Придёт сюда? Продолжит свои забавы?

Сиенна торопливо отошла от окна и юркнула обратно на кровать. Нужно оставаться собранной. Играть свою роль послушной пленницы, пока не представится шанс на спасение.

Не прошло и получаса, как за дверью снова послышались шаги. На этот раз лёгкие, торопливые. Сиенна насторожилась. Замок щёлкнул, дверь растворилась.

В спальню уверенно вошла мадам де Шарне. Днём она выглядела не менее величественно, чем ночью: на ней было элегантное платье глубокого лилового цвета, расшитое серебристыми узорами. Корсаж стягивал её тонкую талию, плечи укутывал бархатный шалевый воротник. Волосы были убраны в высокую сложную причёску, украшенную дорогим гребнем. Она вошла бесшумно, как кошка, лишь трость отстукивала ритм по мраморному полу.

Вслед за ней вошли две горничные. Сиенна узнала их – девушки из салона миссис Роузи! Вот удивление: это были те самые Полли и Джейн, с которыми она работала. Они шли, опустив взгляды. В руках у одной – стопка одежды, у другой – поднос с флаконами и расчёсками.

Сердце Сиенны дрогнуло. Полли! Та самая подруга… И вот она здесь. Хоть бы посмотреть на неё…

Но Полли не встречалась глазами. Как и Джейн. Обе замерли у двери, покорно ожидая распоряжений маркизы.

– Милая наша проснулась, позавтракала? – с холодной улыбкой обратилась маркиза к Сиенне. – Прекрасно. Пора привести её в надлежащий вид.

Сиенна перевела взгляд с подруг на мадам де Шарне. От нахлынувших вопросов закружилась голова: почему Полли тут? Их тоже похитили? Или… может, они заодно с этой семейкой? Нет, невозможно. Полли бы никогда…

– Полли… – выдохнула Сиенна, глядя подруге прямо в лицо. – Полли, что происходит?

Горничная мелко вздрогнула, но глаз не подняла. Будто не слышит. Только губы её дрогнули, будто она была на грани слёз.

Маркиза рассмеялась коротко.

– Бесполезно. Она тебя не слышит, – усмехнулась она. – Или, точнее, сделает вид, что не слышит. Умница девочка.

Сиенна не понимала. Она судорожно сглотнула.

– Полли… это ведь я, Сиенна… – снова попыталась она, отчаянно надеясь на отклик. – Скажи, они и тебя… заставили?

Полли стояла, глядя в пол. Лишь по тому, как ходили затенённые ресницы, можно было догадаться – она плачет молча. Джейн, стоявшая рядом, тоже выглядела чуть ли не окаменевшей от ужаса.

Маркиза щёлкнула пальцами, теряя терпение.

– Довольно, – приказала она резко. – Вы двое, сделайте её человеком. Умойте, причешите, оденьте. Да поживее.

Горничные торопливо кивнули.

– Полли… прошу… – прошептала Сиенна, когда подруги приблизились к ней.

Та приложила палец к губам, едва заметно, когда маркиза отвернулась на миг, изучая что-то на столике. Потом так же тихо прошелестела:

– Прошу, делай, что они хотят…

Сиенна почувствовала, как глаза снова наполняются влагой. Полли не враг, она тоже здесь пленница. Но почему мадам её привезла? Она ведь была ни при чём… Или, быть может, Полли сама вызвалась пойти за ней? Нет, никто не знал, куда её увезли. Что вообще тут происходит?

Ей ничего не оставалось, как позволить горничным заниматься собой. Джейн принесла таз с тёплой водой и мягкой губкой осторожно обмыла лицо и шею Сиенны. Полли тем временем расчёсывала спутанные каштановые волосы подруги, стараясь не слишком дёргать, хоть они и сбились в колтуны.

Маркиза брезгливо наблюдала за процессом, словно проверяя качество работы служанок.

– Волосы не тронем пока, – велела она. – Завтра займёмся новой причёской. Гримёр прибудет вечером.

