Читать онлайн Крымская Долина бесплатно

1.

Первое ощущение, которое появляется после возвращения в сознание – боль. Сильная. Невыносимо сильная боль, расползшаяся от источника снизу вверх. Видимо, чувствую её какое-то время. Разум реагирует едва ли не привычно. Лоб мокрый от испарины, по шее стекают капли, собираются в ложбинке между ключиц. Больше беспокоит то, что ничего не могу различить вокруг. Кромешная темнота. Ни единого залома, полутьмы, за что мог бы зацепиться. Тьма настолько густая, что начинаю сомневаться в собственных глазах. Дыхание учащается, как и сердцебиение. Рук не чувствую. Едва могу пошевелить корпусом. Страх потери зрения, как и верхних конечностей, съедает боль, вызывая панику. Мне нужно, чтобы моё тело откликнулось. Здоровую ногу с трудом подтягиваю по твёрдой поверхности. Незначительное движение отчётливо слышится в тишине. Пытаюсь разомкнуть губы. Из пересохшего горла вырывается только хрип, голос осип. Сдавленные стоны, шевеления заставляют тьму ожить. Беззвучно двигаться. Колыхание воздуха и пространства отслеживаю каким-то внутренним чутьём. Во мне всё замирает. Частые вдохи в тишине невольно побуждают контролировать ритм. Дыхание – безусловный рефлекс, не требующий участия сознания, чтобы наполнять лёгкие воздухом, поэтому, когда начинаю прислушиваться, дыхание сбивается, тяжелеет.

В углу раздаётся несколько глухих хлопков, на каждое из которых фонарик отзывается слабым мерцанием. В момент, когда тот зажигается – свет резко приближается, ударяет в глаза, слепит. Хорошая новость – зрение всё-таки не потерял. Плохая – чувствую, как к шее приставлено холодное лезвие. Нервно сглатываю, отчего кожа расходится под остриём. Тёплая капля течёт медленно. Луч фонарика перемещается от одного глаза к другому. Холодные пальцы хватают лицо, поворачивают, когда рефлекторно зажмуриваюсь, стараясь избежать прямого попадания яркого луча. Кто-то с силой разлепляет веки. Давит на горло ножом, вынуждая замереть и подчиниться. Стукаюсь затылком о холодную неровную стенку, застываю. Странная проверка заканчивается. Выдыхаю с облегчением. Губы потрескались и то, что провожу по ним сухим языком, вызывает лишь дискомфорт.

– «Успокойся, успокойся», – твержу про себя.

Часто моргаю, сощуривая глаза, пытаясь привыкнуть к свету, когда фонарик снова гаснет.

– Н-нет, – хриплю, – не надо вык…

Не успеваю договорить. В этот раз холодная рука затыкает рот. Дышу носом, как загнанное животное. Больше не пытаюсь разговаривать. Через минуту киваю несколько раз, давая понять, что уяснил правило и не собираюсь нарушать тишину. Рука медленно пропадает с лица, и я опять оказываюсь во тьме наедине с кем-то. Становится жутко от того, что не могу пошевелиться, разделяя темноту с незнакомцем. Ещё никогда не чувствовал себя настолько уязвимо. Информации ничтожно мало, невозможно составить ясную картину. Не могу вспомнить ничего, что могло бы помочь: ни где именно нахожусь, ни как тут оказался.

– «Спасибо хоть имени своего не забыл».

И время идёт, тянется. Ничего не происходит. Это пугает и обнадёживает одновременно. Прокручиваю в голове одно и то же:

– «Меня зовут Андрей. Яров Андрей Дмитриевич, – в который раз провожу языком по иссохшим губам. – Двадцать восемь лет. Работаю юристом в крупной конторе. Конченая контора. Настоящий серпентарий. Прохлаждаются сейчас в офисе, наслаждаясь карамельным латте и бесплатным печеньем в комнате отдыха. И ни одна сука не кинется искать. Потому что это первый полноценный отпуск за последний год. Чёрт дёрнул сюда ехать, – шумно выдыхаю. Тьма снова напрягается. Прикрываю в страхе глаза, чтобы прекратить всматриваться в черноту. – Я отправился в отпуск с друзьями. Согласился на долгую дорогу ради свободы, которую дают два колеса, рёв мотора. Чистое ровное дорожное полотно, – стараюсь погрузиться в воспоминания. – Наслаждение, которое ощущается на ночной пустой трассе».

Возвращаюсь к последним запомнившимся событиям, чтобы спровоцировать уставший от боли мозг и восстановить момент, когда же всё пошло по одному месту.

***

– Эй, Ярый, собрал уже косметичку в поездку? – доносится из динамика телефона.

– Да, пошёл ты, – наклоняюсь под стол за упавшим документом, одновременно держа трубку плечом. – Попрошу твою подругу прижаться разок. Её штукатурки будет достаточно.

На столе куча бумаг, которые требуют внимания, и звонок пришёлся в самый неподходящий момент.

– Вот мудила! Только попробуй к ней подкати…

Сбрасываю звонок и кидаю друга в блок, усмехаясь.

***

Наверное, стоило подготовиться лучше. Проверить информацию в интернете, повисеть на задротских форумах о путешествиях, но времени на такую ерунду не было. Даже в день выезда мне названивала начальница, надоедая с самого утра глупыми вопросами по текущим делам. Соврал, что лечу заграницу и буду недоступен все две недели.

– «Чёрт, отдам что угодно за глоток воды. Даже ответил бы на похотливые приставания этой истерички».

Пытаюсь двигать пальцами рук. Болевых ощущений нет. Вернее, вообще, никаких. Отчётливо проявляется лишь адская боль в левой ступне. По идее, не чувствую кисти оттого, что крепко связан, и они онемели, но думаю, что недостаток кровообращения на протяжении длительного времени совсем не идёт на пользу. Тем более, неизвестно, как долго я в таком положении.

Вокруг немного светлеет или зрение адаптируется.

– «Не знаю, – пульсирует в голове. – Ничего не знаю. Кроме того, что меня зовут Андрей. Яров Андрей Дмитриевич…»

В противоположном углу раздаётся шуршание. Напрягаюсь в ожидании. Фонарик снова зажигается после недолгих манипуляций, направляется в лицо. В этот раз терпеливо жду, пока человек проведёт странный тест. Когда наклоняется к лицу, произношу едва слышно:

– Воды.

Пальцы на фонарике вздрагивают. Яркий свет пропадает. По ощущениям проходит минут пять. Всё это время чувствую чужое близкое присутствие. Меня словно изучают, осматривают, что в отсутствие света довольно проблематично. По крайней мере, для меня.

– «Но, видимо, человеку освещение вовсе и не нужно. Да и человек ли это, вообще?»

Мурашки страха расползаются по телу. Возникший в голове вопрос настолько абсурдный и очевидный одновременно, что невольно съёживаюсь. Напряжение не отпускает, ощущаю опасность в каждом шорохе, поэтому, когда горлышко фляги оказывается у губ, дёргаюсь. Оно тут же пропадает.

– Надо беречь воду, – раздаётся тихо.

– «Судя по голосу, подросток».

Снова чувствую холодный металл походной фляжки, жадно глотаю живительную влагу, несмотря на предостережение. Из-за этого баклажку быстро отнимают.

– Тц, как глупо, – проговаривает негромко.

– «Хотя нет, – слизываю капли с уголков губ, – скорее молодая девушка. Она нарушает тишину, значит можно и мне прервать молчание?»

– Эй, – произношу шёпотом, – я рук не чувствую. Они у меня хоть есть?

Девушка подходит, наклоняет вперёд. Чувствую, как ослабляет перевязь, а затем новую боль, и с каждой секундой она усиливается. Кровь начинает понемногу циркулировать, разносясь по онемевшей плоти колючими осколками.

– «Чёрт! Чёрт!»

Стараюсь вынести всё стоически, но заваливаюсь на бок, мыча и сжимая зубы, как тряпка.

– Тише, – в голосе чувствуется тревога, – я буду постепенно ослаблять, но освободить пока не могу. Терпи. У нас есть ещё пять часов до темноты.

– «Какая, к чёрту, темнота? Здесь везде непроглядная тьма!»

Продолжаю корячиться. Кусаю губы, боясь открыть рот и не сдержать крика. Девушка садится рядом, растирает холодными пальцами кожу, облегчая страдания.

В таком ключе проходит вечность, прежде чем болезненная резь и покалывания отступают. Теперь лишь левая лодыжка остаётся главной проблемой.

– «Хоть какая-то определённость», – последняя мысль, которая мелькает, прежде чем отключаюсь, впадая в забытьё.

Беспамятство, кажущееся коротким, приносит обрывки воспоминаний: наши счастливые рожи на фоне вывесок населённых пунктов с нелепыми названиями по дороге, тёмно-оранжевый закат, который встречали у захудалой придорожной гостиницы, невкусный кофе на заправках. Несколько дней в пути и вот мы вчетвером делаем традиционное селфи у подножия горной гряды. Вчетвером. Всего одно фото без девушек, которых частенько брали в дальние поездки. Некоторые из спутниц менялись из раза в раз. Некоторые примелькались за пару лет. Я же особым постоянством не отличаюсь. Отправился один, чтобы не мучиться выбором. Хотелось отдохнуть, а не слушать назойливый нудёж, что здесь нет пятизвёздочного отеля и свежих круассанов на завтрак. Я единственный был без пары.

Среди всех фотографий чётким воспоминанием становится именно эта: четверо друзей и природный ландшафт. Довольно обычный, но яркий своими красками снимок: смешанный осенний лес пестрит цветом в густом, как молоко, тумане, белёсые камни, которые река и солнце выбелили за то долгое время, пока терпеливо и настойчиво касались изо дня в день, горная гряда с долиной, где огромные валуны стали невольными смотрителями этой тихой завораживающей красоты.

