Читать онлайн Эхо наших жизней бесплатно
© Florence Tholozan, 2022
© Флоренс Толозан, 2025
© Дмитрий Савосин, перевод, 2025
© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025
Дизайн обложки и иллюстрация Софья Борисова
* * *
Кларенсу, Грегуару, Эмме
Гаэлю
Всем, кого я люблю, они узнают себя
От тебя зависит, принимать или нет то, что от тебя не зависит.
Эпиктет, греческий философ 50–125 гг. после Р. Х.
Пролог
Графство Голуэй, Ирландская Республика
(1928) 1938
Бригид
Я «сиротка» – так принято у нас называть внебрачных детей.
Пропащая душа.
Сестры приюта Святой Марии, приюта для незамужних матерей и их детей, подобрали декабрьским утром на паперти собора Успения Богоматери на севере Голуэя брошенного младенца, то есть меня, назвали Бригид и заботились обо мне, пока я пребывала в нежном возрасте.
Недавно я узнала, что мое имя означает «великая богиня». Печальная ирония по отношению к такой отверженнице, как я, – я плод греха, а значит, недостойна ни крещения, ни заупокойной службы на кладбище, когда придет мой смертный час.
Чудом я не умерла от младенческих судорог, недоедания и повальных в то время заразных болезней – туберкулеза, кори, дизентерии. Они убивали каждого десятого новорожденного в Ирландии. Особенно в этом монастыре, служившем приютом для матерей-одиночек и детским домом.
Когда я подросла, меня отправили в интернат в Клифдене, учили там хорошо, но порядки были жестокие.
Видно, в этой школе, предназначенной для детей позора, верили, что скверное обращение закаляет тела и души, и я там плохо ли, хорошо, но росла. Вернее, плохо. А еще вернее, росла как сорная трава.
Я играючи получила аттестат о начальном образовании, что позволило мне продолжать учиться в средней школе.
Кроме словесности и языков – предметов, по которым я была отличницей, – мне еще очень нравилась гимнастика и хоровое пение у нас в часовне.
Школьные годы закончились, и я получила аттестат зрелости. О поступлении в университет такой, как я, не приходилось даже мечтать.
Я устроилась прислугой в Дублине, на улице О’Коннелл, неподалеку от моста Святого Георгия, перекинутого через реку Лиффи, в особняке, который тоже именовали георгианским и в котором проживали богатые владельцы сельскохозяйственных угодий, сдававшие фермы арендаторам за немалые денежки.
Я без устали, себя не жалея, старалась всем услужить. Платили мне смехотворно мало. Зато появилась крыша над головой и еда. Условия были лучше, чем в интернате. Впервые в жизни я наедалась досыта. Велика ли важность, что еда была почти всегда одна и та же и совсем безвкусная. У меня, как и у остальной здешней прислуги, была теперь своя отдельная комнатка рядом с кухонной подсобкой – счастье после холодных дортуаров интерната и вопиющей невозможности уединиться.
Свободное время я проводила за чтением книг – их мне любезно одалживала Кэтлин, дочь Эйрин и Оуэна Коглан, моих хозяев. Мы с ней ни разу не перемолвились ни единым словечком. Наверное, ей такое не разрешалось. Конечно, мы принадлежали к разным социальным слоям, но были одногодками, любили читать, и это нас сближало. Мое безмолвное общение с этой молодой девушкой стало чем-то вроде дружбы.
Кэтлин взяла привычку тайком оставлять на подоконнике у главной лестницы уже прочитанные ею романы. Я же, прочитав их, возвращала туда же. Если произведение мне нравилось, я в знак признательности вкладывала в книгу засушенный цветок вереска. Благодаря ей я открыла для себя и великие имена литературных классиков, и современных писателей, уже успевших заявить о себе. Страницы книг говорили о том, что за пределами наших краев существует огромный мир, который я и вообразить себе не могла и куда теперь радостно сбегала.
Страна трудно восстанавливалась после страшных лет борьбы за независимость и гражданской войны. Остров разделился на Северную Ирландию и Свободное ирландское государство, но бесправное положение домашней прислуги каким было, таким и осталось.
Прошло несколько месяцев, я отъелась, поправилась, и моя соблазнительно округлившаяся фигура не оставила равнодушным хозяина дома.
Когда я подавала на стол очередное блюдо, Оуэн Коглан повадился непристойно поглаживать меня сзади.
Вскоре он стал повсюду меня преследовать своими приставаниями, которые были для меня невыносимы. Он не сводил с меня похотливых глаз. Доходило до того, что он проносил мимо рта ложку с супом, опрокидывая ее на белоснежную скатерть. Выглядело это воистину по-дурацки. Внутри у меня все кипело оттого, что я не могу поставить на место сластолюбивого негодяя.
Служанки постарше предупредили меня, что от хозяина нужно держаться на расстоянии. Мудрый совет – и я старалась всегда и всюду ему следовать, не встречалась взглядом с его похотливыми глазками и становилась поближе к его супруге, которая, казалось, и внимания не обращала на мужнины проделки.
Но мои старания избегать хозяина только разожгли его интерес, и он стал еще настойчивее преследовать меня. Он даже изменил собственным привычкам и теперь всегда приходил туда же, где была я.
То, что я ему сопротивляюсь, несомненно, лишь обостряло его вожделение.
Что вдруг так разожгло этого Коглана, ведь он, в конце концов, был женат? Уж не то ли, что в своем доме он всему владыка, все должны ему подчиняться, а тут?.. А ведь ему, как любому доброму отцу семейства, придется покаяться в своих грехах на исповеди. Но Господь снисходителен к благочестивым христианам вроде него.
Проходили дни, Коглан становился все настойчивее. Засыпал меня сладкими словами, улыбался до ушей, подлавливал в коридорах и давал волю своим шершавым ручищам.
Его ласки во время наших якобы случайных встреч становились все смелее и продолжительнее. Я леденела в столбняке. Отвратителен он был мне неописуемо.
А он уже загораживал мне проход, обнимал за талию, с силой прижимал к себе и целовал, не обращая внимания на мои мольбы. От его зловонного дыхания, приправленного дымным виски, к горлу у меня подступала тошнота – и еще долго я чувствовала потом этот запах.
Я не раз замечала хозяина возле нашего флигеля, он бродил тут ночью, когда мадам засыпала сном праведницы. И мне стало страшно. Затаенный страх больше не покидал меня. Ложась спать, я непременно запирала дверь на двойной оборот ключа.
Я жила в непрестанной тревоге.
Как-то вечером, погружаясь в объятия Морфея, я услышала тяжелые шаги, направлявшиеся к моей комнате. Мне показалось, что повернулась дверная ручка. Сомнений не оставалось: это был хозяин.
Охваченная ужасом, я натянула одеяло на голову. Затаив дыхание, вцепилась в края матраса, дожидаясь, пока негодяй отступит и вернется к себе.
До рассвета не смогла я сомкнуть глаз, вздрагивая от малейшего шороха.
Я прекрасно знала, что он так легко не откажется от задуманного и это лишь отсрочка на несколько недель, прежде чем он добьется своего.
Разумеется, я помышляла о бегстве. Но куда пойдешь, если живешь без гроша в кармане, не имеешь ни единого родственника и вообще одна в целом свете?
На следующий день, вернувшись в свою клетушку, я с ужасом заметила, что ключ исчез. О господи боже мой! По спине у меня пробежала ледяная дрожь.
Обезумев от страха, я придвинула к двери ночной столик.
Напрасные старания. В коридоре вновь послышались шаги, и мой хлипкий заслон не устоял перед яростной решимостью Коглана.
С того самого проклятого дня он приходил ко мне каждый вечер, и я никак не могла защититься.
С досады я кусала локти, горюя, что не подумала хранить ключ в кармане кофты.
Хряк делал свое дело, тяжело дыша и заставляя меня смотреть прямо ему в глаза, сверкавшие недобрым огоньком. Я добыча, я его добыча. Несомненно, извращенец наслаждался ужасом и отвращением, искажавшими мое лицо.
Он растоптал меня, безжалостно сломал мне жизнь. А мне еще не исполнилось и двадцати.
Я жила ненавистью.
Не могла есть. Худела на глазах. Но это не утихомирило пылкого рвения хозяина. И случилось то, что должно было случиться.
Из-за головных болей, головокружений мне приходилось держаться за стенку, когда я шла по коридору. У меня набухли груди, и мне было очень больно, когда Коглан грубо мял их хваткими и жадными ручищами.
Просыпалась я с рассветом, ослабевшая и мучимая тошнотой.
Мой желудок был не в состоянии переваривать пищу.
Я считала и пересчитывала дни задержки.
Не знаю уж, сколько свечей я поставила, когда ходила к мессе.
Я истово молилась Деве Марии.
Тщетно. Она не соизволила ничем мне помочь.
Мой живот рос, округлялся, а я туго-натуго заматывала его тряпками. Я молотила по нему кулаками, лишь бы избавиться от своей беды. Но ребенок упорно цеплялся за жизнь.
Бедняга не подозревал, что здесь, куда он так стремится, его ждет горькая судьба.
Однажды ночью Коглан заметил, что обрюхатил меня. Он впал в безумную ярость и отвесил мне пощечину такой неслыханной силы, что я лишилась чувств.
Я подумала, что он убьет меня.
На следующее утро никто и не подумал спросить, почему у меня опухло лицо. Было ясно без слов – зверь, тиран царит в собственном логове. Все перед ним тряслись от страха – начиная от арендаторов, кончая охотничьими собаками.
Еще через день за мной приехала монахиня, чтобы отвезти в католический приют, предназначенный для матерей-одиночек. Верх иронии – это был тот самый приют, который принял меня сразу после моего рождения. Вот где я должна была родить в самой большой секретности.
Кэтлин на коленях молила отца не позволять увозить меня. Увы, ее слезы ничего не изменили. Важнее всего было защитить репутацию фамилии и удалить незаконнорожденного, что был зачат во мне.
