Читать онлайн Похоже, я попала 5 бесплатно

Глава 1

Столица встретила нас той самой, что я уже успела так хорошо узнать. Тишиной «пустых» людей. Мы крались по каким-то задворкам, жались к стенам домов, прячась в густых тенях, и я видела людей с послушными, совершенно безразличными глазами. Никто не улыбался, не хмурился и не ругался. Просто делали то, что должны.

Убежище, которое для нас подготовил Дмитрий, оказалось большим подвалом под одной из его лавок. Кроме нас с Иваном и Садко, здесь уже собрались все наши. Фёдор, как грозовая туча, сидел в самом тёмном углу, обхватив руками колени. С ним подвал сразу стал казаться теснее раза в два. Рядом с ним, на каком-то ящике, примостился Соловей-Разбойник. Он сосредоточенно чистил маленьким ножичком яблоко и был похож на ястреба, готового в любой миг сорваться с ветки.

И, конечно, сам Дмитрий. Он стоял посреди комнаты, как всегда одетый с иголочки, и с видом полководца перед решающей битвой тыкал пальцем в карту города, разложенную прямо на перевёрнутой бочке.

– Дворец – это крепость, – сказал он, когда мы подошли ближе. Голос у него был деловой и сухой. – Стены высокие, на каждом углу железные стражи Князя. Ходят днём и ночью. Пытаться прорваться с боем – чистое самоубийство.

– Мы прорвёмся, – глухо прорычал Иван. Его огромная ручища сама легла на рукоять меча. В глазах мелькнул жёлтый звериный огонёк. – Мы им ворота снесём.

– И поляжем там все, как один, – спокойно ответил Дмитрий, даже не поднимая на него глаз от карты. – Против его железяк грубая сила бесполезна. Тут нужен план.

Все замолчали, глядя на карту. Дворец на ней был обведён жирным красным кругом, и этот круг казался мне неприступной стеной.

«План у меня есть! – тут же запищал у меня в голове Шишок. – Надёжный, как… как моя любовь к орехам! Слушай сюда: мы все тихонечко разворачиваемся и очень-очень быстро бежим отсюда! Куда-нибудь, где тепло и много вкусных шишек!»

– Есть другой путь, – раздался вдруг тихий голос.

Все головы, как по команде, повернулись к Садко. Бывший гусляр до этого момента сидел на перевёрнутом ведре, съёжившись так, что его почти не было видно. Но сейчас в его глазах блестел слабый огонёк.

– Я ведь при дворе служил, – продолжил он уже увереннее. – Я знаю то, чего ни один стражник не знает. Под дворцом прорыта целая сеть тайных ходов. Для слуг, для скоморохов… Для тех, кому не положено по парадным залам шастать. По ним можно было незаметно пронести обед в царские покои или пробраться из оружейной прямо в бальный зал.

Дмитрий заинтересованно вскинул бровь.

– И где же вход в эти твои замечательные тоннели?

– В том-то и беда, – тяжело вздохнул Садко. – Когда Железный Князь власть захватил, он первым делом приказал все эти ходы запечатать. Завалить камнями и запереть на железные засовы. Он ведь тоже про них знал. Но… я помню, где они. Помню каждый поворот и ступеньку.

В подвале снова повисла тишина. И все почему-то уставились на меня. Я прямо кожей почувствовала, как на мои плечи лёг тяжёлый груз их надежд. Завалено камнями, заперто на железо… Ну да, кто же у нас специалист по железу?

– Железо – это ко мне, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже. – Если там обычные замки и решётки, я их открою. В пыль превращу. С камнями, конечно, сложнее будет, но… можно попробовать их ослабить. Заставить рассыпаться потихоньку.

Лицо Дмитрия озарила его знаменитая ослепительная улыбка.

– Великолепно! Просто великолепно! Значит, план вырисовывается. Садко будет нашим проводником. А Ната нашим тараном и универсальной отмычкой!

– Я пойду первым, – коротко бросил Соловей-Разбойник, отшвыривая яблочный огрызок в угол. – Проверю, нет ли там ловушек. Эти железные твари вполне могли и под землёй засаду устроить.

– Мы с Иваном прикроем, – прогудел Фёдор, поднимаясь. Он посмотрел на меня своим прямым, серьёзным взглядом, и от этого взгляда мне стало немного спокойнее.

– Отлично, – кивнул Дмитрий. – Но пока вы будете играть в кротов, вся стража дворца должна смотреть в совершенно другую сторону. Им нужно представление. Громкое, яркое и очень отвлекающее, а это уже моя забота.

Он потёр руки с таким видом, будто был фокусником, который вот-вот покажет свой лучший трюк.

– Я устрою в городе такой переполох, какого столица не видела со времён нашествия кочевников. На Торговой площади вдруг, совершенно случайно, вспыхнет чей-нибудь склад с тканями. В это же самое время в двух разных концах города мои люди затеют грандиозную драку стенка на стенку. А вишенкой на каравае… – он хитро подмигнул мне, – …станет «чудесное явление огненного змея» прямо над купеческими рядами. Немного пороха, бочка с маслом, пара тряпок и ловкость рук. Уверяю вас, у стражников голова пойдёт кругом. Они будут носиться по всему городу, как ошпаренные кошки, и им будет совершенно не до того, что творится у них под ногами.

План был дерзким, даже безумным. Но он у нас был и другого не предвиделось.

«Ну всё, приехали, – обречённо простонал Шишок. – Подземелья! Там же темно, сыро, пауки и ни одного пирожка! Ната, может, передумаем, а? Я даже готов пожертвовать своим достоинством и попросить этого франта в бархате взять меня с собой на змея смотреть! Там хоть весело будет!»

Я мысленно велела ему замолчать и ещё раз обвела взглядом своих спутников. Мрачная решимость на лице Ивана. Спокойная уверенность Фёдора. Хитрый азарт в глазах Соловья. Деловая суета Дмитрия, который уже отдавал какие-то тихие распоряжения своим людям. И Садко, в чьих глазах вместо привычной вины наконец-то появилась цель.

– Когда выступаем? – спросила я, обращаясь к Дмитрию.

Он посмотрел на меня, и его улыбка стала серьёзной.

– Как только стемнеет.

* * *

Пока остальные, шёпотом переговариваясь, проверяли оружие и подтягивали ремни, я забилась в самый дальний и тёмный угол нашего подвала. Подперев подбородок кулаком и пыталась унять гул в голове. План Дмитрия, конечно, был хорош, даже слишком хорош в своей наглой простоте. Устроить в городе переполох, поджечь пару складов, спровоцировать драку у таверны, а самим под шумок проскользнуть во дворец… В этом определённо был его лисий стиль. Но я снова и снова возвращалась мыслями к главному.

Хорошо, мы проберёмся во дворец. Допустим, нам повезёт, и мы доберёмся до тронного зала. Может, мы даже сможем одолеть железных стражей и схватить самого Железного Князя. Но что потом? Что делать с тысячами людей, которые бродят по улицам с пустыми, счастливыми улыбками? Они ведь даже не поймут, что их освободили. Что делать с настоящим Царём и Василисой, запертыми в собственных телах, словно в темнице? Источником всей этой беды был не Князь. Точнее, не только он. Настоящим сердцем этой заразы был тот, кто дарил людям тишину и отнимал души. Молчун.

Нужно было оружие против него и его пустоты.

«Может, попробуем на них очень громко покричать? – деловито пискнул Шишок у меня в голове. – Или, ещё лучше, пощекотать! У меня есть план: ты отвлекаешь, а я подкрадываюсь с пёрышком! От щекотки кто угодно сначала дар речи потеряет, а потом обретёт, чтобы высказать всё, что он о тебе думает! Проверенный метод, на себе испытывал!»

– Заткнись, пожалуйста, – пробормотала я, пряча улыбку.

Щекотка – это, конечно, гениально, но вряд ли поможет против магии, заперевшей волю на семь замков. Нужно было что-то, что сможет влезть прямо в голову и повернуть там какой-то заржавевший рычажок. И тут я вспомнила…

Вспыхнул в памяти один из тёплых летних вечеров в Вересково. Мы с Аглаей сидели на крыльце её избы, от которой пахло сушёными травами и дымом. Я, перебирая пахучие пучки зверобоя, спросила её шутки ради, есть ли в её арсенале что-то вроде приворотного зелья. Аглая тогда очень строго на меня посмотрела и отрезала, что такими глупостями не занимается, потому что нет ничего хуже и злее насильно навязанного чувства. А потом, смягчившись, добавила с хитрой усмешкой: «Вот зелье от вранья сварить можно. Или чтоб язык развязался у самого заядлого молчуна. Есть такие травки, болтушки их в народе кличут. Но от них потом больше мороки, чем пользы. Человек такое про себя расскажет, о чём и думать-то боялся, что потом сам себе не рад будет».

Травки-болтушки. Тогда это показалось мне просто забавной деревенской байкой. Сейчас – единственной, пусть и призрачной, надеждой.

Я решительно поднялась на ноги и подошла к Дмитрию. Он как раз давал последние наставления какому-то совершенно невзрачному мужичку, который, судя по всему, и должен был «случайно» поджечь склад с зерном.

– Дима, мне нужна твоя помощь, – сказала я без предисловий.

Он тут же обернулся, и вся его деловитая суетливость мгновенно испарилась. Он посмотрел на меня серьёзно и внимательно.

– Всё, что угодно, моя ведьма. Говори.

– Мне нужны травы. И ещё кое-что. Я попробую сварить… противоядие.

Я быстро перечислила ему всё, что смогла вспомнить из того разговора с Аглаей, добавив от себя ещё пару странных компонентов, которые, как мне подсказывала моя дурацкая интуиция, могли усилить эффект. Пустырник – чтобы успокоить сердце и снять первый шок. Корень валерианы – но не для сна, а чтобы пробиться сквозь туман в голове. И ещё… я, запинаясь, попросила его достать мне немного медной стружки и толчёного янтаря. Я сама не знала почему, просто почувствовала, что это нужно. Медь – проводник. А янтарь… он как застывший кусочек солнца, как капля живого тепла.

Дмитрий слушал меня очень внимательно, не перебивая и не усмехаясь. Его лицо было непроницаемым.

– Будет сделано, – коротко кивнул он и тут же отдал пару тихих приказов своим людям, которые растворились в тенях подвала.

Не прошло и получаса, как передо мной на перевёрнутом ящике стоял походный котелок, а рядом лежали маленькие холщовые мешочки со всем, что я просила. Дмитрий умудрился достать всё, даже в этом парализованном, сонном городе. Иногда мне казалось, что он и впрямь может достать луну с неба, если это понадобится для дела.

Я принялась за работу. Это было совсем не похоже на то, как учила меня Аглая. Там всё было по правилам, выверенным веками. Щепотка того, три капли этого, мешать по движению солнца, шептать древние слова. Здесь я действовала наобум, как слепой котёнок, полагаясь только на чутьё.

«Ну и вонища! – тут же заныл Шишок, когда я бросила в кипящую воду первую горсть какой-то пахучей травы. – Ната, ты точно зелье варишь, а не отраву для клопов? Хотя, если подумать, эти молчуны и есть клопы. Серые и тихие. Пьют кровь из города. Может, и сработает!»

Я не отвечала, полностью сосредоточившись. Моя сила, как тонкие пальцы, тянулась к каждому листочку, к каждому корешку, пытаясь понять его суть. Трава «болтушка», она не заставляла говорить, она была похожа на деревенскую сплетницу – снимала внутренние запреты, делала мысли лёгкими, летучими, готовыми сорваться с языка. А вот этот корень… он был упрямым и колючим, он будто дёргал за ниточку, которая вела к самым потаённым страхам. Опасно. Но, кажется, именно то, что нужно.

Глава 2

Я добавляла компоненты один за другим, прислушиваясь к тому, как меняется настроение отвара. Он то мутнел, становясь похожим на болотную воду, то вдруг светлел и делался прозрачным, как слеза. То начинал злобно шипеть, то успокаивался и лениво пускал пузыри.

«Так, а теперь что? Медную проволоку туда собралась кидать? – с ехидцей поинтересовался мой фамильяр. – Рецепт отменный! Суп из топора и то выглядит аппетитнее. Ты бы хоть орешков для сытности добавила! Моих любимых!»

Я взяла щепотку медной стружки и высыпала в котелок. Отвар зашипел, как масло на раскалённой сковороде, и на мгновение окрасился в ядовито-зелёный цвет. А потом я добавила янтарь. И вот тут произошло что-то невероятное.