– Гримёр? – машинально переспросила Сиенна, поморщившись, когда Джейн прикоснулась губкой к царапине на щеке.

Мадам метнула в неё холодный взгляд.

– Да, гримёр. Или ты думаешь, я позволю тебе безобразить нашу фамильную резиденцию своим видом? – она оскалилась в подобии улыбки. – Синяки замажут, рану припудрят. Кое-что подровняют.

Сиенна похолодела от слова «подровняют». Мало им того, что они сделали? Ещё резать будут? Она задрожала мелко, и Полли заботливо положила ладонь ей на плечо, удерживая, будто успокаивая.

– Вот платье, мадам, – тихо подала голос Полли, покосившись на Сиенну.

Маркиза кивнула ей на полусогнутых ногах стоять.

– Одевайте.

Полли и Джейн достали из стопки длинное платье нежно-сливового оттенка. Сиенна узнала его: это было одно из парадных платьев салона, для примерки. Как оно попало сюда? Наверное, маркиза забрала с собой не только её саму, но и часть гардероба, чтобы не шить новое. Или, хуже, салон миссис Роузи теперь принадлежит им? Или всегда принадлежал?

Сиенну поднимали осторожно, но повреждённая нога всё равно отозвалась острой вспышкой. Горничные делали всё быстро и молча. Сняли с неё ночную сорочку, тут же натянули свежую и панталоны, затем корсет. Затягивать его не стали слишком туго – Полли, казалось, пожалела раненую подругу. Однако слегка придала фигуре формы.

Затем платье: оно оказалось впору. Бедро ныло под слоями ткани, но Сиенна терпела.

Через несколько минут она стояла, одетая как к приёму, среди бела дня, взъерошенная и потерянная. Полли придерживала её под локоть, чтобы не упала.

Маркиза оценивающе обвела взглядом результат.

– Сойдёт, – кивнула. – На сегодня хватит. Вы двое – вон.

Полли и Джейн тут же покинули комнату, старательно не глядя на подругу. У Сиенны снова всё обмерло: они её покидают? А как же… Она так и не успела поговорить, спросить… Нет, позже, позже, надо держаться.

Когда двери за служанками закрылись, маркиза перевела взгляд на свою пленницу. В её глазах читалось странное удовлетворение, будто гончая оглядывает обессиленную добычу.

– Вот видишь, ты можешь быть красавицей, – процедила она. – Главное – держать себя в руках.

Сиенна сжала кулаки, но промолчала. Лишь спросила шёпотом, глядя в пол:

– Что… вам от меня нужно?

Маркиза приподняла брови.

– Чего я хочу? – переспросила она тихо, опасно. – О, дитя моё… Речь не обо мне.

Маркиза отступила на полшага и медленно обвела Сиенну презрительным взглядом с головы до пят.

– Ты спрашиваешь, зачем мы тебя держим? Для чего понадобилась никчёмная девчонка, лишённая имени и состояния? – продолжила она, смакуя каждое слово. – Отвечу. Твоя жизнь отныне ничего не стоит. Абсолютно ничего. Ты – пустое место, игрушка. И назначение твоё одно: служить развлечением моему сыну.

Последние слова она выговорила с особенной чёткостью, словно вырезала ножом по камню. У Сиенны похолодело внутри, несмотря на сдавленный тисками корсета жар. Развлечение… игрушка для сына.

– Это… безумие, – прошептала она, качая головой. – Вы не можете…

– Не могу? – Маркиза насмешливо прищурилась. – Здесь я могу всё. Твой прежний мир мёртв, ты сама для всех мертва. Кто станет искать умершую? Никто.

Она склонилась ближе, её лицо на миг исказила злая гримаса.

– Так что смирись, девочка, – процедила она. – Единственное, что тебе остаётся – безоговорочно подчиняться. Делать то, что скажут. Быть тем, чем мы прикажем.

Губы Сиенны задрожали. Она смотрела на эту изысканную даму и не могла поверить, что слышит подобное от женщины, от матери.

