Читать онлайн Слуга государев 4. Священная лига бесплатно

Название: Слуга государев 4. Священная лига

Автор(-ы): Денис Старый

Глава 1

Москва. Патриарший двор

10 сентября 1682 года

Патриарх Иоаким сидел на большом стуле у окна. Он любил посмотреть в практически прозрачное стекло на то, что происходит во дворе его большой московской усадьбы. Владыканаблюдал за суетящимися людьми, и думал о своей миссии.

Иоаким был убежден, что если бы не он, борец с латинянством на Руси, и уж тем более, воин против ереси, то и Церковь Православная рухнула бы, а к власти пришли бы еретики, кличущие себя старообрядцами.

— И нет мне никакой поддержки от малолетнего отрока-государя и от Боярской Думы православной. Все во грехах своих погрязли, – с разочарованием вдруг озвучил свои мысли патриарх. – Латинянам продают веру нашу православную.

— Владыка, мы твоя поддержка, – неожиданно для Иоакима, сказал Иннокентий.

— Что? Ты здесь? – удивился патриарх. – Но как вошел?

— Владыка, так ты же меня позвал, – недоуменно сказал Иннокентий. – Я прибыл, как и велено.

Да, задумался Иоаким, забыл, что к нему с докладом пришел верный пес, который должен был следить за деятельностью одного неугомонного, и от того опасного, как считал патриарх, стрелецкого полковника. Патриарх и вовсе начинал сильно нервничать, плохо спать, если что-то ускользало от него, если Иоаким чего-то не понимал.

А в отношении полковника Стрельчина патриарх не понимал очень многое. Уже то, что этот молодой стрелец посмел украсть бумаги патриарха, чуть было не заставило Иоакима пересмотреть свое отношение к миру и людям.

Неужели можно вовсе подходить к вещам патриарха? Не убоятся гнева Божьего? Как посмел Стрельчин? Даже бояре устрашились бы такое вытворять, а этот… А потом еще и шантажировал… Может и не христианин этот полковник? Латинян какой, или того хуже, жидовствующий. Нет, еще хуже – еретик заблудший в старом и неправильном обряде.

— Ты бумаги нашел? – спросил патриарх своего соратника. – Не так легко было добиться, кабы Стрельчину указали головой стать стремянных, что встречали послов имперских и ляхов. Так ты достал бумаги, проник до сховища полковника?

— Да! – обрадовал владыку Иннокентий.

— Давай! – подхватился патриарх.

Он даже не заметил боли в коленях, так быстро встал, и сразу же возбудившись, подошел к Иннокентию. Эти бумаги, особенно письма к османскому султану, сильно сковывали действия патриарха. Он уже скрежетал зубами, издали наблюдая за тем, что царь почти что обходится без его, Иоакима, «пастырского слова».

Иннокентий протянул стопку бумаг. Патриарх начал судорожно перебирать компромат. Нашел три письма, наиболее опасных, особенно в условиях предстоящих переговоров с послом Священной Римской империи. Там Иоаким даже намекает на то, что Киев мог быть и под властью султана. Но главное, чтобы всю ересь униатскую, да и латинянскую из Киева каленым железом жечь.

Мечеть в понимании Иоакима меньшее зло, чем кастелы.

— Это те бумаги? – рассматривая письма, спросил патриарх.

— У тебя, владыка, есть сомнения? – спросил Иннокентий.

Иоаким задумался. Да, все написано так, как и было, и почерк…

— Нет сомнений. Ты многое сделал для Русской Православной церкви, – патриарх задумался. – Но предстоит сделать еще больше. Мне нужна голова Стрельчина! Теперь у него нет обвинений на меня.

Лицо патриарха озарила злая улыбка. Он ждал того момента, когда вновь сможет заявить о себе в полную силу, не боясь, что письма окажутся в руках бояр. Нет, Иоаким не думал, что даже такие компрометирующие документы могут заставить владыку каяться и оставить рясу русского патриарха.

Но даже тени сомнения не должно быть на облике перосвященника, пастыря православных. А сношения с константинопольским патриархом, да еще и с султаном – это весьма серьезно. Это может отвернуть от церкви многих стрельцов и бояр, которые принимали участие в недавних Чегиринских походах.

В обществе крайне негативно относятся к туркам, как и к татарам. Ведь это они губители душ христианских, людоловы. Обвинения патриарха в том, что он не занимается важным делом, не освобождает православных из татарского плена – это удар. А если еще и дружба с теми, кто угнетает христиан…

И не было бы альтернативы, если существовала бы только одна единая церковь, так и ладно. Но и без того, даже в Москве очень много старообрядцев. Или тех людей, которые ходят в официальные церкви, но при этом хранят старые книги, дома молятся двумя перстами. Они только и ждут, когда православная Церковь оступится. Они только и ждут, когда православная Церковь оступится.

Иоаким вновь сел на большой стул, лишь только развернул его не в сторону окна, а дверей.

— А теперь говори, чему учат Петрушу, что учудила ведьма Софья в Новодевичьем монастыре, – потребовал патриарх.

Иннокентий начал докладывать. По сути, ничего нового он не рассказал, лишь только озвучил, что и ранее было известно патриарху. Но сейчас глаза владыки наливались кровью. Он жаждал мести. И не столько даже к тем, как считал Иоаким, злодеяниям, что творятся сейчас в Преображенском и в Новодевичьем монастыре. Он хотел уничтожить Стрельчина. И воспринимал такие же слова, как и вчера, но иначе, по злому.

Как посмел этот стрелец шантажировать его, самого государя русского! Ведь в России было и есть два государя. Один отрок несмышленый, второй же умудренный старец. И патриарх был уверен, что его место не на Патриаршем Дворе, а подле государя. Иоаким хотел стать тем, коим был патриарх Филарет при Михаиле Федоровиче, первым из Романовых, при деде нынешнего государя.

Ведь страной управлял, пока не умер Филарет, именно что патриарх. И почему бы Иоакиму не управлять малолетним Петром?

— Так что в православном монастыре учат… – Иннокентий специально делал паузы во время своего рассказа, интригуя владыку. – Латинскому языку, богословие дают, примешивая латинскую ересь. Даже упоминания про унию есть!

— Софья… я знал, что она латинянам продалась. Это все Симеон Полоцкий. Он же иезуит! – срамная девица, – до хруста костяшек сжимая свой посох, говорил патриарх.

Иннокентий промолчал. Еще не так чтобы давно владыка тоже самое говорил про Наталью Нарышкину. А до этого и про Матвеева… про многих. Если проследить, чьи имена прозвучали в контексте обвинения, так, по мнению патриарха, и нет в Москве среди знатного населения достойных православных людей. Все либо еретики, либо тоже еретики, но тайные, ну или вовсе безбожники.

— Детей пристраивают в ту школу. Уже, почитай, и более двух сотен будет. А мужицкого полу, так мыслят иноземным языкам учить, да кабы шпаге научались, – «подливал масла в огонь» Иннокентий.

Зачем? Он и сам не понимал. Хотел угодить. Но говорил уже то, во что сам не верит. И не предполагал Иннокентий, что будет дальше. Таких действий от патриарха он не ожидал.

— Как? Там и девиц научают? Совсем Софья одурела? – еще больше злился патриарх.

— Девицы на воспитании, их обучают токмо грамоте, да читанию, – Иннокентий пытался уже не подбрасывать поленьев в костер, а притушить его.

Тщетно…

— Именем моим разогнать всех. Софью увезти в Суздаль и наложить епитимью злую. Кабы на хлебе и воде посидела, да в молитвах пребывала без сна два дня. Опосля не выпускать из монастыря Суздальского, – повелевал патриарх.

— А как? Что, если стрельцы не позволят? – засомневался Иннокентий.

— То моя вотчина, монастырь, пусть и женский он. Кто супротив меня пойти сможет? – взревел патриарх, чуть было не замахиваясь своим массивным посохом по спине своего же человека.

Иннокентий даже немного сгорбился, ожидая удара. Но владыко одумался, решил не бить верного соратника, коим считал Иннокентия. Тот же, посмотрев в спину патриарху, сжал зубы, стерпел, как и много раз ранее.

Патриарх, было дело, уже направился к выходу, но необычайно ловко для своих лет развернулся, подошёл к столу, где лежала стопка бумаг. Перекрестился и стал жечь компрометирующие его письма.

Нельзя, особенно в преддверии того, что Россия может начать более активно сотрудничать в рамках антитурецкого союза, названного Священной лигой, чтобы письма русского патриарха к османскому султану стали достоянием общественности.

И лишь только тогда, как было сожжено последнее письмо, патриарх отправился в Новодевичий монастырь.

У кареты патриарх остановился. Осмотрелся. Иоаким посчитал, что такое представительство рядом с его персоной не соответствует статусу. А еще, в чем владыка не хотел даже себе признаваться, он опасался потерять лицо.

Если появился один стрелец, способный бросить вызов самому государю-патриарху, то не будет ли еще кого подобного? Или тот же Стрельчин, показавшийся очень прозорливым, не готовит ли полковник стрелецкий какую каверзу?

Но, постояв у кареты, размышляя, Иоаким не смог придумать, что именно может против него сделать Стрельчин. Да и куда там этому выскочке, если и бояре убоятся противопоставить себя патриарху. Это же невиданное дело, чтобы идти против Церкви Христовой! А патриарх – и есть Церковь.

— Никто не посмеет меня останавливать! Покличь Архипа, пущай со своими братьями со мной отправляется. И ты поедешь,– грозно пробасил патриарх. – И пущай обряжение мое принесут сюда, истинно патриаршее с посохом да с крестом золотым.

Владыка искренне верил и в своё предназначениеи в то, что именно он и является наместником Бога на Земле. Так что Иоаким был наполнен не только верой в Бога, но и верой в безнаказанность. Ну не снимут же его, патриарха! Нет на то волевого правителя. Да и был бы, так тысячи верующих не позволят.

Возможно, именно эта вера и в Бога, и в себя и позволила безродному мужику подниматься вверх по крутой лестнице церковной иерархии. И теперь, когда он на самой вершине, никто не смеет указывать патриарху, как ему действовать.

— На Руси так повелось, что два государя силу имеют. А коли один государь – малец неразумный, то другой пастырем для него должен стать, и державу православную не дозволить латинянам разрушить, – сказал патриарх, когда его слуги, два дюжих монаха, облачали государя в рясу с вышитым серебряными и золотыми нитями подолом.

— А ну, посторонись! – кричал Архип.

Сегодня он был не в рясе. Облачился в кафтан, чтобы иметь возможность и саблю нацепить, и верхом ехать. Также одеты были и его люди. Десяток охраны Патриарха готов был действовать решительно.

— Не положено! – неуверенным голосом отвечал стрелецкий десятник, стоящий сегодня на дежурстве у въезда в Новодевичьем монастырь.

— Государю нашему, патриарху православному не положено? – разгорелся Архип, демонстративно хватаясь за эфес своей сабли.

Десятник ещё какое-то время помялся, но он был православным человеком новой веры. Да и как можно не пустить в обитель самого Патриарха?

К Иоакиму, как только он ступил на землю монастыря, тут же подбежала игуменья Меланья. Можно ли говорить о женщине, которой за восемьдесят лет, что она может подбежать? Но пришла быстро, не по возрасту.

— Владыко, – склонилась игуменья.

Патриарх нехотя, будто бы с ленцой, благословил монахиню.

— Сказали мне, что у тебя в обители бесовщина творится, – сказал патриарх.

Меланья засуетилась, она встала в проходе и будто бы перекрыла дорогу патриарху. Патриарх заметил, и суету игуменьи, и то, что она будто бы что-то скрывает.

— А что путь загородила мне, и не отвечаешь о чём вопрошаю я? – спрашивал владыко, демонстрируя своё недовольство.

Меланья понурила голову. Отстранилась в сторону.

— Грешная, владыка, греху потворствую, – бормотала настоятельница монастыря.

Грозно ударив посохом о каменную ступеньку, патриарх поспешил наверх. В это время во двор вывели детей. С ними были не только монахини, но и двое мужчины, облаченных в стрелецкую форму.

Патриарх заскрежетал зубами.

— В греховное место обитель превращаете, – сказал он. – Веди к Софье!

Сгорбившись, выражая покорность, Меланья повела патриарха в келью Софья Алексеевны. А потом старая женщина и вовсе чуть по стенке не сползла, так она перепугалась того, что сейчас узреет патриарх. Ведь царевна была не одна.

Патриарх с силой поднажал на дверь, но та не подалась.

— Отчего зачинено? Там ли царевна? – спрашивал владыка.