Я еще не уехала, а Коглан уже с гнусным вожделением приглядывал себе новую служанку, которую собирался нанять. Несчастная…
Все это было отвратительно. Спазм сдавил мне сердце.
Машина уже тронулась, и тут Кэтлин, презрев все домашние запреты, подбежала ко мне и протянула роман Агаты Кристи под названием «Убийство Роджера Акройда».
Знала ли она, что я ношу под сердцем сына или дочку ее отца-подонка?
Я спрятала ее прощальный подарок под пальто и сжала его так сильно, что побелели фаланги пальцев.
Каково же было мое ошеломление, когда ближе к вечеру, уже лежа на кровати, выделенной мне в мрачном дортуаре, я наконец смогла открыть книгу, но вместо расследования Эркюля Пуаро нашла половину страниц вырезанными – а на их месте кошелек, набитый монетами!
Кругленькая сумма, мне такой никогда бы не заработать.
Увидев ее великодушный подарок, я залилась слезами и быстро спрятала его себе под кофту.
Прошли месяцы.
Мое громоздкое тело теперь препятствовало выполнению тех обязанностей, какие мне были поручены. Я чувствовала себя изможденной, едва переставляла ноги. Малейшее движение требовало от меня неимоверных усилий.
Жизненные условия в этом мрачном и обветшалом приюте для грешниц были плачевны, они были за гранью того, что даже я могла себе вообразить. И с каждым днем мне становилось труднее, потому что все ближе были роды. Работа в прачечной изнуряла меня все больше.
Старое серое здание было перенаселено и чрезвычайно плохо обустроено. Туалеты на улице, без крыш, – неважно, льет дождь или дует ветер. Металлические кровати скрипят, а пружины больно врезаются в изможденное работой тело. Не говоря о полном отсутствии врачебного обследования или заботы. Не предусмотрены и зарплаты как вознаграждение за каторжный труд. Из-за отсутствия гигиены женщины часто умирали при родах, и немногим младенцам удавалось выжить. Они умирали от анемии.
Часто болела и я в это время, часто голодала.
Монахини не сочувствовали аморальным женщинам вроде меня, они обращались с нами безжалостно, как с рабынями. Хорошо еще, если эти ведьмы разрешали мне напиться воды!
И снова я стираю нескончаемое белье в промышленной прачечной – в воде, разъедающей руки химией, – сгибаясь под потоком понуканий.
Однажды я взбунтовалась против непосильной каждодневной работы в грязи и сырости. Надо сказать, что всем нам, пансионеркам, строго-настрого было велено творить про себя нескончаемые молитвы и шептать слова покаяния, и, пока мы вкалывали без передышки, нам нельзя было и рта раскрыть. Бесплатная рабсила, крепостные без благодарности.
Несчастная я! Телесное наказание, которому меня подвергли в назидание остальным, отбило у меня охоту повторять подобные ошибки.
– Господь отказался от тебя! И от твоего паршивчика тоже! – сказала мне мать-настоятельница с лицемерной улыбкой после того, как несколько раз ударила меня хлыстом в целях исправления. – Заруби это себе на носу! Два дня посидишь на хлебе и воде. Станешь умнее.
Я здесь для того, чтобы искупить самый тяжкий грех – ждать ребенка, не будучи замужем.
Но я, едва ощутив, что ребенок внутри меня шевелится, почувствовала привязанность к этому существу, которое росло внутри меня. И решила, что, раз уж не могу дать ему законного социального статуса, подарю ему материнскую любовь, какой сама никогда не видела.
Бедняжка страдал ни за что. Он-то не выбирал существования парии. Я решила, что вместе мы будем сильнее.
Как ни удивительно, но жизнь, приютившаяся во мне, придала мне невероятную стойкость, а ум сделала острым, как стальное лезвие.
Дни тянулись все томительнее по мере того, как я приближалась к разрешению от бремени. Я едва таскала ноги, у меня ломило поясницу. Живот становился твердым как камень.
Монахини – такие ходили слухи – сразу же отдавали новорожденных на усыновление или в приют, не заботясь о согласии матери. Говорили даже, что детей продавали бездетным зажиточным американским семьям, которые специально приезжали сюда, чтобы заключить такую сделку. Шанс сохранить ребенка у себя был только у самых молодых и здоровых. Остальные, разлученные навек со своими детьми, оставались в монастыре и трудились на его благо.
Малышей держали в другом здании, матери туда не допускались. Я боялась даже себе представить, какая невыносимая пытка ожидала меня впереди.
Всю последнюю неделю я размышляла об одном – о побеге. И я все продумала. Не могло быть и речи, чтобы я оставила им свое родное дитя.
Я убегу сразу после родов.
Говорят, можно уехать в Англию. На это у меня хватит денег – спасибо щедрости Кэтлин. Я ей за это так благодарна!
Сегодня я почти не чувствую движения в животе. Странное ощущение: живот как будто опустился. Полнолуние. Кажется, малыш не заставит себя долго ждать.
Вчера я видела желтых и белых бабочек. Они – предвестники благих вестей, не то что бабочки с темными крыльями. Согласно поверьям, они летают между нашим миром и потусторонним и передают послания. И я верю, что мне послали добрый знак.
Мое дитя будет носить фамилию матери – мне ее дали в сиротском приюте: Бреннан. На гэльском это означает «печаль». Сестры сказали мне, что, когда меня принесли в монастырь, я три дня подряд плакала. Потому меня так и назвали.
Если родится девочка – назову ее Луэйн в честь круглоликой планеты, что не сводит с меня глаз в самом сердце холодной и безоблачной ночи.
А если будет мальчик – дам ему имя Луг, имя бога солнца. Мой сынок будет таким же светлым, как и положено мужчине с таким именем. Он станет исцелением. О, каким драгоценным исцелением от тьмы, так печально вторгшейся в наши жизни.
– Даже не помышляй отлынивать, я тебе покажу, шлюхе с ублюдком в брюхе! Фу-ты ну-ты, Нотр-Дам-любому-дам! Ну-ка за работу! Да с огоньком! Не смей нас задерживать, притворщица! Знаю я таких потаскух, как ты. Скольких уже исправила! Скорей бы уж ты ощенилась и твой нагуленыш принес нам хоть какие-то денежки!
Охваченная ужасом, я вытирала потные ладони о белый фартук, надетый поверх моей форменной блузы, наглухо застегнутой до самой шеи, и снова принималась за работу, дрожа всем телом.
Клянусь перед Богом – я сделаю все, чтобы вырвать моего ребенка из этого ада.
Мне удалось припрятать кое-что из еды, взяла из буфета в кухонной подсобке. С едой я смогу продержаться долго.
Знает одна только Мэгрид. Она поможет мне при родах, а потом я сбегу с этой каторги.
Мэгрид тоже мать-одиночка, в монастыре ее обучили работе сиделки, и она всегда на подхвате в санитарной части.
Ее дочка умерла, едва появившись на свет. Это случилась пять лет назад. Она, бедная, так и не пережила потерю. Что-то в ней надломилось.
Тем же вечером, едва стемнело, начались схватки. Как я и предчувствовала.
Они участились, и я стучу в перегородку, отделяющую меня от подруги. Четыре коротких удара – это наш условный знак.
Меня согнуло пополам от боли, когда Мэгрид тайком пришла за мной в нашу общую спальню и помогла без шума доковылять до столовой по лабиринту ледяных коридоров.
Там, в уголке на кафельном полу, она по моей просьбе разложила матрас, как раз рядом с баком с кипяченой водой и чистыми полотенцами.
Мэгрид дала мне свернутый валиком носовой платок, чтобы я кусала, когда боли станут нестерпимыми. Мне нельзя кричать и стонать.
Вся моя надежда на Мэгрид. У нее есть навык. Она помогает сестре Мэри в родильном отделении. Ее опыт и ласковое со мной обращение меня успокаивают. Я доверяюсь ее умелым рукам – и вот в ночной тишине мой сыночек испускает первый в жизни крик.
Мы обе замираем в страхе, что сейчас нас найдут. Напряженно прислушиваемся, но нет – ни звука в здании, которым владеет глубокий сон.
Бесконечное чувство любви затопляет меня, когда мой взгляд погружается в глаза моего сына. Горячие слезы текут по лицу – так сильна эта нежданная любовь, связавшая нас друг с другом навсегда.
Я называю его Луг, как и собиралась.
Незадолго до рассвета я наконец готова.
– Пора, Бригид.
Мэгрид запеленала моего Луга, и я прячу его себе под пальто.
Проверяю деньги, они на месте, тщательно спрятаны в кармашек, пришитый за подкладкой моей кофты.
– Иди, подруга, – шепчет Мэгрид. – Иди как богиня Маха. Беги быстрее королевских коней. Иди и нигде не мешкай в дороге, Бригид. Я помолюсь за тебя и за твоего малыша.
Я горячо благодарю ее, и мы крепко торопливо обнимаемся.
Время не ждет.
Я наспех повязываю платок, хватаю свой тощий узелок и бегом покидаю приют, растроганная помощью моей подружки по несчастью. Мэгрид запирает за мной дверь.
Ей предстоит уничтожить следы нашего преступления и вернуть ключ на место – в ящик стола матери-настоятельницы.
Я сворачиваю подальше от дороги и иду полями, побелевшими от инея.
Холодный воздух обжигает легкие. Солнце, посылающее бледные утренние лучи полям, одетым легкой дымкой тумана, почти не греет. Но я не чувствую ни отчаянности своего положения, ни даже усталости.
Мне необходимо как можно скорее добраться до реки Клэр, она здесь неподалеку. Там будет нетрудно затеряться среди прибрежных кустов, стараясь обходить рыбаков, которые ловят бурых форелей и дикого лосося.
Потом я пойду по течению реки и доберусь до того места, где она впадает в озеро Лох-Корриб, и по его берегу спущусь в Голуэй.