Как только золотистая янтарная пыль коснулась поверхности, зелье перестало шипеть. Оно вдруг загустело, потемнело, а потом в самой его глубине вспыхнул крохотный золотой огонёк. Он был похож на светлячка, запутавшегося в ночной реке. Я почувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу.

Это был последний штрих. Я взяла котелок обеими руками и, закрыв глаза, влила в него немного своей силы. Не той, разрушающей, что превращала железо в ржавую пыль, а другой – живой, тёплой и упрямой. Той самой, что заставила петь целый город. Я не приказывала зелью. Я просила его. Просила найти ту самую клетку в чужой душе и не ломать замок, а тихонько его отпереть. Дать птице шанс хотя бы просунуть голову между прутьями и посмотреть на мир настоящими глазами.

Когда я открыла их, зелье в котелке выглядело совершенно иначе. Оно стало густым, почти чёрным, и в его тёмной глубине плавали мириады золотых искорок, похожих на крохотные звёзды. От него шёл странный запах – горький, как полынь, и одновременно сладкий, как липовый мёд. Запах надежды и отчаяния в одном флаконе. Гремучая смесь.

Я осторожно перелила тягучую жидкость в небольшой пузырёк, который мне дал Дмитрий. Зелье получилось нестабильным, я это чувствовала каждой клеточкой. Оно было живым и капризным. Я понятия не имела, как оно сработает. Может, заставит молчуна заговорить. А может, просто сведёт с ума или вообще не подействует.

«Ну что, готово твоё варево? – с сомнением протянул Шишок. – Выглядит красиво, не спорю. Как ночное небо в баночке. Но что-то мне подсказывает, что бабахнуть оно может так же знатно. Ты хоть сама-то его пробовать не собираешься? А то развяжется у тебя язык, и ты всем тут расскажешь, кто тебе больше нравится – этот хмурый Медведь или напудренный Лис!»

Я крепко зажала пузырёк в ладони. Он был тёплым и слегка вибрировал, словно внутри билось крохотное, испуганное сердце. Это было моё оружие. Непредсказуемое, опасное, созданное на грани науки и колдовства. И применять его придётся вслепую. Напряжение перед вылазкой стало ещё сильнее. Теперь к нему добавилась новая нотка – жгучее любопытство и страх перед неизвестностью, которую я сама же и создала.

* * *

Ночная столица встретила нас тишиной, мы крались вдоль стен домов, словно воры, стараясь держаться в тени. Далеко на востоке полыхало зарево – это люди Дмитрия всё-таки подожгли какой-то склад. С другой стороны доносились пьяные вопли и звук бьющегося стекла там, судя по всему, начиналась потасовка, которую купец тоже обещал устроить для отвода глаз. Город не спал, он бился в лихорадке, и этот хаос был нам только на руку.

Садко шёл впереди, уверенно и быстро, будто родился на этих тёмных улицах. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на крики и далёкий огонь. Его взгляд был устремлён себе под ноги, на камни мостовой, которые он, казалось, знал наперечёт. Наконец, мы вышли на какую-то маленькую, заваленную мусором площадь. Наш проводник остановился у остова сгоревшего дома, черневшего на фоне багрового неба пустыми глазницами окон.

– Пришли, – шёпотом произнёс он и ткнул пальцем в груду битых кирпичей и гнилых досок у фундамента. – Вход там.

Соловей-Разбойник, лёгкий, как пёрышко, тут же метнулся вперёд. Он присел на корточки, потянул носом воздух, прислушался к чему-то, что мог слышать только он один, и коротко кивнул. Мол, чисто. Фёдор и князь Иван, не говоря ни слова, подошли к завалу. Огромные, как валуны, кулаки охотника и жилистые руки князя заработали слаженно и быстро. Камни и обломки с глухим стуком полетели в стороны, поднимая тучи едкой серой пыли, от которой я тут же закашлялась. Очень скоро под мусором показалась приземистая, окованная почерневшим железом дверь.

Я шагнула к ней. Замка не было, но дверь держали два толстенных засова, намертво вросших в дерево и покрытых таким слоем ржавчины, что казалось, они стали с дверью одним целым. Я протянула руку, едва касаясь холодного, шершавого металла. Моя сила, уже привычно проснувшись внутри, тёплой волной потекла по венам к кончикам пальцев.

«Обожаю эту часть! – радостно запищал в голове Шишок. – Сейчас будет фокус-покус! Ната, давай, преврати эту ржавую гадость в бесполезную труху! Чтобы и следа не осталось!»

Я закрыла глаза, сосредоточившись. Ржавчина под моими пальцами вдруг запузырилась, словно закипела. Железо жалобно застонало, меняя цвет. Оно стало тёмно-бурым, потом рыжим, а через секунду просто осыпалось на землю мелкой пылью, которая тут же смешалась с грязью. Иван тут же налёг на дверь плечом. Та заскрипела, заупрямилась, но всё же поддалась, с протяжным стоном отворяясь и выдыхая нам в лицо волну ледяного, затхлого воздуха. В нос ударил запах плесени и сырой землёй.

Путь был свободен.

– Ну, чего встали? Пошли, – бросил Соловей, уже заглядывая в чернильную темноту подвала.

Но Садко даже не шелохнулся. Он застыл у входа, глядя в чёрный провал, и его лицо в неровном свете далёкого пожара стало белым, как бумага. Его била мелкая дрожь, будто от сильного озноба.

– Я… я не могу, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Иван резко обернулся. Его густые брови сошлись на переносице, образуя суровую складку.

– Это ещё что значит «не могу»? Ты же нас привёл.

– Не могу, – повторил Садко, отступая на шаг назад. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. – Вы не слышите… а я слышу. Оно там. Совсем близко. Дыхание Молчуна. Оно тянется оттуда, из-под земли, как могильный холод.

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Я боюсь. Мне так страшно, что дышать нечем. Если я сделаю ещё хоть шаг, оно снова меня схватит. Я опять стану его куклой и безвольной шарманкой. Я лучше умру здесь и сейчас, чем ещё раз это переживу. Простите меня.

В тишине его слова прозвучали оглушительно. Я видела, как скривился от досады Соловей, как нахмурился Дмитрий, просчитывая что-то в уме. Один лишь Фёдор смотрел на гусляра без всякого осуждения, с тяжёлым, мрачным пониманием в глазах.

«Трус! – тут же вынес свой приговор Шишок. – Я так и знал! Болтун несчастный! Как языком молоть, так он герой, а как в тёмную дыру лезть, так сразу в кусты! А ещё говорил, что вину искупить хочет!»

Но я не злилась. Я видела перед собой не предателя, а человека, который один раз уже заглянул в такую пропасть, что чуть не лишился души. И сейчас он нашёл в себе мужество не прыгать туда снова по своей воле.

– Но я не собираюсь отсиживаться, – вдруг неожиданно твёрдо произнёс Садко. Он выпрямился, и дрожь почти унялась. В его глазах вместо страха появилась упрямая решимость, та самая, что я видела у него на площади, когда он смотрел на свои разбитые гусли. – Я не воин. И меч не моё оружие. Моё оружие – музыка.

Он повернулся ко всем нам, и в его голосе больше не было ни дрожи, ни вины. Садко взял себя в руки, поборов последние остатки страха.

– Вы спуститесь туда, в темноту, чтобы ударить в самое сердце этой заразы. А я останусь здесь. Я пойду по деревням и городам. И я буду играть. Но не ту музыку, что высасывает из людей жизнь. Я буду играть песни, от которых хочется жить, смеяться, плакать и драться за свою землю. Пусть это будет всего лишь один инструмент против его мёртвой тишины. Но она зазвучит. Я заставлю их вспомнить, что они живые, а не куклы. Это будет мой бой. И я его не проиграю.

Он поклонился нам. Просто, без пафоса. А потом развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь, растворившись в тенях ближайшего переулка.

«Хм-м-м… – задумчиво протянул Шишок после долгой паузы. – А ведь он не так уж и глуп! Это же гениальный план! Зачем лезть в сырую, вонючую нору, где нет ни орехов, ни пирожков, когда можно ходить по деревням, бренчать на скрипке и получать за это и орехи, и пирожки, и вообще всё, что душа пожелает? И аплодисменты, опять же… Уважение… Пожалуй, я одобряю. Очень дальновидный молодой человек!»

Дмитрий, который до этого стоял с мрачным лицом, вдруг тихо хмыкнул.

– А парень-то с головой, – сказал он с ноткой невольного восхищения. – Это же гениально. Пока мы будем вырезать эту заразу здесь, в столице, он начнёт лечить всехс другого конца. Отличный второй фронт.

Я смотрела вслед Садко, и на душе было странно. Немного грустно, но в то же время светло и тепло. Он нашёл свой путь. Не такой, как наш, но не менее важный. Он показал мне, что бороться можно по-разному. Что даже один человек с гуслями в руках может стать оружием. Что надежда – это не то, что тебе кто-то даёт. Это то, что ты сам создаёшь из тишины и отчаяния.

– Пора, – глухо сказал Иван, возвращая меня на землю.

Он первым шагнул в темноту. За ним бесшумной тенью скользнул Соловей. Фёдор подошёл ко мне, ободряюще сжал моё плечо своей огромной ладонью и тоже скрылся в чёрном провале.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный, пахнущий плесенью воздух подземелья заполняет лёгкие. В руке я крепко сжимала маленький тёплый пузырёк со своим «языкоразвязывающим» зельем.

Мы спускались в логово врага. А где-то там, наверху, под красным от пожаров небом, остался человек, который пошёл своим путём. И он тоже вёл свой бой. И эта мысль почему-то придавала мне сил.

Глава 3

Тьма, в которую мы шагнули казалась густой, почти осязаемой субстанцией, что наваливалась на плечи тяжёлым ватным одеялом. Воздух здесь застоялся столетиями, пропитавшись запахом сырой земли, могильной плесени и той особой, пыльной тоской, которая обитает лишь в местах, куда веками не заглядывал солнечный луч.

Соловей-Разбойник, скользивший в авангарде, извлёк из недр своих необъятных карманов маленький фонарь. Внутри него за стеклом бился тусклый огонёк, больше похожий на умирающего светлячка, чем на надёжный источник света. Его жалких усилий хватало ровно на то, чтобы выхватывать из бархатного мрака скользкие, покрытые слизким зеленоватым налётом камни под ногами да низкий потолок, который давил на психику, угрожая вот-вот сомкнуться и раздавить нас, как букашек.

«Ну и курорт! – тут же заныл у меня в голове Шишок. Домовой предусмотрительно залез ко мне под рубаху, устроившись на груди тёплым комком, и теперь торчал из-за ворота, вертя головой, как пушистый, недовольный перископ. – Сыро, темно, воняет, как в погребе у деда Анисима, когда тот забыл там квашеную капусту на три года! Ната, оглянись! Тут ни одной приличной шишки, ни завалящего орешка! Мы точно идём к спасению мира, а не прямиком в желудок какому-нибудь подземному глисту-переростку?»

– Цыц, ёлочный паникёр, – едва слышно прошипела я, стараясь не отставать от Фёдора. Его широкая спина, обтянутая кольчугой, маячила передо мной надёжным ориентиром, заслоняя половину обзора.

Мы двигались гуськом, стараясь не шуметь, что в этой акустике было задачей почти невыполнимой. Впереди бесшумной тенью, сливаясь со стенами, тёк Соловей. За ним шагал Иван – живое воплощение богатырской мощи. Потом я, стараясь дышать через раз, следом Фёдор, а замыкал наше траурное шествие Дмитрий. Я слышала, как он сзади тихонько, но витиевато чертыхается каждый раз, когда его безупречно начищенный сапог попадал в очередную лужу с неизвестной жижей. Этот «франт» даже в преисподней умудрялся беспокоиться о чистоте своих манжет и фасоне камзола.

– Варварство… – донеслось сзади брезгливое бормотание. – Это не подземелье, это какая-то выгребная яма истории. Мой портной не переживёт этого зрелища.

Тоннель петлял, как пьяная змея. То он сужался так, что приходилось протискиваться боком, обдирая локти о шершавый камень, то вдруг распахивался в небольшие залы-гроты, где эхо от каждого шага металось под сводами.

Постепенно я заметила, что атмосфера начала меняться. Влажный холод отступал, сменяясь сухим, колючим теплом. Запах плесени выветрился, уступив место резкому, першащему в горле духу серы и чего-то палёного.

– Чувствуете? – глухо спросил Иван, поднимая руку и останавливая отряд. – Жарко стало. Как в бане, только веников не хватает.