Игуменья уже было дело хотела сказать, что нет, что царевна… Но не смогла она врать в стенах обители, да еще и самому патриарху. Так что Меланья перекрестилась, мысленно попросила у Бога прощения за греховные мысли, а потом сказала:

— Грех там… Василий Голицын прибыл давеча. Так что…

— Ах ты, старая ведьма! – разъярился патриарх и ударил-таки Меланью.

Женщина сползла по стенке уже не от стыда или от того, что ее поедом съедала совесть. Получив массивным посохом по голове, игуменья потеряла сознание, а из головы начала сочиться кровь.

— Иннокентий! – взревел владыка. – Убери ее отсель подальше. Да кабы никто более не видел. И ты не говори.

Патриарх посмотрел себе за спину, где находился Архип со своими людьми и уже к ним обратился:

— И вы ничего не видывали! Сразумели?

— Владыко, так ничего и не было, – тут же сориентировался Архип.

— То-то… – сказал патриарх.

После он дождался, когда унесут игуменью Меланью, и продолжил стучать в дверь.

Отворили только лишь через несколько минут. И это была Софья Алексеевна.

— Владыко! – сказала царица, поклонилась чуть ниже, чем это делала ранее и поцеловала руку патриарху. – С чего вовнеурочный час? Али случилось что?

— Где Васька-распутник? – взревел патриарх, грубо отталкивая Софью от дверного проема и захода в келью. – А! Вижу, что ложе примято… В обители грех вершили? Ты, Софья, вовсе голову потеряла? Сперва школа этая, после и грех! Где Васька? Знаю жа, что тут он быть должен.

Иоаким стал рыскать по просторной, можно сказать, даже двухкомнатной келье. Заглядывал и в сундуки, и с подозрением обходил кровать, не решаясь встать на колени, чтобы посмотреть под ней.

— Владыка, акстись! – гневалась Софья. – Ты не смеешь!

— Я пастырь христианский и твой тако ж, все смею. Бесовская ты Софья стала. Стыд растеряла свой в конец, – сказал патриарх, зло сверкая глазами. – Игуменья мне указала на то, что тут Васька.

Софья зажмурила глаза и, было дело, чуть не расплакалась. В последнее время она сама не своя. Редко когда могла искренне рыдать. А тут…

— Архипка! Глянь под сим ложем, может тать тут скрывается, – приказал патриарх, обратив внимание на слезливое состояние Софьи.

Иоакиму даже понравилось, что бывшая ранее жесткой и сильной, царевна в присутствии патриарха готова была и расплакаться.

Василий Васильевич Голицын тем временем, словно разбойник какой, вылез из-под кровати. Был он в одном исподнем, в руках держал одежду. Патриарх присмотрелся к Софье, только сейчас увидел, что и царевна была одета неряшливо, а тесемки на платье так и вовсе не завязаны. Волосы чернявые были растрепаны, будто день не чесанные.

— Ах ты, негодник! – сказал патриарх, замахиваясь посохом.

— Владыка, не след боярина посохом твоим патриаршим посохом согревать, – жестко сказал Голицын, отстраняясь.

— Так ты и не боярин! – сказал патриарх, но не стал все же бить Ваську Голицына.

Все же Голицыны – род крепкий. Не особо дружный, но за такое поругание чести боярской могут и озлобится.

— Царевна в Суздаль поедешь! И школы свои заканчивай. Да там и не досуг будет тебе, – сказал Иоаким царевне.

— Не поеду! – жестко отвечала Софья Алексеевна.

— Я на Боярской Думе тебя опозорю. И Ваську твого,– пригрозил Иоаким.

— Все едино не поеду! – сказала царевна.

— Три дни тебе. И в Суздаль, – сказал патриарх.

Он вышел из кельи и спешно направился к карете. Пока Стрельчин в Москве, пока его привлекли к делам государственным, есть время навести порядок и в Преображенском.

— Жива игуменья? – на ходу, не особо-то и переживая за самочувствие настоятельницы, спросил патриарх.

— Жива, владыка. Но худо ей, – а вот голос Иннокентия был тревожный.

Да, патриарх безгрешен. Но не может же он убивать Христову невесту? Это как-то… не по-христиански, даже когда Иоаким и есть тот, кто решает, что христианину можно, а что возбраняется.

— Бог даст, поправится и посля ответит предо мной за свои грехи. Устроили в обители свальный грех. И там, где монахини бытуют, мужи бродят, – сказал патриарх, ускоряясь так, что Иннокентий чуть за ним поспевал [свальный грех – это между родственниками. Иоаким скорее употребил в понимании большого греха].

Иннокентий хотел возразить. Он-то, будучи нередко рядом со Стрельчиным, несколько проникся идеями полковника стрелецкого и наставника государева. И понимал, что школа, которая сейчас только-только начала работать – это богоугодное дело.

Ведь здесь собраны дети, чьи отцы отдали жизни за Россию. И не крестьяне какие, даже в меньшей степени и стрелецкие дети. Это сыновья детей боярских и дворян. из однодворцев, или малодворцев, матери которых и себя-то с трудом прокармливают.

А так могли бы выйти добрые дьяки, которые оставались бы благодарными и образованными. Могли служить Престолу и Отечеству. Дьяков не хватает везде, и только Церковь учит их. А этого мало.

Хотел сказать Иннокентий все это сказать, да убоялся.

— Ты добрую службу сослужил мне, оттого Бога молить за тебя стану, – сказал патриарх, когда они уже сели в карету и отправились в Преображенское.

— На том спаси Христос тя, владыка. Но что ты думаешь делать в Преображенском? – спросил Иннокентий.

Патриарх ухмыльнулся. Многое он собирался сделать. И книги проверить, по которым учат царя. Неугодные, так сразу же и сжечь. Латинян и лютеран прогнать, которые рядом с царем нынче ошиваются. А еще…

Была личная месть у Иоакима. Он собирался прямо сейчас забрать девку Анну, с которой в грехе живет Стрельчин, да отправить ее на покаяние в тот же Суздальский монастырь, особо охраняемый, и заставить быстрее ее постричься.

Ибо нечего какому-то замшелому стрельцу на патриарха косо глядеть, да шантажировать. Будет знать…

— Я еще и Стрельчина обвиню в ереси и в том, что потворствовал свальному греху в монастыре Новодевичьем. И пусть кто возразит мне, – сказал патриарх.

Иннокентий смотрел на владыку и не узнавал его… Когда же так озлобился тот и не видит очевидного?

Глава 2

Преображенское

10 сентября 1682 года.

Иннокентий смотрел на владыку и не узнавал его… Когда же владыко так озлобился и не видит очевидного? Ведь ничего же плохого Стрельчин не делает. Армию создает. Или что подлому бою обучает? Так это же удаль молодецкая, а не преступление. Некоторые стрельцы, с которыми полковник особливо занимается и учит, стали такими кулачниками, что и в Москве не из последних будут. А подучатся, так на кулачных боях и вовсе бивать всех начнут.

Да не это важное. А то, что нет в Преображенском тех людей, кто не при деле. Каждый что-то да делает. Тут уже и гончары появились, кузнецы. А эти мастера так и вовсе смотрят в сторону Стрельчина, как на небожителя. Все стараются заговорить с ним, да совет держать.

Как? Откуда Егор Иванович столь много знает понимает и в ремесленных делах, и в науке? Ладно, ремесло. Им владеют многие стрельцы. Это их хлеб. А вот науки… Где можно было выучится, чтобы давать знания, которых даже Иннокентий не получил. А он считал себя, да и не без оснований, что очень образованный человек.

Иннокентий учился в Краковском университете, о чем никогда не признается, так как ради науки веру православную предал. Представился униатом, а там, по протекции князей Потоцких, и смог поступить. Не проучился и двух лет, перебрался в Киевскую Могилевлянскую Академию, которую успешно закончил.

Так что о науке Иннокентий знал не по наслышке. И не считал, что она вредит церкви. Хотя всегда именно так и говорил. Нужно же было угождать патриарху Иоакиму, который и слышать не хочет, что можно было бы в России свой университет, или даже Академию открыть.

— И я так мыслю, владыко, – был самый распространенный ответ от Иннокентия на почти любые умозаключения патриарха.

Быть под боком, почти что правой рукой русского патриарха Иоакима – это большое дело, еще и весьма прибыльное. Иннокентий уже накопил серебра как бы не на двадцать тысяч ефимок. Это очень много. Намного больше, чем смог бы он заработать в Киеве, если бы остался преподавать в Академии, или больше, чем стал бы управляющим князей Потоцких, что ему предлагали еще ранее. Да, там можно было бы воровать Но Иннокентий не желал становится кем либо, кроме как православным священником.

Но, как это ни странно, но как бывает нередко, в Иннокентии сочеталось несочетаемое. При всей своей кажущейся беспринципности, при алчности и блеске в глазах при виде серебра, которое и потратить он никуда не может, Иннокентий был истинно верующим.

Учеба на чужбине, в Кракове потому и не задалась, что не мог этот православный человек претворяться, что униат, а порой так и грешить тем, что католик. А самого так и звали колокола Печерской лавры.

Но и звон денег манил, как и власти. Так что сбежал Иннокентий из Киева, духовенство которого пока и не было в подчинении Московского патриарха. Нужным образом представился Иоакиму, и вот… Священник, помощник, хранитель немалого количества тайн патриарха.

Причем, таких тайн, что постепенно стиралось подобострастие, с которым ранее смотрел на Московского патриарха Иннокентий.

Иоаким быстро оценил и рассмотрел Иннокентия. Умный, исполнительный, как казалось патриарху, верный. Так что и письма в Константинополь-Стамбул Иннокентий возил, и немало дел, который можно было бы назвать «темными» исполнял. Но неизменно верил в то, что делает.

А латинство, католицизм, Иннокентий со временем так стал ненавидеть, что порой был большим противником всего западного, чем и сам патриарх. А тут вон как… В Преображенском и знания, работа, слова об Отечестве, порядок. Нет больше в России такого места, где столько говорилось бы о долге перед государем и Отечеством.

Восприимчивый, несмотря на свою образованность, доверчивый, Иннокентий, проникался новой философией. Он смотрел на воинов, которые четко шли и уже сам видел, где кто неправильно делает. Он видел, как строятся дома в Преображенском. Даже в общих домах, где проживают воины, строятся большие печи. В Москве сейчас и не купить нигде кирпича, так как все везется в Преображенское. Тут платят за строительные материалы не больше, чем где бы то ни было. Но всегда сразу и полную сумму. Стрельчин, распоряжающийся деньгами, никогда не требует часть вернуть.

Так что…

— Владыко, может не стоит? – сделал робкую попытку остановить патриарха Иннокентий. – Я придумаю, что сделать со Стрельчиным и со всем, что беспокоит тебя.

— Ты? Червь, как смеешь суневаться? – разъярился Иоаким, перекрикивая шум колес, ударяющихся о деревянные вкопанные чурбаки.

Вот оно… В Преображенском начали мостить улицы спилами, кругляшами, что отпиливают от деревьев, а после обмазывают между спилами глиной. Получается ровная и очень на вид устойчивая дорога. Кто додумался до такого простого, дешевого, но действенного метода строительства дорог? Правильно, Стрельчин.

Как можно такого человека изничтожать? А патриарх явно встал на путь войны с полковником. Тут бы спросить Стрельчина, как наладить большую доходность монастырей, кабы они платили в казну патриаршую больше денег. Полковник точно подсказал бы. Но не воевать.

Инокентий сделал себе зарубку на совести, что нужно хотя бы попытался что-то сделать. И скорее совесть взыграла в адрес Патриарха, в меньшей степени чем Стрельчина.

Инокентий был практически уверен, что полковник и наставник Государя не простит даже и самого Патриарха, если тот будет покушаться на Аннушку. Впрочем, прежде всего Инокентия беспокоило то, что в какой-то момент он может оказаться без своего покровителя и, по сути, работодателя — без Патриарха Московского.

— Велено не пущать! — строго отвечал стрелецкий десятник, дежуривший на въезде в село Преображенское.

Тут же спешился Архип, его десяток. Оружие не показывали, но в мыслях своих изготовились к атаке. Если прикажет патриарх, то и кровь прольется. Вот только Иоаким не допустит, чтобы в его присутствии были смерти. Наверное… Какую-то грань он уже переступил.

— Перед тобой, хлоп, карета Государя нашего Патриарха! — взревел Архип.

Десятник поднял руку, и тут же возле него появились сразу восемь бойцов. Они наставили свои фузеи с примкнутыми штыками прямо в сторону Архипа.

Тот опешил. Уж больно суровые лица были у этих стрельцов. А уверенность в том, что именем патриарха распахиваются все двери, померкла.