Новая экодеревня недалеко от горно-лесного заповедника с пещерным городом была рассчитана на путешественников и походников, но почему-то не особо пользовалась популярностью. Домики пустовали. Мы были единственными постояльцами, что устраивало всех. Городских жителей чаще привлекают тихие места для смены обстановки, а владельцы турбазы потирали руки, радуясь туристам, когда сезон подходил к концу.

***

– «Чудный отдых. Всем посоветую. Если удастся выбраться».

По-прежнему валяюсь на боку, когда открываю глаза. Только теперь вокруг значительно светлее. Вместо темноты надо мной голубое небо, проглядывающее сквозь тёмные кроны высоких деревьев. Обстановка кардинально поменялась. Неизменной осталась лишь боль. Опускаю глаза на ногу и вижу стаю воронов, которые копошатся в ране у щиколотки. Вскрикиваю от страха и боли, дёргаюсь, однако те продолжают усердно клевать. Кричу снова со злобой, пытаясь отогнать вороньё, но я всё ещё связан, да и сил нет. Чёрные птицы отрывают кусочки, тащат повисшую ткань в разные стороны, стараясь вдолбиться глубже. В нос ударяет запах крови. В ушах стоит противное карканье. Резко подаюсь вперёд, в попытке прогнать хотя бы одного, но снова просыпаюсь, упираясь взглядом в темноту и глубоко дыша.

От кошмара тело трясет, как в лихорадке. Озираюсь, слыша шёпот. Волосы встают дыбом, когда осознаю, что разноголосый тихий шёпот наполняет пространство вокруг меня в реальности, а не во сне. Шёпот растекается по углам, медленно приближается. Голоса тихие, не разобрать, но размеренный говор разрезает резкими злыми интонациями, заставляет напряжённо вздрагивать.

– ..шишь, слышишь…тише-тише… – раздаётся над ухом.

Вжимаюсь спиной в холодную поверхность позади. Стараюсь определить источник, но он перемещается: раздаётся то сверху, то снова приближается. Шелестит, стелется по полу, отчего неосознанно отодвигаюсь.

– Хм-мм, – мычу, с силой сжимая губы, когда вместе с приближающимся звуком, ощущаю холодное дыхание.

Перестаю даже дышать, зажмуриваясь. Резко отворачиваю лицо в попытке отдалиться. Хочется закричать, прервать пугающий неразборчивый диалог в темноте. И он затихает, будто и не было.

– «Тише-тише, тише-тише!» – не могу понять мой ли это внутренний голос или же чужой, смутным эхом оседающий в голове.

Когда воцаряется тишина, решаюсь открыть глаза. Вижу свет. Неяркий луч пляшет по каменным поверхностям, в отблесках влаги, спускающейся по шершавым стенкам. Видно, что пещера была сделана человеком, но время слегка обтесало углы. Свет от фонарика выхватывает небольшую насыпь камней в углу. Оттого, что не видно никаких прорезей или выдолбленных окон, дающих свет, понимаю, что нахожусь внутри горы, и ни одна из стенок не является внешней.

– Пей, тебе нужны силы, – раздаётся еле слышно, когда снова чувствую фляжку у губ.

С жадностью пью, всматриваясь в чёрные пальцы, такие же чёрные подушечки, ногти, кисть. Страх скручивает внутренности. Невольно подаюсь назад от руки, которая поит. В меня тут же вливают воду насильно, вместо того, чтобы спешно убрать, как в прошлый раз, и не проливать драгоценную жидкость.

– Боюсь спросить, для чего мне эти силы понадобятся.

Проговариваю тихо, но в ответ вижу, как горят у темноты глаза, и, отпрянув, звучно бухаюсь спиной о камень.

– Мне придётся это сделать, – звучит шёпотом в ответ.

Беззвучно открываю рот, хватаю воздух. Я почему-то знаю, о чём она говорит. Боль в стопе теперь не ощущается. Она поднялась выше. И это пугает. Также как и выражение лица девушки, попавшее в свет от фонаря. Её миловидные черты привлекают и наводят страх одновременно: белоснежная чистая кожа, по-детски розовые пухлые губы, длинные чёрные волосы. Она кажется совсем ещё подростком, если бы не глаза. Они осматривают меня, оценивая, с той серьёзностью, которая присуща только взрослым. В них невозможно различить зрачок от черноты цвета радужки, и такая же смоль окрашивает кожу рук, поднимаясь от кончиков пальцев до локтя, будто она окунула их в разлившееся нефтяное пятно.

– Ты умрёшь быстрее…

– Нет, постой, – от тревоги голос звучит громче, – дай мне посмотреть. Посвети фонариком.

Почти умоляю, надеясь, что всё не так плохо, но когда вижу всю картину, в горле встаёт ком: стопа неестественно вывернута. Скорее, почти полностью оторвана, держась лишь на тонком ошмётке.

– Чёрт! Чёрт! – стучу затылком о стенку.

– Тише!

Девушка светит в сторону, и луч выхватывает из темноты литую металлическую дверь. Она поржавела от времени и сырости. Смотрится чужеродно в каменном проёме, как вышка сотовой связи в сельской глуши, но стоит плотно, без просветов, будто вход в бункер.

– Это выход? Ты решила запереть меня здесь с такой травмой? – шиплю сквозь ладонь, которой уже зажимает рот.

От страха, боли и осознания того, что я лишусь стопы, текут слёзы. Потерять часть ноги также страшно, как и то, что не могу понять, кто передо мной: человек или нечисть. Стискиваю челюсть, когда она перетягивает ещё одним жгутом из походной аптечки ногу чуть выше раны, давит на щёки, впихивает что-то, чтобы мог закусить. Руки по-прежнему связаны, но сцепляю пальцы за спиной в замок от напряжения. Девушка кладёт фонарик, освещая поражённую часть. От занесённого надо мной лезвия пляшут отблески, и я начинаю мычать от ужаса. Слюна стекает по уголкам рта на подбородок. Зажмуриваюсь снова, ощущая, как текут горячие слёзы, и смыкаю зубы сильнее на деревянной палке. Запрокидываю голову, воя и скуля, словно животное, когда ощущаю первое прикосновение острого ножа. Шея вытягивается, вены вздуваются, кажется, даже голосовые связки сейчас порвутся от натуги, в попытке подавить крик. Порез, ещё один. Каждое резкое движение кажется прикосновением раскалённого металла. Тело молит о холоде, жар поднимается вверх, кровь будто закипает. Это продолжается бесконечно долго, и я даже не понимаю, в какой момент теряю сознание.

***

– Ярый, ты прям серьёзно озадачился содержимым рюкзака. Собираемся же к вечеру вернуться. Учти, что твою тушку никто не потянет, когда на первом же подъёме помирать будешь.

– Могу поспорить, что из нас всех именно ты сдохнешь первым, – смеюсь другу в лицо.

Хмурюсь своим же словам. Ощущаю, как по щёкам снова течёт. Хочется избавиться от видения, ведь в груди всё сжимается от горечи потери близкого друга. Ни за что бы не сказал так, если бы знал, что брошенные в шутку слова станут пророческими.

***

Каждый год мы планируем совместную поездку. Традиция стала необходимостью в борьбе со стрессом, который накапливается, давит тяжким грузом на плечи, а пятничные попойки уже не спасают. Выбираемся и на курорты, но чаще всего – в какой-нибудь кемпинг на природу.

Ответственно подходить к сбору рюкзака, даже если маршрут планируется коротким и лёгким, научил опыт. Как-то задержались ненадолго, а с началом дождя сильно стемнело, похолодало. Подстилка из листьев стала скользкой, спускаться с небольшого холма было опасно. Пришлось пережидать. Тогда-то и вспомнились дождевик, палатка и термоодеяло, которые выложили в лагере, чтобы облегчить ношу при подъёме.

Не для всей компании это стало поучительным, поэтому так комплектоваться в поход привыкли только мы с Матвеем. Компас, карта местности – это можно найти в телефоне, но стоило перестраховаться и иметь такие вещи физически, а не надеяться на гаджет, который обычно садится в самый «подходящий» момент. Моток верёвки, доверху забитая аптечка, палатка, спальник, набор посуды и сухпаёк, вода, дождевик, спички, зажигалка, средство для розжига костра. Последние несколько пунктов в заповедной зоне использовать запрещалось, но мы и не планировали задерживаться до темноты.

Судя по тому, что воду мне давали из походной фляги, а пара жгутов были явно из аптечки, всё это досталось из рюкзака. Однако нож девушка использовала другой. Не тот складной ножик, что также хранился в одном из многочисленных карманов. Он не был похож ни на один, который доводилось видеть. Ручка белая, в кромешной темноте и неярком свете фонарика казалась единственным светлым пятном, поэтому привлекала взор. Само лезвие белёсое, при этом давало отблески. Его прикосновение к повреждённой ткани чувствовалось, как касание раскалённого железа. Словно сначала его накалили добела. Под ним кровь будто запекалась, настолько невыносимо острым и болезненным ощущались порезы. Поражала и наточенность ножа, и та сила, хладнокровие, с которым девушка всё проделывала. Рука ни разу не дрогнула, а в движениях чувствовалась сноровка, уверенность бывалого охотника, который разделывает тушу убитого животного.