И впрямь, от стен начало веять жаром, словно за камнем работала гигантская печь. Мы прошли ещё полсотни шагов, завернули за угол и замерли. Перед нами открылась огромная пещера. Потолок её терялся где-то в непроглядной вышине, а пол представлял собой дымящееся плато, испещрённое сетью трещин. Из этих разломов, как из ран земли, поднимался едкий пар и сочился тусклый, зловещий красноватый свет, окрашивая всё вокруг в тона преисподней. Казалось, мы спустились в самое преддверие пекла, и где-то здесь черти уже греют котлы.

И тут они появились.

Сначала послышался звук – сухой скрежет камня о камень, смешанный с шипением капли воды, упавшей на раскалённый камень. Из ближайшей широкой трещины, лениво и плавно, выползло существо. Оно напоминало чудовищную помесь ящерицы и бульдога, раздувшуюся до размеров упитанного телёнка. Кожа твари была чёрной, как антрацит, и словно потрескавшейся; сквозь эти трещины просвечивал внутренний огонь, пульсирующий багровым светом в такт дыханию. Существо подняло уродливую треугольную голову и уставилось на нас маленькими, абсолютно чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни жалости.

«Мама дорогая, роди меня обратно! – взвизгнул Шишок так, что у меня зазвенело в ушах, и мгновенно нырнул глубоко под рубаху, оставив меня наедине со своим страхом. – Ящерка-переросток! С подогревом! Ната, это не наши клиенты, бежим!»

Не успела я и рта раскрыть, как скрежет раздался со всех сторон. Из других разломов, перетекая через камни подобно живой лаве, показались ещё две твари. А потом ещё. Через мгновение нас взяли в кольцо не меньше дюжины этих огненных саламандр. Они не спешили нападать, действуя с пугающей слаженностью хищников, загоняющих дичь. Они просто медленно расползались по периметру, отрезая путь к отступлению своими горящими телами.

– К бою! – коротко рявкнул Иван.

В пещере со звоном и хищным скрежетом блеснула сталь, отражая багровые отсветы. Иван и Фёдор привычно встали спиной к спине, образовав живую крепость. Соловей тенью метнулся в сторону, за валун, и я лишь мельком увидела, как в его руке хищно сверкнул длинный засапожный нож. Дмитрий, несмотря на своё щегольство, действовал быстро: он благоразумно оттеснил меня себе за спину, выхватив из-за пояса узкий стилет, который в его руке казался хирургическим инструментом.

– Ната, прошу не высовываться, – процедил он сквозь зубы. – Здесь становится жарковато для вашей комплекции.

Одна из саламандр, самая крупная, с гребнем раскалённых шипов на спине, вдруг широко разинула пасть. В её глотке, как в топке паровоза, на мгновение вспыхнул ослепительно-белый огонь. Резкий выдох – и в сторону Ивана ударила струя густого, почти жидкого пламени. Князь едва успел выставить щит. Огонь с рёвом лизнул дерево, обитую железом, и щит мгновенно почернел, занявшись весёлым костерком.

– Ах ты ж пакость! – рыкнул Иван, отбрасывая пылающую деревяшку.

Началась неразбериха. Мечи воинов со звоном отскакивали от шкуры саламандр, твёрдой, как гранит, оставляя на ней лишь белёсые царапины. Твари были неуклюжими на вид, но пугающе быстрыми в броске. Они то и дело плевались короткими сгустками огня, заставляя наших отскакивать, перекатываться и танцевать на раскалённых камнях. Воздух мгновенно наполнился запахом палёной кожи и раскалённого металла.

Я стояла как вкопанная, судорожно сжимая кулаки. Моя сила разрушителя, та, что обращала в прах замки и разрушала ржавчиной пушки, здесь была бесполезна. Это были живые существа, плоть и кровь, пусть и огненная. А я не убийца. Я механик, чёрт возьми!

– Ната, сделай что-нибудь! – крикнул Дмитрий, изящно уходя пируэтом от огненного плевка, который едва не подпалил его роскошный камзол. – Нас сейчас зажарят, как гусей!

Я смотрела на этих существ. На пульсацию магмы в их жилах. На яростное пламя, вырывающееся из глоток. И вдруг меня осенило. Этот огонь был не магией и не оружием. Он был их биологической сутью. Они не были злыми порождениями тьмы. Они просто жили здесь, в этом аду, это был их дом, их экосистема. А мы – вирусы, вторгшиеся в организм. Убить их всё равно что пытаться затушить вулкан кружкой воды. Неправильно и глупо.

«Они горячие, – прошептала я сама себе, чувствуя, как пот течёт по виску. – Слишком горячие. Словно перегретые системы. Их нужно просто… охладить. Сбросить температуру реактора».

Я закрыла глаза, отгораживаясь от рёва пламени, звона стали и матерных выражений Соловья, доносившихся из-за валуна и потянулась своей силой, но на этот раз искала не дефект в кристаллической решётке металла. Я искала баланс. Вспоминая ощущение ледяной родниковой воды, от которой ломит зубы. Свежесть утреннего тумана в низине. Прохладу, исходящую от первого снега. Я собрала все эти ощущения и воспоминания о холоде в один тугой, звенящий комок энергии. Моя сила «воды». Не физической жидкости, а концепции. Энтропия покоя. То, что тушит не огонь, а саму кинетическую энергию молекул.

Я сделала шаг вперёд, выйдя из-за спины Дмитрия, прямо навстречу ближайшей саламандре, которая как раз раздувала зоб, готовясь плюнуть огнём в Фёдора.

– Ната, назад, дура! – прорычал он, занося меч, но я его уже не слушала.

Я резко вытянула вперёд руки, ладонями наружу, и выпустила этот комок.

Волна пронеслась по стенам тоннеля и ударила в саламандру. Тварь вздрогнула всем телом, словно поперхнулась. Огонь в её глотке захлебнулся, сжался в точку и погас с жалобным пшиком. Багровое, яростное свечение под её шкурой начало медленно тускнеть, меняя спектр с ослепительно-белого на спокойный, уютный оранжевый, как угли в камине под утро. Она моргнула, и в её чёрных глазах вместо ярости промелькнуло что-то похожее на глубокое, сонное удивление.

Я направила поток дальше, расширяя влияние холода, накрывая ею одну ящерицу за другой. Эффект был мгновенным. Они замирали, переставали шипеть и плеваться. Их движения становились вялыми, ленивыми, как у мух осенью. Ярость, кипевшая в их крови, остывала, превращаясь в дремоту. Я не убивала их, не гасила искру жизни. Я просто переводила их в спящий режим.

Бой закончился тишиной. Иван застыл с поднятым обломком щита. Фёдор опустил меч, глядя на тварей с открытым ртом. Саламандры больше не атаковали. Они стояли, покачиваясь, медленно моргали, а потом, одна за другой, начали так же лениво и плавно разворачиваться и уползать обратно в свои раскалённые трещины, чтобы греться. Самая крупная, вожак, на мгновение задержалась, посмотрела на меня мутным взглядом, зевнула, выпустив облачко пара, и скрылась в багровом свечении недр.

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих камней. Пар из трещин стал гуще, смешиваясь с моим магическим холодом.

– Что… что это было, во имя всех святых? – выдохнул Дмитрий, опуская свой теперь уже совершенно бесполезный кинжал. Он смотрел на меня так, будто видел впервые – смесь суеверного страха, восхищения и чисто научного любопытства вивисектора. – Ты их… заморозила?

– Успокоила, – хрипло ответила я, чувствуя, как дрожат колени от отката силы. – Просто понизила градус. Во всех смыслах.

Я и сама не до конца понимала, как это вышло. Я просто знала, что так было нужно.

Фёдор молча подошёл ко мне, убрал меч в ножны и положил тяжёлую, как могильная плита, ладонь мне на плечо. В его глазах я не увидела страха. Только глубокое, молчаливое уважение солдата к тому, кто умеет решать проблемы без крови.

Мы прошли через опустевшую пещеру, ступая по прихваченным инеем камням. Путь был свободен. И я впервые по-настоящему поняла, что Яга имела в виду, называя меня «настройщиком». Иногда, чтобы починить механизм мира, не нужно бить по нему кувалдой. Нужно просто вернуть детали в состояние покоя. Даже если эти детали сделаны из живого огня.

Глава 4

Мы топали по этим бесконечным катакомбам, кажется, уже целую вечность. После той жуткой пещеры с огненными ящерицами, от которых на одежде остался стойкий запах гари, тоннели снова стали до противного холодными и сырыми. Дышать было тяжело, воздух казался густым, старым и «жёваным», будто им дышали уже тысячи раз до нас. Каждый наш шаг отдавался гулким, одиноким эхом, которое тут же умирало, задушенное давящей тишиной.

Я шла, сунув руку в карман и до боли сжимая в пальцах маленький, гранёный пузырёк с последним зельем восстановления. Он был тёплым и легонько вибрировал, словно живой, и эта вибрация была единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью и не дающей окончательно свалиться в пучину отчаяния.

– Долго ещё? – буркнул Соловей, пиная камешек.

– Пришли, – глухо отозвался Иван.

Вскоре узкий, извилистый коридор выплюнул нас в просторный, почти идеально круглый зал. И мы все, как по команде, замерли.

Прямо перед нами возвышалась Дверь. Именно так, с большой буквы. Огромная плита, высеченная, казалось, из цельного куска чёрного оникса, впитавшего в себя мрак самой ночи. Её поверхность была испещрена странной, почти стёршейся от времени резьбой – спирали, завитки, непонятные руны, от взгляда на которые начинала болеть голова. Ни ручек, ни петель, ни замочной скважины. Просто глухая, монолитная стена, говорящая всем своим видом: «Вам здесь не рады».

– Вот она, – голос Ивана прокатился под сводами, как камнепад в горах. – Если верить бредням Садко, за ней прямой ход под тронный зал.

Но самое странное было не в двери. Прямо перед ней, лениво покачиваясь в воздухе на уровне моей груди, висел ключ.

Он был до смешного маленький, ржавый, кривой и какой-то весь жалкий. Обычный амбарный ключ, какой можно найти в любом заброшенном сарае или выкопать на грядке вместе с репы. Но он висел в воздухе сам по себе, игнорируя гравитацию, и от него исходило едва заметное, желтоватое свечение, а сам он мелко подрагивал, будто от озноба.

– Эй, железяка! – первым не выдержал Соловей-Разбойник. Он шагнул вперёд, заложив руки за спину с видом важного ревизора. – Ты, я так понимаю, и есть местный страж? Открывай давай, у нас время уходит, нам некогда тут с тобой в гляделки играть.

Ключ вздрогнул, будто его ударили, и медленно, с противным скрипом, повернулся в нашу сторону.

– Ох, опять… – проскрипел он. Голос у него был дребезжащий, старческий, наполненный вселенской скорбью и занудством, как у вахтёра в общежитии, которого разбудили в три часа ночи. – Опять вы, люди. Вечно вам куда-то надо. Вечно вы куда-то несетесь, сломя голову. И чего вам дома не сидится? Тепло, каша на столе, мухи не кусают… Нет, надо переться в темноту, беспокоить великие артефакты…

«Ну вот, приехали! – тут же заверещал в моей голове Шишок, высунув нос. – Говорящая отмычка! Да ещё и с комплексом вахтёра! Ната, давай я ему сейчас проведу политинформацию? У меня есть пара очень убедительных аргументов! Например, вот тот булыжник! Он выглядит очень дипломатично!»

– Нам нужно пройти, – сказала я твёрдо, стараясь, чтобы голос не выдал усталости. – Пожалуйста, открой дверь. Это вопрос жизни и смерти.

– Открой, открой… – передразнил меня ключ своим скрипучим фальцетом, сделав в воздухе пируэт раздражения. – Легко вам говорить! «Открой»! А вы подумали, что там, за дверью? А? Не подумали! А я вот знаю. Постоянно. Сотни лет вишу и знаю. За каждой дверью что таится? Правильно, неизвестность! А в неизвестности что? Сквозняки! Хаос! Ужас! Разочарование! И пыль! Вот что! Нет уж, увольте-с. Лучше сидеть здесь, в знакомой, уютной темноте. Тут всё понятно. Стабильность! Вот главная ценность бытия!

Иван сжал кулаки так, что костяшки побелели, а кожаные перчатки жалобно скрипнули. Фёдор рядом с ним начал раздувать ноздри, как медведь, учуявший мёд, только вместо мёда тут пахло неприятностями.

– Кончай философствовать, ржавый кусок лома, – прорычал Иван, делая шаг вперёд. – Открывай, или я эту дверь вместе с тобой в порошок сотру. И никакая магия тебе не поможет.