— Пусти! – прорычал Архип.

— Не могу я, добрый человек, не могу, – сказал десятник.

А как же иначе, если сам Государь Пётр Алексеевич перед отъездом в Москву на встречу с имперским послом и польским посланником приказал им стоять и никого не пущать. Вот и не пущают.

— Ибо нечего тут кому-то околачиваться, ежели самого Государя в Преображенском нет, — сказал тогда Царь.

Ну а царское слово — камень. Его не прошибёшь ничем. Или почти ничем...

Из кареты вылез сам Патриарх. Солдаты, было дело, чуть не рухнули на колени, завидев самого владыку. Да и десятник растерялся. Был бы какой боярин — так не пустил бы точно. А тут сам Патриарх.

— С чего же вы, братья мои во Христе, не пущаете меня? — смиренным голосом спрашивал владыко. — Али врага во мне увидели? Так я токмо храм поглядеть вас желаю. От слова моего пастырского отказываетесь? Благословения не желаете патриаршего?

Десятник обомлел. Если бы патриарх говорил строго и надменно, назвал бы холопом, как этот нехристь в кафтане и с саблей, — может, и не пропустил бы даже. А тут... Кабы от Государя-Царя обиды не было. Еще вернется Петр Аляксеевич, да с Егором Ивановичем, да отчитают, обругают, накажут, что патриарха не пропустил.

Десятник растерялся, а Патриарх подошёл к стрельцам и каждого из них осенил крестным знамением. Сомнения у стрельцов улетучились. Ну как же не пропустить самого Патриарха?

Иоаким прошествовал ещё шагов пятьдесят, удивляясь поразительно ровной дороге, сложенной из кругляшей. А потом его нагнала карета. Десяток стрельцов со своим десятником оставались позади, истово крестясь. Они будто в религиозный экстаз ощутили. Благословление от самого патриарха! Так теперь жизнь пойдет. Может и детки все выживут, а не через одного помирать будут.

— В усадьбу Стрельчина! — жёстко повелел Патриарх, сменив личину.

Он посчитал, что лучше сейчас решить дело со своим обидчиком. Забрать нужно девку Анну — и тогда полковник сам приползёт на коленях, будет умолять Патриарха, чтобы тот смилостивился. А уже после патриарх прикажет настоятелю храма в Преображенском, пришлет проверку.

Гнев владыки начинал уступать место рассудку. И теперь он уже не просто хотел отомстить — Иоаким желал приручить полковника Стрельчина. Такие ушлые люди, да ещё и рядом с царём, Патриарху были нужны. Но только в том случае, если люди эти будут покорны и полностью зависимы от воли Владыки. И пока грешная девка будет в Суздальском монастыре, Стрельчин останется покорным.

Пусть бы и учил Стрельчин Петра Алексеевича, но так, как правильно, как думает патриарх. Уж точно противником всего латинянского. Иоаким подскажет обязательно, что богоугодно, а что от Лукавого.

Усадьба полковника начиналась, как заканчивались последние строения военного городка в Преображенском. А до самой усадьбы нужно было ещё проехать немного по лесной дороге через Соколиный лес. Получалось, что часть леса даже подарены Стельчину.

Патриарх прекрасно знал эти места. Ведь он неоднократно сопровождал и Алексея Михайловича, и после его сына Фёдора Алексеевича, когда те выезжали на соколиную охоту. Владыка знал, что его звали неохотно на такие мероприятия, но никогда не смели прогонять. Он же многое запрещал, стращал карами. А последние государи были набожными, слушали пастырское слово и не кривились.

Иоаким чувствовал, что времена, когда особо почитали патриархов и они были вровень с русскими царями, могут и закончиться. Если только Иоаким даст слабину, покажет, что с ним можно разговаривать с позиции силы. Если придет грешное латинянство.

— Владыко, благослови! — завидев карету патриарха на подъезде к усадьбе, наспех одевшись, к воротам выбежал Игнат.

Именно он сегодня оставался, так сказать, «на хозяйстве». Впрочем, как и всегда за последний месяц. Наступила и уже заканчивалась страда, уборка урожая, и Игнат сам не стремился покидать усадьбу.

Ранее он так и вовсе часто ходил среди полей, разговаривал с рожью, упрашивал горох быстрее созревать, как будто от этого был хоть какой-то толк. Игнат считал, что, разговаривая с растениями, они его слышат.

Ну и пчелы. Уже восемнадцать семей, с которыми, как был убежден Игнат, он нашел общий язык и подружился. И удивительно, если в деревне поместья не было ни одного взрослого крестьянина, кого хоть раз не ужалила пчела, то Игната ни разу. А он постоянно на пасеке. Однако, наряд защитный все же одевает, когда идет выборка меда.

Патриарх благословил бывшего шута. Владыка недолюбливал Игната, помнил, какие порой шуточки тот мог произносить во время застолий. Неоднократно даже порывался приказать высечь наглеца. Вот только Алексей Михайлович, а после его сын Фёдор почитали старые обычаи, запрещающие бить за веселье.

— Дома ли грешница, что в блуде живёт с полковником? — спросил Патриарх.

Владыка был уверен, что ему тут же ответят. Привык, что паства с благоговением смотрит на своего пастыря.

— А по что она тебе, Владыко? — нерешительно, но всё-таки спросил Игнат.

Он уже стал подозревать неладное. Если бы хотел Патриарх приехать чин по чину, так сделал бы это в любой другой момент, когда хозяин был дома. Пусть бы тогда и спрашивал с Егора Ивановича. Этот точно бы ответил — даже патриарху.

Что у Аннушки с полковником особая любовь, Игнат знал. Нет, не блуд, а любовь. Да, дядька Игнат хотел, чтобы обвенчались Егор и Анна. Вот только, и без того, живут они душа в душу. Анна же… в тягости.

Но нет посланника от родителя Анны. Было письмо, что тот прибудет, но нет. Не получалось встретится ногайскому беку со своим зятем. Калмыки неожиданно встали в Поволжье, перегородив выходы ногаям. Но вот посыльного прислать можно было.

Игнат был уверен, что Стрельчин никогда бы не позволил обидеть Анну.

— Ты от чего вопрошаешь мне? Кто есть ты, чтобы вопросы задавать?! — разъярился Владыка.

— Так нету Анны. Как отправилась вслед за мужем своим будущим, так и нету её, — соврал Игнат. –Два дни как уже нет.

— Лжа! — воскликнул Архип, пальцем указывая на высунувшееся из окна прелестное девичье личико.

— Ах ты, холоп! Челядник! Скоморох! — выругался Патриарх и замахнулся своим посохом.

Игнат тут же сделал два шага назад, сам того не ожидая, принял стойку для рукопашного боя — такую, как учил Егор Иванович, с кулаками впереди и с чуть согнутыми ногами.

Глаза Патриарха расширились. Он понял, что кулаки-то против него. Стал задыхаться от негодования.

— Ты что? Супротив меня идёшь?! — выкрикнул патриарх и попятился назад.

Тут же подскочил Архип и попытался схватить Игната. Но тот сделал ещё один шаг назад и пробил в челюсть подручного Патриарха.

Архип не завалился, но пошатнулся. Тут же подбежали другие бойцы и начали избивать Игната. Они били его ногами, повалили на землю и практически втаптывали в аккуратно посыпанный песок у крыльца дома полковника Стрельчина.

Иннокентий зажмурился. Никак подобное действо не могло увязаться с тем, что сам патриарх спокойно смотрит, как избивают православного. А где же пресловутое печалование и любовь пастыря ко всей своей пастве?

В это время Анна порывалась выбежать во двор, спасти Игната. Ей дорогу преградил Прохор. Именно ему Егор Иванович Стрельчин доверил охранять самое дорогое, что есть у полковника — его женщину.

— Нельзя, Анна! Уходи через потаённую дверь! — не столько приказывал, сколько просил, может, даже умолял Прохор.

Потом он обратился к одному из бойцов:

— Никита, выведи госпожу! – приказывал Прохор.

Такое обращение резало милые ушки Анны. Но она только мельком подумала, что это что-то необычное чувствовать себя некоей госпожой. Ну где там признание отца, чтобы уже связать себя венчанием. Или… Где решимость вечно занятого Егора? Ну она же чувствует, что между ними любовь. А каждая любовь венчается в церкви. Правда не каждое венчание рождает любовь. Но у них-то все иначе, у них лучше, чем у всех.

— Быстрее, госпожа Анна! Я не могу открыть дверь и выйти к Игнату, пока ты не уйдешь! – поторопил Прохор.

Он и сам сильно растерялся, что делать. Пять бойцов из его личного десятка сейчас находились внутри дома и ждали приказа. Ну как стрелять и рубить людей Патриарха? Это же Патриарх! Но и нельзя же оставлять избитым Игната. Может он еще жив, так нужно помощь оказать. А патриарх…

Пусть входит в дом. Тут уже Анны не будет. А полковник разберется. Вера в него была, может даже больше, чем страх перед патриархом.

Дверь распахнулась, Прохор встретился с уничтожающем взглядом владыки. Но… Словно бы прививка была у молодого десятника. Он смутился, но тут же указал жестом, чтобы его бойцы забрали избитого Игната.

— Склонись и приведи ко мне Анну-срамную девицу. Грехи ее знаю, как отмолить, – громко и повелительно говорил патриарх.

— Идите и забирайте! – сказал Прохор, зло посмотрев в сторону Архипа и его людей.

Они уже обнажили сабли. Но и бойцы Прохора, каждый, был с двумя пистолетами и всячески демонстрировали оружие.

Архип протискивался мимо Прохора, который зуб точил на этого дельца с того момента, как боевой человек патриарха избил десятника.

— Прощевай, – сказал Прохор и даже прижал руку к груди, сделав невинное выражения лица.

Спотыкнувшийся о выставленную ногу десятника, Архип лежал на полу в доме. Он зарычал, было дело дернулся, но…

— До греха не доводи! Пристрелю! – сказал жестким голосом Прохор и направил пистолет на Архипа.

Тот фыркнул и пошел обследовать дом. Пусть… это даст еще минут десять времени для Анны и Никиты, ее сопровождающего. А этого более чем достаточно. И в это время Прохор думал, что может и правы старообрядцы? Как же бить вот так, до полусмерти православного?

Патриарх же, приказав Иннокентию оставаться и закончить начатое, сел в карету и попешил уехать. Он и так много сегодня сделал такого, за что нужно всеношную отстоять, чтобы грехи отмолить.

А в это время старая игуменья Мелания уже испустила дух. Она так и не пришла в сознание.

Глава 3

Москва

10 сентября 1682 года

Спектакль, иначе всё действо я назвать и не могу. Бояре в шапках… В несуразных, высоких. Ну ведь это даже смешно, не говоря уже и о том, что очень жарко. Натопили в Грановитой палате с избытком. Но почему-то никто не смеялся.

Напротив, все бояре хмурили брови, наполняли свои взгляды надменностью. Вроде бы как думали, или мастерски делали вид, что осмысливают важнейшие для России решения. И все же для всех ситуация была предельно серьёзная.

Я стоял по правую руку от государя. Вновь пришлось переодеться. Теперь я был уже в белом кафтане, белых сапогах… Всё белое, кроме, наверное, души моей.

Но ладно я, пусть и рослый, но до сих пор безбородый. А вот Гора, Матвей. Вот это, конечно, да… Стоит по левую руку от государя. И не только гости, послы, но и бояре то и дело отвлекаются на Гору. Уж очень он грозно выглядит. Как символ. Сунетесь, получите отлуп от таких вот богатырей русских.

— Что привело вас в Россию православную? Как поживают братья мои, император Леопольд, король Ян? — спрашивал Пётр Алексеевич после того, как послы отбили все нужные по протоколу поклоны и оставались согнутыми до первых слов государя российского.

Молодец. Горжусь. Сам Петр спросил. А ведь за троном, за натянутым полотном, больше похожем на ширму, сидит дьяк и подсказывает, что и как делать, что говорить.

И я был рад за своего ученика, горжусь им, так как подсказки пока сильно запаздывали, государь сам реагировал. Недаром я настоял на том, чтобы пригласить знающего протоколы при дворе дьяка. Государь урок усвоил.

Пётр Алексеевич явно волновался, я, словно чувствовал удары его сердца, настолько уже изучил своего ученика. Однако тот, кто с государем не проводит хотя бы несколько часов в день, вряд ли способен распознать эмоции, что бушуют внутри подростка, которого Господь то ли наградил правом царствовать, то ли этим же правом наказал.