Возможно, именно этот образ спровоцировал кошмарное сновидение, где я нёсся сквозь лесную чащу. Ощущение, что я добыча, жертва, которую вот-вот настигнет незримый охотник, клокотало внутри. Не разбирая дороги, я бежал на шум речного потока, потому что это было единственным ориентиром в ночном лесу. Чертыхаясь, выставлял перед собой руки, чтобы ветки не выкололи глаза. Падал, тут же поднимался, стискивая зубы, снова бежал. В какой-то момент мне показалось, что увидел вдалеке тусклый огонёк. Подумалось, что это один из огней посёлка, но он вёл в противоположную от реки сторону. Даже остановился ненадолго, решая. Будто читая мысли, ветер завыл сильнее, заглушая звук воды, а огонёк мелькнул ближе. Недолго думая, развернулся и последовал за ним. Дорога стала легче, тонкие острые ветви уже не лезли в лицо, частокол из исполинских сосен поредел. Внутри затеплилась надежда, что смогу выбраться из леса, добежать до ближайшего людского жилища и скрыться от преследователя, кто бы он ни был, за дверью, согреться теплом обжитого помещения, спрятаться от того, что гнало меня. Шум реки становился тише, но мысли о крове подстёгивали, отвлекали, заставляли потерять счёт времени. Когда силы стали покидать, а свет огонька блуждал то тут, то там, на смену надежде пришёл страх. Кроме шумного дыхания, теперь не слышно было ничего. Ни река, ни ветер больше не нарушали покой. Только шелест листвы, казавшийся шёпотом, хруст опавшей коры и веток под ногами, да треск самих деревьев, стволы которых чьи-то громадные ладони будто стискивали время от времени, проверяя на прочность. Остался только шум леса, его недовольное кряхтение. Огонёк, как назло, мелькнул ещё пару раз во тьме и пропал. Пришлось остановиться, перевести дух, однако, сколько бы ни озирался, он больше не показывался. Захотелось закричать, запрокинув голову. Я потерял огонёк, который вёл меня. От отчаянья, матерясь вполголоса, стал снова продираться сквозь низкие кустарники с хлёсткими ветками и вдруг умолк, замер, вспоминая.

***

– Вам бы последить за языком, молодые люди, – одна из местных жительниц, работающая в экодеревне, принялась в очередной раз отчитывать нашу шумную компанию. – Лес и его хозяин не любят, когда сквернословят. Того гляди, заведёт вас нечистый, которого так часто вспоминаете, в самую гущу и ищи-свищи.

На этих словах кто-то негромко свистнул, а остальные прыснули от смеха.

– Ирина Степанна, – Кирилл стоял к ней спиной и не отрывался от мяса, вкусно капающего соком на угли мангала, – не думал, что в наше время ещё можно услышать такое: «сквернословить», «ищи-свищи», «нечистый». Обождите немного в сенях, да не ругайте пуще прежнего, – самодовольная улыбка не сходила с его губ. – Я вас угощу, а вы простите, что можем ввернуть крепкое словцо.

Ирина Степановна помогала с уборкой домов, так как жена владельца экодеревни считала, что такое занятие ей не пристало, несмотря на скудную выручку после сезона. Сама по себе она была довольно худощавой, небольшого роста, с длинными чёрными прядями, неизменно сложенными в высокую причёску. На лице не было ни единой морщинки, однако, язык не поворачивался назвать её молодой. Сначала думалось, судя по её измождённому внешнему виду, она не занимается такой работой по состоянию здоровья, но горделивые пренебрежительные взгляды, которыми одаривала всех, даже гостей, говорили сами за себя. Впервые встретившись с ней, каждый для себя понял, что любезничать также не входит в её обязанности, и за всё гостеприимство и доброжелательность здесь отвечает муж. Общаться с ней было неприятно и, к счастью, она не часто показывалась из главного трёхэтажного дома, который будто также возвышался над низкими одноэтажными постройками для постояльцев. Муж же пахал за троих, ведя хозяйство небольшой фермы и хлопоча вокруг немногочисленных коттеджных домиков. Ферма насчитывала с десяток коз, тройку лошадей для конных прогулок и разного вида птицу. Перепёлки, куры и один петух создавали атмосферу полного погружения в сельскую жизнь, однако к такому быстро привыкаешь. Хоть и странно поначалу было просыпаться от петушиного крика и лошадиного ржания, именно это и привлекало. Здесь соперничал и уживался комфорт загородного дома с запахами деревенского утра, которое начиналось с омлета из домашних яиц и кофе из кофемашины.

– Вот вы городские не верите, – Ирина Степановна деловито разместилась в удобном деревянном уличном кресле, ожидая порцию мяса, – а те, кто живёт рядом с лесом, знают много историй.

И она начинала рассказывать, составляя компанию за обедом. Будто забалтывала непослушную детвору, чтобы те не шкодили ещё больше.

***

– «Пуще прежнего, как сказал бы Кирилл. Если бы смог».

Придя в сознание вновь, уже не могу сдерживаться. Меня рвёт. Физически выворачивает наизнанку от боли внутри. Тиски, сжимающие горло, ком, вставший поперёк, не дают выйти скудному содержимому желудка, и я лишь, согнувшись, содрогаюсь всем телом. Благодаря кошмарным снам, перемешавшихся с воспоминаниями, в памяти возрождаются некоторые образы. Образы друзей и их гибели.

2.

***

Небольшая турбаза «Крымская долина» полностью соответствовала названию и нашим ожиданиям.

Внутри домиков пахло деревом. Снаружи чистый воздух приносил запахи леса и близкой воды. Каждый из коттеджей, который сняли, был рассчитан минимум на двоих, но меня вполне устраивало большое пространство, принадлежащее только мне.

Спальня под крышей, постель – под панорамным окном. Эта территория не была вторым этажом, как таковым, лишь верхним ярусом, куда надо было забираться по такой же добротной, устойчивой и отдающей деревом лестнице. Была в этом некоторая схожесть с кроватью в детском лагере, когда буквально любой мальчишка готов был воевать за верхнюю койку. Ничего кроме постели и лампы, стоящей на низкой тумбе в углу, там не помещалось. Однако уютной атмосферы скудная меблировка не портила. Внизу располагалась кухня-гостиная с диваном, где вполне могли разместиться ещё пару человек для сна, или же, как в моём случае, использовать, если перебрал на вечерних посиделках. В доме была ванная, но когда открыл раздвижную дверь на небольшую террасу, обнаружил ещё и спа-бассейн с подогревом, прикрытый специальным брезентом. Довольно хмыкнув, бросил взгляд на лесную чащу, куда открывался вид. Тёмный хвойный лес пронизывало заходящими лучами солнца, будто плотное чёрное полотнище протыкали багряно-золотыми иглами. Почему-то показалось, что отдыхать в горячей воде, когда идёт снег, было бы намного приятнее. Даже пожалел, что мы оказались здесь ранней осенью.

В целом, коттедж был вполне сносным по моим меркам, а окружающая природа добавила «звёзд». Справа виднелся загон и стойла для животных маленькой хозяйской фермы. Оттуда на меня уставилось несколько козьих морд, которые деловито пережёвывали сочную траву. Крупные зубы были видны при каждом движении узкой челюсти, а из-за белого окраса шерсти, глаза с горизонтальными зрачками казались полностью чёрными.

– «Пф, – усмехнулся, наблюдая за их неторопливой трапезой, – вот тебе и лакшери отдых».

Закинув сумку с вещами на диван, не стал медлить и, быстро приняв душ, забрался в кровать. Проделанный путь теперь казался довольно выматывающим, поэтому сон накрыл, как только голова коснулась подушки.

На часах было за полночь, когда продрал глаза. Дом погрузился в темноту, не считая света от экрана мобильного и уличного освещения. По привычке свободно поднявшись с кровати, сделал несколько шагов вперёд, и едва не махнул вниз через низкие перила, вовремя задержавшись рукой за деревянную балку. Коротко выругавшись, включил светильник на тумбе и решил, что стоит держать его зажжённым на постоянной основе, иначе уютный коттеджный домик очень скоро сменится на белые стены больничной палаты.

Выдохнул с облегчением, избежав падения. Спустился на тёмную кухню, куда практически не доставал свет маленького торшера. Новая обстановка и приятное тепло деревянного пола, которое чувствовал босыми ногами, доставляли удовольствие. Благодаря командировкам на тренинги и деловым поездкам, я повидал достаточно номеров и гостевых комнат, а наш ежегодный отпуск привносил разнообразие в примелькавшиеся однотипные интерьеры, но не во всех, даже дорогих отелях сразу чувствуешь себя комфортно. Здесь же ощущение домашнего уюта появилось вмиг, будто я бывал тут много раз, будто это тот самый дачный домик у чёрта на куличках, где вы встречаете Новый год со старыми друзьями в таких же старых ушанках и тулупах с чердака. От образа праздника с новогодними салатами и горячими блюдами, от которых ломится стол, в животе заурчало. Однако на полках в кухне не оказалось ничего существенного. Лишь несколько склянок молока с хозяйской фермы с самодельными крышками из крафтовой бумаги, перевязанных бечёвкой, пакетики с приправами, травяной чай да сахар. И хотя рука сама собой потянулась к стеклянной бутылке, оформленной так аутентично по-деревенски, в последний момент решил ждать утра, чтобы утолить голод и пополнить запасы продуктов. В одном из трёх моих кофров, которые были забиты вещами под завязку, нашёлся алкоголь. Плеснув немного в прозрачный стакан, вышел на веранду. Из соседнего домика раздавалось довольное хихиканье, тихий говор, перешёптывания. Свет не горел, но не сложно было догадаться, чем занималась парочка из нашей компании посреди ночи. Я же тоже чувствовал себя довольно отдохнувшим, поэтому решил набрать воду в мини-бассейн, пока закипал чайник, а крепкий алкоголь уже начинал греть внутренности. Вдохнул прохладный воздух полной грудью, прежде чем сделать очередной глоток. Из-за темноты лес казался бесконечной чернотой, но почему-то сложно было оторвать взгляд. Из бездумного разглядывания чёрных силуэтов, которые создавали покачивающиеся на ветру ветки, выдернул свисток чайника.