– Вот! Вот! Я же говорил! – тут же истерично заверещал ключ, шарахаясь в сторону на пару метров и отчаянно мигая своим тусклым светом. – Агрессия! Грубость! Немотивированное насилие! Вечные спутники любых перемен! Нет, нет и ещё раз нет! Я хранитель покоя и устоев! Я принципиально отказываюсь сотрудничать с маргинальными элементами! Я всё сказал!

«Да он же просто трус! – догадался Шишок, и в его писклявом мысленном голосе прорезалось откровенное, глубокое презрение. – Такой же, как тот гусляр, только железный! И вонючий! Ната, ну давай его стукнем, а? Ну пожалуйста! Один разочек! Он меня бесит своей демагогией!»

Я видела, что мужчины уже на пределе. Фёдор взялся за рукоять меча, Соловей в сердцах сплюнул на древний пол. Даже Дмитрий, который поначалу с интересом рассматривал этот феномен магии, теперь морщился, как от зубной боли. Они были людьми действия, привыкшими рубить гордиевы узлы, а не развязывать их, и эта левитирующее «недоразумение» выводила их из себя.

Но я вдруг поняла. Ключ не был злым. Он был старым, одиноким и напуганным. До смерти напуганным переменами. Как я сама когда-то, когда попала в этот мир.

Я сделала шаг вперёд, поднимая пустые ладони в примирительном жесте.

– Постой. Мы не причиним тебе вреда. Убери меч, Ваня. Мы понимаем тебя. Тебе просто страшно.

– Страшно? Мне?! – возмутился ключ, выпрямляясь в воздухе и пытаясь выглядеть выше. – Ха! Какая чушь! У меня философская позиция, барышня, основанная на многовековом эмпирическом опыте! Я видел, как за этой дверью менялись цари, рушились династии, лилась кровь рекой! И всё из-за чего? Из-за глупого зуда что-то поменять! А в итоге? Всё возвращается на круги своя, только дверь поцарапана! Так зачем дёргаться?

«Затем, что там, за дверью, могут быть пирожки! – не выдержал Шишок, и его ментальный крик едва не оглушил меня. – Или орехи! Или хотя бы кладовка с вяленым мясом! А здесь что? Камни, плесень и твоё нытьё! Ты не хранитель стабильности, ты пробка от бочки с прокисшей капустой! Бюрократ дверного проёма!»

Ключ замер, покачиваясь, будто прислушиваясь к мыслям. Он, конечно, не слышал Шишка, но волна моего раздражения, смешанного с весельем, до него докатилась.

– Ты боишься не ужаса, – тихо, но твёрдо сказала я, глядя прямо на него. – Ты боишься, что всё изменится, и ты станешь не нужен. Что эта дверь откроется раз и навсегда, и твоя миссия закончится. Что тебе придётся искать новое место в мире, который ты не знаешь. Но ведь… иногда новое может принести не только боль, но и свободу.

Я говорила, а сама думала о себе. О том, как я цеплялась за прошлое, за свой ноутбук, за кофемашину, за привычную рутину прошлой жизни. Этот маленький, ржавый, невротичный ключ был моим отражением в кривом зеркале подземелья.

– Мы не бросим тебя тут висеть, – пообещала я. – Что бы ни было там, за дверью, мы пройдём этот путь. И если она останется открытой, мы найдём тебе новое дело. Настоящее. Будешь, например… открывать царскую сокровищницу. Или дверь в Главную Царскую Библиотеку. Там тихо, тепло, пахнет старыми пергаментами и очень важно.

Ключ надолго замолчал. Он висел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как маятник старых часов. Видно было, что в его маленьком железном мозгу идёт титаническая борьба.

«В библиотеку! _ – фыркнул Шишок. – Ну ты и сказочница! Кому нужны пыльные фолианты, когда есть кухня?! Скажи ему про погреб с сырами! Скажи про винный подвал! Вот это карьера!»

– В библиотеку… – задумчиво, с ноткой мечтательности проскрипел ключ. – Это, конечно, звучит интригующе… Там тихо. И пыльно. Я люблю пыль, она неизменна как вечность. Но… всё равно страшно. А вдруг там сквозняки? Ржавчина…

И тут я решилась на блеф. Маленькую, но гениальную ложь во спасение.

– А ещё, – добавила я, понизив голос до заговорщицкого шёпота и наклонившись к нему, – мне по секрету сказали, что там, за дверью, сидит Железный Князь. И он подписал указ о модернизации. Он хочет заменить все старые, душевные ключи ручной работы, вроде тебя, на свои новые магнитные карты. Бездушные штамповки. Он говорит, вы – пережиток прошлого, неэффективный металлолом. Говорит, от вас только скрип и никакой эргономики.

Эффект превзошёл все ожидания. Ключ затрясся от негодования, его тусклое свечение вспыхнуло ярко-алым цветом ярости.

– Что?! Заменить?! Меня?! Уникальный артефакт эпохи Раздробленности?! На магнит?! – он взвился под потолок, делая мёртвую петлю. – Да я этому дворцу служил, когда его прадед ещё пешком под стол ходил и в горшок промахивался! Да я… да я… Ах он, технократ недоделанный! Механизм бездуховный! Ну всё! Моё терпение лопнуло! Это война!

С боевым кличем рассерженного шмеля он пулей метнулся к двери. На её чёрной, гладкой поверхности, повинуясь его приближению, вдруг вспыхнула и проявилась замочная скважина, светящаяся магическим светом. Ключ с громким, победным щелчком вошёл в неё и провернулся с такой силой, что посыпались искры.

– Получи, модернизация! – взвизгнул он.

Раздался оглушительный скрежет, будто с места сдвинули саму земную ось. Древние, чудовищные механизмы внутри стены пришли в движение, застонав и захрустев после векового сна. Каменная плита дрогнула.

С протяжным, тяжёлым гулом, от которого задрожали наши зубы и посыпалась каменная крошка с потолка, огромная дверь медленно, мучительно начала отъезжать в сторону, открывая зевающее чернотой жерло прохода.

Ключ вылетел из скважины, тяжело дыша или имитируя одышку и дымясь от трения.

– Вот! Прошу! Путь открыт! Идите и скажите этому… реформатору, что старая школа ещё покажет кузькину мать! А я… я, пожалуй, тут в нише пережду. В библиотеку я всегда успею, а вот под горячую руку попадать не хочу.

Он юркнул в какую-то тёмную щель в стене и затих, только слабый огонёк мерцал в глубине.

Мы остались стоять перед разверзнутой пастью прохода. Оттуда, из темноты, тянуло не просто сыростью. Тянуло могильным холодом, властью и опасностью. Запахом остывающей стали и злой, несгибаемой воли.

Мы были у цели. Финишная прямая. Встреча с Железным Князем была уже не за горами, а за порогом. И глядя в эту тьму, я почему-то знала точно: то, что нас там ждёт, будет страшнее огненных ящериц, опаснее всех ловушек и уж точно несговорчивее болтливых ключей.

– Ну, с богом, – перекрестился Иван и первым шагнул в темноту.

Глава 5

Мы вылезли из подземелья прямо в чей-то винный погреб. Судя по запаху дорогого вина и пыли, это была одна из многочисленных лавок Дмитрия. После холодного, пахнущего сыростью воздуха подземелий, ночная прохлада столицы должна была показаться настоящим спасением. Но что-то было не так.

Воздух был чистым. До жути чистым. Обычно в городе пахнет дымом из труб, лошадьми, свежим хлебом из пекарни или помоями из канавы. Город пахнет жизнью. А здесь не пахло ничем. Словно мы очутились в склянке у аптекаря.

Осторожно, стараясь не шуметь, выглянули из тёмного переулка на улицу. И я застыла, не в силах сделать и шага.

Город был идеален. Камни мостовой блестели так, будто их только что вымыли с мылом. Стены домов свежевыкрашенные, ни единой трещинки. В окнах, даже тёмных, стёкла сверкали в призрачном свете луны. Но эта красота была холодной, неживой. Как в нарядной гробнице.

И по этой гробнице ходили люди. Или то, что ими казалось.

Женщина в простом, но ослепительно чистом платье подметала крыльцо. Её метла двигалась вверх-вниз, вверх-вниз. Так монотонно и размеренно, что можно было сверять часы. На её лице не было ни тени усталости или усердия. Просто пустота. На углу застыли двое стражников. Они не разговаривали, не оглядывались по сторонам. Просто стояли, как две куклы в витрине.

Но самым жутким были их глаза. Пустые и стеклянные. Они смотрели, но не видели. В них не было ни радости, ни злости, ни любопытства. Ни-че-го.

«Что-то мне тут совсем не нравится, – попробовал пискнуть у меня в голове Шишок, но его голос был тихим и слабым, будто пробивался через толстый слой ваты. – Ната, тут… как-то… тихо… и пусто…»

И он замолчал. Впервые за всё время, что я его знала, мой болтливый, вечно голодный и паникующий фамильяр просто затих. Я почувствовала, как он съёжился у меня за воротом рубахи, превратившись в маленький, испуганный колючий комочек. Эта давящая пустота высасывала из него саму жизнь, состоявшую из болтовни и мыслей о еде.

Моя собственная сила, которая обычно бурлила во мне, как весенний ручей, сейчас будто превратилась в густой, холодный кисель. Этот город был полной её противоположностью. Здесь не было места хаосу, случайностям, ошибкам. Не было места жизни в её грязном, шумном и неправильном виде. Только порядок. Мёртвый, безупречный порядок.

Я перевела взгляд на своих спутников. Дмитрий, который даже в грязи подземелий умудрялся выглядеть элегантно, сейчас ссутулился, и его дорогой камзол казался поношенной тряпкой. Его лицо, обычно живое и насмешливое, стало серым и неподвижным. Он смотрел на свой родной город, на улицы, где когда-то проворачивал сделки, флиртовал с красотками и строил свою торговую империю. А теперь видел лишь огромный, безупречный механизм. Я видела, как дёрнулся уголок его губ, но привычная усмешка так и не появилась.

Фёдор стоял рядом, огромный и тихий, как скала. Он не смотрел на людей-кукол. Он смотрел на свои кулаки. Огромные, мозолистые кулаки охотника, которые он медленно, до хруста в суставах, сжимал и разжимал. В его светло-серых глазах плескалась глухая, бессильная ярость. Он, человек леса, привыкший к простой и понятной жизни, смотрел на это извращение и не находил слов. Только скрежет зубов, который я скорее почувствовала, чем услышала.

Вдруг за спиной раздался низкий, утробный рык. Я обернулась. Князь Иван, который до этого держался позади всех, больше не мог терпеть. Он рухнул на четвереньки, и на моих глазах его тело начало ломаться и меняться. Кости затрещали, вытягиваясь, плечи раздались вширь, лицо вытянулось в звериную морду. Через мгновение на его месте уже стоял огромный серый волк. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, а из глотки вырывалось непрерывное, полное омерзения рычание. Его жёлтые глаза горели ненавистью к этому мёртвому порядку и к этой тишине, к этой пародии на жизнь.

Вдалеке послышался ровный, методичный лязг. Из-за угла показался патруль. Два механических волка, собранных из чернёного железа, шагали в ногу. Их рубиновые глаза-линзы безразлично осматривали улицу. Они прошли мимо нашего переулка, даже не повернув головы. Мы были для них просто частью пейзажа. Они не искали врагов. Они просто следили, чтобы ничто не нарушало идеальный порядок.

Когда лязг их шагов затих вдали, я наконец смогла выдохнуть.

Мы столкнулись с чем-то новым. С чем-то куда более страшным, чем армия железных солдат. Там была ярость, была битва и жизнь, пусть и враждебная. Здесь же не было ничего. Только пустота, завёрнутая в красивую обёртку порядка и чистоты.

Здесь не было явного насилия. Никто никого не бил, не сажал в тюрьму. Людям просто… отменили их души.

Я посмотрела на пустые улицы, на кукольные домики, на своего замолчавшего фамильяра, на друзей, переполненных бессильной яростью. И поняла, что наша задача была куда сложнее, чем просто победить тирана.

* * *

Дворец внутри оказался ещё более мёртвым, чем город снаружи. Мы ступали по пустым, гулким коридорам, и каждый наш шаг отдавался звонким эхом, будто мы брели по дну огромного пустого котла. Здесь было до жути чисто и тихо. Натёртые до блеска каменные полы отражали холодный свет луны, что сочился сквозь высокие стрельчатые окна, и казалось, будто мы идём по воде. На стенах висели огромные гобелены со сценами охоты и каких-то древних битв, но краски на них поблёкли, а лица героев казались такими же безжизненными, как и всё вокруг.