— Император Священной Римской империи, достойнейший Леопольд, из славной фамилии Габсбургов, чувствует себя хорошо и вместе со мной прислал пожелания тебе, царь Московский, быть здоровым и достойно управлять державой твоей, — отвечал австрийский посол. – Император желал бы укрепить наш союз против Османского султаната.

Помощник имперского посла, Бернард Таннер, скривился от таких слов. А ведь мог чех графа своего поднатаскать по матчасти. Уже то, что государя назвал царём Московским, а не всея Руси, уже это может сломать конструкцию вероятных переговоров.

Впрочем, я допускаю то, что и среди русских дипломатов вряд ли найдётся абсолютный знаток правил и этикета, который бытует при дворе того самого императора Леопольда. И всё же титулатуру нужно знать. Это база.

— Мой король также шлёт пожелания своему венценосному брату и желает ему долгих лет царствования, — на польском языке, хотя неплохо владел и русским, говорил польский посол Ян Казимир Сапега. — Славный король Речи Посполитой Ян Собесский пребывает в нетерпении, когда между нашими странами установится прочный мир. И когда русский царь подтвердит все ранее взятые обязательства. Смоленск и Киев ждут наших решений.

А вот это уже было началом переговоров, причём, со стороны польского посла, даже в какой-то мере грубым началом.

Конечно же, камнем преткновения остаются Смоленск и Киев. Для поляков, естественно. Для России этот вопрос не должен быть вообще затронут. Наши это города, а русская держава территориями не торгует. Точка!

Вот только ляхи считают иначе. Для них, пусть было подписано перемирие и тем самым фактически война между Речью Посполитой и Россией закончилась, но договора нет. Значит, можно обнулять русские победы. Судя по всему, поляки решили сыграть в разменную монету: притянули за уши вопрос Смоленска, который, по сути, и не стоит, чтобы забрать себе Киев.

Пётр Алексеевич стал елозить по трону, чем вызвал гневный взгляд со стороны Матвеева. А я знал, чего стоит государю усидеть в такой ситуации на месте. Когда Пётр нервничает, он предпочитает ходить, если даже не бегать.

Я, к примеру, уже с этим практически смирился. Если у царя не получается решить какой-то пример, или какой-то вопрос поставил его в недоумение, и он не знает чёткого ответа, то вскакивает из-за парты и начинает расхаживать туда-сюда.

Попытки удержать в этом случае Петра Алексеевича приводят только к тому, что в его голове и вовсе происходит какой-то коллапс. Сидя он на сложные вопросы отвечать не может. Так что приходится регламентировать его проходки от угла к углу, но тем самым добиваться глубоких мыслительных процессов в голове Петра Алексеевича. Но сейчас ходить из угла в угол нельзя.

— Слова твои требуют разговора, — подсказывал дьяк из-за ширмы.

Но… Петр проявлял своенравство.

— Я рад, что мой славный брат Ян столь печётся о судьбе исконно русских городов Киева и Смоленска. Меня также беспокоит, чтобы всё было по наряду в Белой Руси и в городах русских, коими управляет нынче брат мой, польский король, — выдал ошеломляющую речь Пётр Алексеевич.

Даже мне, настроившемуся выглядеть серьёзно и не показывать никаких эмоций, сложно было сдержать своё удивление. Что называется, научил на свою голову. Впрочем, ничего страшного Пётр и не сказал. Слова посла, который нынче в гостях и должен вести себя более скромно, звучали не менее вызывающе.

Ян Казимир Сапега опешил. Но лишь только поклонился и сделал два шага назад. Действительно, протокол предписывал обменяться лишь только словами приветствия, и больше на сегодня никаких разговоров быть не должно.

Потом подарки, причем ничего существенного. И буквально минут через десять вся делегация отправилась на банкет, пир приветственный. Тоже своего рода традиция, когда государь из своих рук подносит чашу с вином или другим напитком и предлагает послам, словно бы «выпить с дороги».

Хотя эти самые послы уже как два часа пировали в бывшей усадьбе Матвеева. Но, судя по всему, к хмельному сильно не прикладывались. Выглядели свежо и решительно.

Пришлось переместиться в трапезную и на голодный желудок (а не ел я уже часов восемь) наблюдать, как иные пьют, да и закусывают.

Понятно, что и подобное мероприятие также запротоколировано. Есть стол, где сидят, будто бы бедные родственники, послы; за соседним столом, но возвышающемся на не менее, чем метр, восседает русский государь.

К послам же подходят различные бояре, чтобы высказать своё уважение. Они с разрешительных кивков Петра Алексеевича, прикладываются к рейнскому вину.

Моя задача, как и Горы, — стоять рядом с государем по обе руки, да охранять его. И несмотря на то, что вроде бы опасности для царя сейчас никакой нет, я чётко отслеживал каждое действие: где находятся руки послов, чтобы среагировать вовремя.

Нет, я не ожидал опасности. Но если уж быть телохранителем государя, то нужно отрабатывать так, будто бы в любой момент охраняемому лицу грозит опасность. Как минимум — это тренировка бдительности.

И вот Горе она бы не помешала. Стоит и смотрит в никуда, иногда искоса посматривая на те блюда, которые подносят к столу государя, но буквально минут через пять уносят обратно, или же ставят на стол, где заседают бояре.

Я сбился со счёта, какая уже происходит смена блюд. Складывается ощущение, что еду приносят только для того, чтобы на неё посмотрели. И по правилам поведения Пётр сейчас не должен есть. Может позволить себе только какой-нибудь небольшой ломтик мяса, но его рот должен быть всегда свободен и готов повелевать и отвечать.

В прошлой жизни мне довелось присутствовать на официальных мероприятиях у некоторых представителей правящих элит в африканских странах. И тогда мне казалось, что слишком много церемониала, когда можно было бы просто сесть и поговорить по-человечески.

Мне не с чем было больше сравнивать и все те приёмы, на которых мне довелось побывать, сейчас кажутся вульгарной пьянкой где-нибудь в подворотне в сравнении с аристократическим ужином.

Ничего существенного не произносили, все предметные переговоры отложены на потом. Так что я и вовсе не понимал, зачем вот всё это.

И, кстати, это самое «потом» может быть и через неделю, и через месяц. Ну уж точно не на следующий день. Так что я рассчитывал, исходя из того, что уже увидел и понял при представлении послов, поговорить и дать несколько рекомендаций Петру Алексеевичу.

По мне, так нужно более жёстко начинать вести переговоры. Причём сразу отметить, что Россия способна и готова оказать существенную поддержку и помощь империи в случае активизации боевых действий против Османской империи. За Киев и чтобы прогнуть поляков, помощь, а на самом деле решение собственных задач, должна состоятся.

Пусть бы австрийцы заглотнули наживку, подумав о том, что Речь Посполитая у них и так в союзниках, а вот заполучить Россию, и полноценно, как говориться «воевать на все деньги» — это жирный куш. Кроме того, если австрийский посол кажется мне образованным, но крайне неопытным, то вот его помощник, Таннер, должен был многое приметить.

По крайней мере, когда карета с послами проезжала мимо Спасских ворот, где стояли по стойке «смирно» стрельцы моего полка, да ещё и с облегчёнными фузеями с примкнутым штыком. В мутноватом свете я чётко видел именно лицо Таннера, который пристально рассматривал русскую гвардию.

Да, именно гвардию. Как бы ни назывались сейчас все подразделения, которыми я командую, они уже по факту стали гвардией. И нужно было бы намекнуть, чтобы их обозвали как-нибудь «царскими стрельцами», «государевой сторожей» или иначе, но выделили бы из общей массы стрелецкого войска.

Только ближе к полуночи я вернулся домой. Была возможность переночевать в Кремле или в своей усадьбе, бывшей Хованского, но захотелось в отчий дом. Уюта, теплоты, еды нормальной, наконец. Все это я мог бы получить и в своей усадьбе. Аннушка окружила заботой и даже готовить стала лучше. Но Преображенское, пусть и близко, но не настолько, чтобы я туда мчался в ночи, тем более, что до усадьбы еще нужно было проехать.

Возможно, я словно бы чувствовав что-то, несмотря на усталость, понукал Буяна более резво идти, переводя коня на рысь. Ехал не один, в сопровождении сразу двух десятков бойцов. Так что прохожим, будь они в такое время на улицах Москвы, могло показаться, что что-то случилось. Суровые лица бойцов, больше из-за усталости, говорили о решительности моего отряда. Хотя, скорее они решительно съели бы мяса с кашей и еще более решительно легли спать. День утомил в конец.

Отчий дом несколько преобразился. Степан выкупил соседние строения и теперь собирался, не без моей финансовой помощи, строить забор, перестраивать дом в терем с первым каменным этажом. Получалась целая усадьба, да и не самая бедная.

Ну да, можем себе позволить, значит, делаем. Я же не ворую, так, чтобы исключительно для себя. Да и вообще не ворую! Может, только несколько не так распределяю средства, как того от меня ждут. Ну и продвигаю Стрелецкую корпорацию, используя свой административный ресурс.

— Егор, любы мой! — чуть ли не под коня бросилась Анна, когда я въезжал на территорию двора перед отчим домом.

— Прр! — издал я звук, резко натягивая поводья. — Что ж ты под копыта лезешь? Почему здесь, отчего зареванная?

Я тут же спешился, передал уздцы подскочившему стрельцу, обнял Анну.

— Они... они... он... — всхлипывала Аннушка. — Игнат умирает, они избили его. Не ведаю, как он.

— Кто? Что произошло? — решительно спросил я, отстраняясь от Анны и уже намереваясь отдавать приказ на поиск виновного.

— Патриарх, — ошарашила меня Анна.

Мой боевой запал несколько угас. Это же каким же глупцом нужно быть, чтобы сейчас взять бойцов и ехать громить Патриаршее подворье? Или не громить? Мало ли… Свечек много, горящих материалов еще больше…

— Рассказывай всё по порядку! — сказал я, приобнял Анну, направляя её в дом. – Что с Игнатом.

— Архип, тот, патриарший, бил Игната. Он дверь прикрывал, мне убежать позволил.

— Мирон, – обратился я к одному из десятников. – Полдесятка отправь на Кукуй. Лекаря Петросона взять и доставить в усадьбу. Пять окладов лекарю посули. И стрельцам за труды по два рубля дам.

Тут же нашлись и добровольцы. Через полминуты они уже умчались исполнять приказ, или скорее просьбу.

На крыльце уже стояла матушка в накинутой на ночную рубаху шубе. Явно спала, услышала крик, тут же вышла. Сейчас ещё и братья появятся, да сестрица.

— По здорову ли, матушка? — подойдя к крыльцу, я поклонился в пояс.

— Я-то по здорову... А вот ты, коли неразумно поведёшь себя, так сгинешь. Не сметь и думать о том, как бы на патриарха косо взирать! — мама была в своём репертуаре и всё пыталась меня прогнуть.

На слова матери я не ответил. Ее это работа – меня оберегать, даже если мне это и не нужно. Хотелось бы быстрее в дом зайти и найти в своём тайнике, под двенадцатой половицей в комнате, которая была моей, нужные бумаги.

— Спаси Христос, матушка, что приютила Анну! — сказал я, ещё раз поклонившись.

— Куда же я денусь, коли ты её из своего сердца никак не выпускаешь? — сказала мама.

Вот сейчас я почувствовал материнскую любовь. Да и смирение. Так-то лучше. Действительно, я настолько прикипел к Анне, что она стала неотъемлемой частью моей жизни. Зря я жду уже и ненужного одобрения со стороны моего потенциального ногайского тестя. Ведь даже не будет его — всё равно женюсь на Аннушке. Тем более, что...

— Ты, матушка, ведать должна, что Анна не праздна, — сказал я.

— Ох, Матерь Божия, Пресвятая Богородица! Грех-то какой! — всплеснула руками матушка.

— Счастье-то! Племянник у меня будет али племянница, — на крыльцо выбежала сестрица Марфа, опережая Степана и отталкивая его в сторону. — Но как же без венчания-то?

Марфа прижала ладонь ко рту и смотрела то на меня, то на Анну с испугом.

— Матушка, обвенчаемся мы. Вот в Преображенское вернусь, да сговорюсь с отцом Иоанном, — сказал я.

Анна посмотрела мне в глаза и, словно бы замёрзший котёнок, попыталась зарыться в кафтане, прижалась, спрятав лицо у меня на плече.

— Пусть будет так. Но ты ведаешь, что для... — сказала матушка, распахнув объятия. — Иди уже, Аннушка. Непутёвая ты, да наша будешь, Стрельчина.

После таких слов про непутевую, как бы не особо хочется идти обниматься, но Анна всё-таки, пусть и нерешительно, но позволила обнять себя и троекратно поцеловать.