– Ради Бога… маркиза… – выдохнула она умоляюще. – Отпустите Полли и Джейн. Они ведь ни при чём, прошу… Им не место в вашем доме.

– Полли? – мадам фыркнула. – Ах да, твои приятельницы. Забудь о них. Эти девочки служат мне. Им повезло: я вытащила их из нищеты, взяла под свою опеку. Захочешь, чтобы они остались живы, – будешь вести себя паинькой.

Сиенна зажмурилась от отчаяния. Их всех она держит мёртвой хваткой.

Маркиза выпрямилась и подобрала с пола свою трость.

– Тебе ясно всё, что я сказала? – спросила она жёстко.

– Да… – едва слышно ответила девушка.

– Впредь будешь отвечать: «Да, мадам» или «Нет, мадам», – добавила маркиза. – И ничего больше, если тебя не спросили.

Сиенна вскинула на неё затравленный взгляд, но промолчала. Та молча ожидала. Через силу девушка выдавила:

– Да… мадам.

– Вот так, – кивнула женщина. – И запомни: никакой Сиенны больше не существует. Её похоронили вчера ночью. Есть безымянная куколка, живущая лишь по нашей милости.

С этими словами маркиза резко повернулась и направилась к выходу. На пороге она задержалась и бросила коротко:

– Отдыхай пока. Скоро тебя навестит Филипп.

Дверь закрылась, вновь щёлкнул замок.

Как только шаги де Шарне затихли в коридоре, Сиенна упала на постель. Душил плач, но она не имела права выплакаться: чуткое ухо горничной или лакея могло донести, и мадам решит, что «кукла» лишена воспитания. Бог знает, как накажут за слёзы.

Она лежала, уставившись в узорчатый балдахин над головой. Собственная перевязанная нога пульсировала, грудь болела от сдавливания – дышать почти невозможно. Казалось, корсет впивался ей прямо в сердце.

«Никакой Сиенны больше нет…» Эти слова мадам звенели в голове, как похоронный колокол. Хотела ли она сломить её дух окончательно? Что ж, её дух трещал по швам, не скроешь. Но всё-таки тлел. Где-то глубоко под обломками ужаса теплился упрямый огонёк: она жива. И пока жива, не сдастся. Не до конца.

Сиенна прижала дрожащие пальцы к вискам. Господи, отец, за что мне всё это? Она попыталась вспомнить отца, его доброе лицо… Но память услужливо подсовывала лишь холодную маску маркизы и безумный взор Филиппа.

Стоило подумать о нём, как дверь вновь распахнулась без стука. Сиенна вскочила – насколько позволяли скованные мышцы – и обернулась. В спальню, насвистывая мотивчик, вошёл Филипп.

Днём он выглядел ещё более жутко, чем ночью: всё тот же безукоризненно молодой господин, только теперь с лихорадочным румянцем после прогулки. Волосы его были приведены в порядок, на виске блестела капля пота. Он уже успел сменить костюм для верховой езды на домашний. В тонких пальцах покачивалась чёрная трость с набалдашником в виде черепа.

– Ах, какая прелесть! – воскликнул он весело, окинув взглядом сестру милосердия, переодетую в принцессу. – Maman уже успела тебя нарядить. Тебе идёт лиловый цвет, знаешь ли.

Сиенна не ответила. Он приближался, и она чувствовала, как в горле застревает ком страха. Но приказ матери звучал в ушах: отвечать, только если спрашивают. Наверное, это тоже была часть изощрённой игры.

Филипп подошёл вплотную, сияя улыбкой.

– Добрый день, куколка, – произнёс он нарочито любезно. – Ну как спалось после нашей весёлой ночи?

Сиенна опустила глаза. Губы сами шепнули:

– Хорошо, месье… Филипп.

Она едва выговорила это – язык не поворачивался называть по имени мучителя. Однако он просиял, будто учитель, впервые услышавший от ученицы верный ответ.