Не было слышно ни девичьего смеха, ни шарканья ног слуг, ни скрипа дверей в палатах. Только наши собственные шаги и сдавленное дыхание, которое вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Нужное место мы нашли почти сразу. Двери в тронный зал оказались чуть приоткрыты, и из узкой щели лился ровный, немигающий свет от сотен свечей, горевших в гигантской люстре под потолком. Соловей, который двигался легче и тише лесной тени, прижался к щели, замер на секунду, а потом молча поманил нас рукой.

Мы осторожно заглянули внутрь. И то, что мы там увидели напугало нас больше любого войска из мёртвого железа.

Тронный зал был полон людей. Вдоль стен, выстроившись в ровные ряды, стояли бояре в своих лучших кафтанах, расшитых золотом и самоцветами. Их лица были спокойными, на губах играли лёгкие, блаженные улыбки, а руки были послушно сложены на круглых животах. Они не шевелились, совсем. Просто стояли, как наряженные для ярмарки куклы.

На высоком резном троне сидел Царь-батюшка. Седая борода лежала на груди, на голове красовалась соболья шапка, а в ослабевших руках он держал скипетр и державу. Но глаза его были пустыми, как у рыбы. Он смотрел прямо перед собой, и в его взгляде не было ни единой мысли. Просто красивая, богато одетая оболочка.

А рядом с ним, на ступеньку ниже, на приставном кресле из тёмного дерева, развалился Добрыня.

Я спокойно стояла и смотрела на этого лицемера, но Иван, стоявший за моим плечом, напрягся так, что я услышала, как скрипнула его кожаная куртка. Я вспоминала лубочные картинки, которые продавали на ярмарках: на них Добрыня Никитич всегда был с открытым, честным лицом и доброй улыбкой. Человек, сидевший у трона, не имел с тем героем ничего общего. Его холёное, сытое лицо лоснилось от самодовольства, а пухлые губы были поджаты в брезгливой усмешке. Он лениво покачивал на коленях свой огромный меч, будто это была какая-то безделушка, и с явным наслаждением оглядывал застывших в почтении бояр.

– …и передайте купчишке Захарову, – его громкий, зычный голос в мёртвой тишине зала прозвучал оглушительно, – что если он до заката не принесёт в казну двойную подать за свои склады, то завтра его старший сынок отправится служить. В пограничные войска. На самый север. Думаю, это быстро освежит ему память.

Один из бояр, стоявший ближе всех, медленно, словно заводная игрушка, кивнул.

– А что до жалоб из Матиево, что им там провианта не хватает… – Добрыня лениво зевнул, небрежно прикрыв рот ладонью. – Скажите им, чтобы поменьше ели. Для здоровья полезно. Всё, можете идти.

Бояре, как один, синхронно поклонились и, развернувшись, так же механически, не глядя по сторонам, потекли к выходу.

Я смотрела на Добрыню, и во мне поднималась волна негодования. Богатырь наслаждался властью. Он упивался каждой секундой своего триумфа, каждым мгновением унижения этих людей, которые ещё вчера, возможно, были куда знатнее и богаче его.

И тут моя сила дёрнулась. Сама. Я этого не хотела. Просто что-то внутри меня, какая-то злая, упрямая правда не смогла больше на это смотреть. Я почувствовала, как от меня к Добрыне потянулась тонкая, невидимая ниточка. Моя сила пыталась сделать то, что умела лучше всего, это вернуть всё к началу. Она хотела содрать с него эту маску сытого высокомерия, эту жестокость, вернуть того самого богатыря с картинки.

Но нить, коснувшись его, не нашла отклика. Она будто увязла в чём-то липком и вязком, как горячая смола. Сила Добрыни, его собственная воля, его выбор – всё это создало вокруг него плотный, непробиваемый кокон. Он не был обманут. Он был согласен принял эту новую роль, вжился в неё, и она стала его настоящей кожей. Моя сила, что умела лечить и возвращать, здесь была бесполезна. Нельзя вернуть к истокам того, кто сам сжёг за собой все мосты.

«Вот оно что… – наконец-то подал голос в моей голове Шишок. Он был тихим и злым, без капли обычного нытья. – Этот не сломан, Ната. Этот гнилой изнутри. Он не кукла. Он кукловод. Маленький, но очень довольный собой».

За моей спиной раздался тихий, сдавленный рык Фёдора. Его лицо окаменело, а в глазах, устремлённых на Добрыню, плескалась такая чёрная ярость, что мне стало страшно. Он смотрел на того, с кем, возможно, когда-то стоял плечом к плечу, и видел предателя.

– Удивительно дёшево, – прошептал Дмитрий мне на ухо, и в его голосе звенела ледяная насмешка. – Душу, оказывается, можно купить не только за вечную любовь или покой. Некоторым достаточно кресла поближе к трону и права решать чужие судьбы.

Добрыня тем временем поднялся, потянулся с таким хрустом, что стало слышно даже нам, и, бросив на безвольного царя презрительный взгляд, направился к выходу из зала. Он прошёл совсем близко от нашего укрытия, и я почувствовала тяжёлый запах дорогого вина и сытной еды, исходивший от него. Он был доволен и счастлив. И это было самое страшное.

Мы молча отступили назад, в спасительную темноту коридора. Картина, которую мы увидели, расставила всё по своим местам. Здесь были не только жертвы сладкой отравы. Были и те, кто с радостью принял новый порядок и увидел в этой мёртвой тишине возможность урвать свой кусок.

Добрыня был не просто обманутым воином. Он был одной из опор этого нового, страшного мира. И теперь я точно знала: его нельзя было «исцелить» или «разбудить». Такую гниль можно было только вырезать.

Глава 6

Мы юркнули в первый попавшийся тёмный коридор, словно нашкодившие котята. Картина, которую мы только что видели в тронном зале, всё ещё стояла перед глазами, вызывая тошноту. Сытый, довольный собой Добрыня, который наслаждался властью над людьми-куклами… Стало до жути ясно: просто прикончить Железного Князя – это как отрубить ящерице хвост. Он отрастёт. У этой гидры уже полезли новые головы, и были они не из мёртвого железа, а из самой обычной человеческой подлости.

– И что теперь? – глухо спросил Фёдор, нарушив тяжёлую тишину. Он прислонился плечом к холодной каменной стене, и я видела, как на его щеках заходили желваки. – Может, вернёмся и просто всех там перережем?

– Бесполезно, – отрезал Дмитрий. Он выглядел так, будто не спал неделю. Его обычная маска столичного щеголя слетела, и я увидела усталое, злое лицо человека, который столкнулся с задачей без решения. – Мы убьём Добрыню, на его место встанет другой. Мы убьём Князя, но эта тварь, Молчун, останется. И найдёт себе нового хозяина. Мы боремся с насморком, когда у больного чума.

– Значит, нужно найти эту чуму, – прорычал Иван. Он уже успел снова стать человеком и теперь мрачно натягивал на себя рубаху, которую ему протянул Дмитрий. – И вырвать её с корнем.

Все трое уставились на меня. Ну конечно. Я же у нас ведьма, главная по чудесам. А я стояла и чувствовала себя полной дурой. Моя сила была как вода, я могла потушить огонь, смыть грязь, даже сточить камень, если долго стараться. Но как, скажите на милость, бороться с пустотой? С тишиной, которая пожирает души?

И тут я вспомнила о Василисе. Мудрая, сильная, всё понимающая. Садко говорил, что её волю заперли в самую глубокую клетку. Но если хоть кто-то в этом проклятом дворце и мог знать слабое место Молчуна, то только она.

– Нам нужно найти Василису Премудрую, – твёрдо сказала я, сама удивляясь своей уверенности. – Она наш единственный шанс.

– Найти? – усмехнулся Дмитрий. – В этом лабиринте? Мы будем искать её до скончания века, пока нас не поймает какой-нибудь железный патруль.

В этот момент у меня за воротом что-то зашевелилось.

«Эй! – раздался в голове тоненький, до крайности обиженный писк. – А я вам на что? Или вы думаете, я тут только для красоты сижу и орехи жду? Я, между прочим, лучший в мире разведчик, шпион и специалист по проникновению в труднодоступные места! Особенно если в этих местах пахнет кухней!»

Я чуть не рассмеялась в голос от облегчения. Шишок. Ну конечно. Мой личный, колючий суперагент.

– У меня есть разведчик, – сказала я, изо всех сил стараясь не улыбаться. – Маленький, незаметный и очень пронырливый. Он её найдёт.

Я мысленно объяснила Шишку задачу. Он, конечно, поворчал для порядка, что рисковать своей драгоценной шкуркой за «просто так» он не намерен и что по возвращении требует тройную порцию пирожков с мясом и миску сметаны. Но я чувствовала, что ему и самому не терпится показать, на что он способен. Через секунду маленький колючий комочек выскользнул из-за моего ворота, юркнул под тяжёлый гобелен на стене и исчез.

Ожидание было пыткой. Мы сидели в полной темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Фёдор молча точил нож, Дмитрий мерил шагами наш тесный закуток, а Иван просто стоял, прислонившись к стене, и от него исходила такая ярость, что казалось, дай ему волю и он ринется в бой, проломив собой все стены. Время тянулось, как густая смола. Я уже начала думать, что мой фамильяр попался или, что более вероятно, нашёл-таки кухню и увлёкся дегустацией. Но вот он вернулся.

«Нашёл! – запыхавшись, доложил он прямо мне в мозг. – В западном крыле. Сидит одна, в комнате с книжками. И вид у неё… такой же кислый, как у тебя, когда я последний орех съедаю. Пошли скорее, пока я не забыл дорогу!»

Мы двинулись за ним. Шишок бежал впереди, невидимый для остальных, и пищал у меня в голове, куда поворачивать. Мы миновали ещё несколько пустых залов, оружейную, где ровными рядами висели мечи и щиты, покрытые тонким слоем пыли, и наконец оказались перед простой дубовой дверью без всяких украшений.

Покои Василисы оказались совсем не похожи на остальные залы дворца. Здесь не было позолоты и бархата. Только высокие стеллажи с книгами от пола до потолка, карты на стенах и большой стол, заваленный свитками. Но и сюда проник мёртвый порядок Молчуна. Ни пылинки, ни одного свитка, лежащего не на своём месте. Всё было идеально и оттого безжизненно.

Она сидела в простом деревянном кресле у высокого, выходящего в сад окна. Прямая, как натянутая струна, в тёмном, строгом платье. Её руки спокойно лежали на подлокотниках. Но это было не спокойствие отдыха, а спокойствие камня. Её глаза, которые я помнила живыми, умными и проницательными, сейчас были пусты. Но это была не та блаженная пустота, что я видела у бояр в тронном зале. В самой глубине её зрачков, если очень долго всматриваться, можно было разглядеть крохотную, отчаянно бьющуюся искорку. Подавленную, запертую, но не погасшую.

Я почувствовала эту искорку своей силой. Она была как последний уголёк в остывшем костре. И я знала, что должна сделать.

– Отойдите, – тихо сказала я своим спутникам и шагнула к Василисе.

Я достала из кармана маленький пузырёк с чёрной, мерцающей жидкостью. Моё зелье «Языка развязанного». Я понятия не имела, что оно сделает с человеком, чья воля и так заперта на семь замков. Но выбора у меня не было.

Я осторожно, стараясь не пролить ни капли, приоткрыла ей рот и влила внутрь несколько капель. Зелье пахло горько и сладко одновременно, как корень солодки и полынь.

Ничего не произошло. Василиса так и сидела, не шелохнувшись, глядя в темноту сада за окном.

– Не сработало, – с горечью прошептал Дмитрий.

Но я видела, как крохотная искорка в её глазах на мгновение вспыхнула ярче. Как дрогнул палец на её неподвижной руке.

– Ещё, – прошептала я сама себе и влила ей в рот всё, что оставалось в пузырьке.

И тут её словно ударило током.

Всё тело Василисы выгнулось дугой, она судорожно вцепилась пальцами в подлокотники кресла, и из её груди вырвался долгий, хриплый вздох, будто человек, долго бывший под водой, наконец глотнул воздуха. Она медленно, с неимоверным, видимым усилием, которое заставляло дрожать всё её тело, повернула голову в мою сторону.

Её глаза, на несколько драгоценных мгновений они снова стали живыми. В них горел прежний ум, стальная воля и такая бездна страдания, что у меня перехватило дыхание. Она смотрела прямо на меня, и её губы зашевелились, пытаясь вытолкнуть слова, застрявшие в горле.

– Молчун… – прохрипела она. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанные петли. – Он… не во дворце…

Она закашлялась, и по её щеке скатилась одинокая слеза.

– Он… сам дворец, – выдохнула она, и каждое слово давалось ей с неимоверной болью. – Его сердце… в тронном зале. Разрушьте… трон.