Мне здесь определённо нравилось. Когда мини-бассейн наполнился, без стеснения оставил одежду рядом на стуле и погрузился в приятную бурлящую воду. Небо над головой казалось таким большим и звёздным, открытым. Ничего не служило преградой взору, а звуки леса привносили только покой и умиротворение, поэтому, когда козы заблеяли громче, отвлёкся.

В сторону хлева мелькнула тень, которую больше почувствовал, чем увидел. Животные забеспокоились сильнее, начали бить крохотными копытцами о деревянные преграды. Чуть дальше заржали лошади. Свет в стойлах горел, поэтому стало любопытно, что их так встревожило, но кроме кошки, по-хозяйски снующей между козами, ничего подозрительного не увидел. Мелкая чёрная пакостница шныряла среди белых шёрсток то тут, то там и, в конце концов, определилась. Видимо, выбрала ту козу, которая сохранила больше всего молока после вечерней дойки, и жадно присосалась к розовому вымени. Остальные козы отпрянули, как от жертвы, которую выбрал хищник. Это зрелище вызвало неприятные чувства. Скривив губы, сделал ещё несколько глотков, отвёл глаза, направляя взор к тёмному лесу. С этой стороны дома деревья стояли хвойные, поэтому не были видны яркие кроны лиственных. Казалось, к чему бы пялиться, вглядываться в лесную чащу, но слабое чувство, зародившееся где-то на задворках сознания, что за мной наблюдают, с каждой минутой росло. Оттуда, из-за толстых стволов кто-то смотрел. Это чувство было таким же странным, как ощущение тяжёлого взгляда, от которого просыпаешься посреди ночи, озираешься в темноте, не понимая, что заставило тебя проснуться. Лёгкая тревога разрасталась, как масляное пятно на поверхности воды. Даже сощурился, пытаясь понять, что за маленькие яркие точки виднеются вдалеке. Из зверья здесь водились кабаны, лисицы, олени и косули, куницы, но если это блеск звериных глаз, то животное было крупнее, выше что ли.

– «Возможно собака? – стал медленно крутить стакан, размышляя. – Стоит проверить хорошо ли заперты двери перед тем, как лечь снова».

Поживиться в доме было нечем, но не хотелось, чтобы таких крупных бродячих собак привело желание убедиться в этом. Наблюдение завладело моим вниманием настолько, что совсем не заметил, как чёрная кошка оказалась в двух шагах. Узкая морда была белой от молока. Пальцы дрогнули от неожиданности, и я едва не уронил скользкий запотевший стакан в воду. Плеснув немного воды в её сторону, усмехнулся, когда она зашипела и скрылась из виду.

– «Чёрт, наверное, это тот случай, когда от стресса уже нервишки пошаливают. Не замечал за собой неприязни к животным, но чувствую, что к местной живности придётся привыкать».

Забрался в тёплую кровать с мягким тяжёлым одеялом, под которым спалось на удивление хорошо. Хорошо настолько, что первой мыслью после пробуждения стала навязчивая идея купить себе такое же домой.

– «И постельное бельё тоже».

Хотелось понежиться подольше, но громкий настойчивый церковный звон разносился по всей округе. Часы показали девять утра.

– «Странно, конечно. Колокол слышно так отчётливо, учитывая, что церквушка в посёлке ниже по реке, но это всё равно лучше, чем просыпаться от будильника».

С такими мыслями сделал кофе и плюхнулся снаружи в плетёное кресло у входной двери. Домики, которые выбрали друзья, располагались совсем рядом, поэтому забавно было наблюдать, как они сонно выходят наружу. Укутавшиеся в пледы, с взъерошенными волосами и помятыми лицами они также вяло выползали из тёплых домов, разбуженные звоном.

– Оденься, Ярый. Нечего тут голым торсом светить.

Первыми до меня дошли Кирилл с девушкой. Имена его подруг совершенно не откладывались в голове, потому что выбирал он их в соответствии с определённым типажом, а менял чаще, чем мы успевали запомнить. Иногда даже казалось, что он и сам не особо утруждается, так как всех ласково называл «Солнышко». Вскоре это превратилось в шутку. Все парни нашей компании стали называть так многочисленных, часто меняющихся подруг Кирилла – «Солнышками». Жестоко, конечно. Они считали, что легко влились в компанию, стали «своими», однако думали так вплоть до момента, пока друг не бросал их в чёрный список. Ни уговоры, ни вразумления, ни подколы, что в городе скоро закончатся длинноногие блондинки, на него не действовали. Даже ставки делали, от кого в этот раз ему достанется по лицу: от самого «Солнышка», её ближайших родственников, надёжного друга, который неизменно был верным и ждал во френдзоне со школьных времён, или уже от её нового ухажёра.

– Завидуй молча, Кир. И чего вы вообще решили, что я хочу выпить кофе в чьей-либо компании?

Завидев, что Матвей с благоверной также чешут в мою сторону, пришлось подняться и всё-таки натянуть футболку. Выйдя снова на улицу, обнаружил, что оба плетёных кресла заняты этими парочками.

– А Марк с Асей развлекались пол ночи, судя по звукам, и теперь их не поднять даже на утреннюю?

– Что ты имеешь в виду?

На меня уставилось четыре пары глаз, пока я мостился на перилах с чашкой кофе.

– Хозяева выделили им дом в конце улицы. Сказали, что коттедж рядом, который изначально забронировали, не успели подготовить после предыдущих постояльцев, – Кирилл усмехнулся. – Хочешь сказать, что пол ночи слушал, как кто-то развлекался в их избушке? – он коротко засмеялся. – Буду теперь называть это домиком любви! И на месте Марка повременил бы с переселением. Если это владельцы развлекались, то как-то…, – он скривил лицо, – фу, в общем. Вы видели хозяйку?! Вид у неё нездоровый. Прям представил, как её толстенький муж высасывает из неё последние соки, – он передёрнул плечами. – Эй, Марк, тебе стоит прикупить новый комплект постельного. Моё доверие резко пошатнулось.

Последняя парочка еле передвигала ноги. Шли они в обнимку, будто поддерживая друг друга, а тёмные круги под глазами, действительно, выдавали бессонную ночь.

– Вы чего? – Кирилл не скрывал веселья. – Неужели, в самом деле, мешали Ярому спать?

– Что? Нет, – Марк выглядел ещё более уставшим, чем после километров дороги за рулём. – Оказывается домашнее молоко очень жирное, – вся компания прыснула со смеха. – Мой городской желудок просто отказался его переваривать.

Он засмущался окончательно, поправляя очки. Пришлось вынести им по стулу.

Марк был классическим занудой, душнилой нашей компании. И если попытаться поправить: «возможно душой компании?», можно с лёгкостью услышать ответ в духе: «Эти слова схожей этимологии, но с разной семантикой, поэтому вот вам трёхчасовая лекция, что я не душный человек». Марк водил только машину и категорически отказывался пересаживаться, как все мы от случая к случаю, на двухколёсный транспорт. Зато в его тачке так удобно было возить весь нужный для дальней поездки хлам. Вот и сейчас они с Асей тащили съестные припасы, которые остались нетронутыми.

– Во-от, – Кирилл потёр ладони. – Вы, ребята, я так понимаю, завтрак пропускаете?

На небольшой кофейный столик стали выкладываться продукты, а церковный звон сменился гомоном наших голосов. Суета и неуместные шутки, обсуждения, громкие разговоры и хохот – таким было первое утро.

Через пять дней после приезда, мы уже опробовали местные развлечения эко поселения и решили выбраться куда-то подальше.

В первые дни жарили мясо на костре, устраивая посиделки у общего каменного очага под открытым небом, потягивали домашнее вино, купленное у местных в посёлке под горой. Хозяин нашей туристической базы отговаривал от того, чтобы мы наведывались в посёлок, ссылаясь на мистические бредни вокруг этого места, но мы ведь из пуганных. Нас таким не остановить. Что может быть страшнее потери по твоей вине многомиллионного контракта или грядущего платежа по ипотеке, когда ремонт дорогой тачки вытянул последние средства? Разве что проснуться рядом с незнакомкой из клуба, с которой развлекался ночью, и затем всё утро искать использованные резинки, чтобы убедиться, что у вас был безопасный секс.

Сейчас мы наслаждались отдыхом, треском поленьев по вечерам. Солнце грело по-летнему, хоть ночью и становилось холодно. Здесь только начался бархатный сезон, когда в нашем городе уже вовсю хозяйничала серость и дождливая погода. Нам, приезжим, и вовсе трудно было отличить смену времён года. В этом регионе наступление осени можно было заметить лишь по кронам деревьев, которые становились многоцветными: багряными, жёлто-коричневыми, зелёно-жёлтыми. Смешанный лес превращался в яркую палитру, перемешанную с тёмно-зелёной краской хвойных деревьев. Наверное, поэтому нутро успокаивалось. Тревоги, из которых состоит городская жизнь, отступали. Здешняя природа дарила покой, вытесняя страхи. Даже местные страшилки казались детскими сказками. Ирина Степановна рассказывала их каждый раз, когда заканчивала ежедневную уборку домов, и мы собирались все вместе на обед. Истории о хранителях леса и блуждающих огоньках, сакральных капищах, к которым стягиваются люди, купелях, где, согласно легендам и слухам, можно поправить здоровье или вымолить возможность зачать ребёнка, гиблых местах, где пропали, сгинули десятки людей, а местные частенько наблюдают неясные фигуры и слышат их зов. Всё это лишь добавляло колорита нашему отдыху.