Я слышу далекий колокольный звон из монастыря. Скоро сестры обнаружат, что меня нет. Страх охватывает меня сильней.
Я поднимаюсь на вершину холма, спускаюсь по другой его стороне. Торфяник. Ноги вязнут. Я невольно иду гораздо медленнее.
Перехожу через множество ручейков. Старые ботинки промокли от ледяной росы.
Впереди, насколько хватает глаз, тянутся ланды, разделенные на участки невысокими стенками из камня.
Ни одной живой души. Только бы и дальше так было.
Ястреб с небесной высоты камнем срывается вниз и хватает добычу.
Пухлые тучи затянули высокое небо, заморосил мелкий дождь, капли стекают по лицу. Я покрепче запахиваю шерстяное пальто, укутывая Луга – он крепко спит, – только бы не уронить на размокшую землю.
Наконец вижу деревья, которыми поросли зеленеющие берега Клэр, выхожу на извилистую тропинку – она ведет к узенькому старому мосту.
Ускоряю шаг, спеша найти укрытие и побыстрей дойти до кромки озера. А за ним, дальше – северный берег Атлантического океана, он всего в трех милях отсюда.
Я представляю себе его гигантские бурные волны, с грохотом разбивающиеся об изрезанный скалистыми утесами берег.
Мне не терпится увидеть собственными глазами эту безоглядную мощь, так красиво описанную в книгах, – я ведь видела только наше графство, в котором появилась на свет.
Мэгрид говорила мне, что Лох-Корриб считается настоящим внутренним морем. В нем насчитывают триста шестьдесят пять поросших лесом островков по числу дней в году.
Ближе к полудню я дохожу до озера. Еще два добрых часа ходьбы, и я в порту Голуэй – а там сразу на пароход, и я плыву в Великобританию.
Луг настоятельно требует грудь.
Я прячусь за кустарником среди руин средневековой часовенки, сажусь, прислонившись к древнему кельтскому кресту – он весь покрыт лишайником.
Любуюсь счастливой рожицей Луга и его ротиком, который так жадно сосет.
Сердце переполняется любовью.
Поднимаю голову и не могу отвести глаз от величественной и угрюмой красоты, открывшейся мне. За невзрачной долиной, радующей лишь всевозможными оттенками зелени, высятся мрачные и грозные горы, касаясь вершинами переменчивых облаков. Гладь воды мерцает искрами в лучах света, что робко пробиваются сквозь туман.
Наскоро напившись из ручья, я похлопываю своего малыша по спинке, целую его и опять выхожу на дорогу.
Безмятежно спящее озеро я оставляю справа и направляюсь теперь к большой реке.
Насытившийся Луг заснул.
Я вздрагиваю от петушиного крика – он прозвучал громче плеска воды, который доносится от мельничных колес.
Старинный дом-крепость с квадратной башенкой на крыше я миную, прячась в густой сорной траве – она послушно пригибается под прихотливыми порывами шквалистого ветра.
Проходя мимо деревенской лачуги в углу кладбища, я краем глаза ловлю пронзительный взгляд старухи – она внимательно следит за мной из окошка, наполовину скрытая занавеской.
Я проворно прячусь за торфяную кучу.
Дверь открывается с меланхолическим скрежетом.
– Кто там, эй? – кричит старуха, вглядываясь туда, где я укрылась. – Да ведь я вижу вас. Покажитесь!
Сердце у меня стучит так сильно, что вот-вот наверняка выпрыгнет из груди.
Просыпается Луг и сразу начинает плакать.
Старуха хватает палку и, хромая, идет ко мне.
Я вскакиваю и стремглав убегаю прочь. Длинная юбка намокла и вся в грязи. В ней трудно бежать. В ней широко не шагнешь.
Всего на миг я оборачиваюсь и вижу, как фермерша быстро семенит обратно в лачугу.
С облегчением замедляю шаг, чтобы перевести дыхание.
Я перелезаю через несколько низких стенок – они бесконечными серыми змеями следуют за изгибами холмистой долины. Протискиваюсь среди баранов – они мирно щиплют травку. Им невдомек, какая драма тут разыгрывается.
Споткнувшись о кочку, вспоминаю легенды о феях – феи, они как раз и живут внутри таких земляных кочек.
Молю фей мне помочь. Вот только не знаю, умеют ли они читать мысли?..
Миную одно пастбище, потом другое. Потом еще одно.
Ноги болят ужасно. И все внутри меня тоже. Чувствую, что теряю много крови. И слабею.
С трудом взбираюсь на косогор, цепляясь за крепкие стебли травы, и вдруг слышу мужские голоса.
Навстречу мне спускаются крестьяне.
Через несколько секунд, если я не сдвинусь с места, они окажутся прямо передо мной.
Я прячусь на дне какой-то ямы и замираю.
Надо мной проплывают массивные фигуры; они не замечают меня.
Я с облегчением перевожу дыхание, и вдруг Луг начинает плакать.
О боже! Доля мгновения – и я уже дала ему грудь.
Он тут же затихает. Один из крестьян внезапно поворачивает обратно.
Услышали. Я каменею.
Он быстро подходит прямо к моему укрытию.
А я не могу даже шевельнуться.
– Я ее нашел! – громогласно вопит мужик. – Эй, Родан, Патси, а ну гляньте-ка, что тут у меня!
Я выпрямляюсь и пытаюсь убежать, но мне преграждают путь, меня хватают крепкие руки.
– Ого-го! Ну и ну! Что за картинка! Сама Дева Мария с Младенцем-Иисусом! – ухмыляется парень и берет меня двумя пальцами за подбородок.
– Из приюта сбежала, ручаюсь, – замечает другой, подошедший сразу следом.
– Значит, правду сказала вдова О’Доэрти. Ей не почудился писк огольца на ее участке.
– Ты подумай! И умишком слаба, и мясцо на костях обвисло, а ушки на макушке по-прежнему! Она еще всех нас похоронит, это я вам точно говорю! – добавляет третий крестьянин угрюмо.
Шутка вызывает громовой гогот у здоровенного детины, Луг принимается плакать вдвое громче.
– Займись-ка карапузом, Патси, а то у меня от него уже перепонки лопаются. А мы с Роданом поглядим, что за девчонка.
Грязные жирные ручищи хватают моего сынка, тот надсаживается во все горло.
У меня подкашиваются ноги. Я падаю на колени.
Молю о милосердии.
– Да заткнешься ты, наконец! – бросает мне тот, кого назвали Роданом; в его голосе нескрываемое презрение.
Я пытаюсь подняться, тяну руки к Лугу.
Шквалистые порывы ветра хлещут меня по лицу.
Меня грубо схватили, поставили на ноги.
Я в порыве ярости отбиваюсь.
Тщетно. Для них ничего не значат ни мольбы, ни слезы.
Звериный отчаянный вопль вырывается из моей груди.
Прощайте, мои надежды!..
Коллиур, юг Франции
2014
Саския
Боль вошла жгучим жалом.
Пронзила насквозь. Согнула. И душа беззвучно заплакала.
Всему конец.
Только эти слова непрестанно звучат у меня внутри. Такая вот мантра.
Земля уходит из-под ног. Вслепую ищу, за что ухватиться; вот уличный фонарь. Зажимаю рот рукой, чтобы сдержать рыдания, глотаю слезы.
Всему конец.
Я раздавлена. Стою, не в силах сдвинуться с места, тупо глядя, как мои слезы – а они все-таки бегут и бегут – капают в сточную канаву.
– Вы в порядке, мадемуазель? – мягко спрашивает старческий голос.
Едва заметно кивнув головой, я бормочу, что «да-да, я в порядке», – не сводя глаз со стока.
Мне хочется поблагодарить старую даму за участие, но слова застряли в горле. Прекрасно осознаю, что могла бы поблагодарить ее взглядом. Но мне стыдно. Я всегда терпеть не могла плакать при посторонних, старалась во что бы то ни стало не привлекать к себе внимания.
Я хочу быть одна.
Вдавиться в асфальтовую черноту.
Исчезнуть.
Пожилая женщина еще секунду колеблется. Вряд ли я представляю собой образец благополучия.
Я чувствую спиной ее беспокойство, потом слышу неровные удаляющиеся шаги – она немного прихрамывает.
Спохватившись, вдруг останавливается.
Я помахала рукой, давая понять, что не нуждаюсь в помощи, и слышу, как она медленно, нехотя уходит.
Борясь с приступом икоты, нахожу в себе силы доковылять до своей машины, пока не пристал еще какой-нибудь жалостливый доброжелатель.
Настойчиво кричит чайка – ее крик разрывает тяжелое, вдруг набухшее темнотой небо. Вот-вот разразится гроза. Я чувствую ее приближение – оттуда, из-за нависших над Сербером гор, уже слышится грозное рычание.
Всему конец.
Не могу в это поверить.
Трогаюсь с места, веду машину на автомате.
Он больше меня не любит.
Мысленно составляю план действий на ближайшее будущее. Чтобы не пропасть совсем.
Вернуться.
Собрать вещи.
Бежать – все равно куда.
Никого не видеть.
В зеркале заднего вида замечаю свои опухшие глаза. Они полны слез – из-за чего отливают зеленым. По привычке хочу пригладить волосы – он любил их ерошить, густые, блестящие, темные, – и внезапно понимаю: теперь они будут в порядке всегда; и бессильно опускаю руку.
Он больше никогда на меня не посмотрит.
Беспощадная, как лобовой удар, реальность снова меня обесточивает. Меня убивает несовместимость обжитого мною будущего с действительностью, навалившейся на меня. В душе все наперекосяк – в смертельной схватке сцепились противоречивые чувства.
И мне остается лишь молить всех земных богов о милосердии. Это мне-то, неверующей.
А потом – хлопнуть дверью нашей квартиры, наспех покидав что попало под руку в спортивную сумку.
Сумку бросить на заднее сиденье машины.