Сказав это, она замерла. Огонь в её глазах, вспыхнувший так ярко, на мгновение заколебался и погас. Словно задули свечу. Голова её безвольно склонилась на грудь, руки разжались. Она снова превратилась в статую.

Мы стояли, оглушённые. Потрясённые до глубины души.

Молчун – это сам дворец. Его сердце – трон.

Я смотрела на безжизненную фигуру Василисы, на своих ошеломлённых друзей, и до меня медленно, как ледяная волна, доходил весь ужас её слов. Мы всё это время искали человека, колдуна, которого можно было найти и убить. А оказалось, что враг был повсюду.

Слова Василисы дали нам ключ. Нам нужно было сражаться не с человеком. Нам нужно было убить дворец.

* * *

Мы пулей вылетели из комнаты Василисы и снова оказались в тёмном, пустом коридоре. Я еле успела заметить какую-то нишу за старым пыльным гобеленом и нырнула туда, увлекая за собой остальных. Мы затаились, тяжело дыша, прислушиваясь к тишине.

«Разрушьте трон…» – хриплые слова Василисы всё ещё стояли у меня в ушах. Разрушить трон? Что за бред?

– Это какая-то чушь, – первым не выдержал Дмитрий. Он прислонился к холодной каменной стене и устало провёл рукой по лицу, смазав какую-то грязь. Его дорогой камзол был помят, а от былого лоска не осталось и следа. – Дворец не может быть живым. Это же просто здание. Камни, дерево, раствор. Это невозможно.

– А огненные саламандры в подвале – это нормально? – хмуро спросила я. – А ключ, который разговаривает? Мы уже давно живём в мире, где всё возможно, пора бы привыкнуть.

Фёдор молчал, как и всегда. Он просто стоял, огромный и неподвижный, как скала, и его рука сама собой легла на рукоять топора. Он не вдавался в подробности. Есть враг – нужно его уничтожить. Простая и понятная логика.

– Оно здесь, – вдруг прорычал Иван. Он стоял, скрестив руки на груди, и его глаза горели нехорошим жёлтым огнём. – Везде. В каждом камне и в воздухе. Я его чую. Как падаль. Оно давит, душит.

Иван был прав. Я тоже это чувствовала. После того, как мы вышли от Василисы, это ощущение стало почти невыносимым. Словно меня укутали в мокрое, тяжёлое и липкое одеяло. Оно не было болезненным, нет. Оно просто высасывало силы. Забирало волю. Хотелось просто сесть прямо тут, на грязный пол, и больше никогда не вставать. Просто сидеть и смотреть в темноту. Моя собственная сила, которая обычно бурлила внутри, сейчас едва теплилась, как огонёк свечи на сквозняке. Казалось, ещё немного, и она погаснет совсем. Эта всепоглощающая апатия хотела сожрать меня, сделать такой же пустой и безразличной. Я из последних сил цеплялась за злость и страх – единственные живые чувства, что у меня остались.

– Я где-то читал об этом, – вдруг задумчиво сказал Дмитрий, вглядываясь в темноту так, будто мог видеть сквозь неё. – Давно, в старых книгах. Легенда о том, что дворец построен на «гиблом месте». Раньше тут было капище какого-то древнего божества… бога тишины и забвения. Все думали, что это просто сказки для простолюдин. А вдруг нет?

«Я вам больше скажу! – раздался в моей голове писклявый и до смерти возмущённый голос Шишка. Он всё это время сидел у меня на плече, вжавшись в воротник рубахи. – Когда я эту вашу премудрую искал, я же не по коридорам бегал! Я по щелям лазил, по дыркам в стенах! И знаете что? Стены дышат!»

Я замерла, боясь пошевелиться.

– В смысле, дышат?

«В прямом! – затараторил он, обрадовавшись вниманию. – Пульсируют! Так медленно-медленно… Тук… долгая пауза… снова тук… Я думал, у меня уже глюки от голода! А это, оказывается, дворец храпит! Мы сидим в брюхе у какого-то каменного чудища! Ната, он нас переварит!»

Пульсация. Сердце. Трон. Картинка сложилась в моей голове.

– Он прав, – выдохнула я, и мои спутники разом повернулись ко мне. – Это не просто князь захватил дворец. Это древняя тварь, которая и есть этот дворец. Она спала сотни лет. А Железный Князь по-видимому её разбудил. Он дал ей то, чего она жаждала – послушных, безвольных людей, которые не хотят ничего, кроме покоя. Она питается их апатией. А трон – это её сердце. Насос, который качает эту мёртвую тишину по венам-коридорам.

Мы замолчали. Теперь до всех дошло, во что мы вляпались. Иван снова зарычал, но теперь в его голосе слышалась не ярость, а азарт охотника, учуявшего след. Он развернулся и посмотрел в сторону тронного зала. Его звериное чутьё точно знало, где находится логово.

– Значит, идём и ломаем, – просто сказал Фёдор, будто речь шла о том, чтобы расколоть полено.

– Стойте, – остановил его Дмитрий. Его глаза снова стали острыми и расчётливыми. – Просто вломиться – это верная смерть. Там Добрыня и стража. И сам Князь. Пока вы будете с ними драться, эта тварь высосет из нас все силы без остатка.

– И что ты предлагаешь? – спросил я, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

– Нам нужен план, – Дмитрий говорил тихо, но каждое его слово было весомым. – Мы врываемся все вместе. Фёдор, ты и Иван – вы наш таран. Ваша задача смести всё, что встанет на пути. Соловей, ты прикрываешь, снимаешь арбалетчиков. Я беру на себя Добрыню. Попробую заболтать его, сбить с толку… Он любит, когда ему льстят. Это его слабость.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал очень серьёзным.

– А ты, Ната… Твоя задача – трон. Как только мы окажемся внутри, не обращай внимания ни на что. Ни на крики, ни на звон стали. Просто беги к нему. Ты единственная, кто может это сделать. Твоя живая сила как вода, может потушить этот мёртвый огонь. Мы все лишь прикрытие. Мы дадим тебе несколько секунд. Это всё, что у нас будет.

План был простой до ужаса. И смертельно опасный. Мы ставили на кон всё, что у нас было.

Я посмотрела на своих спутников. На хмурое лицо Фёдора. На нервную усмешку Дмитрия. На звериный оскал Ивана. Они были готовы умереть ради этих нескольких секунд.

Холодный страх внутри сменился горячей, упрямой злостью. Я глубоко вздохнула и кивнула.

– Хорошо. Я сделаю это.

Пора было заканчивать этот кошмар. Здесь и сейчас.

Глава 7

Мы неслись по пустым коридорам, и звук наших шагов гулко отдавался от стен. Казалось, весь дворец слышал, как мы бежим. Страх, который ещё недавно сидел в животе холодным камнем, куда-то пропал. Вместо него была только горячая, злая решимость дойти до конца.

Из-за поворота послышался знакомый лязг и тихое, методичное поскрипывание.

– Патруль, – прошептал Соловей, и мы тут же прижались к стене, прячась в тени огромных колонн.

Из-за угла показались они. Два механических паука, каждый размером с большую собаку. Их чёрные железные лапы тихонько цокали по мраморному полу, а красные огоньки-глаза равнодушно осматривали коридор. Они двигались как хорошо смазанные машины.

Иван не стал ждать. Он снова опустился на четвереньки, и я услышала жуткий хруст костей. Через секунду на его месте уже стоял огромный серый волк. Князь не зарычал, а только припал к полу, готовый к прыжку. Рядом с ним Фёдор без единого звука вытащил из-за пояса свой тяжёлый топор. Его лицо было похоже на каменную маску.

Пауки поравнялись с нами, и наши воины бросились в атаку. Волк серой тенью метнулся вперёд и вцепился зубами в ногу ближайшего паука. Раздался такой скрежет, что у меня заложило уши. В тот же миг Фёдор с глухим рыком опустил топор на панцирь второго. Искры полетели во все стороны, запахло горелым металлом.

Я тоже не стала стоять столбом. Я вытянула руку и мысленно направила поток магии вперёд, целясь сразу в обоих. Я не пыталась их взорвать или расплавить, на это ушло бы слишком много времени. Я просто сделала их старыми. Очень-очень старыми.

Ржавчина, как болезнь, тут же поползла по блестящему железу. Движения механизмов замедлились, стали дёргаными и скрипучими. Один из них попытался поднять лапу, чтобы ударить волка, но она с жалобным стоном просто отвалилась и с грохотом упала на пол. Волк мотнул головой, и нога, в которую он вцепился, рассыпалась в ржавую труху.

Мы пробежали мимо, не останавливаясь. Фёдор ещё раз махнул топором, снося рубиновый глаз второму пауку, и мы помчались дальше. Впереди уже виднелись огромные двери тронного зала.

Но у входа стояли не машины. Как две статуи, там застыли двое слуг в красивых камзолах. На их лицах были счастливые, безмятежные улыбки, а глаза смотрели в пустоту. От вида этих живых кукол у меня по спине пробежал холодок. Дмитрий, не сбавляя скорости, достал из кармана два маленьких мешочка и метко швырнул их прямо под ноги слугам. Мешочки лопнули, и в воздух наполнился едким перцем запахом. Слуги даже не шелохнулись, но их пустые глаза начали слезиться. Они как по команде принялись тереть лица руками, освобождая нам дорогу. Жестоко, но другого выхода у нас не было.

– Давай! – крикнул Дмитрий, и мы вместе налетели на тяжёлые двери.

Мы ворвались в тронный зал, как сквозняк.

Добрыня был там. Он не сидел на троне, а стоял рядом, небрежно оперевшись на свой огромный меч. Богатырь с ленивой усмешкой смотрел, как Царь-батюшка, бледный и безвольный, пытается удержать в дрожащих руках скипетр. Увидев нас, Добрыня ничуть не удивился. Его усмешка стала только шире.

– А, вот и вы, – протянул он своим громким, уверенным голосом. – Явились не запылились. Лесные бродяги, столичный воришка и… – он перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло откровенное презрение, – …и деревенская ведьма. А я уж было заскучал.

Зал был полон людей. Вдоль стен, скрестив на груди руки, стояли хмурые мужики в кожаной броне, с топорами и мечами на поясе. Их глаза были живыми и злыми. Наёмники. Те, кто служит не за идею, а за деньги. Их волю не нужно было ломать, они её давно продали.

– Взять их, – лениво махнул рукой Добрыня. – Только девчонку не калечить. С ней я хочу поговорить лично. Посмотрим, что это за хвалёная «дикая магия».

И зал взорвался криками.

Звон стали, рык, ругань – всё смешалось в один страшный шум. Фёдор и Иван, который влетел в зал сразу за нами, как два тарана врезались в стену наёмников. Огромный медведь и яростный волк. Топор Фёдора свистел, круша щиты и кости. Иван рвал и метал, его клыки оставляли на кожаных доспехах страшные раны.

– Ната, беги к трону! – крикнул Дмитрий.

Он не полез в драку, а как танцор, скользил по краю битвы. Точным уколом своего тонкого кинжала заставил одного наёмника отступить, брошенным под ноги кошельком отвлёк другого. Он не убивал, он создавал для меня дорогу. Узкую, опасную, но дорогу.

И я побежала.

Моей целью был трон. И чем ближе я подбегала, тем тяжелее становилось дышать. В голову лезли чужие, сладкие мысли: «Зачем ты бежишь? Остановись. Отдохни. Всё это бессмысленно. Ты так устала…»

Я стиснула зубы, отгоняя этот ядовитый шёпот. Я цеплялась за свою злость, за лицо мёртвой Василисы, за пустые улыбки слуг.

«Давай, Ната! Жми! – отчаянно запищал в голове Шишок, который, кажется, тоже это чувствовал. – Не слушай его! Он всё врёт! Там, за троном, точно есть орешки! Целый мешок! Ради орешков стоит постараться!»

Я почти добралась. Трон был уже совсем рядом. Я видела его подлокотники, похожие на когтистых зверей и пустое лицо Царя-куклы. Я уже заносила руку, чтобы выплеснуть всю свою магию и ненависть к этой мёртвой тишине.

И тут передо мной выросла тень.

Добрыня.

Он лёгким движением отшвырнул в сторону наёмника, который пытался меня схватить, и встал между мной и троном. В его глазах не было злости, только холодное любопытство, как у ребёнка, который собирается оторвать крылья мухе.

– И это всё? – насмешливо спросил он, поигрывая мечом. – Я ожидал большего. Грома, молний, огненного дождя… А ты просто бежишь, как испуганная мышь. Ну давай, покажи, на что ты способна. Удиви меня.