В день, когда решили отправиться по тропе, для начала заглянули в посёлок, чтобы прикупить местных продуктов. Солнце грело, окрашивая в золото речку и покосившиеся домики вдоль неё. Вода бурлила, разлившись после ночного ливня.

Бабуля, которую встретили в посёлке в самый первый раз, и сейчас копалась в огороде, согнувшись в три погибели. Даже головы не подняла, услышав шум байков.

– Явились-таки, – кряхтит она, когда наша непомерно громкая компания подходит ближе.

Окидывает взглядом девушек, цокает, качает головой, оценивая плотно облегающие леггинсы, которые так выгодно подчёркивают фигуры.

– И чего вам не сидится-то?

– Бабуля, можно нам вашего вина? – Матвей опирается на старый забор, улыбаясь.

Старушка отправляется в дом, пока мы переговариваемся и разминаемся после неровной дороги.

Матвей больше всех тянул подняться вверх по реке. Самый подготовленный из нас, повёрнутый на экстремальном отдыхе. Объездил пол страны, изучая туристические маршруты и живописные тропы. Даже в каменных джунглях города, не мог долго находиться без нагрузки, поэтому не вылезал из зала.

– Внучка ваша поёт? – принимает из рук хозяйки домашний виноград и вино. – Красиво. И спасибо! – дружелюбно машет рукой, прощаясь.

Энтузиазма в нём было хоть отбавляй, поэтому даже не заметил, как старушка посерела и поменялась в лице.

Дорогу выбрали вдоль реки. Пешая тропа пролегала в лесной чаще и поднималась к купели, которую выбрали конечной точкой. Где-то, конечно, встречались каменистые подъёмы, но в основном это был лёгкий маршрут для новичков. Особое снаряжение не требовалось, но наши с Матвеем рюкзаки были забиты, как требовалось. Оба знали, что иногда самая лёгкая дорога оказывается непредсказуемо тяжёлой.

Девушки ожидаемо ныли. Приходилось часто останавливаться. Однако во время отдыха у них находились силы сделать тысячу фотографий на фоне бурной реки. Вода в ней перестала быть прозрачной, переливающейся в солнечных лучах, мирно журчащей, и теперь стремительно неслась, унося листву, ветки поваленных деревьев и другой сор, который подхватила, разлившись и размыв берег. На очередном привале решили всё-таки задержаться подольше. То ли туристы, то ли лесники установили деревянный стол и скамейки на популярном маршруте, поэтому посчитали это отличной возможностью сделать передышку.

– Только давайте договоримся, что всё-таки закончим восхождение.

Матвей поставил рюкзак, стал по-хозяйски доставать припасы, когда все с пыхтением только поднимались к месту стоянки.

– Хотелось бы вернуться засветло, а не спускаться в потёмках…

Даже не договорив, он резко поворачивает голову, словно услышав что-то. Несколько человек из нашей компании переглянулись, замечая странность в поведении.

– Что, Матвеюшка, голову напекло? Или то домашнее вино, что мы тебе доверили нести, уже того? Кончилось?

Все увлечённо раскладывали продукты, уткнувшись в раскрытые рюкзаки, когда он сорвался в сторону. Быстро взбежал вверх по тропе, начал метаться из стороны в сторону, словно ища пологий участок, чтобы спуститься к воде. Мы лишь снова перекинулись взглядами, не понимая, что происходит, но когда соскользнул по каменистому обрыву вниз, пришлось окрикнуть:

– Эй, Матвей!

Друг не слышит, не отзывается. Прёт, как танк, заходя в студёный горный поток. Оглядывается, что-то обдумывая. Проходит чуть выше по течению. Взгляд направлен на середину реки, где едва выглядывает верхушка камня. Инстинктивно смотрю в том же направлении. На нём что-то поблескивает, будто зеркало ловит солнечный луч, играя, пускает солнечные зайчики, однако примечательного ничего не видно. Лишь серая мокрая поверхность.

– Матвей, выйди из воды!

Ору так, что теперь все обращают внимание, вскидывают головы от стола. Когда тот не реагирует и уже заходит по пояс, срываюсь за ним следом. Бегу по лесной тропе, не отрывая взгляда от фигуры в воде. Течение довольно сильное. Вижу, как старается, чтобы противостоять ему. Но не останавливается, заходит глубже. Делает рывок, отталкиваясь ногами. Вода тут же сносит его. Цепляется за злополучный камень рукой. В лицо друга тут же ударяет поток. Старается удержаться, захлёбываясь.

– «Держись только!» – проносится в голове.

Нет времени что-то обдумывать, искать объяснения, ведь вижу, что удерживаться ему всё сложнее. Дыхание рваное. Я повторяю его путь. Судя по всему, он рассчитал, что его снесёт именно к этому месту на середине реки, поэтому и поднялся выше. Слетаю вниз по каменистому склону, едва не переломав ноги, плюхаюсь с разбегу на колени прямо в воду. Озираюсь в поисках добротной палки, потому что не уверен, что будет хорошей идеей, окажись я рядом, также беспомощно цепляясь за камень в бурном потоке.

– «Лучше притянуть его на берег. Только вот чем?»

Слышу, как с громкими окриками несётся остальная часть компании. Осматриваюсь в десятый раз, периодически вскидывая взгляд к Матвею. Рука друга вцепилась крепко, однако держать голову на поверхности трудно, поэтому он периодически опускает её. Затем поднимает, плюётся. Видя, как он захлёбывается, психую. Обычно в экстремальных ситуациях мой мозг работает живо, активизируясь, но сейчас в переплёт попал один из близких, и я понимаю, что не могу ничего придумать. Хватаюсь за голову, вцепляясь пальцами в волосы. Решаю последовать в воду за ним. Рассчитываю расстояние, чтобы проверить достаточно ли отошёл и попаду ли, учитывая поток, когда взгляд слепит солнечным зайчиком. Быстро тру глаза, заходя по пояс в воду.

– Ярый, не заходи! – орут мне с берега.

Друзья стоят на выступе, провожая что-то взглядами. Понимаю, что Матвея унесло. С усилием выбираюсь, чтобы кинутся по тропе вниз вдоль течения реки, в попытке достать друга. Не понимаю, почему они бездействуют. Карабкаюсь обратно вверх, когда слышу сквозь шум воды голос:

Разлилася, разлила-а-ась речка быстрая

Разлилася, разлила-а-а-ась речка быстрая

Замираю, не веря. Оглядываюсь. Слова знакомы с детства. Слышал, когда ребёнком гостил летом в деревне. Песня лилась под самогон и ароматные яблоки за большим столом какой-нибудь теткой Нюркой, которая обязательно была седьмой водой ни киселе и видела, как ты под стол пешком ходил. Но сейчас от пения в лесной чаще становится страшно. Детский голос звучит пугающе. В момент вспоминается фраза Матвея, когда были в посёлке:

– «Внучка ваша поёт? Красиво».

Солнечный зайчик, став больше, теперь прыгает на другом берегу, сопровождая чёрное пятно ветровки, в которую одет Матвей. Не могу понять, откуда доносится пение, но продолжаю лезть, обдирая ногти, ведь нужно скорее вытащить друга из воды.

Серы каму-ушки-и – это ж глазки мои

Серы ка-му-ушки-и-и – это ж глазки мои

Кожа покрывается мурашками. Кажется, что голос становится сильнее, потихоньку переходя из громкого шёпота, который был едва различим в шуме воды, в отчётливый переливающийся напев.

Шелковá-я трава – это ж волос мой

Шелковá-я трава – это ж волос мой

Голос девичий, красивый, но я бегу от него, будто за мной гонится волчья стая. Бегу вдоль реки, удерживая глазами спину друга, которая то пропадает, то появляется на поверхности, бьётся о камни, напарывается на торчащие сучья.

А речна-я вода – это ж кровь моя

А речна-а-я вода – это ж кровь моя

Понимаю, что друзья застыли в нерешительности, также не соображая, что делать и как действовать, но даже не трачу время на команды или указания.

Вижу, как Матвей застрял на своеобразной платине из веток, которая образовалась вокруг очередного острого камня. Кожа над глазом рассечена, кровь стекает на открытое веко, из носа также течёт, рот приоткрыт. Стопорюсь на секунду.

Ключевая вода – это слёзы мои

Ключевая вода – это слёзы мои

Раздаётся громко, разносясь по всему лесу эхом.

Выдыхаю со стоном, с отчаяньем.

Мне кажется, что напев заполнил голову, заглушил и голоса друзей, и шум реки, но оказывается, что все внешние звуки перебивает лишь мой собственный крик, разрывающий грудную клетку.

3.

Меня рвёт. В абсолютной темноте пещеры даже не вижу, что передо мной, но когда зажигается фонарик и направляется в мою сторону, замечаю, что жидкость, которая толчками вырывается из желудка, чёрная. Вязкая чёрная жижа словно раздирает горло, выплёскиваясь на влажный пол. Упёршись руками в каменную поверхность, не могу остановить позывы. Этой чёрной гадости во мне намного больше, чем воды, которую выпил после прихода в сознание.