— Пошли в мои покои! — после всего этого действа я решительно взял Анну за руку и повёл к себе.

Матушка всегда оставляла одну просторную комнату, куда никто не селился и куда никто не заходил, по крайней мере, так мне обещали.

Как только мы зашли в комнату, я, может и неправильно поступил, так как нужно было обнять, поговорить с Анной, но только лишь повелел:

— Рассказывай, что произошло вообще, и что с Игнатом.

Она начала рассказывать, а я отсчитал нужную половицу и начал её вскрывать при помощи даги, кинжал, который неизменно с собой ношу вместе со шпагой.

— Приехал владыка... — рассказывала Анна.

Я уже перебирал бумаги. Конечно же, тот компромат, который я имел на патриарха, должен был храниться в нескольких экземплярах и по разным местам. Ну не глупец же я, чтобы такой ценный груз потерять. А если пожар, которые случаются очень часто? Или мыши погрызут.

Игнат нашёл двух дьяков, причём, старообрядцев, кто умел не просто писать, а даже и копировать почерки. И я приложил свою руку при компиляции наиболее крамольных и опасных писем. Понятно, что сам патриарх не писал письма, так как разные почерки использованы. Даже если бы он увидел письма, то и не факт, что понял бы, что это подделка. И печать его сделана мастерски. Да и кто будет проводить экспертизу?

Одна пачка бумаг хранилась в Преображенском, и, мало того, об этом стало известно Иннокентию. Я намекал сам на это. Вторая — в усадьбе, ну а оригиналы — здесь, в отчем доме. И об этом не знал никто, кроме меня.

— Так что известно про Игната? — спросил я, когда Анна углубилась в рассказ о том, как она блуждала по Соколиному лесу в сопровождении Никиты.

Да, переживания почти что жены важны. Можно было бы послушать о её страхах, о том, что «кто-то, может, и кабан, шевелился в кустах». Однако важнее другое, что я должен сделать, чтобы подобного не повторилось впредь.

Бодаться на равных с патриархом я не смогу. Разные политические весовые категории. Но его действия, стремление даже деканонизировать некоторых почитаемых святых, вызывают неудовольствие и у верхушки церкви. Слишком жёстко ведёт себя Иоаким. И боярство, которое так или иначе, но прикармливает некоторых церковников, недовольно.

Боярская Дума сейчас достаточно прогрессивная. С ними можно кашу сварить. А вот патриарх – главная причина невозможности глубоких реформ.

— После прибыл посыльный от Прохора... Игната сильно побили. Но патриарх уехал, когда понял, что я сбежала, — продолжала свой рассказ Анна.

Анна не знала наверняка, но я был уверен, что патриарх хотел через неё мне навредить. В монастырь запечь? Скорее всего. А там уже – всё, вотчина владыки, куда мне сложно было бы добраться. Ну не штурмом же брать обитель!

— Ну же! Будет расстраиваться, — усмехнувшись, сказал я, расправляя руки для объятий. — Иди ко мне!

Анна мучительно улыбнулась, переживает за Игната, но подошла. Я стал целовать почти что жену. Нежно, насколько только мог.

— Моя! — сказал я, крепко прижимая к себе, но спохватился. — Прости, всё хорошо?

— Дитю навредить не должен, — неуверенно отвечала Анна. — Да и брюхо не растёт пока.

— Брюхо? Нет, это животик, — сказал я, обнимая любимую женщину уже аккуратно.

И вот что я за человек, если в такие умилительные минуты думаю о мести? Как сочетается любовь и радость с тем, что я откровенно желаю смерти человеку? Да пусть бы и не физической. Но если Иоаким лишится сана — это его убьёт как политика. А что уже будет делать безродный человечишка, когда перестанет быть вторым государем? Это никого волновать не будет.

— Снедать желаешь? Али удалось подчиваться с царского стола? — спросила Анна.

В животе так забурлило, чуть ли не до боли. Есть хотелось, даже очень. Возникли мысленные образы всех тех блюд, которые мне сегодня довелось увидеть в Кремле. Слюновыделение началось непроизвольно.

— Про Игната не беспокойся. Я нынче же отправил к нему справного лекаря из немцев. Будет на то воля Господня — выздоровеет. И ни о чём более не беспокойся. Когда повенчаемся, то и вовсе будешь мужней женой, никто не посмеет тебя тронуть, — сказал я, улыбнулся. — Матушка разгневается, если ты меня кормить будешь. Так что можешь только ей сказать, что я желал бы поесть, да и стрельцов, что со мной, также накормить нужно.

Анна тут же выскочила за дверь, направляясь к своей свекрови. Я сел на лавку... Пора бы и стулья закупать, к ним я как-то больше привык. Или...

В голову пришла завиральная идея. А почему бы не открыть мебельную фабрику? Плотники на Руси весьма умелые, да и для многих отпрысков стрельцов, кто не пойдёт на государеву службу, работа найдётся.

Как устроен диван и что можно набить в седалище стула, я и без поролона знаю. Нет же великой тайны в том, как стулья и другая мебель делается. А на неё уже сейчас в Москве большой спрос может быть. А когда начнётся повальное увлечение всем европейским, то и одной фабрики не хватит, чтобы удовлетворить нарастающий спрос.

Даешь шкафы-купе с зеркалами в полный рост! Ну и по стоимости обеспечения роты гренадеров.

Так что эту идею нужно будет обязательно хорошенько обдумать, посоветоваться с Никонором. Дай Бог, чтобы смог посоветоваться ещё и с Игнатом.

А вот что касается патриарха... А не пора ли всему миру и всем церковникам узнать, что Иоаким общался с турецким султаном и продал ему же свою рясу константинопольским патриархом? Что скажут православные архиепископы, если узнают о том, что их руководство занимается непотребными делами? Сдать православие османскому султану, тому, кто угнетает православных людей?

В дверь вошла Анна.

— Что-то быстро ты справилась! — удивился я.

— Токмо до матушки я и не добралась. Гости до тебя прибыли, — растерянно сказала Аннушка.

— Не томи! Кто тебя так напугал? — подобрался я, встал с лавки.

— Отец Иннокентий, подручный патриарха, тебя спрашивает, — всё ещё удивлённым голосом сказала моя будущая жена.

И было чему удивиться.

— Здесь оставайся! — сказал я и решительно направился на выход.

Глава 4

Москва

11 сентября 1682 года

Иннокентий стоял на пороге моего отчего дома и ловил на себе максимальное количество, в соответствии с числом проживающих здесь людей, крайне негативных взглядов. Пусть с патриархом матушка запрещала мне ссориться, но было видно, что человека, которого все знают, как порученца владыки, готовы прямо сейчас голыми руками рвать.

И это было даже приятно. Мама, как бы она не старалась продавить свою повестку, готова была, как та тигрица, защищать своих котят. И не важно, что котятки выросли и уже сами нарастили и прочные клыки и острые когти.

— Не ласково встречают тебя, Иннокентий, — констатировал я, усмехаясь.

Собравшиеся в целом были в курсе произошедшего, Анна успела рассказать, а люди в усадьбе обсудить. Даже стрельцы моего сопровождения нахмурились и были готовы действовать. Десятник даже направил разъезд, чтобы прошерстили соседние улицы на предмет бойцов. Сперва и не верилось в то, что подручный Иоакима пришел один. Да еще и тайком, за полночь, как вор какой. Правда инкогнито провалилось.

Иннокентий держался смело, уверенно, и мне было даже очень интересно, зачем он ко мне пожаловал. Было предположение, что не просто угрожать или же требовать полной покорности перед патриархом. Начал играть собственную партию?

— Мне говорить с тобой потребно, Егор Иванович, — строго и надменно сказал священник.

Хотя, вроде бы и прихода у Иннокентия нет, и не видел я ни одной службы, которую бы он проводил. Так что, скорее, это был чиновник в рясе, чем духовник.

— Пойдем, поговорим, — сказал я и указал рукой направление к своей комнате.

Эмоции требовали от меня более решительных действий в отношении Иннокентия. В какой-то момент я даже порывался взять плётку и отхлестать его прямо здесь, во дворе усадьбы, на глазах у людей. Удерживало лишь то, что не только на меня гнев патриарший упадёт, но и на всю мою семью, которая не факт, что сможет отбиться.

Все же без моего статуса Стрельчины еще не величина. Поэтому, в том числе, матушка и спешит женить брата Степана, да выдать замуж Марфу. Нужно заручаться поддержкой новых родственников, пока Стрельчины еще в почете. Так думает матушка, видимо, не веря до конца, что мой статус вполне устойчивый.

Иннокентий шел с высокоподнятым подбородком. Был бы он нерясе священника, а в польском платье, вот такой надменный вид более всего подходил бы. Нахватался в Литве повадок шляхетских.

Ну или это был вид человека, который хотел бы сразу говорить с позиции силы. Так что поговорим. А уже после, по результату разговора, можно будет думать — или плетьми отхлестать гостя, или же пирогами да пряниками угостить.

— Ну, с чем пожаловал? — спросил я, когда мы зашли в мою комнату, и я закрыл дверь на засов.

Я указал рукой на лавку. Неподалёку от гостя присел и сам.

— Зело гневается владыка на тебя, — говорил Иннокентий, изучающим взглядом следя за моей реакцией.

Я же и бровью не повёл. Ну гневается, и что? Но я понимал, что переговорщик прежде всего анализирует мое отношение на новость. Нет, пиетета перед патриархом не имею.

— Смотрю я, ты церкви даже не боишься. Не думаешь, что патриарх тебя отлучит? – удивленно спрашивал Иннокентий.

Эта угроза была серьёзной. Если подобное произойдёт, то насколько бы прогрессивными силами ни были все бояре, что сейчас имеют власть, сколько бы не истерил и не желал вернуть меня государь Пётр Алексеевич, всё едино: я лишился бы как минимум должности наставника царя.

Нельзя, чтобы православного государя обучал нехристь или еретик. И в этом мне даже не поможет ни Матвеев, ни Ромодановский, ни кто-либо другой. Напротив, они тут же покажут себя верными прихожанами и всячески, даже на всякий случай, открестятся от меня. Ведь пока еще не стоят между нами ни деньги, ни серьезные договоренности, которые нельзя было бы нарушать.

— Это то самое злое, что может сделать мне патриарх, — спокойным голосом согласился я. – Но, нет… Не боюсь. Теперь, так и точно. Нечего посягать на мою жену, моих людей.

Зачем же отрицать очевидное. Но и нельзя прогибаться и показывать, что меня это очень сильно волнует.

— А не еретик ли ты, случаем? — спросил Иннокентий.

— Ты бы этот вопрос задал себе перед зеркалом, — усмехнулся я.

Мой гость было дело встрепенулся, захотел сказать что-то эмоциональное, но взял себя в руки.

— Я православный и служу православному патриарху, — сказал он.

У меня не было конкретных данных, что Иннокентий мог быть униатом или даже временно принимать католицизм. Однако ситуацию с образованием православных священников в Речи Посполитой я знал достаточно, чтобы предполагать.

Конечно, можно было бы выучиться в одной из православных братских школ, которые есть и в Киеве, и в Чернигове. Но даже этого образования недостаточно для того, чтобы после стать на некоторое время преподавателем в Киево-Могилянской коллегии.

Священникам-православным, чтобы получить более-менее образование, необходимо было объявлять себя униатами, чтобы поступать в разные учебные заведения Речи Посполитой. А говорить о том, что Иннокентий не образован, нельзя. Напротив, очень даже. И мог бы, по моему мнению, возглавить, например, духовную кафедру в университете, когда таковой будет.

И это было удивительным, что патриарх Иоаким, будучи таким яростным борцом со всем проявлением латинянского, держит человека, которого можно было бы предположить, как минимум, в однократном предательстве веры. Видимо, у нашего Владыки не весь разум поглощён неистовым желанием искоренить старообрядчество и латинянство. Есть в его голове какое-то рациональное зерно, раз держит столь беспринципного исполнителя, которым, несомненно, является Иннокентий.

— Ты мне скажи, отче, с чего так резко начал действия свои патриарх? Не от того ли, что бумаги у него оказались? — я решил переводить разговор уже в более предметное русло. – Ты же их и взял. Ну некому более.

Иначе сейчас польются взаимные обвинения, мы рассоримся, я выгоню Иннокентия из дома. И тогда не пойму, чего же он вообще хотел.

— Вот, — священник достал из своей небольшой сумочки маленькую книженцию. — Владыка в знак примирения шлёт тебе сей молитвенник подорожный. Полистай его, да почитай. Молитвы там собраны самые угодные Господу Богу.