– Браво! – Он хохотнул. – Уже лучше. Maman наверняка тебя проинструктировала, да?

Сиенна слегка кивнула. Трость Филиппа тут же легонько ткнула ей под подбородок, приподнимая лицо.

– Да, монсеньор, – исправил он. – Зови меня монсеньор, детка.

Сиенна сжала зубы, чувствуя, как трость впивается в нежную кожу под челюстью. Если она сейчас откажется, будет хуже.

– Да, монсеньор, – прошептала она.

– Послушная девочка, – протянул Филипп и убрал трость. – Видишь, как всё просто? Следуй правилам – и, глядишь, будешь жить припеваючи.

Он усмехнулся и резко опустился на край кровати, разглядывая её, склонив голову набок. Сиенна поспешно сделала шаг назад, но он мигом подался вперёд, хватая её за руку. Одним рывком притянул к себе. Она буквально рухнула перед ним на колени, не удержавшись на больной ноге.

– Ах да, ножка-то у нас больная, – прошептал он с притворным сожалением, глядя сверху вниз. – Ну ничего, скоро встанешь на обе.

Сиенна попыталась было отстраниться, но Филипп удерживал её руку железной хваткой. Второй рукой он погладил атласный рукав её платья и провёл вдоль шеи.

– Удивительно, – проговорил он мечтательно. – Как из гадкого утёнка можно сделать лебедя. Почти жаль рвать такую красоту… Почти.

Его пальцы сомкнулись на свежем синяке у неё на шее, где ещё утром отпечатались его пять пальцев. Сиенна вскрикнула – острая боль полоснула, будто рана раскрылась вновь.

– Тс-с, тише, – прошипел Филипп. – Впрочем, кричи, если хочешь. Здесь никто не услышит.

Он слегка отпустил хватку, и она задышала, хватая ртом воздух. Не решаясь поднять взгляд, она стояла на коленях перед ним, опираясь свободной рукой об пол. Это была ужасная, унизительная поза, но тиски на горле вынуждали покориться.

– Вот так, хорошо, – промурлыкал он. – Тебе идёт быть на коленях. Просто создана для этого.

Слёзы навернулись у Сиенны на глазах. Она попыталась унять их, моргая, но солёные капли скатились по щекам.

– Не плачь, птичка моя, – усмехнулся Филипп, ловя слезу подушечкой пальца. – А то я решу, что тебе не нравится моё общество.

Сиенна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она понимала: если сорвётся сейчас, хуже будет. Нужно терпеть.

Филипп грубо стиснул ей подбородок и приподнял лицо.

– Посмотри на меня, – велел он зло.

Она вскинула мокрые глаза. Его чёрные зрачки метали возбуждённый блеск.

– Повтори: «Я твоя, монсеньор», – бросил он, глядя ей прямо в душу.

Сиенна сжалась. Это было слишком… Но его пальцы впились ей в скулу.

– Говори, – угрожающе повторил он, – или сейчас же спущу с тебя кожу.

Она поверила – поверила каждому слову. И тихо, еле слышно прошептала дрожащими губами:

– Я… ваша, монсеньор.

– Громче!

– Я ваша… монсеньор.

Филипп удовлетворённо кивнул и чуть отпустил её челюсть.

– Видишь, как славно, когда послушная, – приторно промолвил он. – А теперь поблагодари меня.

Сиенна непонимающе заморгала.

– За что?.. – сорвалось у неё с разбитых губ.

– За то, что спас тебе жизнь прошлой ночью, глупая. Или ты думаешь, операция была из милосердия? – усмехнулся он. – Я мог оставить пулю внутри, и ты протянула бы максимум день-два. А я – достал. Так что благодари, куколка.

Она молчала. Благодарить его? За пытку? За то, что он сам же её и покалечил?!

Взгляд Филиппа опасно потемнел:

– Не хочешь? Ну так я напомню: без нас ты – труп. Разве папочка твой не завещал тебе жить, а? Что ж, мы дали тебе жизнь… новую. Так благодари же!