Вокруг становится ярче от другого источника света. Он не такой холодный, как луч фонаря. Озаряет огненными бликами пространство. Чувствую жар. Девушка подносит белёсое лезвие ко мне, и я стараюсь отодвинуть лицо, но очередной спазм скручивает сильнее, заставляя согнуться. Из-за того, что глаза слезятся от натуги и смаги, едва могу различить языки пламени, которыми охвачено лезвие. Она выводит острым кончиком какие-то странные символы, и скрежет по камню вызывает резь глубоко в ушных каналах, проникает в мозг, от чего голова готова взорваться от пронзительной боли. Чёрное пятно вспыхивает, опаляя кожу. Из меня будто вышел сгусток горючей смолы. Огонь красной нитью разбегается в разные стороны, вторя линиям, которые она вырисовывала. Рвотные позывы прекращаются и, когда начинает подниматься едкий удушливый чад, чувствую, как холодные руки ложатся на лицо, прикрывая глаза, рот, нос. Она тянет к себе. С трудом отталкиваюсь руками от пола, подаюсь корпусом, стараюсь как можно быстрее убраться подальше от странного дыма, который липнет к коже, норовит снова пробраться внутрь. Тело ватное, но заставляю себя двигаться. Чувствую, как оттащив, девушка прислоняет к себе спиной. Её грудь вздымается часто. Наше дыхание прерывистое и глубокое, в считанные секунды становится одним на двоих. Сердце колотится, точно пробежал марафон. Сквозь неплотно сжатые пальцы вижу, как чёрный дым поднимается, движется, подобно чему-то живому, потревоженному. Меня бьёт озноб, но вовсе не из-за разницы в температуре наших тел: кожа горит, и сквозь тонкую ткань ощущаю холодное касание. Мелкая дрожь охватывает каждую клетку от её тихого голоса, проговаривающего слова. Они звучат буквально над ухом, но ни одно не кажется знакомым. Точно от внезапного порыва ветра чад прибивает к земле, тянет к металлической двери, однако воздух в пещере стоит без движения. Не чувствуется ни малейшего колыхания, при этом смог ползёт к узкой щели, как чёрные, сбившиеся в клубок, змеи. Вместе со смоляным чадом пропадает и свет от полыхающего пятна, оставляя тусклый фонарик единственным источником.

– Что это, чёрт возьми? – выдыхаю, стягивая её холодные пальцы с лица. – Что за чертовщина здесь творится? – нервно сглатываю, пытаясь разглядеть очертания железной двери.

– Ты ничего не помнишь? – дыхание обжигает, запуская мурашки по коже от места на шее, где оно коснулось, вниз.

Хмурюсь, пытаясь выровнять пульс и собраться. Те обрывочные воспоминания, которые накрыли, пока валялся без сознания, отозвались тупой болью. Перед глазами снова встал безжизненный взгляд, устремлённый вверх на яркое голубое небо. Бурная река и кровь, стекающая из рассечения над бровью по открытому веку. Бледное лицо друга, которое за считанные секунды потеряло тёплый живой оттенок в холодном горном потоке.

– «Матвей», – сердце спотыкается на имени, которое мысленно произношу.

Его смерть я видел отчётливо. Стараюсь возродить надежду, что жив кто-то кроме, скитается сейчас в лесу или смог выбраться. Мне страшно вспоминать, будто, пока этого не произошло, моя вера сохраняет им жизнь и я не один, но в глубине души знаю, что пытаюсь обмануться.

Удушливый ком предательски подступает к горлу. Девичьи руки, которые до этого лежали на груди, обвиваются вокруг, словно в попытке успокоить, однако ложатся тяжёлым ярмом, давят на плечи, сковывают пудовой цепью. Дышать с каждой секундой труднее, и я вцепляюсь в руку девушки, будто боясь, что сейчас мою шею сожмёт металлическим кольцом, будто стальной ошейник сомкнётся на горле, но она лишь прижимается холодной щекой. Ощущаю, как горячая влага, выступившая из глаз, стекая, остывает, соприкасаясь с её ледяной кожей.

В молчании проходит какое-то время, пока я бездумно пялюсь на луч от фонарика. В него попадает часть ноги с отрезанной ступнёй и каждый раз, когда глаза возвращаются к белым бинтам, пропитанным багряным, невольно отвожу взгляд. Боль присутствует, но рану будто прижгли, останавливая кровотечение, поэтому я не сижу сейчас в луже собственной крови и не подыхаю от потери.

Пальцы до сих пор сжимают её предплечье. Мне стоит отодвинуться, перестать опираться на неё. Судя по комплекции, я вешу раза в два больше, но почему-то продолжаю молча смотреть на тусклый источник света, впав в оцепенение. Не хочется ни двигаться, ни задавать вопросы. Вернее, «не желать» – это проявление воли, желания с отрицательной частичкой «не». Я же ощущаю только пустоту. Мой взгляд, обращённый внутрь самого себя, различает свет лишь условно. Будто зависаю. Мозг явно не справляется. Делаю глубокий вдох, чтобы очнуться, наклоняюсь вперёд, стараясь дотянуться до бутылки с водой, стоящей рядом с моим рюкзаком. В этот же миг плечи обжигает болью. Девушка вцепляется острыми ноготками, снова притягивает к себе.

– Кх, – вырывается невольно, когда кожу раздирает.

Вернув моё тело в прежнее положение, она неторопливо проводит языком по щеке, собирая солёную влагу. Рефлекторно отворачиваюсь, но это приводит лишь к тому, что ноготки впиваются сильнее, вспарывают кожу, рвут ткань. Вцепляюсь в её руки, стараясь остановить, поворачиваюсь, чувствуя, как перед болью и гневом страх отступает. Её глаза во тьме светятся, как у ночного животного. Подносит руку к губам, слизывает кровь, стекающую по пальцам, прикрывает глаза от наслаждения. От мороза по коже хочется передёрнуть плечами, однако теперь боюсь сделать лишнее движение, наблюдаю беззвучно за тем, как она с аппетитом обсасывает кончики пальцев. Девушка медленно встаёт, выбираясь из-за моей спины, не отрываясь от своего увлекательного занятия. Поднимает фляжку с водой и кидает с таким пренебрежением, будто швыряет кость с праздничного стола голодному псу.

– Пей, – голос звучит ровно. – Скоро рассвет, можно будет отдохнуть.

Смотрю с опаской прямо ей в глаза, откручивая крышку. Не свожу глаз, утоляя жажду, также как и она пристально следит за каждым моим движением. Наклоняет с любопытством голову, когда случайно проливаю воду, пожадничав, и тонкие струйки стекают вниз. Чувствую, как щиплют царапины на ключицах и груди. Будто забавляясь, двигает ногой, и двадцатикилограммовый рюкзак с размаху влетает в стенку возле меня. От грохота и неожиданности едва не роняю фляжку, но быстро сориентировавшись, хватаю его, чтобы проверить на наличие чего-то съестного и полезного.

Сухпаёк приходится кстати. Обнаружив ещё одну бутылку с водой, с наслаждением выпиваю остатки из фляги. Телефон, как и компас, оказываются бесполезны. Несмотря на то, что стрелки крутятся, как ненормальные и не показывают направление, при осмотре задерживаюсь на нём чуть дольше. Этот предмет цепляет какое-то воспоминание, оттого битый час не могу оторвать от него взгляд, пока рюкзак, который поставил между ног для ревизии, снова не улетает. Тяжёлое снаряжение с такой же лёгкостью и громким звуком приземляется где-то возле насыпи из камней в дальнем углу.

Всё то время, пока рылся в вещах, девушка молча наблюдала, до тех пор, пока, видимо, не наскучило. Её фигура словно растворилась в темноте пещеры, не попадая в свет фонарика, но сомневаться в чужом присутствии не приходилось. Пара светящихся глаз изучали меня, как и прежде.

– Теперь можешь поспать.

Ощущение, что со мной забавляются, как с диковиной игрушкой, усиливается, но быстро сменяется удивлением и страхом. Девушка шагает ближе, усаживается боком мне между ног, где только что стоял походный рюкзак, прижимается, обвивая руками торс, устраивается головой на груди. Замираю, не зная, как реагировать. В одной руке по-прежнему сжимаю неисправный компас, поэтому медленно и аккуратно убираю вниз. Чувствую, как пальцы начинают дрожать, когда опускаю вторую, боясь притронуться к её спине. В последний момент также неспешно сгибаю ногу и всё-таки укладываю руку на своё колено. Почувствовав некоторую опору, девушка усаживается удобнее, не выпуская меня. Боюсь вдохнуть. Ощущаю, как сильно колотится сердце и кажется, что и она вслушивается в эти гулкие стуки, прикрыв глаза.

– «Тудух-тудух», – разносится в тишине.

Громкое, сильное, но так сложно определить только ли это моё сердцебиение, что приходится долго вслушиваться. Слишком долго.

Не думал, что в такой ситуации начнёт клонить в сон, но спустя час-другой, веки тяжелеют. Оказалось, что нахождение в одной и той же позе без движения, но в постоянном напряжении, также утомляет, как и восхождение по горной тропе с тяжеленным рюкзаком. С каждой минутой держать глаза открытыми становится труднее. После испытанного стресса, тело требует отдыха, но адреналин, который не до конца выветрился из крови, гоняет сердце. Уже не так сильно, как прежде, однако это напоминает попытки уснуть на обрыве. Руки то и дело вздрагивают, когда сознание впадает в сон, и всё же провалы становятся чаще, дольше, и, в конце концов, я сдаюсь.

***

– Чёртов компас! – выдыхаю обессилено.

После того, как тело Матвея стало уносить дальше, мы с Киром, как по сигналу, сорвались вниз по тропе вдоль реки, а Марк остался с остальными. Слышал, как девушка Матвея глухо завыла, прикрывая рот руками.