Молю вас, сделайте так, чтобы я проснулась рядом с ним, скажите, что мне приснился кошмар, что все это неправда.
Бежать, не оборачиваясь.
Подальше от побережья Вермей. Куда поведет дорога.
Он сейчас мне позвонит.
АРЖЕЛЬ-СЮР-МЕР
СЕН-СИПРИЕН
По-другому не может быть.
ПЕРПИНЬЯН
САЛЬС-ЛЕ-ШАТО
Что толку стискивать зубы до хруста, слезы все равно текут и текут по щекам. Нечего и пытаться с ними справиться. Пусть, по крайней мере, промоют зияющую рану, от которой так невыносимо больно душе.
ЛЕ-КАБАН-ДЕ-ФИТУ
ПЕРЬЯК-ДЕ-МЕР
В каждом проносящемся мимо винограднике мне чудится его взгляд. Любая рябь на спокойной глади пруда похожа на его улыбку.
Прибавить скорости.
ФЛОРЕНЗАК
Грудь словно зажали в тиски.
МОНПЕЛЬЕ
Ради всего святого, отмените эту беду, мне с ней не справиться.
ЛЯ ГРАНД-МОТ
Средиземное море в ярости. Вместо белых парусов мчится вскачь тысяча коней с пенными гривами, распустив их по ветру. Вот они рядом, со мной. Оседлать бы одного коня, пусть несет быстрее молнии, пусть спасет от бури, что бушует в душе и топит меня. С волны на волну, с волны на волну – захмелев от бешеной пляски, я перестану думать.
ПОР-КАМАРГ
Спрятаться где-нибудь.
Ждать, пока пройдет.
Убежать от тоски, которая в меня вцепилась.
Поверить, что в этой тоскливой тюрьме найдется и для меня где-то дверь. Без него.
Пляж де л’Эспигетт в Гро-дю-Руа, Малая Камарга
Юг Франции
Бросаю полотенце, книгу и крем от загара в корзинку, купленную утром в портовой лавчонке, отправляюсь на пляж.
Иду золотыми песчаными дюнами, пряно благоухающими медом и карри от цветущего бессмертника, и усаживаюсь, глядя на море.
В корзинке никак не могу отыскать свои солнцезащитные очки – а ведь они только что там были.
Вот пляжное полотенце – и все, сумка пуста. Их в ней нет.
Наверное, забыла на сиденье машины. А может, они в кармашке? Или завалились за подкладку, вон она слегка распорота. Несомненно, производственный брак!
Рукой нащупываю что-то завалившееся за подкладку сумки. Наверное, фабричная этикетка. Снова ищу. Под подкладкой нащупываю что-то твердое и наконец извлекаю свои очки.
Прореху надо будет зашить.
Подумываю, не потребовать ли обратно деньги, и тут, к своему большому удивлению, вижу маленький сложенный клочок бумаги.
Послание на английском.
Рассматриваю написанное. Чернила выцветшие. Листок малого формата, почерк детский.
Hello. I’m Santi. I’m from Bali, Indonesia. I’ve made this bag with all my heart. A part of my soul will be with you, now. Please, take care of it.
Привет. Меня зовут Санти. Я из Бали, из Индонезии. В эту сумку вложено все мое сердце. Теперь часть моей души живет у вас. Пожалуйста, помните об этом.
Сочиняю в уме ответ, который все равно не смогу послать отправителю.
Дружище Санти, меня зовут Саския. Знаешь, твоя корзинка очень удобная. Признаюсь тебе – она сразу мне приглянулась! Только на нее и смотрела на витрине. Какая тонкая работа! Браво! Обещаю – тебе всегда найдется местечко в моих мыслях, поскольку, понимаешь ли, там теперь полно места. Не знаю, кто ты, но добро пожаловать!
Теперь я и говорю только с собой…
Я тщательно спрятала неожиданную находку и уставилась в пустоту – бескрайнюю – над горбами дюн.
Солнце обжигает лицо. Запрокинув голову, отдаюсь ритмичному плеску прибоя, в который пронзительными криками вмешиваются чайки.
Душа поднимается в высокое голубое небо. Немыслимо голубое.
Держать тоску на расстоянии – труд, который требует сосредоточенности и не дает передышки. Прилежно стирать воспоминания о счастливых днях, уничтожать всплывающие обрывки разговоров, вещи, запахи, звуки музыки – бесчисленные мелочи, уже задним числом исполненные смысла и причиняющие жгучую боль.
Запретить себе думать о будущем. Вообще ни о чем не думать.
Только действия, одно за другим.
Действия, поступки – вот моя опора, они поддерживают меня в жизни.
Слиться с окружающим. Стать пеной, перышком на ветру, горячим обволакивающим песком.
Я пристально вглядываюсь в волну – вот она обрушивается на берег и с шумом откатывается обратно в море. Я так же уязвима, как разбитые раковинки, которые она поднимает и уносит прочь. Что они чувствуют, кому какое дело… Как они, я выброшена на песок, на обочину моей опустевшей жизни, потерянная, полуживая.
«Нет в мире одного – и мир весь опустел»[1]. Ламартин знал, о чем писал.
Прошла неделя, как он меня бросил.
Неделя борьбы – чтобы не пойти ко дну.
Теперь есть лишь две временные реальности: прошлое с ним и прошлое без него, – и это мешает мне жить в настоящем.
Я нанизываю один час на другой и внимательно слежу, чтобы они наполнялись простыми вещами, – чтобы забыть, как же это печально: оказаться брошенной.
Буду ждать, пока накопится прошлое без него и возьмет верх над прошлым с ним.
Страдание разожмет свои объятия.
«Все будет хорошо» – так неуклюже говорят мне близкие в напрасных попытках утешить. Говорят, что на меня работает время, мол, жизнь идет себе дальше и уносит боль после того, как исчезают те, кого мы любили.
Но никому и не вынести такой боли ad vitam aeternam (до скончания века).
И все-так ждать, несмотря ни на что!
Как бы мне хотелось, чтобы бесчеловечная пытка немедленно прекратилась!
Эй, там, в горних, есть кто-нибудь? Помогите!
Провожаю взглядом белую полоску, оставленную в небе летящим самолетом.
Не видя избавления от гложущей меня тоски, я безропотно решаю заполнять свои дни морской пеной, перьями на ветру, обволакивающим горячим песком.
Благоразумие подсказывает, что надо мужественно смотреть вперед, но я-то прекрасно знаю, что мне ничего не разглядеть за ослепительно-голубой линией горизонта. И то же самое мне весьма справедливо сказала продавщица, отсчитывая сдачу, пока я рассматривала старые фотоснимки побережья, развешанные на стенах. «Слово смотрительницы маяка», – заверила она со смехом.
Я думаю о квадратной с куполом башне из тесаного камня на мысе Эспигетт, и мне кажется, поднимись я даже на тридцать метров и войди в помещение с фонарем, я все равно ничего не увижу. Вокруг маяка сухая трава, а его верх почему-то на четверть покрашен черной краской.
С тех пор как маяк построили, он не сопротивлялся песчаным наносам с побережья, и все дальше отступало от него Средиземное море. Но его фонарь, вот уже полтора века освещающий песчаные берега, все-таки мигает. В ясную погоду его видно почти на сорок пять километров.
Я спрашиваю себя: а какой маяк может осветить своим огоньком мой путь, мою потерявшуюся в тумане жизнь?
Что же несет мне будущее? Понятия не имею.
Мое сознание – мель, со всех сторон волны, я нигде, и размыты границы между прошлым и будущим.
Встаю и иду в море.
Вода прохладная.
Каждый взмах рук отгоняет от меня все дальше печальные мысли. Но они словно съежились где-то внутри, не позволяя оставить все позади. Я чувствую, как они проталкиваются, как рвутся к поверхности, и неустанно борюсь с ними.
Плаваю до изнеможения. Напряжение мышц ненадолго отвлекает меня от моей боли.
Я должна цепляться за все, что способно отвести от меня тяжелую глухую обиду, которая навалилась, когда слезы высохли, а надежда на возвращение любви покинула навсегда.
Что ж, буду укреплять плотину, которую с каждым днем стараюсь сделать чуть выше; жалкое сооружение по сравнению с напором воспоминаний, рвущихся из тех времен, когда счастье казалось нам совершенно естественным состоянием.
Когда мы оба были счастливыми.
Эг-Морт, юг Франции
Бали
Четыре буквы, вбитые в поисковик.
Фотографии выскакивают на экране планшета.
Рисовые поля, храмы, цветы, водопады. Всюду улыбающиеся лица. Они излучают счастье.
Углубляю поиск.
Санти
Судя по всему, имя как мужское, так и женское и по-балийски означает «безмятежность».
Мои пальцы барабанят по клавиатуре.
Райские пляжи в окружении пальмовых рощ, вулканы, роскошные экваториальные леса. Что за дивное место! Какие ослепительные краски.
Сколько может стоить путешествие на Бали? Теперь я вольна ехать куда заблагорассудится. Я ушла с работы несколько месяцев назад, я только что получила обратно деньги за билет в Дублин и в конце недели должна вернуть ключи от квартиры.
В той, прошлой жизни предполагалось, что я приеду к моему возлюбленному в Ирландию, в район озер Коннемара. Все было организовано и спланировано до мельчайших деталей, и вдруг Матиас дал задний ход.
Шок оказался тем сильнее, что я ничего подобного даже представить себе не могла.
Мы живем в уверенности, что беды случаются только с другими. Редко кто готовится получить кирпичом по голове. Но внезапно на тебя, ни о чем не подозревающую, обрушивается беда. И ты падаешь на землю и не можешь дышать.
Но упорный инстинкт выживания заставляет тебя подняться и двигаться дальше по обочине существования, лишенного даже самых ничтожных планов на жизнь.
Уходя – уходи… Чем, собственно, рисовые поля хуже торфяников, быки – лошадей, а макаки – черноголовых барашков.