– Что? – тихо прошептала она. Мысль о том, что они могли быть причастны к смерти отца, кольнула сердце. Невозможно…

Он навис над ней, дыша тяжело. Капля пота скатилась у него по виску. Кнут или пряник – он был готов пустить в ход любой вмиг.

Сиенна, рыдая, кивнула.

– С-с… спасибо, монсеньор, – выговорила она, захлёбываясь каждым слогом.

Его губы изогнулись в победной улыбке.

– Этого мало, – промурлыкал он. – Слова ничего не стоят. Покажи благодарность.

Он откинул полу своего камзола, выставляя вперёд чёрный ботинок с серебряной пряжкой. Сиенна широко раскрыла глаза – неужели он…

– Поцелуй, – приказал он жестоко. – Поцелуй мой башмак, если рада, что я тебя вылечил.

Она задрожала всем телом. Внутри всё восставало против такого унижения. Поцеловать его сапог?! Да лучше умереть… Но разве не выжить любой ценой она клялась себе? Ради отца, ради памяти, она выживет.

Сиенна медленно склонилась к затянутому в кожу носку сапога. Её волосы упали пышной волной на пол. Она зажмурилась, поднесла дрожащие губы к гладкому холодному носку – и торопливо коснулась его поцелуем.

Горькие слёзы текли у неё по щекам на ботинок. Филипп вздохнул как будто бы с облегчением, словно утолил жажду.

– Превосходно, – протянул он, пряча трость под мышку. – Теперь я почти доволен тобой.

Он сунул носок сапога ей под пальцы.

– Ототри, а то заляпала, – буркнул он.

Сиенна трясущейся рукой вытерла тканью края его обуви, смахнув собственные слёзы. Её сознание плыло, сердце колотилось как у пойманного птенца. Никогда ещё она не испытывала такой острой смеси унижения, ненависти и… стыда. Ей было стыдно за себя: за то, что лизнула сапог злодею. Хоть умом понимала – иначе нельзя.

Вдоволь насытившись спектаклем, Филипп рывком поднял девушку на ноги. Её чуть не вывернуло от боли: корсет забил дыхание, бедро пронзило острой иглой. Она зашаталась, но он удержал её, обняв за талию. В его прикосновении не было нежности – лишь жёсткая уверенность собственника.

Он не спешил её отпускать. Напротив, его хватка стала жёстче. Пальцы, обтянутые тонкой кожей перчатки, больно впились в её рёбра сквозь плотный шёлк лилового платья.

– Стоять ровно, – скомандовал он низким, вибрирующим шёпотом. – Куклы не падают, пока хозяин держит их за ниточки.

Филипп медленно обошёл её кругом, не разрывая контакта. Его левая рука скользнула по её спине, сминая ткань, проверяя, насколько туго затянут корсет. Сиенна замерла, боясь даже дышать. Каждый его шаг отзывался в ней животным ужасом. Он играл с ней. Изучал свою новую вещь.

Остановившись у неё за спиной, он положил обе ладони ей на плечи. Тяжёлые, горячие ладони.

– Выпрямить спину, – приказал он и с силой надавил большими пальцами на её лопатки.

Сиенна непроизвольно выгнулась, грудная клетка натянулась в тисках китового уса. От этого резкого движения рана на бедре взорвалась свежей пульсацией, и из её горла вырвался сдавленный, жалкий стон.

– Тс-с… – промурлыкал он ей в самое ухо. Его дыхание обожгло чувствительную кожу на шее. – Терпи. Красота требует жертв, разве maman тебе не говорила?

Его руки скользнули ниже. Вдоль напряжённых рук, по линии талии, к бёдрам. Это не было лаской. Это была холодная, расчётливая инвентаризация имущества. Когда его ладонь намеренно грубо легла поверх свежей повязки на раненой ноге, Сиенна захлебнулась воздухом.

Он сжал пальцы. Прямо поверх воспалённого шва.

