Читать онлайн Три истории. Про Жизнь. Про Любовь. Про Смерть бесплатно

Белла, в тени Отца

Это был обычный день. Серый, промозглый, с мелким дождем, который начинается еще утром и никак не кончится к вечеру. В приемной комиссии пахло мокрыми пальто, дешевым табаком и казенным теплом от батарей. Очередь двигалась медленно. За окном, во дворе, дворник гремел пустыми ведрами.

Ничего не предвещало. Совершенно ничего.

А потом она закричала.

Это был не женский визг и не истерика. Это был крик, в котором пытаешься вытолкнуть из легких последний воздух, потому что дышать дальше просто незачем. Так кричат только тогда, когда хотят вернуть то, чего уже нет и не будет. Ни через год, ни через всю жизнь.

В коридоре стало тихо. Даже дворник перестал греметь ведрами.

Толпа перед дверями приемной комиссии шарахнулась от нее. Люди отступали, вжимались в стены, отводили глаза. Они шарахались так, словно у нее вдруг проступили на лице следы чумы. Это было даже не осуждение – просто животный страх прикоснуться к чужой беде, чтобы она не прилипла.

А над ней, с бумажками в руках, стояли лица. Лица приемной комиссии. С их вечно простуженными, равнодушными голосами. С их взглядами, которые уже все видели и которых ничем не проймешь.

Она кричала в эти лица. А они молчали. И дождь за окном все так же монотонно полз по стеклу.

Мне не хватило трех баллов.

Всего трех. Я сидела и смотрела на список. Буквы расплывались. Профессор – он мне так улыбался на собеседовании, так кивал, так смотрел – поставил тройку. Всего трое суток, всего три буквы, всего три балла отделяли меня от жизни. А теперь была смерть. Только не сразу.

Потом была рубашка. Большая, серая, с длинными рукавами, которые завязываются сзади. Крепко. Так, что даже пошевелиться – больно. Так, что любое движение напоминает: ты уже не человек, ты тело. Тело, которое нужно фиксировать.

Больница. Белые стены, которые называют больничными, потому что на них нет ни картин, ни следов, ни жизни. И запах. Карболка. От него никуда не деться, он въедается в кожу, в волосы, в сны. Здесь, за каждой дверью, гнездилась шизофрения. Она сидела тихо, ждала своей очереди, выползала по ночам.

Врач. Седой, усталый. Он смотрел поверх очков – равнодушно, как смотрят на сломанный инструмент, на деталь, которую проще заменить, чем починить. Он говорил, а она слушала. Слова были чужими, они плыли мимо, как дым.

– Реактивный Психоз. Маниакальный синдром. Коморбидность.

Он выписал назначение. Маленькие белые таблетки. У них был металлический привкус. Привкус боли, которая не проходит, а только затихает, уходит глубоко внутрь, чтобы потом вернуться снова. Она узнавала их сразу. По этому привкусу. По тому, как мир начинал плыть. По тому, как проваливалась в забытье – будто кто-то выключил свет.

Сны были яркими. Слишком яркими для такой серой жизни.

Ей снилось, что они с мамой играют в куклы. Старые, фарфоровые куклы с пустыми глазами и застывшими улыбками. Они кормили их пилюлями. Маленькими, белыми, сладкими. Мама говорила, что это средство от всего. От всего самого неизлечимого. Куклы послушно глотали. Они кивали своими фарфоровыми головками, улыбались и соглашались. С любой терапией. С любой болью. С любой жизнью, в которой всего три балла решают всё.

Так шли дни.

Один за другим. Серые, длинные, бесконечные. В больнице будни чувствуются особенно остро. Особенно когда тебе двадцать лет и вся жизнь должна быть впереди. А вместо жизни – стены, запах карболки и расписание, в котором ничего не происходит.

Она потеряла счет времени. Перестала думать – мысли приходили редко, тяжелые, вязкие, как патока, и уходили, не оставляя следа. Перестала чувствовать. Таблетки сделали свое дело.

Тело стало чужим. Старым. Холодным.

Она лежала и смотрела в потолок. Там была трещина. Она знала ее всю – каждую линию, каждый изгиб. Трещина не менялась. Мир не менялся. Только дыхание.

Вдох. Выдох.

Разум отказывался подчиняться. Он ушел куда-то глубоко, свернулся там калачиком и молчал. Иногда она пробовала его позвать – но в ответ была только тишина. И дыхание.

Вдох. Выдох.

Весь мир сузился. Сначала была палата. Потом койка. Потом только это тело, чужое, не ее. А потом и тело исчезло. Остался только ритм.

Вдох. Выдох.

Ни мыслей. Ни эмоций. Ни боли. Ни надежды. Ничего. Только этот простой механизм, который работает сам по себе, без спроса, без желания.

Воздух входит. Воздух выходит.

Иногда по щеке скатывалась слеза. Она не знала, откуда она берется. Может быть, тело еще помнило то, что забыла душа. Может быть, где-то глубоко, под слоем таблеточного небытия, еще теплилось что-то живое. Но до него было не добраться.

Вдох. Выдох.

Так проходили дни. Так проходили недели. Так, наверное, проходит вся жизнь, когда ее нечем заполнить, кроме дыхания.

Вдох.

Выдох.

И тишина.

А потом, в один из дней, пришел он.

Она даже не сразу поняла, что это врач. Слишком молодой. Слишком живой для этих стен. Энергичный, с быстрыми движениями и глазами, которые действительно смотрели. Не скользили по лицу, как по пустому месту, а смотрели.

Олег Сергеевич. Новый психотерапевт.

Он верил во Фрейда. Верил так, как верят в спасение. Как верят в то, что слово может сделать больше, чем химия. И когда он вошел в палату, ей показалось, что вместе с ним вошел свет. Тонкий луч, который пронзил эту тяжелую, вязкую тьму, в которой она жила столько месяцев.

Он был первым, кому стало интересно.

Он задавал вопросы. Не формально, не для протокола. Ему правда было нужно знать. И однажды он спросил:

– Как звали твою любимую куклу?

Вопрос прозвучал неожиданно. Так неожиданно, что она вздрогнула. Никто никогда не спрашивал о куклах. Никто не спрашивал о детстве. Никто не спрашивал о ней.

Она посмотрела в его глаза. Там был интерес. Настоящий, живой, человеческий интерес.

Память напряглась. Где-то глубоко, под слоями таблеток и боли, что-то шевельнулось.

– Кэтти, – сказала она тихо. – Кажется, Кэтти. Да. Точно. Кэтти.

Впервые за долгое время она вспомнила что-то сама. Не то, что оставили таблетки. А то, что было до.

Олег Сергеевич отменил препараты.

Все. Даже те маленькие, с металлическим привкусом боли.

Седой врач из прошлой жизни был против. Он говорил об обострении. О том, что придется возвращаться в начало. О том, что риск слишком велик. Но Олег Сергеевич настоял. Он сказал: «Химия вылечила тело. Теперь надо лечить душу».