Ничто не удерживает меня здесь.
В других широтах боль, быть может, станет терпимее. Что ж, вот и посмотрим… А в виде заслуженного бонуса – еще и немного экзотики, чтобы отвлечься.
Еще несколько кликов.
Быстро окидываю взглядом банковскую карту. У меня вполне достаточно средств на оплату рейса Париж – Денпасар, хватит и на проживание, если разбить мою копилку. Отлично.
Заглядываю в советы для путешественников.
Вакцинироваться не обязательно. Риск подцепить малярию в этих географических широтах, кажется, относительно небольшой. Вот я уже и приободрилась.
Что, если отдать швартовы?
Как думаешь, Санти? Побольше безумств! Ты живешь в такой красивой стране! Мое горячее желание открыть ее для себя – твоя заслуга.
Вперед, в Индонезию! Морские прогулки, созерцание подводных глубин, черепахи и морские дьяволы-скаты, пока о моей любви не останется в памяти лишь едва ощутимая, легкая зыбь.
Бали, провинция Денпасар, Индонезия
Утомленная перелетом, разницей во времени, я охотно соглашаюсь на массаж на горячих камнях, предложенный хозяевами гостиницы, – она расположена в квартале Санур, на берегу Индийского океана.
Здание гостиницы деревянное, с острой соломенной крышей и живописными козырьками, похожими на бычьи рога.
Под опытными руками балийца я полностью расслабляюсь. Меня пьянит благоухание плюмерии, принесенное приветливым бризом, мягко парусящим красные занавеси. Я полна покоя и умиротворения и позволяю журчащему источнику, окруженному фигурками сидящего Будды, себя убаюкать.
Леони и Этан, хозяева гостиницы, – французы, и я сразу прониклась к ним симпатией. Они предлагают «сочинить» для меня программу – куда пойти и чем развлечься поблизости и на соседних островах. Им было бы так приятно разделить страсть к Индонезии с соотечественницей.
Я с любопытством поинтересовалась, как они здесь оказались.
– Мы приехали сюда в свадебное путешествие и сразу были покорены этой страной, Бали в особенности, – призналась молодая женщина, просияв. – А когда вернулись в Париж, почувствовали такую ностальгию, что поняли: мы не в силах жить в нечеловеческом режиме «метро – работа – сон». Бросили все, приехали и остались здесь, на острове богов. Прости-прощай, гризайль, моросящий дождик, шерстяные носки и кусачие пуловеры! А вы знаете, что на хинди «Бали» означает «приношение жертвенных даров»? Это совершенно волшебный край. Отсюда очень трудно уехать, если однажды распробовал его на вкус. Сами увидите!
Я всматриваюсь в ее лицо – молодое, дышащее радостью жизни. Загар делает особенно яркой синеву ее глаз. Из узла волос, заколотого наскоро, выбиваются пряди с выгоревшими кончиками. Она среднего роста, крепкая, мускулистая, сразу видно, что полна здоровья и любит спорт.
– Не станем скрывать, это было нелегко, – добавляет муж, приглаживая темно-каштановые завитки волос. – Но даром ничего не дается.
Я перевожу взгляд на сидящего передо мной мужчину. Они с женой, наверное, ровесники. Высокий, худощавый, сутулый из-за привычки горбиться; у него густые брови и, похоже, решительный характер. А глаза смотрят мягко и приветливо.
– Поначалу мы жили в самых дешевых гостиницах и питались одними фруктами с рынка, экономя наши тощие сбережения. Кем мы только не работали, на каких только островах не побывали! – В Индонезии их великое множество, как я успела узнать.
– Вот-вот, вы совершенно правы, Саския! Их не меньше семнадцати тысяч, если быть точными. Это самый крупный из всех архипелагов на Земле. Его площадь равна четырем Франциям. Согласно переписи, здесь живут триста народностей и говорят на семиста двадцати языках и диалектах. Мы бы тридцать лет потратили, если бы задумали каждый день посещать новый остров, никогда не возвращаясь на тот, который повидали. Есть девственные острова, у которых нет даже названия. Представляете?! Но вообще-то по-настоящему обитаемы лишь одиннадцать тысяч из них…
– Уже неплохо! – заметила я, перебив его.
– О да! Мы нашли здесь чудеснейших людей и были очарованы потрясающими пейзажами. В конце концов наш выбор пал на Бали. Мы хотели работать в сфере туризма, составили несколько маршрутов, собираясь возить по ним людей, чтобы они могли по-настоящему открыть для себя замечательный остров. И тут вдруг наша соседка Миасса, очень пожилая дама, предложила нам управлять своей гостиницей, – рассказал Этан.
– А мы должны были позаботиться о ней – о крыше над головой, питании – и отчислять определенный процент от доходов, – подхватила его жена. – В то время Миасса недавно овдовела, наследников у нее не было, а компанией служил ее пес, помогавший охранять дом. Ей никак не удавалось сводить концы с концами. От ее решения выигрывали мы все! Мы не колебались ни секунды! От таких предложений не отказываются. Нам невероятно повезло.
– Мы проделали просто сверхчеловеческую работу по обновлению здания, но основу не тронули. И вот результат! – Этан сиял от гордости.
Я обвела взглядом великолепный декор, на который он показывал, и не могла скрыть восхищения.
– Браво! Да вы превратили свою гостиницу в настоящее сокровище!
– Спасибо, Саския. На этот раз мы не скупились!
– У вашего дома есть душа. Ее чувствуешь, как только входишь. В нем разлит удивительный покой.
Им было приятно это слышать, у Леони радостно засияли глаза, и она продолжила свой рассказ:
– Наше везение на этом не кончилось. Миасса оказалась чудесной дадонг для нашей дочери. Так мы здесь называем бабушек. Знаете, балийцы обожают детей. Они тут священны. По местным верованиям, детей посылают нам боги. Дадонг не расставалась с Миу, если мы бывали заняты. Всегда держала ее на руках, следила, чтобы наша малышка не сидела на земле, потому что в их религии почва считается нечистой. Миасса всегда готова нам помочь. Она заботится, чтобы каждый день в комнатах были жертвенные приношения, помогает кухаркам и даже ходит с ними на рынок, выбирая лучшие продукты. Иногда она приносит стручки зеленой фасоли длиною в метр. Вот фасоль так фасоль. И до чего вкусная! А Миу Миасса кормит спелым манго. Миу – ее главная любовь. Еще Миасса присматривает за садовниками и горничными. Короче, она замечательная! Хотела бы я иметь столько сил в ее возрасте!
Воодушевление моих бывших соотечественников передавалось и мне.
От этой пары исходило столько счастья и тепла, что оно согревало и мое сердце.
И я искренне за них счастлива.
– Чудесно! Вы создали настоящий рай. Сколько нужно отваги, чтобы покинуть своих близких и поселиться на другом конце планеты! А Миу – что за очаровательное имя у вашей малышки!
– Большое спасибо!
– Оно индонезийское?
– А вот и нет. Так звали одну из наших клиенток – юную японку. Она была такой классной, личико как луна и смеющиеся глазки, и мы решили назвать так нашу дочку, если она когда-нибудь у нас появится. Мы даже, собственно, не знаем, что означает это имя, но оно нам нравится.
Какая-то экзотическая птица, захлопав крыльями, распугала мои мысли и вернула к действительности. Я увидела перед собой голубой, как лагуна, бассейн с черной плиткой вокруг, пышную зелень и деревянные террасы ступеньками. Сквозь распахнутые окна были видны кровати с противомоскитными пологами. Кисея мягко колыхалась под лопастями бронзовых вентиляторов.
Я в расслаблении после массажа. «Тц, тц» – странные звуки, напоминающие ритмичное прищелкивание языком, привлекли мое внимание: у стены спряталась зеленая ящерица, и она так же разговорчива, как мои хозяева, и мне это нравится!
Я ценю деликатность Леони и Этана, они не спрашивают, почему я приехала одна. Зато сразу же, не раздумывая, приглашают меня поужинать с ними, и я с радостью соглашаюсь.
Участвуя в их настоящем, невозможно без конца мусолить собственное прошлое, а они переполнены островом Бали, его достопримечательностями и обычаями. И я, тоже очарованная, открываю для себя цивилизацию – такую богатую, что даже и помыслить не могла.
Это именно то, в чем я так нуждаюсь. Вот она, полная смена обстановки.
Рассказываю им о послании на клочке бумаги, обнаруженном мною во внутреннем кармашке корзинки, которое, собственно, и сподвигло меня на путешествие.
– С ума сойти! «Санти», говоришь? Давай перейдем на «ты», ладно? – предлагает Леони, заправляя за ухо белокурую прядь.
– С удовольствием. Я легко перехожу на «ты». А Санти, кажется, имя и мужское, и женское? Во всяком случае, я прочитала об этом в интернете.
– Да, и здесь оно очень распространено. На Бали не существует семейной фамилии, передающейся от родителей к детям. Имя ребенку дается, когда он достигает трехмесячного возраста. Отец и мать выбирают имя, подходящее ему по характеру. Санти означает «спокойный».
– А уменьшительные есть?
– В семье в качестве уменьшительных используются слова, указывающие на порядок рождения. Что-то вроде «первачок», «вторачок» и так далее.
– Надо же! Никогда раньше о таком не слышала. И как же называют перворожденных?
– И девочек, и мальчиков одинаково – Вайян или Путу. Встречаются Джеде, но это только мальчики.
– А дальше?
– Мад или Кадек. Потом – Ньоман или Команг, это для третьих, а для четвертых – Кетут.
– А если на выход постучится пятый?
– Без проблем. Все начинается сначала: Вайян или Путу и так далее. Нередко несколько домочадцев носят одно и то же имя.
– И наверное, возникает много недоразумений!
– Думаю, да! Того, кто оставил записку в твоей сумке, скорее всего, зовут Вайян Санти или Мад Санти… – продолжает Леони.
– Если я правильно понимаю, разыскать автора этой записки практически невозможно.