Темнота брызнула у Сиенны перед глазами. Колени подогнулись, но Филипп мгновенно перехватил её за талию, вжимая спиной в свою грудь. Она билась в его руках, задыхаясь от боли и беззвучных рыданий, как бабочка, насаженная на булавку.

– Больно? – участливо спросил он, не ослабляя давления на рану. – Эта боль – мой тебе подарок. Она будет напоминать тебе о том, кому принадлежит твоё тело. Каждая капля крови внутри тебя бежит только потому, что я позволил ей бежать.

Он резко убрал руку от её бедра, позволив Сиенне судорожно вдохнуть. Не давая ей опомниться, он развернул её к себе лицом. Его рука метнулась к её затылку, зарываясь в густые, спутанные волосы, и с силой оттянула её голову назад.

Сиенна была вынуждена смотреть прямо в его безумные, потемневшие от возбуждения глаза. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали, разбитые в кровь. Филипп смотрел на эти губы с хищным, тёмным интересом.

– Какая жалкая, сломанная красота, – прошептал он.

И прежде чем она успела отстраниться, он накрыл её губы своими.

Это не был поцелуй. Это было вторжение. Жестокое, властное, лишённое всякой романтики. Филипп целовал её так, словно хотел выпить остатки её воли. Его жёсткие губы сминали её рот, причиняя физическую боль, заставляя разомкнуть зубы. Она почувствовала металлический привкус собственной крови и горький аромат его одеколона.

Сиенна попыталась оттолкнуть его, уперевшись ослабевшими руками в его грудь, но он лишь сильнее впился пальцами в её волосы, фиксируя её голову, заставляя принимать себя целиком. Он брал то, что считал своим по праву.

Когда он наконец отстранился, Сиенна пошатнулась, ловя ртом воздух. Её грудь тяжело вздымалась, губы горели огнём. В глазах Филиппа плясали торжествующие бесы. Он провёл тыльной стороной ладони по своему рту, слизывая каплю её крови.

– Ну что ж, для первого урока достаточно, – подвёл итог Филипп, пристально глядя на её сломленный, дрожащий силуэт. Сиенна стояла, не смея шелохнуться. – Ты молодец, моя куколка. Почти сломалась. Ещё парочка дней – и будешь как шёлковая.

Его слова, должно быть, предполагались комплиментом, но голос был холоден. Сиенна ощущала себя козлёнком перед волком.

Он развернулся и, небрежно покручивая трость, вышел из комнаты. Тяжёлые двери закрылись, вновь щёлкнул замок.

Глава 7. Иллюзия выбора

Ночь выдалась тихой. За массивными стенами особняка не было слышно ни звука, лишь изредка пронзительно перекрикивались ночные птицы да шуршали под окном сухие листья. В своей запертой золотой клетке Сиенна лежала без сна, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Сердце гулко отбивало минуты – бесконечные, мучительные.

Она приняла решение. Ещё днём, когда Филипп оставил её униженную и обессиленную, в душе у Сиенны запульсировала одна-единственная мысль: бежать. Как только выпадет шанс – бежать, несмотря ни на что. Лучше погибнуть, чем навеки остаться их рабой.

Эта мысль согревала её, не давала окончательно впасть в отчаяние. Она должна попробовать – отец бы понял. Он сам велел ей жить и не бояться… Что ж, она не боится умереть, пытаясь вырваться на свободу.

Ближе к полуночи, убедившись, что за дверью давно стихли шаги слуг и в особняке все легли спать, Сиенна начала готовиться. Дёргать запертую дверь было бесполезно – прочный замок, да ещё наверняка караул в коридоре. Значит, надо решить проблему тихо.

Она на ощупь нашла в своих волосах небольшую шпильку. Вспомнив испуганный взгляд Полли, когда та укладывала ей волосы, Сиенна вдруг поняла: может быть, подруга нарочно оставила эту шпильку, даря ей призрачный шанс. Сердце наполнилось благодарностью. Если это так, она не подведёт Полли.