Иннокентий передал мне книжечку, которая помещалась в ладони. Можно было сказать, что это произведение искусства: кожаный, четыре разных цветов камня приторочены к обложке. По центру был втиснут в кожу и обшит серебряный крестик.

И что-то было неладно в том, что мне передают. Кто пошёл на примирение? Патриарх? Да если он действительно сжёг те самые письма, один из дубликатов их, то будет считать, что теперь я для него лишь только раб, букашка, которую он, государь и патриарх, может раздавить одной левой. А когда подобное соотношение сил — на примирение не идут.

— Что от меня хочет патриарх? — напрямую спросил я.

— А ты не хочешь спросить, чего я от тебя желаю заполучить? — удивил меня вопросом Иннокентий.

— А у тебя есть воля супротив Патриарха? — продолжил я обмениваться вопросами.

Вот тут Иннокентий промолчал, чем ещё больше меня удивил. Логично было, если бы он сейчас сказал, что воли супротив патриарха не имеет. А если промолчал, то демонстрирует мне, что я не так уж и с врагом разговариваю, возможно, даже с союзником.

И тогда объясняется, почему Иннокентий пришёл, почему он один, да ещё и так глубоко ночью.

— Бумаги те… Это же не в единственном числе они были? И писанные рукой патриарха у тебя остаются? — сказал Иннокентий.

— С чего бы мне отвечать? Не помню, чтобы в друзьях мы с тобой были. Часто ты рыскал, как тот пёс, всё вынюхивал, чему я государя научаю, что сам говорю, как часто в церковь хожу… А потом и на кражу пошёл… — усмехался я, уже догадавшись, что именно Иннокентий и украл копии документов.

— Может так быть, что друзьями нам не суждено статься. Но я был бы для тебя союзником. Тут же главное – мне сохранить положение свое. Я знаю, что ты всегда в запасе имеешь мысли. Но не думай, что я не увидел, что и бумага была иная на этих документах, и скоропись была не моя. А это я чаще всего писал под диктовку патриаршую, – сказал Иннокентий и вновь, уже в который раз, посмотрел на книженцию.

Я не крутил в руках молитвенник. Отложил его в сторону. И, похоже, правильно сделал.

Между тем, прозвучали явно откровения. Да такие, что мой собеседник мог бы сильно поплатиться и за половину сказанного. Мне просто необходимо взять некоторую паузу на осмысление сказанного. Иннокентий шёл против патриарха.

Да, он может отказаться от своих слов и сказать, что я выдумываю. Всё-таки свидетелей этим признаниям, кроме меня, нет никого. А я, судя по всему, лицо заинтересованное, так что мог бы и выдумать небылицы. И всё равно признания выглядели слишком уж откровенными.

— Да, у меня есть бумаги. Если ты помнишь, отче, то я намекал тебе, где могу хранить те крамольные листы, что из патриарха делают предателя Отечества нашего и Церкви, – через некоторое время сказал я.

— Если и далее пособишь мне, что я буду подле государя духовником его, али твоим духовником, но с возможностью быть рядом с Петром Алексеевичем, то я помогу тебе, — сказал Иннокентий.

Я немного успокоился. Когда есть понимание мотивов, которые двигают человеком, даже если они низменные, уже можно предполагать и поступки, и мысли человека. Немного стало понятно, чего добивается гость.

— Ты должен понимать, отче, что не всё и не всегда зависит только лишь от моей воли. Но что в силах моих — всё сделаю, — сказал я.

В свою очередь Иннокентий смотрел с некоторым недоверием. У меня нет причин считать его глупым человеком. И, судя по тому, что он уже сделал, приближённый к патриарху человек начал свою игру.

Более того…

— А ведь это я могу тебя, отец Иннокентий, обвинить во всём том, что произошло. Что моего человека избили и жену мою будущую напугали, — сказал я. – Заступится за тебя патриарх? Тем более, когда узнает, что бумаги у меня.

А потом мы начали играть в гляделки, стремясь взглядами один другого покорить. Так себе игра, без явного превосходства кого-то. Вместе с тем Иннокентий, видимо, окончательно убедился в том, что перед Церковью или церковниками, я не имею страха. Разговариваю с ним как равный, а, порой, и несколько свысока.

— И как ты, некогда предавший православную веру во имя науки, можешь служить такому человеку, как Иоаким, — сказал я, несколько рискуя.

А что, если Иннокентий не из тех, кто ради науки способен предать веру и назваться будь то униатом или даже католиком? Однако я уже неоднократно замечал некоторую разницу и в общении, и в разговоре, построении фраз, когда общался с Иннокентием и с другими священниками. Да и латынь нередко он употреблял.

Игнат тоже говорил, что были слухи о предателе. Так что я, конечно, блефовал, но и для блефа были некоторые обстоятельства и предпосылки.

И оказался прав. Конечно, Иннокентий захотел сделать хорошую мину при плохой игре, но эмоции его выдали. Он откровенно боялся того, что некоторые факты его биографии всплывут.

— Смею заметить, что если со мной или с моими близкими что-то случится, то много новостей узнают люди и о тебе, и о патриархе. Я позаботился уже об этом, — сказал я, рассматривая книжку.

Ведь явно Иннокентий пришёл не мириться со мной, а попробовать сторговаться, на случай, если именно я буду одерживать верх в этом противостоянии. Причём явно он желает оставаться в стороне и заполучить при любых раскладах выгоды.

Хитро. И подобный подход ещё больше убеждал меня в том, что как бы не у иезуитов учился этот человек. Уж в любом случае каких-то легатов орден иезуитов должен на Русь поставлять, чтобы видеть, что здесь происходит.

— Отдай молитвенник. Я тебе куда как более справный подарю, — сказал Иннокентий.

Он потянулся за книжкой, но я взял ее в руки. Иннокентий попытался выхватить у меня из рук маленькую подорожную книжицу. Я резко руку одёрнул, не давая книгу Иннокентию. Стал внимательно её рассматривать, но не открывать. Руками держал именно там, где ранее держал книжку и сам священник.

— Пришёл отравить меня? — холодным голосом спросил я.

Иннокентий было дело дёрнулся в сторону двери.

— Сидеть! — громко выкрикнул я.

После подошёл к двери, засунул ключ в новомодный врезной замок, прокрутил, ключ положил в карман. В новомодный, к слову, карман. Прогрессорство от меня уже идёт и в таких мелочах.

— Итак, ты пришёл меня убивать. Яд, скорей всего, будет медленного действия, чтобы не подставляться. Но книжица… Ты готов сделать так, чтобы все, кто её откроет, заболели и умерли? Что внутри книжки — яд, или болезни какие? — спрашивал я. — Чем себе купишь жизнь? Или я намерен убивать тебя, накормив страницами молитвенника.

— Внутри книги оспенные споры, размазанные меж страницами, — признался Иннокентий. – Мне есть чем выторгова…

— Хух, — моя рука тут же взметнулась, и передними костяшками кулака я ударил в ухо этого убийцу.

Иннокентий свалился под стол и тут же застонал от боли. Удар в ухо редко когда отправляет человека в нокаут, между тем, это очень чувствительное место, и боль не оставит равнодушным. А еще ухо будет торчать несколько дней. Но этот недуг можно спрятать при желании.

— Ты собирался убить мою семью, заразить меня, а через меня всех моих близких и родных… Я не знаю, чем ты можешь спасти свою жизнь. Небольшой шаг к этому ты сделал тогда, когда всё-таки решил забрать книжку обратно. Но этого мало, — говорил я, возвышаясь над лежащим на полу Иннокентием.

На самом деле, я уже взял себя в руки и скорее играл роль такого-этакого злого и решительного. То, что Иннокентий решил встать на мою сторону или просто отойти в сторонку, не мешая моей драке с человеком, который не по праву носит патриарший сан, в некоторой степени спасает его. Правда есть и другие обстоятельства. Вплоть до того, что я даже не хочу выпускать болезни наружу, тут же решил спалить молитвенник.

Но мне позарез нужен человек рядом с патриархом.

— Ты убьёшь патриарха для меня? И тогда я сделаю всё, чтобы ты занял достойное место рядом с государем, — сказал я.

Ответ меня удивил.

— Грех на душу более брать не буду, — решительно и жёстко отвечал Иннокентий, облокачиваясь на стол и пытаясь приподняться, но, судя по всему, его несколько вело.

— Разве у тебя есть выбор? Ты сам решил меня убить или патриарх приказал? — спрашивал я уже спокойным тоном, как будто бы ничего только что и не произошло.

— Владыка такие приказы не отдаёт. Он лишь говорит, что есть нужда решить вопрос и благословляет на решение. А уже как именно, то моя забота, — откровенно признавался Иннокентий. — Ты же собираешься сделать так, чтобы о письмах узнали все, и бояре, и архиепископы с епископами?

— Да, — ответил я, подумав. — И ты мне в этом поможешь.

— Хочешь добавить к тем письмам ещё другие? — догадался Иннокентий. – Это одно из того, чем я могу тебе помочь. Но я буду все отрицать, если что.

Я лишь согласительно кивнул головой. Да, если мне попался в руки тот, кто эти письма в основном писал под диктовку, то зачем же мне менять руку, чтобы подражать письмам, когда можно написать практически оригиналы.

— Владыка убил игуменью Меланью, — неожиданно для меня сказал Иннокентий. — Много грехов я сотворил под властью владыки. Но напрямую лиц, наделённых саном, невест Христовых, не убивал.

— А убивать мирян — это уже не грех? — с ухмылкой заметил я.

Но эта информация была более чем полезна. Нужно обязательно распространить её пока что среди бояр. Как бы бунта не произошло в Москве, если москвичи узнают, что патриарх своим посохом убил старушку из Новодевичьего монастыря. Между прочим, очень статусную старушку.

Уже поднеся книжицу к свечи, я передумал. Можно будет кое-что сыграть.

— Эту книжицу ты должен передать патриарху, если он о ней не знает.

— Но…

— И тогда именно ты выступишь тем, кто разоблачит патриарха. Я закрою твоё предательство веры. Ты же искренне православный? — и всё же я посчитал, что щадить Иннокентия не следует.

— Я не пойду супротив патриарха, — решительно сказал мой собеседник.

— Пойдёшь, но только лишь тогда, когда против него соберутся иные архиепископы, которые выступят против. И сперва я переговорю с боярами, — решительно сказал я. — И не вздумай бежать. Можешь книжицу эту не передавать патриарху. Но он о ней должен знать.

Ещё были возражения, и ещё были споры. Ещё несколько раз я намеревался уже вновь ударить несговорчивого Иннокентия. Но в итоге сошлись на том, что он прямо выступит против Иоакима только лишь тогда, как уже будет ясно, что против патриарха восстали серьёзные силы.

Бумаги были написаны, оставалось лишь только достать изготовленные подделки печатей, чтобы сделать оттиск на воске.

— Как только ты станешь служить против патриарха, именем государя тебе будет представлена охрана из моих верных людей, которые защитят тебя, — сказал я, а потом подумал…

А почему бы и нет?

— Нынче же ты соглашаешься, и мы едем венчаться в Преображенское. Мы — это я и Анна. Венчание будет тайным, виной же тайны ты. Из-за тебя, чтобы не подставлять перед патриархом, — сказал я, получил согласие от Иннокентия, пошёл обрадовать своих родственников.

— Собирайтесь все! Едем в Преображенское, — безапелляционно сказал я, когда вышел в трапезную дома, где было всё семейство, да ещё и Никодим пришёл. — Новости о здоровье Игната есть?

— Нет, — ответила Аннушка.

— Все будет хорошо. Если бы он помер, то уже прискакали и сообщили, – несколько лукавил я.

Не успели бы туда и обратно обернуться. Но лучше успокоить Анну.

— С чего нам ехать в ночь? — строго спросила матушка.

— Мы с Анной венчаться будем, — сказал я, всматриваясь в глаза своей будущей жены.

Кареокая тут же принялась лить слезы. Но было видно, и по тому, как она в это время улыбалась, что слёзы эти — счастья.

— Я должен был это сделать ещё два месяца назад, если не раньше, — сказал я.

— Ох уж… То хозяина хоронили в бегах, тот венчаешься в бегах… Не по-людски всё это, — осуждающе покачала головой мама.

— Не по-людски будет, когда Анна невенчанная дитё родит. Всё иное — по-людски. И если надо, матушка, то можете созывать пир на весь мир. Но так можно скрыть, что Анна под сердцем дите, в грехе зачатое, носит. Вот тогда все по-людски. А пир? Да сколь угодно можно созывать. Но после венчания, — сказал я.