Тропа каменистая и стоило быть осторожными, но мы неслись практически не различая дороги, постоянно кидая взгляды на чёрную ветровку, уносимую потоком. Наверное, поэтому для нас стало совершенной неожиданностью, когда после очередного подъёма тропы, стали сбегать вниз и обнаружили всё тот же столик с несколькими скамейками, за которыми расположились члены нашей компании. Это была та самая стоянка, где Матвей бросился в воду.

Остановившись, словно вкопанный, непонимающе смотрю на друзей. Кирилл с размаху впечатывается в спину, едва не повалив на землю. Теперь оба, не веря глазам, наблюдаем за попытками успокоить Катерину – девушку Матвея, а Марк вышагивает из стороны в сторону, вытянув руку вверх и пытаясь словить сигнал телефона.

– Разве мы могли…? – вопрос Кирилла остаётся незаконченным.

– Потом, сейчас не это главное! – тороплю, оглядываясь на друга.

Снова несёмся вниз. Пробегая мимо, слышим удивлённые окрики Марка, но времени объясниться нет.

Во второй раз сомнения закрадываются практически сразу, но вот вновь чёрное пятно мелькает в бурном потоке, и мы ускоряемся с новой силой. Я стараюсь не упускать его из вида, однако очередной подъём, валун, закрывший на секунду обзор, и снова оказываемся перед стоянкой походников.

– Какого чёрта вы здесь делаете?

Марк багровеет от злости, но увидев выражение моего лица, отступает на шаг назад.

– «Ясное дело, что мы сделали круг. Только вот каким образом?» – в голове крутятся шестерёнки, но ощущение страха не отпускает.

Хватая воздух открытым ртом, и стараясь восстановить дыхание, подхожу к своему рюкзаку и достаю телефон и компас.

– Чёртов компас!

Стрелки крутятся, телефон вне сети, не срабатывают даже экстренные вызовы. Кирилл устало плюхается на скамейку, загнанно дыша, пока на него напирает Марк:

– Как это понимать? – орёт он. – Его уносит всё дальше! – брюзжит слюной.

– Марк, что-то я твоего рвения не наблюдал, когда Матвей в реку спускался, – сбиваюсь на каждом слове от одышки. – Если думаешь, что мы парочка идиотов решили несколько кругов на досуге намотать, то вперёд! Препятствовать не стану, – жестом указываю в сторону тропы, ведущей вниз. – Я не знаю, что происходит, но мы дважды сбегали по тропе и оба раза возвращались сюда.

Друг надувает щёки, не зная, что ответить.

– Ася, подай рюкзак. Пошли, – произносит с таким видом, будто никто, кроме него не может справиться с элементарной задачей.

Продолжаю сидеть на скамейке, вертя в руках компас. Назойливый эмоциональный расспрос, который девушки устроили Кириллу, не даёт сосредоточиться.

– Эй, Солнышко, – обращаюсь, как можно спокойнее, – можешь снять свою кофточку?

Девушка перестаёт всхлипывать и удивлённо поднимает на меня заплаканные глаза.

– Ярый, ты совсем умом тронулся? – Кирилл произносит сквозь зубы.

– Кир, – приподнимаю бровь, останавливая на нём взгляд.

Друг без слов расстёгивает на ней ярко-розовую ветровку, стягивает свою и накидывает на плечи своего «Солнышка», затем протягивает вещь девушки мне.

Спешно спускаюсь к реке и с размаху закидываю вещицу как можно дальше в бурлящий поток. Ветровка неонового цвета лихо устремляется вниз, когда я снова возвращаюсь к нашей стоянке.

– Сколько примерно времени прошло с момента, как пробегали мимо вас?

Девушки переглядываются, не понимая, но до Кирилла, наконец, доходит, что хочу проверить.

– Ну же, Солнышко, скажи хотя бы примерно, – поворачивает девушку за плечи, заглядывает в лицо, чтобы успокоить. – Скажи долго или не очень, если не можешь прикинуть по времени.

– Эм, – она сосредотачивается, приставляя палец к губам, – думаю, что не очень. Я успела только зайти во все мессенджеры, но сети нет, так что и сообщения тоже не подгружались…

– Минут десять-пятнадцать, – произносит Катерина тихо, будто в пространство, не отрывая взгляда от яркой тряпки, которая ещё не пропала из поля зрения.

Смотрю на часы, засекая время.

– «Смысла идти выше по тропе нет. Упрёмся в горную гряду, а без снаряжения не подняться. Наша турбаза и посёлок – вниз по реке. Чёрт, что же делать?» – кусаю губы, размышляя, когда друг стискивает с силой плечо.

– Ярый, я же не брежу? Мы действительно спускались вниз, и всё же вышли вверху тропы? – в голосе Кирилла звучит страх, но старается произносить тихо, чтобы девушки не слышали.

– Угу, – начинаю заново проверять содержимое рюкзака, – достаньте всю воду, которая есть, – обращаюсь к девушкам. – Не знаю, что происходит, но стоит прощупать ещё парочку вариантов и направлений. И стоит дождаться Марка с Асей.

Лишь выдыхаю, потому что вопросов в его взгляде становится больше. Однако у меня по-прежнему нет ни одного ответа.

– «Что так привлекло Матвея на середине реки? Что за напев мне послышался? Слышал ли это только я? – кошусь на нашу компанию. – Возможно, с нами что-то происходит? Или это я потихоньку схожу с ума?»

– Пусть прозвучит, как бред, – снова заговариваю, обращая на себя внимание, – но мне кажется, – стараюсь подобрать слова, – что-то водило нас кругами, возвращало к этому месту. Не подумайте, что повёлся на все эти мистические бредни, но по-другому не могу объяснить…

– Матвей вернулся очень странным из последней поездки, – Катерина проговаривает вдруг, продолжая выкладывать все припасы и воду из рюкзака своего парня. – У него какие-то серьёзные проблемы на работе, поэтому ездил туда сам. Наверное, чтобы побыть наедине. Так было раньше иногда. Он всегда возвращался наполненный силами, а тут…, – она делает паузу, замирая ненадолго. – Будто стал другим.

Я бросаю взгляд на Кирилла и понимаю, что он был в курсе событий, когда Катерина продолжает:

– Стал нервным и постоянно срывался, хотя на людях по-прежнему держался дружелюбно. Частенько заставала его отрешённо смотрящим в стену. Я связывала это с деньгами, терпела, поддерживала, как могла, – она замолкает, снова начинает плакать.

– Почему не сказал никому? – поджимаю губы. – Неужели считал, что не поможем?

– Да, там такая сумма, – Кирилл с досадой запускает пальцы в волосы на затылке, – что даже мой отец отказался помогать.

– Он закрылся ото всех. Как-то я просто села рядом и попыталась взять за руку, чтобы поговорить, – Катерина начала всхлипывать громче, надрывнее. – Он вечно что-то крутил в пальцах. Привёз из той поездки то ли монету, то ли амулет и практически не выпускал из рук, – она едва ли не кричала, заходясь истерикой. – Я хотела как лучше! Это движение раздражало, а на мои слова он не реагировал! Не понимаю, что его так разозлило! Стоило только прикоснуться, как он взбесился! – кричит, выплёвывая слова нам в лицо. – Он не просто поднял на меня руку, а избил так, что пришлось взять больничный на несколько дней! – вырывается сквозь рыдания.

Не могу больше слушать. Подхожу, и она тут же утыкается в меня, ища утешения и продолжая бормотать:

– Когда выбрал место для нашего ежегодного отпуска, подумала, что это будет новым стартом, ведь он стал таким воодушевлённым, каким бывал раньше. А сейчас… – снова грудь разрывает от её плача.

– «Могу поспорить, что об этом знали все, кроме меня», – мелькает догадка.

– Я же сказал, что даже отец отказался помогать! – лучшая защита – нападение, поэтому Кирилл срывается на крик, после моего взгляда, обращённого на него. – Считаешь, что умнее всех?! – в глазах пляшут огоньки ненависти, которой прежде не видел. – Вечно строишь из себя самого правильного, белого и пушистого! Ты просто никто! Поэтому Матвей и не рассказал тебе!

Его лицо искажено, глаза потемнели от гнева, а слова переполнены ядом, и я с силой сжимаю кулаки. Мысль вмазать ему стучит в голове всё отчётливее. Не только, чтобы привести в чувства, но и выплеснуть злость, от которой закипаю. Однако боковым зрением замечанию движение вверху тропы, где мы с Кириллом также появлялись после спуска вдоль реки.

Марк медленно плетётся вниз, волоча ноги. Голова опущена, а на руках видна кровь, поэтому срываюсь с места к нему.

Подбежав, хватаю за плечи, бегло осматриваю. Травм не видно, но ладони все в кровавых разводах.

– Где Ася? – ору на него сверху вниз. – Марк, где Ася?!

– Она сорвалась с тропы, – мямлит, не поднимая головы. – Там был небольшой обрыв. Нога соскользнула. Она покатилась. Камень весь в крови, голова разбита, – тупо смотрит себе под ноги. – Я ничего не мог поделать.

Кажется, не в силах больше сдерживаться. Мне хочется растоптать его, но видя, как старается избежать взгляда, только стискиваю зубы.

– Расскажи подробнее, что случилось!? Она жива!?

Не могу поверить, пока не скажет прямо. Пальцы немеют от того, насколько сильно сжимаются на его плечах. Хочется встряхнуть. Всё никак не могу поймать взгляд, он постоянно опускает глаза. Это вызывает ещё большую злость. Мой взгляд скользит по его пухлому невредимому телу, будто ищет малейшую царапину, как доказательство, что приложил хоть какое-то усилие к спасению Аси. И вдруг останавливаюсь. Он вцепляется в меня в ответ, хватая за предплечья, и я невольно всматриваюсь в светлое пятно на тёмном рукаве куртки Марка. Чувствую, как в руках появляется мелкая дрожь, ведь светлый клочок на деле оказывается блондинистой короткой прядью на ошмётке кожи.