Тонкая железка оказалась при ней. Пальцы лихорадочно цеплялись за невидимый в темноте локон, пока наконец не выудили узкую шпильку с загнутым кончиком. Вот она – маленькая надежда.

Сиенна не разбиралась во взломе замков, но слышала, как деревенские мальчишки хвалились, будто могут отпереть амбарный замок простой проволокой. Раз те баловни могли, то и она хотя бы попробует.

Тихонько спустившись с постели, девушка на цыпочках приблизилась к двери. Она заранее сняла тяжёлое платье и злосчастный корсет, оставшись лишь в тонкой сорочке и накинув тёмную шаль. Так было гораздо легче дышать и двигаться. На босых ногах она ступала бесшумно, как тень.

Приложив ухо к холодной деревянной створке, Сиенна прислушалась. Сердце заколотилось, готовое выскочить из груди. Никого. Лишь мерное тиканье напольных часов доносилось откуда-то с нижнего этажа, да едва различимое похрапывание – будто совсем рядом за стеной кто-то спал. Может, лакей, поставленный охранять её сон, задремал, уверенный, что пленница надломлена и запугана?

Она затаила дыхание и медленно, осторожно всунула шпильку в скважину. Металл скребнул. Сиенна замерла, но храп не прервался. Девушка взмолилась про себя всем силам, какие знала: «Помогите… откройтесь…»

Замок упорствовал. Шпилька скрежетала по засову, никак не цепляя механизм. Сиенна вспотела от напряжения. Если сейчас её застанут… Всё пропало. Но нельзя думать о плохом – только вперёд.

Она чуть изогнула шпильку и снова принялась ковырять. Раз, другой. Где-то щёлкнула пружина. Сердце подпрыгнуло к горлу: кажется, получается! Девушка продолжила методично давить на железку и поворачивать. Так… ещё чуть… есть!

Сдавленный щелчок прозвучал в тишине так громко, что Сиенна отшатнулась. Замок открылся. Дверь теперь держалась лишь на тяжёлых створках. Она медленно нажала на ручку – створка подалась. Щель.

Сиенна замерла, давая глазам привыкнуть к темноте за дверью. Коридор был слабо освещён дальним канделябром: мерцал одинокий огарок, оставленный у лестницы. Прямо перед её дверью, на стуле у стены, сидел лакей. Глаза его были закрыты, голова свесилась на грудь. Он действительно спал, сморённый то ли ночным вином, то ли скукой.

Она впилась зубами в губу, сдерживая торжествующий вздох. Судьба пока благоволила ей. Осторожно, буквально по миллиметру, Сиенна приоткрыла дверь достаточно, чтобы юркнуть боком наружу. Лакей даже не шелохнулся, издав лишь громкий выдох.

Девушка скользнула вдоль стены, держа шаль наготове. Если он вдруг проснётся, она планировала метнуться за его спину и набросить ткань ему на голову, чтобы дезориентировать. Но, к счастью, не потребовалось: страж дрых без задних ног.

Босиком она практически не шумела. Тихонько ступая, добралась до лестницы, ведущей вниз. Слабый свет помогал ориентироваться. Где главный выход, она не знала, да и опасалась – там наверняка пост охраны. Лучше выбрать неприметный путь.

И тут она вспомнила: утром из окна видела, как Филипп входил в дом через невысокую чёрную дверь сбоку. Это служебный выход в сад, через кухню или кладовые. Если повезёт, там не будет слишком уж прочных засовов.

Стараясь лавировать в тени, Сиенна спустилась по лестнице на первый этаж. Внизу под каштановыми сводами было темно. Утром, следуя взглядом за Филиппом из окна, она уловила примерное направление той двери. Нужно в северное крыло.

Она прошла вдоль стены, придерживаясь руками за колонны. Раз вдалеке тень шевельнулась – Сиенна застыла. Но то всего лишь массивное зеркало в позолоченной раме отразило её бледный силуэт, напугав на миг. Гулко тикали высокие часы в холле.