Казалось, что мать больше всего заботило то, как бы это отпраздновать, сколько людей созвать и как показать, что род наш нынче сильный и богатый. Вот пусть и занимается пиршеством. Это и для меня будет прикрытием, когда буду действовать против патриарха в тёмную. Кто же в дни таких радостей будет заниматься интригами?

Пора бы уже всем узнать, что России нужен другой пастырь, что времена изменились, пришла необходимость немного и сбавить обороты религиозности.

Сейчас я анализировал историю Османской империи, которая, на мой взгляд, могла бы стать величайшей из империй — да таковой и была в определённом отрезке своего времени, — но погасла именно потому, что слишком много было реакционных сил и необходимые реформы вовремя не были введены. У них не оказалось своего Петра Великого, который сломал бы один уклад, создавая совершенно другой, чтобы выжить и возвеличиться.

Так что некоторых реакционных сил нужно бы в России поменьше, иначе ни одна из реформ не будет внедрена полноценно. А ждать покорно смерти Иоакима, ничего не внедряя уже сейчас – это так себе идея.

К рассвету мы были в Преображенское, в церковь. Игнат был жив, но, судя по тому, что не мог встать и быть на венчании, всё равно ему было плохо. Ничего, будет отмщён. И, может, то, что его, по сути, приёмная дочь Анна всё-таки выходит замуж и станет полноценной женой далеко не последнего человека в Русском царстве, поможет в излечении старика.

Еще бы Иннокентий вспомнил последовательность обряда.

Глава 5

Преображенское.

10 сентября 1682 года

— Венчается раба Божия Анна рабу Божию... — басил Иннокентий.

Я стоял, будто бы мальчишка. Волновался, подкашивались ноги. Свеча в руках подрагивала. Не думал, что подобное мероприятие, да ещё такое спонтанное, вызовет бурю эмоций. Принимал решение осознанно, без лишних переживаний. А тут гляди-ка!

Искоса всё посматривал на Анну, будто бы в лишний раз убеждаясь, что сделал правильный выбор. Не встречал я в этом мире более красивую женщину. Уверен, что не смогу подобные эмоции и чувства испытывать рядом с другой.

Она успела обрядиться в красивое платье на русский манер. Это тот случай, когда даже целомудренное, казалось бы, мешковатое платье выглядело совершенным. Головной убор из шелковой красной ленты дополнял какого-то шарма. Или просто я люблю эту женщину и чтобы она не одела, красивее ее нет.

Анна дрожала. Она уставилась в одну точку и, казалось, что не моргала. Застыла, словно бы испуганное изваяние. Ее голова иногда чуть проседала. За пышным платьем не было видно, как подкашивались ноги моей любимой женщины, из-за этого и голова периодически резко опускалась. Любимая женщина? Да, но уже и не только… Жена!

— Будьте же мужем и женой. Помните, что жена — суть есть тень своего мужа. И не будет оного — и тени не станет, — наставлял отец Иннокентий.

Рядом с ним стоял настоятель храма Преображения Господня, а, по сути, небольшой часовенки, поставленной в месте основной дислокации потешных полков, отец Иоанн. Стоял и кивал головой, соглашаясь со всеми словами Иннокентия. Его разбудили сильно за полночь. И понятно, что нарушали каноны, и вообще, так не поступают. Но… Иоанн ничего не сказал. Он открыл храм и вот мы тут. Но венчал Иннокентий.

А этот соловьём заливался. Дорвался до проповеди. Видимо, соскучился на своей тёмной работёнке по службе церковной. Забыл, что прежде – он слуга Божий.

Это я уже потом, когда началось само венчание, понял, что потребовать с Иннокентия, чтобы именно он нас обвенчал, — была отличная идея с двойным дном. Когда патриарх узнает об этом, то вряд ли похвалит своего помощника. А у Иннокентия будет больше мотивации, чтобы не выгораживать владыку. Пока еще владыку…

Впрочем, этот скользкий уж, или даже червь, найдёт возможности и нужные слова, чтобы выкрутиться, выскользнуть.

Мы выходили из церкви, а некоторых так оттуда и выносили. С переломанными рёбрами и со сломанной ногой Игнат всё-таки выжил, был вполне в сознании, но по объективным причинам сам ходить не мог. Но ещё больше он не мог позволить себе пропустить подобное мероприятие, когда его, почти что приёмная дочь, Аннушка, выходит замуж. Так что я своим решением послал пять стрельцов и на носилках Игната привезли.

Было видно, что ему больно, немец-врач, приехавший с ним, не прекращал бурчать, что так нельзя, и что может быть даже и смерть. Но… Бывший шут удивлял своей мужественностью, характером. Нет, ну после меня конечно, того человека, которому я безоговорочно могу доверить свою жену.

Когда мы выходили из церкви, Анна сжимала мою руку так, что я подумывал, что не каждый из моих бойцов обладает подобной силой. А когда у крыльца, чуть ли не силой распихав всех собравшихся, нам перегородила дорогу матушка, мои кости на ладони захрустели, словно бы попав в тески.

— Как-то всё не по-людски! — сказала заплаканная мама. Потом она обратилась к Анне: — Иди ко мне, дочка! И не страшись более меня. Перед Богом ты мне уже дочка.

Мама троекратно расцеловала свою невестку, потом обняла её, меня... расплакалась пуще прежнего, махнула рукой и отошла в сторону. Последовали и другие поздравления. Да, здесь-то и присутствовали только мои близкие родственники. Еще и Никодим, ставший уже почти родственником, Прохор, Игнат. Только лишь взяли одну женщину из царского терема в Преображенском. Так было положено для службы.

— Но всё, друзья, нынче мы к себе! А буде решишься, матушка, пир скликать, так у меня потом спроси. Думаю, что кое-какие знатные гости на тот пир придут, — сказал я, взял свою тень... жену, конечно.

Держась за руки, но уже не так, что нужно было думать о переломе костей, а нежно, мы стремительно отправились в усадьбу. Словно бы боялись что-то не успеть, куда-то опоздать.

Не то чтобы мне очень уж приспичило организовать первую брачную ночь. У нас таких ночей с Анной уже было предостаточно, о чём свидетельствует и её растущий животик.

Невыносимо сильно захотелось остаться наедине. И даже не важно, будет ли между нами физическая близость. Хотелось побыть рядом, поговорить, посмотреть друг другу в глаза. Не скажу, что произошло какое-то значительное перерождение меня, что я ощутил изменения. Нет, но я понял, когда узнал о той опасности, что грозила Анне, насколько же я боялся её потерять.

Так повелось, что мы часто не ценим тех людей, которые рядом с нами, что наполняют нашу жизнь смыслами. Считаем, что это всё норма, так будет всегда. Но вот происходит несчастье, или судьба разделяет, и понимаешь... ты потерял частичку себя. Я терять себя не собираюсь. Так что теперь Анна будет под еще более плотной охраной, когда меня не будет рядом.

Наша первая брачная ночь была такой, словно мы ещё ни разу не были вместе, и что никогда не прикасались к друг другу. Это не была страсть, та, всепоглощающая, основанная на животных инстинктах. Это была любовь. Я словно бы боялся трогать жену, как будто бы она не земная.

Вот дотронусь и… Развеется образ, исчезнет. Но… Я все же рисковый парень. Так что прикоснулся. А когда образ не развеялся, прикоснулся еще и еще…

Я и раньше разделял понятия «заняться сексом» и «заняться любовью». А теперь ещё более отчётливо увидел эту грань и ту стену, которая разделяет, казалось бы, если брать в расчёт лишь только физиологию, одни и те же действия.

Утро наступило тогда, когда уже можно говорить о полноценном дне. Вряд ли был полдень, когда я поднялся с кровати, но близко к этому. Выспаться не получилось, так как легли спать мы с первыми петухами. А эти «будильники» уже орали чуть позже. Все же день убывает, осень.

И сейчас, глядя на мило посапывающую жену, я был ещё больше благодарен Иннокентию и практически простил ему даже покушение на себя. Ведь он нарушил церковные правила. Мы венчались в ночь с четверга на пятницу. Еще и ночью, как воры какие. Да! Мы украли, если только есть где-то склад со счастьем, целый грузовик радости.

Но для меня всё это было только условностями. Словно бы есть штамп в паспорте, а в нашем случае запись в приходской книге, и ладно. Любовь ведь никуда не делась, она была раньше, я сейчас, думаю, что будет в будущем.

— Я нынче же сейчас... Снедать, да? Я нынче же... — лишь только открыла глаза, спохватилась Анна.

— Лежи и отдыхай. А уж про снедь не думай. Поем с царского стола, — улыбнулся я, поцеловал жену.

— Ну как же, я жена и повинна кормить тебя, — искренне удивилась Анна.

Вот интересно, кому мне говорить спасибо, что воспитали будущую жену столь заботливой и в Домострое? Правда, полностью домостроительной моя супруга быть не должна.

— Волю мою хочешь исполнить? То вот тебе она... — я усмехнулся. — Найму для тебя наставника по этикету европейскому, да чтобы он занимался и твоими платьями. На людях показываться будешь пока в тех сарафанах, как обычно, но богатых. И платья европейские чтобы были, и кабы их носила при мне.

— Так там же вот это... — Анна чуть распахнула свою ночную рубашку и показала мне грудь. — Всё напоказ.

Я, было дело только начавший одеваться, тяжело вздохнул и стал раздеваться. Зря она мне продемонстрировала такую красоту. Пришлось задержаться еще на час.

А после, с удвоенной энергией, счастьем и радостью отправился по своим делам.

Перво-наперво я распорядился своим доверенным дьякам начать копировать бумаги патриарха. Как минимум должно быть не менее, чем двадцать копий. Многие получат эти бумаги. Наверное, удивлял писарей, что такое тайное и даже по некоторым соображениям, и преступное дело, поручаю с веселой, может и глупой, улыбкой. Наверное, если бы пришлось, я бы и убивал человека со счастьем на лице.

Тут же отправился на учебные площадки. Тренировки шли полным ходом. Хотя без моего присутствия было ощущение, что слегка подлениваются как офицеры, так и будущие солдаты.

Настроение было не ругать, наоборот, сделать что-то необычное, что-то детское...

— А ну мяч мне давай! — выкрикнул я, забегая на футбольное поле.

Тут же мне сделали пас, неумело, так что пришлось самому возвращаться за улетевшим в сторону мячиком. А потом я показал дриблинг. Обвёл первого, чуть приостановился, мячик катнул себе под ногу — он полетел мимо молодого парня, оббегаю его, бью...

— Гол! — кричу я, будто бы забил его в финале чемпионата мира по футболу.

Радости полный организм. И почему я раньше не женился? Такие эмоции пропускал! Тут бы не стать «свадебным наркоманом», не думать еще жениться. Хотя… можно же отмечать каждый год День Свадьбы.

— Вот как играть нужно, олухи! — закричал Прохор, поставленный мной над Потешным Вторым полком.

Здесь были собраны мальчишки в возрасте от десяти до двенадцати лет. И государь не возражал, если таких, по его мнению, уж сильно малых, будет обучать мой человек.

Сам-то Пётр Алексеевич считал себя уже чуть ли не совершеннолетним. Он занимался, если в коллективе, то только с Первым Потешным полком, куда входили парни тринадцати-пятнадцати лет.

Я ещё немножко посмотрел, как ребята играют в футбол. Плохо. Толпой бегают за мячиком. О том, что можно передавать пас, практически никто и не знает, ноги — крюки, визгу много.

Впрочем, не сказать, что, когда я наказывал и старшим играть в такую игру, то долго и упорно их обучал этому. Не было, когда. И то, что для меня казалось простым, на проверку, не понятно для других, Ничего, еще подучатся.

Между тем я подумал, что командные игры — это всегда хорошо, в том числе и для скрепления коллектива. Так что футбол я уже внедрил. Подумаю, может быть, даже буду внедрять и хоккей. Зима близко!

Всяко подобные подвижные игры полезны для молодого организма, а ещё они укрепляют иммунитет, повышают выносливость. Тут же и ловкость тренируют, и разрабатывают вестибулярный аппарат. Так что одна только польза, если не считать порой ушибленных ног, рук, да и драк. Но, на то есть наставники, командиры, которые должны всё это пресекать. А травмы еще чаще получают отроки и в других местах. Больше всего на полосах препятствий.

В мечтах было в будущем устроить небольшой турнир по футболу среди разных команд, включая ещё и стрелецкие, с каждого полка. Если только стрелецкое войско ещё сохранится к этому времени. В прошлой жизни я футбол любил.

А вообще это не такая уж и утопическая идея – устроить состязания. Соревновательный дух — он сильно повышает мотивацию. А если ещё по итогу положить, например, рублей двадцать победителю... Вот это будет заруба! Куда там советским хокеистам против канадцев!