– Боюсь, что да… Сочувствую, но это все равно что найти иголку в стоге сена!
– Сказать по правде, я не очень-то и надеялась. Но все-таки мне жаль.
Я наслаждаюсь наси-горенг, жареным рисом, и думаю о том, как любопытно было бы узнать, кто же все-таки сунул свое послание в корзинку.
– Вкусно? Тебе нравится? – интересуется заботливая хозяйка. – Надеюсь, не слишком остро? Сегодня утром я напомнила кухарке, чтобы не сыпала от души приправ.
– Превосходно! Мне очень нравится! Спасибо.
– Вот и хорошо, потому что это самое распространенное здесь блюдо. Ты его найдешь во всех варунгах.
– Варунгах?
– Так называются индонезийские рестораны, – наставляет меня Этан. – Дружеский совет: заказывая, не забудь предупредить, что хотела бы блюдо not spice, иначе во рту у тебя разгорится такой пожар, что мало не покажется! Иногда еду решительно невозможно есть даже мне, а уж я-то привык к острому. Поверь, это серьезно, Саския! Особенно для ресторанов, куда ходят не туристы, а местные жители.
– Да, – смеется Леони, – Этан как-то едва не умер, проглотив всего-навсего ложку супа в ресторане на острове Ломбок. Он вдруг побагровел, у него перехватило дыхание.
– Жгучий перец! Сумасшедшая штука!
– А я всерьез перепугалась! Подумала, он подавился!
– Нет, у меня внутри пожар, я горю! Ужас!
– Потом он, бедненький, принялся потеть. С него текло ручьями. Потоп. Даже очки запотели! Он набросился на рис, чтобы потушить огонь! Ты бы это видела! И как же мы потом хохотали!
– Что ж, это послужило мне уроком, не сомневайся. Теперь я все пробую кончиком языка, а не отправляю в рот полными ложками, как какой-нибудь обжора.
Мы все хохочем, вспоминая злоключение Этана, и я вдруг отмечаю про себя, что давно уже так от души не смеялась. И от этого открытия мне становится необыкновенно хорошо.
– Основа наси-горенг – рис, белый или красный, зависит от региона, – уточняет Леони уже с серьезным видом. – Но если ты предпочитаешь макароны, заказывай ми-горенг. Все остальное одинаково: яйцо, кусочки мяса, креветки, морковь, китайская капуста или лук-порей, тот самый пресловутый перец и лук-шалот. Все приправляется соевым соусом, креветочной пастой, украшается толченым жареным арахисом и парой-тройкой веточек кориандра. Но ты ешь, пожалуйста, разные блюда, а то в один прекрасный день рис тебе опротивеет! – шутит Леони.
Я сижу по-турецки на удобных подушках в домике хозяев отеля и чувствую себя прекрасно. Удивляюсь, сколько могу съесть, несмотря на жару, – это я-то, которая все последнее время разве что изредка что-то поклевывала…
Нашу трапезу завершили тонко нарезанные ломтики манго, после чего Этан водружает передо мной папку с файлами – перечень экскурсий, которые они с Леони могут предложить своим клиентам.
– Ладно, шутки в сторону. Куда бы ты хотела съездить?
Я знакомлюсь с экскурсиями, но не в состоянии сделать выбор – чего там только нет! Возможности варьируются от лесных прогулок до купаний с дельфинами, с заездами по дороге в местные деревеньки, где живы старинные традиции, и в парки, где можно полюбоваться животными на воле. Я уже не говорю о подводных погружениях, рафтинге и так далее.
– Трудно на чем-то остановиться… Тут столько всего…
– Что ты предпочитаешь? Есть культурная программа – посещение музеев, галерей изобразительного искусства, дворцов?
– Да, мне это нравится.
– Есть спортивная. Или можешь научиться танцевать местные танцы, подняться на вершину вулкана, заняться серфингом, спуститься вплавь по реке, прокатиться на каноэ в мангровую рощу и много чего еще… Побывать у знахаря, брать уроки балийской кухни. Почему бы нет? Тебе ведь понравились местные блюда… Выбирай, не стесняйся! – со смехом предлагает Этан.
Уткнувшись в цветные брошюры, я листаю их, перелистываю, но остановиться ни на чем не могу, вздыхаю и наконец признаюсь:
– Вообще-то, у меня всегда так. Я не умела и не умею выбирать!
– Ну тогда для начала я покажу тебе то, без чего обойтись просто невозможно. А потом ты сама скажешь, на чем остановилась.
– Давай! – с облегчением соглашаюсь я.
– Сдается мне, ты не любишь заезженные тропы и хочешь познакомиться с островом не как туристка.
– Так и есть.
– Окей, с учетом этого я и составлю для тебя список памятников, пляжей, рисовых плантаций, водопадов, рынков и деревень народных промыслов. Идет?
– Идет.
– Тогда начнем с индуистского храма Танах-Лот, «Край моря», он был построен на островке в шестнадцатом веке. Это место паломничества. Мне надо будет свериться с расписанием приливов и отливов. Идеально было бы дойти туда пешком во время отлива. А если не получится – тогда начнем с Пура-Улувату. «Пура» означает «храм». Его руины и среди них трехъярусная Меру находятся над морем, омывающим берега Явы, на высоте более семидесяти метров. Сама увидишь, какое это впечатляющее зрелище – храм на скале и бьющиеся о нее волны.
– Меру? А это что такое?
– Это резные деревянные башни с уменьшающимися ярусами крыш, покрытых черной кровельной соломой. Количество крыш всегда нечетное и зависит от важности божества, в честь которого воздвигнута башня-пагода.
– И сколько крыш может быть у такой башни?
– У самой высокой одиннадцать ярусов. Она посвящена духу горы Агунг, самого высокого и самого священного из всех вулканов на острове. И такая же башня Меру есть в храме Шивы. Храм создан в одиннадцатом веке и посвящен морским божествам, ибо они защищают Бали от пагубных явлений. Для балийцев он не что иное, как окаменевшая лодка богини вод Деви Дану. Для справки: «улу» переводится как «вершина», а «уату» – скалистый обрыв. Там будет слегка многолюдно, конечно, и тьма-тьмущая нахальных мартышек, но было бы жаль уехать с Бали, так и не посмотрев храм. А еще мы могли бы съездить вглубь озера. Там есть чем полюбоваться – поля, озера, маленькие деревушки. Как тебе?
– Да, спасибо!
– Где только возможно, у тебя будут франкоговорящие гиды. Если будут заняты, созвонимся с англоговорящими профессионалами. Ты ведь сказала, что знаешь английский?
– Да, в общем разберу, о чем речь.
– Вот увидишь, ты будешь приятно удивлена: они и вправду обаятельные и преданы своему делу!
Я возвращаю Этану такую же, как у него, искреннюю улыбку, заразившую меня хорошим настроением, и горячо его благодарю.
Я целиком на него полагаюсь – он подберет время без полчищ туристов для осмотра рисовых плантаций, занесенных ЮНЕСКО в список Всемирного наследия, поможет не попасть в туман и облачность при восхождениях на горы и научит, как выбрать лучшую точку обзора. Я рада, что увижу собственными глазами все эти чудеса.
Я завидую этой паре, которую объединяет общая страсть. Оба легкие на подъем и очень открытые.
Счастливая пара. Как с лубочной открытки.
Бали, регион Денпасар, Индонезия
Мои друзья-отельеры действительно составили для меня программу экскурсий и всевозможных поездок – самых разных. Держа в уме мои предстоящие поездки, они очень мило стали заботиться, чтобы я общалась с другими приезжими. Я признательна им за внимание, ведь даже такое простое дело, как беседа на английском, требует от меня немалой сосредоточенности, а когда голова забита, мне не до моих привычных горьких мыслей.
* * *
Вчера вечером мы с Леони долго разговаривали у бассейна. Я призналась ей, что цель моей поездки – расстаться с любимым мужчиной или хотя бы отдалиться от него, заставить себя строить ближайшее будущее, не чувствуя его рядом.
– Оставь все заботы во Франции, дорогая. Здесь время… как бы выразиться… подвешенное. А потом, сердце, оно ведь восстанавливается, – шепнула мне Леони. – Знаешь, до встречи с Этаном мое было разбито вдребезги. Я никогда бы не поверила, что смогу еще полюбить. Я была совершенно опустошена. Безутешна. Дни проходят и не заглаживают ран, тут твоя правда; но зато время обладает даром делать раны терпимыми. Мы на самом деле не забываем ничего, но это не мешает нам жить дальше. Я заметила, что одна любовь не похожа на другую. Та, какую я чувствую к Этану, родилась из ран, и это придало ей больше сил, обогатило опытом, сделав более зрелой. Продолжай верить в жизнь, Саския. Не замыкайся, не уступай горечи, не то она захватит тебя всю целиком. После ливней небо светлеет. И от этого оно кажется еще прекраснее, уверяю тебя!
– Тебе улыбнулась удача, Леони.
– Ничего подобного. Никаких улыбок. Удачу притягивает твой позитивный настрой. Ты используешь возможности, успеваешь поймать удачу на лету. Если мы зациклимся на собственных переживаниях, не будем смотреть по сторонам и упустим то, что могло бы составить наше счастье. Своим настроем мы формируем будущее. Если я могу извлечь хоть один урок из своей жизни, то вот он! Мы подвергаемся испытаниям. Неизбежно. Но главное то, как мы с ними справляемся. Удача сводится к тому, чтобы всегда говорить жизни «да» и включаться в то, что жизнь предлагает нам по дороге. Стремление взять все под свой контроль не принесет удачи. Удача обитает на просторах, где царит свобода, а приводит тебя туда случай. Я убеждена в этом. Воспользуйся этой поездкой, чтобы все отпустить, Саския, и жизнь снова тебе улыбнется.
– Я чувствую, что приехала сюда не зря.