Драка за моей спиной гремела вовсю. Я слышала яростный рёв Фёдора, которому, кажется, всё-таки досталось, и чей-то отчаянный крик. Но всё это было где-то далеко, словно меня поглощал вакуум. Сейчас между мной и сердцем этой заразы стоял только один человек. Предатель, который променял честь на тёплое место у трона.

Я подняла на него глаза. Внутри всё кипело, готовое вырваться наружу. Время разговоров закончилось.

* * *

Я застыла на месте, не в силах пошевелиться. Прямо передо мной, загораживая дорогу к трону, стоял Добрыня. Огромный, как скала. Он полностью закрывал собой цель, а на его лице играла ленивая, сытая улыбка. Мне она показалась страшнее любого волчьего оскала. За спиной грохотала битва, мечи звенели, люди кричали, а здесь, в паре шагов от спасения или гибели, вдруг стало неестественно тихо.

– Ну что, ведьма, – протянул он, лениво пошевелив мечом в руке. – Давай, покажи, на что способна. Не томи.

Я до боли сжала кулаки. Сила внутри меня билась, как пойманная в банку муха, но я понятия не имела, что делать. Он же не железка, которую можно превратить в ржавую труху. Он был человеком. Да, гнилым, продажным, отвратительным, но всё-таки живым человеком из плоти и крови. Моя магия тут бессильна.

И в этот самый миг тишину прорезал дикий, яростный рёв.

В этом звуке было столько первобытной, чистой злобы, что кровь застыла в жилах.

Серая тень, которая ещё секунду назад была князем Иваном, сорвалась с места и метнулась через зал. Он не бежал – он летел над полом, отталкиваясь от него сразу всеми четырьмя конечностями, как огромный паук. Его плечи раздались, тело стало выше и массивнее. Кожаная рубаха с треском лопнула на спине, открывая перекатывающиеся бугры мышц. Пальцы на руках вытянулись, превратившись в жуткие чёрные когти, а лицо исказилось, вытянулось, стало похоже на волчью морду. И в глазах горело одно – жажда убивать.

Добрыня едва успел обернуться. На его лице промелькнуло удивление, когда он увидел несущееся на него чудовище. Но реакция у него была отменная. Он тут же выставил вперёд свой гигантский меч, готовясь принять удар на сталь.

Но Иван оказался хитрее. В самый последний момент он ловко извернулся, проскользнул под лезвием и сбоку врезался в богатыря всем своим весом. Раздался глухой, тяжёлый удар, будто мешок с песком сбросили с крыши. Добрыня пошатнулся. Я глазам своим не поверила. Его фигура казалась вылитой из чугуна, но удар Ивана заставил его отступить на шаг.

И тут я заметила то, чего не видела раньше. Когда Добрыня пошатнулся, полы его дорогого кафтана распахнулись, и под ними что-то тускло блеснуло медью. Из-под ткани виднелись странные трубки, оплетавшие его руки и ноги, как змеи. На плечах и локтях были закреплены какие-то шипящие механизмы, а на груди тускло светилась сложная вязь из шестерёнок. Так вот в чём дело. Железный Князь заплатил ему, «усовершенствовав» его.

– Ах ты, зверьё лесное, – прошипел Добрыня. В его голосе впервые вместо насмешки послышалось холодное раздражение.

Он оттолкнул от себя Ивана. Движение было таким резким и сильным, что князь-волк отлетел на несколько метров и с грохотом врезался в стену. Я ахнула. Обычный человек никогда бы не смог так отшвырнуть огромного оборотня. Это была сила его железных «улучшений».

Иван, однако, тут же вскочил на ноги, будто и не заметил удара. Он снова зарычал, и с его клыков на пол закапала слюна, смешанная с кровью. Не раздумывая, он опять бросился в атаку.

Началась жуткая драка.

Иван дрался как дикий, бешеный зверь. Он не думал, он действовал на одних инстинктах. Его атаки были яростными, быстрыми, непредсказуемыми. Он кидался на Добрыню, бил когтями, пытался вцепиться зубами в горло, уворачивался и нападал со спины. Его ярость была живой, горячей, она выплёскивалась наружу с каждым движением.

А Добрыня был машиной. Каждый шаг выверен, каждый удар меча точен и смертелен. Он почти не уворачивался, а просто блокировал удары Ивана, будто отмахивался от назойливой мухи. Его механические руки и ноги двигались с пугающей скоростью и силой. Он не чувствовал ни боли, ни страха. Только холодный, бездушный расчёт.

Когти Ивана со скрежетом прошлись по стальной перчатке Добрыни, оставляя на ней глубокие царапины, но не причиняя никакого вреда. В ответ богатырь нанёс короткий, точный удар рукоятью меча. Иван снова отлетел в сторону, на этот раз с коротким, болезненным взвизгом.

– Ната! – донёсся до меня отчаянный крик Дмитрия откуда-то из гущи боя. – Чего застыла?! Беги к трону!

Я будто очнулась от дурного сна. Пока эти двое были заняты друг другом, у меня появился шанс.

Я снова побежала. Апатия, которая сочилась от трона, опять навалилась на меня, но теперь к ней примешивался дикий, животный страх за Ивана. Я видела, как Добрыня снова и снова отшвыривает его, как блестит его меч, оставляя на серой шерсти оборотня всё новые и новые раны. Шерсть намокла от крови и слиплась. Но Иван не отступал. Он снова и снова бросался на эту непробиваемую стену из стали и мяса, рыча и скалясь. Он дрался уже не за победу, а за время.

Я была уже в двух шагах от цели. Трон нависал надо мной, огромный, чёрный, холодный. Я чувствовала, как его мёртвая энергия лезет мне в голову, обещая покой, тишину и забвение.

Добрыня, кажется, понял, что я задумала. Он с силой пнул Ивана ногой, отбрасывая его прямо под ноги дерущимся наёмникам, и резко развернулся ко мне. На его лице больше не было усмешки. Только холодная, безразличная решимость машины.

– Я же сказал, – пророкотал он, занося свой огромный меч, – сначала мы поговорим.

За его спиной раздался отчаянный, полный боли и ярости вой. Иван, весь в крови, снова вскочил на ноги и в последнем, самоубийственном прыжке вцепился мёртвой хваткой в механическую руку Добрыни. Прямо в тот самый шипящий поршень на его плече.

Раздался оглушительный треск. Механизм с фонтаном искр и пара разлетелся на мелкие кусочки. Рука Добрыни безвольно повисла вдоль тела. Он взревел от боли. Кажется, впервые за весь бой богатырь почувствовал хоть что-то.

Путь был свободен.

Я больше не ждала ни секунды. Собрав всю свою силу, всю злость, всю ненависть к этой мёртвой тишине и всю благодарность к Ивану, я занесла руку и с громким криком, в котором выплеснулось всё, ударила ладонью по резному подлокотнику проклятого трона.

Глава 8

Моя ладонь с глухим, тяжёлым шлепком опустилась на резной подлокотник. И мир погрузился в тишину. Словно кто-то нажал на кнопку «без звука» на гигантском пульте. Яростный рык Ивана, звон мечей, хрипы раненых – всё исчезло в одно мгновение. В след за тишиной пришёл холод.

Не тот мороз, что щиплете щёки зимой в Вересково. Это был холод абсолютной пустоты. Он ворвался в зал, промораживая воздух до хруста. Холод вцепился в мою руку тысячей ледяных игл, пополз вверх по венам, превращая кровь в тягучую субстанцию. Я чувствовала, как он подбирается к сердцу, чтобы остановить его навсегда.

Но холод был лишь прелюдией. Самым страшным оказалась пустота, которая шагала следом за ним, поглощая жизненную энергию.

Трон не просто пил мою силу, он выедал меня изнутри. Он тянул воспоминания, чувства, саму мою личность.

На одно жуткое мгновение я забыла, как пахнет мокрый асфальт в Москве после летней грозы. Забыла рецепты отваров. Забыла, как хмурится Фёдор, когда я лезу в драку. Лицо мамы расплылось в тумане и начало таять.

Пустота шептала ласково и вкрадчиво, прямо в мозг. Она обещала покой и говорила, что бороться глупо. Зачем страдать? Зачем бояться? Нет ничего слаще, чем просто сдаться. Стать ничем. Перестать чувствовать боль, страх, любовь и ненависть. Просто перестать существовать.

И тут меня осенило. Словно молния сверкнула в темноте.

Этот трон не сердце зла, а банальная воронка, через которую сила этого Молчуна утекает в наш мир, высасывая из него краски и превращая людей в послушных кукол.

Первая мысль была разнести этот проклятый стул в щепки. Превратить в труху, как я делала с железными тварями Князя. Но интуиция, или та самая «дикая ведьма» внутри меня одёрнула. Не поможет. Разбив воронку, я не заткну океан. Вода просто хлынет через край.

Нужно действовать от обратного.

Если он пустота и вакуум, то я стану давлением. Я наполню его силой, какой он не видео, до сегодняшнего дня.

Я стиснула зубы и с размаху опустила на холодное, мёртвое дерево вторую ладонь. Всё. Обратного пути нет.

Я зажмурилась и перестала сопротивляться. Позволив этому могильному холоду течь в меня, а сама, собрав всю свою волю, всю свою жизненную силу в один упрямый, горячий комок, толкнула его наружу. Прямо в ненасытную глотку трона.

– На, подавись! – мысленно рявкнула я.

Сначала я влила в него свою злость. Чистую, концентрированную ярость. Злость на холёного Добрыню, на самодовольного Железного Князя, на этих улыбающихся истуканов, которые отнимали у людей право быть «живыми».

Потом пошёл страх. Липкий, дрожащий, холодный страх за Фёдора, который сейчас бился где-то там, в тишине. За хитрого Дмитрия. За Ивана, который умирал за моей спиной, выигрывая для меня драгоценные секунды.

Следом я швырнула свою надежду. Дурацкую, упрямую надежду на то, что мы выживем. Что мы победим, вернёмся в наше болотистое Вересково, и Аглая снова будет ворчать, что я пересушила зверобой.

В голове взорвалась паника.

– Ната! Ты что творишь?! – визжал Шишок так, что у меня заболели виски. Его голосок сорвался на ультразвук, как у придавленного дверью мышонка. – Сдурела?! Оно же тебя сейчас высосет, как лимонад через трубочку! Брось каку! Выплюнь! Бежим отсюда, дурная! Я согласен даже на диету без орехов, честно! Только уходим!

– Заткнись, Шиш, – беззвучно ответила я, не разжимая губ. – Сейчас мы его накормим. До отвала.

Я перестала перебирать чувства и эмоции и начала вливать в мёртвое дерево всё подряд. Весь хаос, из которого состоит жизнь.

Шум Ленинского проспекта в час пик. Вкус первого глотка утреннего кофе, обжигающего язык. Ощущение мягкой прохладной травы под босыми ногами. Мамин смех, когда папа рассказывал старый анекдот.

Я вспомнила запах нашего леса после дождя – прелый лист, грибница и озон. Вспомнила, как Фёдор молча, без лишних слов, протягивал мне кружку с горячим сбитнем, когда меня трясло от холода. Как Дмитрий, этот невыносимый пижон, подарил мне коня и подмигнул так, что хотелось его стукнуть. Как мы с Иваном продирались через серую атмосферу Нави и выбрались оттуда, грязные, но счастливые.

Боль разбитой коленки в детстве. Горечь первой обиды. Сладость поцелуя. Отчаяние. Восторг. Смех сквозь слёзы.

Я швыряла в эту чёрную дыру всё, что у меня было. Я не пыталась её разрушить. Я пыталась её переполнить жизнью так, чтобы она захлебнулась.

Трон пожирал. Жадно и ненасытно. Казалось, у этой бездны нет дна. У меня потемнело в глазах, колени подогнулись, превратившись в желе. Я чувствовала, как утекаю и становясь прозрачной.

Но я не сдавалась.

И вдруг трон дрогнул.

Сначала это была едва заметная дрожь, будто внутри дерева забилась жилка. Холод, вгрызавшийся в мои руки, ослаб. Пустота поперхнулась.

Я вцепилась в подлокотники мёртвой хваткой, чувствуя, как под моими ладонями чёрное, ледяное дерево начинает теплеть. Оно нагревалось, как асфальт на солнце.

– Давай, Ната! Жми! – голос Шишка изменился мгновенно. Паника испарилась, сменившись бешеным, хулиганским азартом. – Гони эту заразу! Покажи ей, где раки зимуют! Влей в неё всё! Расскажи про пирожки с капустой! Про баню! Про то, как мы у Яги печку разнесли! Пусть подавится нашей суетой!

Я собрала последние крохи сил. И влила в трон самое простое.