Недолго понаблюдав, как занимаются бывшие крестьяне, ставшие уже почти что полноценными рекрутами, солдатами, я отправился в хозяйственную часть.

— Ну как, всё ли готово к учениям? — стараясь говорить строго, спрашивал я у пока что сотника Еремея Никитича Кулакова.

Уже настолько хотелось называть иными чинами этих людей, которые начинают обучаться воевать по-другому, что старые названия никак не годились, не ложились на слух. Вот сейчас бы я его назвал, может, и не капитаном, но старшим лейтенантом. Пускай будет старшим поручиком, или просто поручиком, если вводить чин подпоручика.

Нужна реформа военная. И она почти уже готова. Государь в курсе, одобряет. Я сделал так, что Петр Алексеевич, словно бы сам догадался. Мы с ним три урока в подряд готовили реформу для… Условной страны. А потом царь задумался.

— Коли все так складно, как мы нарешали, отчего же в Отечестве нашем не ввести такое? – задался государь вопросом.

— Пригласите, ваше величество, бояр, Ромодановских, кои войной заведуют, да Матвеева. Обскажем им все. И пущай принимают преобразование, – сказал тогда я.

* **

Преображенское

29 сентября 1682 года.

Работа спорилась. Объекты в Преображенском строились на глазах. Более того, под строительство каменных сооружений, вполне легально и под подписью Юрия Федоровича Ромодановского, стояться и мельница и сразу немалого размера кирпичный завод. стройкой заведует голландец Вандервилль. Построены и многие мастерские. И сегодня я собирался продемонстрировать приглашенным боярам то, что хотел бы показать и несговорчивым послам.

И вот…

— Господин полковник, прибыли бояре, – обратился ко мне по-новому «преображенскому» обращению стрелец.

— Иду встречать. Передай всем, дабы готовые были! – сказал я, сел верхом на Буяна и уже достаточно лихо направил коня в сторону въезда в Преображенское.

Скоро мы уже стояли под навесом. Моросил дождь, хотя холодно не было. Пили вино, но умеренно. Впереди представление, а не попойка.

— Ты уверен в том? – спрашивал меня Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Да! – решительно и громко ответил я.

Так, чтобы вся комиссия уже услышала мой однотипный ответ на один и тот же вопрос, заданный раз в… «надцатый».

Главнокомандующий русским войском, Григорий Григорьевич, пожал плечами и отставил бокал с рейнским вином.

— Ох, гляди жа! Как бы не было худо, – пожурил меня Матвеев, демонстрируя яркие положительные эмоции.

Что-то он в более чем приподнятом настроении. Я тоже полон энтузиазма и даже могу сказать, что счастлив. Но я молодожен, и жена у меня лучшая, и тесть у меня… имеется…

— А что худого может быть, бояре? Мы отработаем те приемы, что обычно. Покажем, как разбивается бивуак, да степняков покажем. Пусть бы уже соглашались на наши условия послы, – говорил я. – Они поймут, что у нас сила зарождается. Задумаются.

— Ишь, ты! Выискался голова иноземного приказа! – усмехнулся Матвеев. – Уже в дела посольские лезешь.

Бояре снисходительно улыбнулись. Наверное, такие усмешки можно было сравнить, когда взрослый человек слушает советы от пятилетнего мальчика. Мол, молодец, умный ребенок растет! Но… Ребенок.

— Вам, бояре, принимать решение. Я выказал то, что думает государь, – устав уже спорить, сказал я.

— Государь ли? – уточнил Матвеев и посмотрел на Юрия Федоровича Ромодановского. – Отчего Стрельчину государь говорит, а не тебе, боярин?

Такие слова можно и нужно было стерпеть мне. Но вот в отношении считай что и равного… Все трое Ромодановских стали в стойку, что показалось, готовы и мужицкую драку начать, да бороды повыдергивать. А, нет… Матвеев побрился, оставляя на малоросский, или все же на польский, манер длинные усы. И Юрий Федорович так постриг бороду свою, что это, скорее, уже щетина, чем, собственно, борода.

— Ты, Артамон Матвеевич, своими делами промышляй, а меня не наделяй упреком, что не в почете я у государя. Все, порученное мне, справно, – сказал грозным голосом Юрий Федорович.

Я знал, что его уже несколько нервирует то, что я стал для Петра Алексеевича и другом, и наставником. А вот Ромодановские все же держатся на расстоянии, словно бы Петр побаивается их, или они его. Не получается доверительного контакта. Скорее царь теряется рядом с тем же Юрием Федоровичем. Ну, есть такое, мощные они люди, Ромодановские. Да и голоса, как на подбор, у каждого зычные, как звуки раскатистого майского грома.

— Да будет тебе… – улыбнулся Матвеев.

Вот не могу понять, откуда в нем такое настроение.

— Покажешь нам, чем поражать будешь послов, али не готов? – спросил Григорий Григорьевич Ромодановский, поспешивший сменить тему разговора.

— Два часа и все будет, – отвечал я.

— Вот и добре… Пошли с тобой, полковник, поговорим! – усмехаясь, говорил Матвеев.

Отошли немного.

— Это ты крамольные письма на патриарха разослал? – весело спросил Матвеев.

Как? Со мной рядом завелся крот?

— Рассказывай, Стрельчин! – уже серьезным, суровым тоном потребовал боярин.

Можно почитать:

Что можно сделать "провалившись" в царский Петербург? А если ты мирный профессор и не боевик? Выжить. Если позволят

https://author.today/work/291306

Глава 6

Преображенское

29 сентября 1682 года

— С чего ты решил, боярин, что я какие-то письма подмётные рассылаю? — попытался я состроить недоумение.

Матвеев, бросив взгляд в сторону Ромодановских, попивавших вино, но и посматривая на нас, состроил суровое лицо. Нахмурил брови, взгляд его стал пронзительным.

— А ты дурня-то из меня не делай! — зло прошипел Матвеев. — Место своё, полковник, не позабыл? Али ты думаешь, что я укорот тебе не дам? Кто ты есть, кабы такие дела вершить?

Тон у боярина Матвеева был серьёзный, с вызовом. И идти с ним на конфликт мне никак не хотелось, да и нельзя. Укорот получу точно. Ну не стану же я боярина к чертям посылать!

Так уж получается, что именно Артамон Сергеевич Матвеев сейчас у меня в ближайших соратниках. Пусть он об этом даже и не догадывается. Но деньги в Преображенское поступили, даже более того, на что я рассчитывал. Не скажу, что серьёзнейший контроль надо мной установлен. Позволительно заниматься всеми начинаниями.

С другой стороны, что начинания эти, словно бы в песочнице вожусь, в то время, как вокруг целая пустыня. Но и на том хлеб. Получается своего рода экспериментальная база. Опробовать нововведение можно и здесь, чтобы не набивать шишки в масштабах всей армии и страны.

На самом деле жаль, что с характером Матвеева мы друзьями быть никогда не сможем. Вот такие его указки кто на каком месте мне не очень и нравятся. Однако делать полезное для России можно и порознь, если уж вместе никак.

— Что, замолчал? Передо мной ответ держать придётся. Ишь ты! На патриарха замахнулся! — а вот сейчас в, казалось бы, серьёзном тоне боярина проступило веселье.

Судя по всему, он не так уж и против, чтобы нанести удар Иоакиму. И веселится, что по его мнению, я, выскочка, умудряюсь не только держать удар от владыки, но и наносить свои. Пусть бы делал выводы, да немного уважительнее относился ко мне.

— Да, это я! — признался я.

— Я о том знал, — удовлетворённо сказал Матвеев.

«А я теперь знаю, что у меня точно завёлся крот», — подумал я.

— Удивляешь ты меня, полковник! Словно бы и не от мира сего, — сказал Матвеев, пристально посмотрев на меня. – Русский же человек, православный.

Нет, ничего не сжалось. То, что я человек из будущего, я уже и сам начал забывать. Такую небылицу, даже если бы я и хотел кому рассказать, никто не поверит.

А вот во что может поверить Матвеев — что я какой-нибудь шпион, засланный. Правда для чего? Ну пусть попробует эту мысль обдумать. Тут уже мне на выручку придут мои же действия.

Ведь ничего не сделано такого, что могло бы пойти на пользу иностранцам, но не России. С другой же стороны, моё намерение всё же продвинуть идею участия России в Священной Лиге против Османской империи можно было бы счесть и за то, что я подыгрываю имперцам.

— Более ничего не делай. А если что на ум придёт, то ко мне заявишься и расскажешь. Думаешь, ты один недоволен тем, что совершает патриарх? С ним Россия может быть только в прошлом, а грядущее для выживаемости нашей — лишь в том, кабы перенимать европейское, — признался мне Матвеев.

Сперва я подумал о том, что это удивительно откровенное признание. За такое можно получить немалое количество врагов в нынешней России. Против патриарха большинство не пойдут, если только не верится в том, что он порочен и предатель.

С другой же стороны, что помешает Матвееву отказаться от своих слов и сослаться на мою фантазию?

— Я не поздравил тебя с венчанием. От чего, венчался, будто бы тать такой? И вот мой дар тебе! Примешь на государево обустройство ещё двадцать тысяч, — уже вконец ошарашил меня Матвеев.

Он сделал паузу, пристально на меня посмотрел, словно бы решался что-то сказать ещё. И решился…

— Пять тысяч из того мне сразу передашь, — потребовал боярин.

Так вот оно в чём дело! Откат хочет получить боярин. И явно же дело не только в деньгах. Не верю, что Матвеев бедствует. Тут иное. По всему выйдет, если начнётся расследование о хищениях, то виновным буду я. А ещё таким образом Матвеев хочет посадить меня на короткий поводок. Там могут иные деньги пойти. Ну и я, влияющий на государя, пригожусь.

— Есть иное предложение, боярин…

— А иных мне не потребно, — решительно сказал Матвеев.

— Милостиво прошу выслушать меня, — проявляя покорность, сказал я.

И подобный подход Матвееву понравился. Так что он замолчал, делая вид, что весь во внимании.

— Я предлагаю из этих двадцати тысяч, десять вложить в строительство кирпичного завода и оружейной мастерской в Преображенском. Не долго и доход получать и на пользу державную пойдет. А после государь захочет построить себе большой дворец в Москве. А ещё… — я сделал паузу.

— Продолжай! — потребовал Матвеев.

— А еще нужно принять указ государя о запрете до третьего этажа строить деревянные здания в Москве, — сказал я. – По всем городам более за пятьдесят тысяч людей проживающих.

— И тогда выходит так, что спрос на кирпич будет превеликий. Можно и цену поднять… — Матвеев усмехнулся. — А я уже было дело подумал, что ты один из немногих честных. А тут воно как! Лукавством свое возьмешь. И угодишь, и не прогадаешь.

Останешься тут с такими волками честным! Однако в таком указе, чтобы строились только лишь кирпичные или каменные здания, есть немало пользы. И пожаров не будет, и лес сбережём. Да и эстетически красивее будет, надёжнее. Тут бы еще и обязательное утверждение проектов ввести, чтобы прекратить хаотичные застройки, а выходить на функциональность, безопасности, симметрию городов.

А что касается того, что на этом можно ещё заработать, так почему бы и нет. Я ведь не собираюсь деньги тратить на какие-то увеселительные программы для себя, или в сундуки складывать золото с серебром. Ну если только самую малость. Жену одеть, да свой дом построить. Так, судя по всему, у меня и без подобных махинаций будет хватать серебра, чтобы сделать задуманное для семьи.

Только довольствие за наставничество составляет до пятисот рублей. Еще и полковничьи, поместье. А так и бизнес будет приносить прибыль.

— А уговорить государя на такое ты можешь, — констатировал факт Матвеев.

Могу. И думаю, что для этого не надо долго государя упрашивать. Достаточно подготовить грамотный «урок», где в цифрах привести ужасные последствия от городских пожаров. Рассказать о «правильных» городах, как они могут выглядеть. Может быть и закажу рисунки по теме.

Кстати, почему бы это не нарисовать Ивану Алексеевичу и его наставнику, что был недавно нанят для обучения «второго» царя? Талант старшего брата государя я открыл, пусть тренируется. Кстати, пора бы явить миру некоторые его картины. Или пусть нарисует на небольшую выставку?

А еще, на этом фоне упорядочения городских застроек собираюсь учредить что-то вроде добровольческих пожарных команд. Вот и стрельцам некоторым будет чем заняться. И молниеотвод нужно внедрять. Один серьёзный пожар в Москве может обойтись казне и людям в стоимость содержания как бы не двух дивизий войск по новейшему образцу. А такие пожары чуть ли не каждый год случаются.