– Ты правильно сделала, что приехала. Доброе начало. Ты ведь могла выбросить записку из корзинки, не обратить на нее внимания. Но ты сумела почувствовать, ухватить, не упустить случая. Это и есть главное: хочешь приручить счастье – действуй. Лови знаки, которые тебе посылает Вселенная, не бойся, хватай! Вот он, рецепт! Общайся душой со всей Вселенной. Не забывай об этом.
Мудрость Леони окрылила меня.
* * *
Я поднимаю голову к небу и утопаю в его синеве – я так всегда делаю, когда мне необходимо расслабиться.
Темнеет на Бали быстро. Мне кажется, остров чуть южнее экватора, звезды здесь светят ярче.
Я думаю о дедушке, которого так любила, – в прошлом году он вознесся туда, к ним. Его мне тоже очень не хватает. Только вспомню о нем, и перехватывает горло.
Я с горечью понимаю, что боль по-прежнему живет, притаившись в каждой клеточке моего тела, и этот яд отравляет меня изнутри.
Послушать Леони – так выздороветь после разрыва легко…
И все же ее ободряющие слова принесли мне надежду и согрели сердце.
Воскрешаю в памяти все, что случилось после моего приезда в Индонезию. Снова перед мысленным взором проходят великолепные храмы, пагоды, священные источники, рисовые плантации, заходящие за горизонт, не говоря уже о королевских городах и идиллических тропических пляжах. Кроме того, мне открылся на удивление гостеприимный народ, вежливый, всегда улыбчивый. И шоферы тут не боялись выбоин на обрывистых тропинках, если надо было добраться до настоящей плантации кофе или потрясающе красивого водопада в тех местах, куда не приезжают иностранцы.
Я взяла себе за привычку, возвращаясь в отель, опускать усталые ноги в прохладную воду бассейна и потягивать ледяное «Авокадо». Коктейль из маслянистого сока авокадо с молоком, украшенный сверху шоколадной крошкой.
А потом мы встречаемся с Леони, обсуждаем, как прошел день. Кажется, что нашей дружбе уже сто лет.
Она предлагает на ближайшие дни забронировать номер в Убуде.
– Это духовная столица. У тебя будет возможность осмотреть центральную часть Бали на велосипеде.
Обычная проблема островов – сеть автомобильных дорог, зажатых между горами и морем, не позволяет туристам посетить множество интересных мест: они добираются до них с большими трудностями и теряют много времени.
– Съездишь разок-другой на велосипеде за город, чтобы отдохнуть от туристических маршрутов и увидеть подлинную балийскую жизнь. Немного зелени тебе пойдет на пользу.
Меня восхищает неиссякаемый энтузиазм этой незаурядной женщины, ее жизнелюбие, которым она щедро делится. Неподдельный оптимизм Леони позволяет ей безмятежно смотреть в будущее. Но не потому, что она не видит плохой стороны вещей. Наоборот – ум у нее трезвый и проницательный. Но она не сосредоточена на негативе, и такая установка делает ее неуязвимой.
Преклоняюсь перед ее заразительной силой, источником энергии для окружающих – такой человек не может не быть счастлив. Воистину прекрасная позиция, чтобы жить.
Убуд, центр Бали, Индонезия
Франкоговорящий гид пришел за мной рано утром. Пунктуальность и профессионализм местных жителей восхищают.
Итак, мы едем в Убуд.
Моему гиду перевалило за пятьдесят, он, как принято среди людей его профессии, в традиционной одежде: в саронге из батика с рисунком в бежевых тонах, который выглядит как юбка, и в сапут, это полоска ткани пестрой расцветки, которая служит поясом. Замечу кстати, что он может носить и безупречную рубашку поло, предпочитая этот фасон традиционной белой отглаженной сорочке. На голове у него уденг – подобие тюрбана терракотового с золотистым отливом цвета, в тон с поясом. Два конца узла уденга расположены один выше, другой – ниже. Это символы: верхний конец означает позитивную энергию, нижний – негативную.
От улыбки круглое лицо моего гида становится еще круглее. Под приплюснутым носом – тонкие усики, большие темные глаза так и сияют на приветливом лице.
Он здоровается:
– Селамат паги.
– Селамат паги.
– Меня зовут Путу Варината или просто Путу. Наманья сьяпа? А как зовут вас?
– Саския. Очень приятно.
– Селемат датанг. Добро пожаловать на Бали, Саския, – говорит он, распахивая передо мной дверцу салона после того, как положил мой чемодан в багажник.
– Суксма, – благодарю я его.
Исходящий от автомобильных кресел пряный аромат гвоздики, смешанный с запахом искусственной кожи, встречает меня в салоне машины.
По дороге Путу с увлечением рассказывает о своей стране, ее обычаях и религии. Он никогда не выезжал за пределы Индонезии, и я поражена уровнем его французского языка. Несмотря на незначительные ошибки, он просто потрясающий.
– Я родился и вырос здесь, на Бали. Вот уже тридцать лет работаю официальным гидом при местной администрации.
– А где вы выучили мой язык?
– Я учил французский в «Альянс франсез» в Денпасаре. У меня диплом. Каждые три года я обязан подтверждать его, проходя полный курс повышения квалификации при министерстве. Требования к нам высокие. Для нас-то иностранные языки даваться тяжело, хотя и быстро усвоить второй язык у нас дело привычное. Ведь мы всегда общаемся на нескольких наречиях одновременно. Это у нас сызмальства такой гимнастика для ума. Язык наших предков – балийский. А потом мы учить индонезийский, общенациональный язык. Это уже в школе. Профессия обязывает меня каждый день разговаривать с западными людьми. Это мне помогает. Таким способом я еще больше совершенствуюсь. Я своему делу предан, потому что влюблен в свою культуру и горжусь ею. И я много счастья оттого, что могу передать эту любовь вам, приезжим. Для меня балийский народ очень много важен.
На подъезде к живописной местности наше движение замедляет пробка. Мотор у нас почему-то глохнет, автобус перед нами пытается развернуться.
По ходу разговора я узнаю, что Путу женат и у него трое детей.
– Я могу вас поставить вопрос, Саския?
– Прошу вас. Что вы хотите узнать?
Он интересуется, почему я приехала без мужа, и я признаюсь, что у нас супруги иногда удирают, неожиданно решив, что где-то на стороне трава позеленее.
– Я искренне очень огорчен. Благоволите меня простить за… неделикатность. Любопытство – дурная слабость, как вы говорите во Франции.
– Ничего страшного. Я считаю это достоинством, особенно для людей вашей профессии. Да и преподавателям, к которым имею честь принадлежать и я, оно тоже очень помогает. Получать и делиться информацией для меня истинное удовольствие.
– Иллюзия, что трава жирнее в полях соседа или с другой стороны горы, очень живуча. Причем во всех областях, увы. Она порождает столько страстного вожделения в мире! Если смотреть издалека – все кажется красивее. Не так ли? Несовершенства будто затушевываются. Но то, что мы видим у других, это есть мираж. Сколько конфликтов можно было бы избежать, если бы всякий был доволен тем, что построил сам. Не знаю, какими словами вы это выражаете. Туристы рассказывали мне одну сказку. Она называется «Козлик господина Сегалана»…
– Наверное, вы хотите сказать «Козочка господина Сегена» Альфонса Доде?
– Да, господина Сегена. Уж простите. Память все чаще играет со мной злые шутки. И все-то он все имел, между прочим, чтобы жить в довольстве, этот скотин, козлик этот. Кажется, Бланкетт его звали, если я правильно помню.
– Да, козочка Бланкетта. Именно так.
– Ах да. Козочка, а не козлик, извините меня. Мужской и женский роды – это для меня непростая задачка. У нас-то примерно как в английском: имена существительные рода не имеют. Вы не стесняйтесь поправлять меня, чтобы я совершенствовался. Знаете, это ведь всегда так: время тянется-тянется себе, и наконец травка в вашем загоне начинает казаться вам пресноватой, что ли. А ведь ощущение, что твоя жизнь не так радостна, как у ближнего, опасно: оно приводит к ухудшению душевного равновесия; и находятся же такие, кто целое расследование проводит – а откуда у соседа такое довольство, а уж сосед, у которого дела еще лучше твоих, непременно найдется. Такое бегство за горизонты, которые только кажутся лучшими, может приводить к недостатку уважения к самим себе или к пессимистическому взгляду на вещи, зависти или ревности. Счастье – это, видите ли, состояние духа. Если хотите его достичь – нужно поддерживать влечение к тому, чем мы уже обладаем, что построили сами. Этот мужчина, тот, что вас обидел, вы ведь не всегда его знали. Я этим хочу сказать, что ведь были времена, когда его для вас и вовсе не существовало. Значит, и сейчас вы сможете жить без него. То есть так, будто его и не было в этом мире. Вы владеете способностью лишить себя его, поскольку знаете, что были без него до того, как его встретили. Вы меня понимаете? Я что-то не очень правильно выражаюсь.
– Да, Путу, я понимаю, но советы легче давать, чем им следовать, при всем уважении.
– Если позволите мне сказать. Ваш бывший возлюбленный не оценил своей удачи и с досады будет себе рано или поздно пальцы кусать, если еще не кусает. И, как и нашей милой Бланкетте, ему придется за это расплатиться, – добавляет он с блеском в глазах.
– Будет сожалеть, не будет, но что сделано, то сделано. Назад пути нет. К несчастью.
Услышав, как дрогнул мой голос, Путу кладет руку мне на плечо, чтобы приободрить, и объясняет: подобная ситуация здесь довольно редка, а в большинстве случаев просто невероятна, особенно если речь о старших поколениях – ведь часто половинку себе выбирают не по своей воле.