Ритм жизни.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Упрямое, настойчивое биение живого сердца. И трон закричал.

Зал пронзил беззвучный вопль чистой агонии. Ментальный удар был такой силы, что у меня из носа пошла кровь.

Трон перестал быть чёрным. По его гладкой, полированной поверхности, как молнии в грозу, побежали сияющие трещины. Ослепительно-белые, золотые, ядовито-зелёные – они вспыхивали всеми цветами радуги и красками безумного живого мира.

Трон завибрировал, пол под ногами затрясся. С потолка посыпалась штукатурка, пыль затанцевала в лучах света.

Сила Молчуна – мёртвая статика, и моя «дикая сила» – живой хаос столкнулись внутри деревяшки. Это была встреча материи и антиматерии.

Дерево начало светиться. Неровным, пульсирующим светом, который становился невыносимо ярким. Он залил собой весь зал, выжигая тени, заставляя сражающихся замереть и закрыть лица руками. В этом свете не было ни добра, ни зла. В нём была только жизнь – грубая, необузданная, которая яростно заполняла собой всё пространство.

Я поняла, что сейчас упаду. Но я не убирала рук, вливая в это чудовище последние капли себя.

Всё замерло. Фёдор с занесённым топором, наёмники с мечами, даже раненый Иван, вцепившийся в руку Добрыни, – все смотрели на ослепительное чудо в центре зала.

Я знала, что это конец. Я его сломала. Или починила? Чёрт его разберёт, как работает эта магия.

* * *

Я висела на подлокотниках, как тряпичная кукла. Голова кружилась так, будто меня раскрутили на карусели и резко остановили. Перед глазами плыли разноцветные пятна, к горлу подкатывала тошнота. Только ослиное упрямство не давало мне сползти на пол.

Трон подо мной бился в конвульсиях. Его трясло и колотило, как больного в лихорадке.

И весь дворец, казалось, решил составить ему компанию.

Сначала по полу пробежал низкий, утробный гул, будто огромный зверь проснулся в подвале. Потом гул перерос в протяжный, тоскливый вой стен. Камень стонал. Огромные люстры под потолком зазвенели хрустальными подвесками, выбивая тревожную дробь. Казалось, дворец сейчас просто сложится, как карточный домик.

Я чувствовала панику внутри трона. Та пустота, что жила в нём, больше не хотела питаться энергией. Она хотела бежать. Спрятаться от того бурного потока жизни, которым я её накачала. Мои эмоции для неё были как кислота.

Раздался сухой, оглушительный треск, похожий на выстрел. Трон раскололся. Прямо по центру спинки побежала глубокая чёрная трещина. И из неё хлынула тьма.

Это был не дым и не туман. Это была густая, жирная чернота, похожая на смолу. Она вырывалась из сломанного дерева, клубилась и собиралась в воздухе в безобразный ком.

Сгусток абсолютного отчаяния уплотнялся, обретая форму… Форму вечно меняющегося, дрожащего облака.

Меня прошиб холодный пот. Я поняла, кто это.

Молчун. Третий братец-Горыныч. В своём истинном, «прекрасном» обличье.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как капает кровь на пол. Даже Добрыня, который секунду назад пытался стряхнуть с себя полумёртвого волка, застыл с открытым ртом, забыв про боль.

Тень над троном сжалась, втягивая в себя остатки магии умирающего артефакта. А потом она издала звук. Первый и последний звук в своей жизни.

Я никогда не слышала ничего страшнее. Это был не крик. Это был звук, которым кричит само пространство, когда его рвут на части.

Скрежет железа по стеклу, усиленный в миллион раз. В нём была боль тишины. Ужас вечного одиночества, в которое ворвалась толпа.

– А-а-а! – я не выдержала.

Руки сами разжались, и я мешком свалилась на пол, зажимая уши ладонями. Бесполезно. Крик сверлил голову, проникал прямо в сознание, выворачивая душу наизнанку. Зубы заныли, кости завибрировали. Вокруг творился ад.

Закалённые головорезы, не боявшиеся смерти, падали на колени, роняли оружие и выли, хватаясь за головы. Фёдор согнулся пополам, уткнувшись лбом в пол, его лицо перекосило. Дмитрий, всегда такой собранный, просто упал и катался по плитам, пытаясь закрыться от звука. Иван разжал челюсти и заскулил тонко, жалобно, по-собачьи.

Крик выплеснулся из зала. Я чувствовала, как волна звука несётся по коридорам, выбивая стёкла, как вырывается на улицы ночной столицы.

И там, внизу, случилось невозможное. Люди-куклы, идеальные, улыбающиеся марионетки, вдруг остановились. Женщина, подметавшая улицу, выронила метлу. Стражник пошатнулся. С их лиц сползли приклеенные блаженные улыбки. На долю секунды в их пустых глазах вспыхнул настоящий, живой, животный ужас.

Крик Молчуна разбудил их. Кошмар оказался лучшим «будильником», чем сладкая ложь.

А потом звук оборвался. Так же резко, как если бы перерезали провод.

Трон вспыхнул и мгновенно почернел, превратившись в уродливую груду углей. От него потянуло едким, химическим дымком горелой магии. Всё. Сердце тьмы остановилось.

Но в воздухе, под самым потолком, металась тень.

Теперь она была жалкой, не больше человека. Она больше не давила на психику своей мощью. Она напоминала перепуганную летучую мышь, которая в панике тыкалась в стены, ища выход, которого не было.

Главный враг был повержен, его трон разрушен. Но его призрак – жалкий, напуганный сгусток тьмы всё ещё был здесь.

Я с трудом приподнялась на локте, глядя на мечущуюся тень. В ушах звенело, руки тряслись. И что нам теперь делать с этой «летучей мышью», я не имела ни малейшего понятия.

Глава 9

В ушах звенело так, словно внутри черепной коробки кто-то старательно бил в церковный колокол. Я лежала щекой на ледяном каменном полу, чувствуя, как к лицу прилипает каменная крошка. Каждая косточка ныла, будто по мне проехалась перегруженная телега, а потом, для верности, ещё и сплясала на рёбрах.

С огромным трудом, скрипя зубами, я заставила себя приоткрыть веки. Сначала мир плыл мутными пятнами, но потом резкость навелась, и картина, представшая передо мной, заставила похолодеть.

Некогда прекрасный тронный зал превратился в декорации к фильму ужасов. Повсюду вперемешку валялись тела наёмников в чешуйчатых доспехах и наших людей. Пахло палёной шерстью и медным привкусом крови. Кто-то тихо, жалобно стонал, кто-то лежал пугающе неподвижно, раскинув руки. Мои друзья приходили в себя после того чудовищного ментального крика, который едва не превратил наши мозги в кашу.

Фёдор стоял на коленях, тяжело опираясь на рукоять топора, словно тот был единственной опорой, удерживающей землю от падения. Его широкая грудь вздымалась со свистом, рубаха на спине лопнула. Дмитрий сидел у резной колонны, бессильно откинув голову. Его лицо, обычно такое живое и насмешливое, сейчас напоминало маску из белой глины, а бархатный камзол, предмет его гордости, превратился в грязную тряпку. Он машинально пытался стряхнуть пыль с рукава, но пальцы его не слушались.

А под самым потолком, в густых тенях сводов, металась она. Тень.

Но теперь она не казалась всемогущей и ужасной. Лишённая своего сердца, проклятого трона, который я всё-таки умудрилась разнести в щепки, сущность превратилась в то, чем была на самом деле: в жалкий сгусток страха и концентрированного отчаяния. Она больше не давила на виски чугунным прессом, не высасывала волю. Она тупо, по-звериному паниковала. Словно слепая летучая мышь, попавшая на свет, билась о стены отчаянно ища выход из этой каменной ловушки. Она искала спасительную, привычную ей мёртвую тишину и темноту, но везде натыкалась на свет и жизнь.

Добрыня, этот самодовольный предатель, валялся кулем недалеко от обломков трона. Его хвалёная механическая рука была вырвана с мясом, торчали лишь жалкие обломки блестящих трубок, пружин и шестерёнок, из которых сочилось чёрное масло. Он был жив, дышал хрипло и неровно, но смотрел на мечущуюся под потолком тень с таким же первобытным ужасом, как и все остальные. Его бог, его могущественный покровитель, ради которого он продал душу, оказался всего лишь испуганным призраком, загнанным в угол.

И тут я увидела Ивана.

Он был в человеческом обличие и медленно поднимался с колен. Весь в крови, своей и чужой, густая серая шерсть на его плечах слиплась коркой. Он был страшен. Реально страшен, как оживший кошмар из древних легенд. Но в его жёлтых, нечеловеческих глазах не было ни боли, ни усталости. Только холодная, ледяная сосредоточенность хищника, который наконец-то, спустя годы, загнал свою главную добычу в тупик.

Он смотрел не на Добрыню, не на поверженных врагов. Он не видел нас. Он смотрел только наверх. На тень. На ту самую тварь, что отняла у него дом, семью, человеческий облик и саму душу. Вся его боль, вся его многолетняя ярость и отчаяние бессонных ночей – всё это сейчас сфокусировалось в одной точке.

Он не стал ждать и уж тем более произносить пафосных речей.

Князь снова зарычал, но на этот раз в звуке не было безумия проклятого. Это был низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в высоких окнах. Боевой клич воина, идущего в свою последнюю, решающую атаку, после которой либо победа, либо смерть.

Его тело начало меняться прямо у меня на глазах. Я услышала тошнотворный, мокрый хруст костей. Иван раздавался в плечах, рубаха окончательно треснула и опала лоскутами. Мышцы бугрились под кожей, перекатывались, как живые камни. Он превращался в огромное, чудовищное создание, сотканное из чистой ярости и магии. Одним невероятно мощным толчком, оставив на мраморе глубокие борозды от когтей, он взмыл в воздух. Прямо к потолку. Туда, где в панике металась тень. Это казалось невозможным, нарушало все законы физики, которые я знала. Как физическое тело могло допрыгнуть так высоко? Как оно могло коснуться бесплотного призрака? Но когти и зубы Ивана были не просто костью. Они были напитаны его проклятьем, его ненавистью. Они были созданы самой магией, чтобы рвать именно такую нематериальную дрянь.

Он вцепился в тень на лету.

Не было ни крика, ни визга. Просто глухой, рвущийся звук, будто кто-то с силой раздирает на части мокрую тряпку. Когти Ивана вонзились в бесформенную тёмную субстанцию, и та затрепетала, пытаясь вырваться, меняя формы, пытаясь стать то дымом, то слизью. Но хватка волка была мёртвой.

Он рвал её на части с животной, первобытной жестокостью. Тень почти не сопротивлялась. Она лишь слабела и таяла под его натиском.

Иван тяжело приземлился на все четыре лапы, грациозно спружинив, и в его зубах был зажат последний, самый крупный клок тьмы. Он яростно, по-собачьи мотнул головой, и этот последний ошмёток души Молчуна, с тихим, едва слышным вздохом растворился в воздухе, не оставив после себя даже пепла. Всё.

Иван, всё ещё в своём жутком волчьем обличье, стоял посреди зала, там, где только что исчез его главный враг. Он тяжело дышал, а с клыков на белый мрамор капала тёмная, густая, почти чёрная субстанция. Он медленно поднял огромную голову и посмотрел прямо на меня. И в его жёлтых глазах я впервые за всё время знакомства не увидела ни ярости, ни боли.

Только бесконечную, всепоглощающую усталость. Такую, от которой хочется лечь и умереть. Битва за дворец была окончена.

* * *

Воздух в тронном зале вдруг стал плотным и вязким, как остывший кисель. Тишина звенела так сильно, что закладывало уши. Только что здесь, на этом самом месте, был Молчун – один из Горынычей, отвратительный в своей сути. А теперь от него осталась лишь горстка странной серой пыли, которая медленно кружилась в солнечных лучах, падавших из высоких стрельчатых окон.

«Ната… – тоненько пискнул у меня в голове Шишок. – Мы… мы что, победили? Или нас уже съели, и это рай? Если рай, то почему тут так воняет палёными тряпками?»

Я не ответила. У меня просто не было сил даже на мысленный пинок фамильяру. Ноги стали ватными, колени дрожали, а в голове гудел трансформатор. Я тупо, не мигая, смотрела на трон, где всё это время сидел настоящий Царь-батюшка. На его лице застыла блаженная, почти идиотская улыбка, с какой обычно смотрят на любимого внука или на миску с пельменями. Вокруг него, в таких же неестественных, театральных позах, застыли бояре, стражники, нарядные придворные дамы в кокошниках. И все улыбались. Одинаково пусто, но счастливо. От этого зрелища к горлу подкатила тошнота.