– Любовь – это больше, как бы сказать… чувство прагматическое, нежели романтическое. Выбравшие безбрачие не очень уважаются в обществе. Даже самые важные жрецы и те женятся. У большинства балийцев только одна жена, хотя полигамия разрешена и здесь, и по всей Индонезии. Если у мужчина не рождается наследник, он имеет право развестись и потребовать назад деньги, израсходованные на женитьбу. Обычное дело, когда бесплодные жены сами, по своей инициативе предлагают мужу взять вторую жену. Бывает, что они ищут себе замену. А случается, бывают бездетные пары, и они не хотят разлучаться, потому что привязаны друг к другу или у них финансовые обязательства, – тогда им преподносят детей соседи или другие члены семьи, чтобы иметь потомство и не прекращался род. Дабы избежать такого риска, юноши ждут, пока девушка, с которой они встречаются, забеременеет, чтобы попросить ее руки. Так мудрее.
Он уточняет, что в наше время женщина после развода не получает ничегошеньки – ни части имущества бывшего мужа, ни пособия от правительства, и ей приходится возвращаться в семью, где она родилась, и оставить детей в семье отца. Условие до того унизительное, что она обычно соглашается на полигамию.
– То, что делает нас счастливыми, находится рядом с нами, знаете ли, – добавляет он. – А насчет сожалений – вы, конечно, знаете Жоржа Брассенса. Мы учили его песни в «Альянс франсез». Я все вспоминаю одну его песенку. Даже наизусть слова выучил: «Ай, без дуба своего потерял я к жизни вкус. Жил бы рядом с дубом я – и не дул бы в ус!» – запевает Путу, оборачиваясь ко мне, и в его темных глазах столько доброты, что мне хочется заплакать.
И мы вместе заканчиваем припев:
– «Ай, без дуба своего потерял я к жизни вкус. Жил бы рядом с дубом я – и не дул бы в ус!»[2]
У меня вырывается печальный вздох.
А Путу смотрит на меня все с той же доброжелательной искренностью, смотрит мне прямо в глаза. И в его взгляде я черпаю благотворную энергию, которая помогает мне почувствовать себя гораздо лучше.
Меня трогает его душевная щедрость и широта познаний французской культуры.
Затор наконец рассосался. Большая толпа людей выходит из храма. Улица теперь выглядит особенно оживленной. Водители едут осторожно, аккуратно объезжая многочисленных пешеходов, перебегающих дорогу то справа, то слева.
Все эти люди только что участвовали в религиозной церемонии, они в национальной одежде и у многих прилипшие ко лбу рисинки.
Процессия сопровождает божества к их жилищу. Мужчины в белом поднимают высоко в небо белые или желтые, с бахромой, зонты. Женщины несут на головах умело уложенные щедрые жертвоприношения. Чего тут только нет – и разные кушанья, и фрукты, и пироги. Я глаз не могу отвести от пышного многоцветного кортежа.
После долгого молчания я интересуюсь:
– Получается, что браков по любви у вас не бывает?
– Чувства или привязанность появляются со временем. Мы принимаем то, что посылают нам боги: как солнце, так и дождь. Бороться совершенно бессмысленно. Это карма, связь с земными делами. Совокупность наших поступков играет большую роль при нашем переходе в иной мир, в небесное царство. Кроме того, если мы не были счастливы в этой жизни, то, вполне возможно, будем счастливы в следующей. Речь идет об изменении души на пути к совершенству. Вы понимаете, что я стараюсь вам объяснить? Каждая наша жизнь есть некое испытание ради того, чтобы мы стали лучше. Если вы прожили жизнь как добрый человек, ваше следующее воплощение здесь, внизу, улучшится. В конце концов мы надеемся разрушить карму и достичь высшего просветления, которое и есть освобождение. Мы зовем этот последний этап «мокша», а лучше – «нирвана». Это стадия пробуждения, стадия озарения. Вот почему люди должны достойно обращаться друг с другом и сохранять равновесие между противоборствующими силами – положительной, Дхармой, и отрицательной, Адхармой. Все дело в таком вот равенстве двух порядков, их правильном распределении. Так достигается гармония.
– Здесь, на Бали, злых людей вроде не так уж много, – говорю я в шутку.
– И впрямь, здесь их меньше, чем по всей Индонезии, это точно. У каждого свой роль в зависимости от его места в общине. Это способствует общей стабильности. Но при этом у нас все-таки и тюрьмы есть! – заканчивает он и смеется. – Добро без зла ведет к несчастью.
За поворотом извилистой дороги я вижу холмы с рисовыми полями, небольшие деревушки с огородами и дикими бананами, а за ними – джунгли, такие ослепительно-зеленые, что кажется, будто они светятся. Гид предлагает сделать остановку и зайти на базар ремесленных изделий, чтобы купить что-нибудь на память.
Мы останавливаемся возле небольшого поселка, в который ведут чанди-бентар («расколотые ворота»), – эти ворота представляют собой как бы пагоду, строго разделенную на две равные части с проходом посредине. Путу мне сообщает, что такие же ворота мы увидим у входа в храмовые святилища, то есть в самую священную часть храма. Еще он говорит, что в каждой деревне не меньше трех таких ворот, посвященных разным божествам.
Я внимательно слежу, куда поставить ногу, чтобы не раздавить какую-нибудь из чашечек, которыми уставлена пыльная тропинка, и думаю о том, что вера балийцев во многом определяет их образ жизни. Ведь это множество самодельных сосудов, оплетенных банановыми листьями с жертвоприношениями, призвано охладить зловредный пыл демонов, рыщущих низко над землей. Разноцветные чашечки соперничают друг с другом в яркости и пестроте, украшенные лепестками цветов, они полны кушаний и резких душистых благовоний.
Эти дары – знак смирения. Истово верующий народ приносит их утром и вечером матери-природе. Засвидетельствовав свое послушание, каждая душа приобщается общей жизни Вселенной. Священное занимает большое место в жизни здешних жителей. Их вера неколебима, и поэтому так истово они исполняют все обряды.
Балийские индуисты верят, что мир принадлежит богам и духам предков, и те и другие очень строги. Они одалживают планету людям, требуя взамен поддерживать ее в равновесии.
Местом своего обитания божества выбрали небо над вершиной вулкана Агунг, и это, несомненно, самое чистое место на острове.
– Мы представляем себе глобос, то есть, простите, глобус, в виде сферы, которая покоится на черепахе по имени Бедаванг. Две громадные рептилии обвивают ее лапы. Их мы называем Нагасы. Они… не знаю, как сказать… Они нас покрывают, – пытается объяснить мне Путу.
– Вы хотите сказать, что они вам покровительствуют, не так ли?
– Да, вот спасибо, именно это слово у меня на языке и вертелось. Они наши покровители. Иногда на Земле появляются чудовищно пронырливые существа и сеют здесь разрушения. Когда просыпается Бедаванг и вызывает землетрясения. И вот тогда, чтобы она могла по-прежнему спокойно жить, мы должны сделать очень-очень много шума, чтобы возбудить змей. Человеческим существам положено оказывать почести божественному, чтобы утихомирить зло, которое так и рыщет вокруг.
– И как же вы оказываете ему почести?
– Как правило, божества любят искусство и зрелища – танец, театр, живопись… Да, но, знаете ли, еще и украшения, сделанные из растений, и, конечно, повседневные дары, те, что вешают на кокосовые пальмы, а мы кладем их повыше в наших домах, на жертвенниках из окаменевшей лавы, дважды в день.
– И конечно, в те маленькие чашечки, которыми вы уставляете улицы.
– Те, что мы выставляем на землю, – это дары не для богов. О, как раз нет! Они предназначены для демонов – Бхутаса и Каласа. Статуи этой парочки вы еще увидите у входа в храмы. Или их изображение вырезают над входом. Почва – самое нечистое место, впрочем, кажется, я уже вам это говорил. Главное, не стесняйтесь меня останавливать, если я повторяюсь. Знаете, с годами я… балабоню. Это правильное слово?
– Меня все больше восхищает легкость вашего обращения с языком Мольера.
– С вашей стороны очень любезно. Спасибо. Это мне приносит тепло на сердце. Но я еще делаю много ошибка.
– Нет, Путу, совсем немножко. Браво! А если отвечать на ваш вопрос, то глагол «балабонить» действительно существует, но к вам он не относится, поскольку означает «повторять одно и то же, нудить». Я не вижу никакого занудства в том, что вы повторяетесь, дорогой Путу, наоборот – эти повторы позволяют мне закрепить в памяти нужные сведения. Еще это слово употребляется в отношении тех, кто говорит без толка и смысла. Старый маразматик, например, балабонит, или тот, у кого не все в порядке с головой. Что явно тоже не ваш случай!
– Я признателен вам очень… Так надо говорить?
– Да, так принято говорить.
– Спасибо, что помогаете мне. Я вам признателен, да-да, за то, что вы меня таким не считаете, Саския! – заявляет он, кланяясь с сияющим видом. – Я всячески очарован вашей большой любезностью. Вы, французы, такие куртуазные!
– Но не настолько, как вы, балийцы, уверяю вас!
– И еще благодарю вас за то, что упомянули мой народ, дорогая, – добавляет он с изысканной любезностью.
Мы оба улыбаемся, полушутливо-полусерьезно, глубоко растроганные нашей высококультурной беседой и вообще нашим знакомством.
– Говорите, что повторяетесь, а так и не сказали мне, как зовут ваших богов, – и, чтобы разрядить обстановку, я делаю вид, что это упрек.
– Простите мне забывчивость. Главных божеств трое: Вишну – покровитель, Брама – созидатель и Шива – разрушитель. Живут они все над вулканом, это я уже вам говорил, в обществе своих прелестных и нежных супруг.
Слушая Путу, я не забываю осматриваться. По обе стороны узенькой улочки расположились ряды живописных лавочек и ремесленных мастерских. Перед глазами пестрый калейдоскоп картин, открыток, шелковых, льняных, хлопчатых тканей, кукол, статуэток из сандалового дерева, разных пряностей, непривычных духов, косметики, а главное – чудеснейших цветов с противоположного края света, выглядывающих из… корзин и плетеных сумок!