Одёргиваю руки, отшатываюсь назад, пальцы дрожат.

– …рый! Ярый! – доносится словно издалека. – Ярый, смотри!

Оборачиваюсь на возглас Кирилла. Он указывает на реку. Поворачиваю голову в этом направлении, и вижу неоново-розовую тряпку, мелькающую в мутной воде.

***

– …рый! Ярый! – будто бы наяву продолжаю слышать, как меня зовут.

Открываю глаза, заторможено осматриваю каменные поверхности, которые попадают в тусклый свет всё того же походного фонарика. Каждый раз сон приносит тяжёлые воспоминания, но заставляю себя встряхнуться. Нижние конечности затекли от неудобной позы. Девушка больше не стискивает рёбра, можно дышать свободнее. Она по-прежнему располагается между моих ног, но теперь уже не сидя, а вытянувшись на каменном полу, уложив голову на моё бедро. Она прижимается так просто и непринуждённо, слишком близко и интимно, что становится некомфортно. Длинные чёрные волосы почти полностью прикрывают лицо, но по вздрагивающим ресницам заметно, что сон её такой же беспокойный, как и мой.

– «И не холодно же?»

Почему-то не сразу вспоминаю, насколько её кожа ледяная, поэтому отгоняю желание притронуться к голому плечу, чтобы слегка отогреть. Теперь, когда, вижу спящей, стараюсь рассмотреть. Странно наблюдать за тем, кто всё это время наблюдал за мной, но осматриваю внимательно, пока есть возможность. Ноги босые, одежда кажется смутно знакомой, настолько типично она одета для этой местности: чёрные леггинсы и такого же цвета спортивная майка.

– «Хм, слегка не по размеру, конечно, будто с чужого плеча, но вроде бы обычная одежда. Человеческая что ли?» – пытаюсь внутренне подобрать описание.

Мысль, что она нуждается в отдыхе и носит простую одежду, делает её вполне… живой. Словно в подтверждение этой мысли замечаю пульсирующую жилку на шее с частым пульсом. Таким же, как у меня.

– «Может быть, всё это время у меня был бред? Возможно, чернота на её руках – чернила? Может я слегка не в себе? Дошло не только до потери памяти в результате травмы, но и до галлюцинаций?»

Хочется подняться, поэтому стягиваю изорванную ветровку, аккуратно складываю в небольшой свёрток. Долго примеряюсь, чтобы вытянуть повреждённую ногу из-под головы девушки так, чтобы она не вцепилась, как прежде, и не разодрала кожу на травмированной ноющей конечности. Медленно, не дыша, приподнимаю её голову, кладу на свою куртку, одновременно вытаскивая ногу. Выдыхаю, когда удаётся сделать это, не разбудив. Поднимаюсь, опираясь на здоровую ногу и упираясь рукой в камень позади. Держать равновесие трудно, но не решаюсь ступить на культю. В несколько неловких прыжков оказываюсь у рюкзака, достаю воду. Следующей целью становится фонарик, до которого добираюсь, также неуклюже опираясь о стенку. Чувствую, как на лбу выступает испарина, боль усиливается, но наклоняюсь, чтобы подобрать единственный источник света, когда слышу тихое:

– Ярый…

Вскидываю голову, осматриваю железную дверь. Долго прислушиваюсь, ведь не могу до конца понять, действительно ли услышал зов или мне почудилось, но, когда это повторяется, направляю луч света на поржавевший проём.

– Ярый, помоги, – слышится слабое.

Свет фонаря прыгает в моих руках, тем не менее, нерешительно двигаюсь в сторону выхода.

– Ярый, помоги мне, – голос друга звучит приглушённо. – Помоги мне-е-е…

Тихо, стараясь не нарушать тишины движениями, приближаюсь к облупленному металлу. Засов довольно массивный, но думается, что если приложить усилия, смогу открыть.

– Помоги мне-е-е, прошу. Прошу тебя, помоги мне, Андрей. Помоги-и-и…

4.

– Помоги мне, Андре-е-е-й!

Голос звучит настойчивее. Друг зовёт и внутри всё сжимается от желания немедленно отворить старый заржавевший засов, распахнуть тяжёлую металлическую дверь, впустить его. Задвижка поддаётся с трудом. По пещере разносится неприятный скрежет. Ещё мгновение и смогу открыть, однако рука застывает на полпути. Не могу вспомнить, когда Кирилл в последний раз называл меня по имени. Замираю от страха и тревоги. Руки ходят ходуном, кровь в ушах шумит, но различаю из-за спины еле слышное:

– Отойди.

Не успеваю отреагировать. Плечо снова обжигает болью, острые коготки впиваются, вспарывая незажившую кожу. Меня откидывает назад, к противоположной от входа стенке, настолько легко, будто во мне веса, как в котёнке. Фонарик вылетает из рук, на секунду осветив дверь. Сквозь щели просачивается тьма. Чёрный дым запускает свои щупальца под ржавый металл, и теперь понимаю, что совершил ошибку, почти открыв засов.

– Там есть другой выход. Поторопись.

Фигура девушки, застывшей перед выходом, с поднятыми раскрытыми ладонями, которые едва касаются железа, выглядит непомерно напряжённо. Она вся, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Спешно нащупываю фонарик и, стоя на коленях, начинаю разгребать камни, завалившие проход в пещере. Когда жуткий вой раздаётся с новой силой, едва не роняю его опять, но знаю, если обернусь, то сердце просто встанет от страха. Зажимаю фонарь зубами и, не помня себя, гребу тяжёлые булыжники двумя руками. От стенаний, в которых смешались голоса друзей и их подруг, крики людей и рёв животных, волосы встают дыбом. Их зов пробирается под кожу, просачивается ужасом глубоко внутрь. Хочется кричать, но лишь зажмуриваюсь сильнее, стараясь даже краем глаза не выхватывать малейшие движения темноты позади. Насыпь понемногу поддаётся, расширяется настолько, что могу протиснуться. Я не знаю, куда ведёт этот проход, смогу ли дальше продвинуться или же застряну, зажатый каменными стенками пещеры, но за спиной происходит то, что пугает сильнее. Пропихиваю рюкзак, прежде чем сунуться самому и пролезаю в узкую дыру. Стенки скользкие от влаги. Обдирая колени, ладони, продираюсь по каменной поверхности, толкая рюкзак перед собой. Задеваю головой острые выступы, чувствую, как с волос начинает капать. Кровь стекает по лицу, застилая глаза. Вытираюсь о короткий рукав футболки и снова проталкиваюсь. Полметра, метр. Ещё один. Стараюсь сфокусироваться на движениях, которые всё тяжелее совершать. Проход сужается. Ссадины от притирания об острые камни кровоточат. Теперь приходится пригибаться ниже. Заставляю себя выровнять дыхание. Воздуха будто становится меньше, а свет от фонарика тускнеет.

– «Давай! Двигайся!»

Внутренний голос не в силах заглушить жуткие вопли, наполнившие пространство каменного города, грозящего стать моей могилой. После очередного сужения, приходится лечь плашмя и продвигаться так, но даже в таком положении, всё ещё теплится надежда на спасение. Неожиданно рюкзак застревает. Не могу сдержать ругательств. Стискиваю зубы, стараясь приложить максимум силы в толчки, но он не двигается.

– «Ещё! Ну же!»

Паника накрывает с головой. Рюкзак по размерам меньше меня в габаритах, а значит не факт, что смогу пролезть сам, но я упорствую, ведь это всё, что остаётся делать. Назад пути нет.

Наконец, походный рюкзак поддаётся под напором. Заглядываю в открывшееся, более широкое пространство: похожая пещера, только на каменистом полу лежат пожухлые листья.

– «Если есть листва, значит, она сюда как-то попала».

Догадка подтверждается: в дальнем углу в потолке виднеется тёмное отверстие. В пещере царит полумрак, а сквозь лаз в потолке просачивается несколько лучиков дневного света.

– «Возможно, чем-то прикрыто сверху? – пытаюсь рассмотреть, но понимаю, что бесполезно. – Надо подобраться ближе».

Пробую пролезть. Плечи упираются, кожу жжёт от новых ссадин. Стараюсь сгруппироваться, просовываю одну руку вперёд, цепляюсь за внешнюю стенку, подтягиваюсь. Второе плечо режет болью. На светлом камне остаются кровавые следы.

– Ху-х, – не сдерживаю облегчённого выдоха.

Тут же оглядываюсь на проход, заслышав очередной вой. Меня торопит страх. Поднимаюсь, подпрыгивая на одной ноге и опираясь о стенку. Луч фонарика скользит по стенам, изрисованным символами. На белом камне то тут, то там встречаются знаки, выведенные сажей. Кое-где стенки чёрные от копоти, как от костра. В небольших выемках помещены странные плетёные фигурки. Я стараюсь быстрее убраться из этого места, похожего на ритуальною комнату, с трудом продвигаюсь к лазу в потолке, но когда до него остаётся метра полтора, света в проёме становится больше. Словно неплотно прикрытую крышку вдруг отодвинули.

– Что за чёрт?

Подхожу ближе, балансируя. Равновесие едва удаётся держать из-за тяжёлого рюкзака, тянущего в сторону. Поднимаю голову и вижу тёмную тень, которая загораживает отверстие. Она тут же пропадает, открывая его полностью.

Замираю, переваривая произошедшее.

– Нет, не может быть, – тихо произношу вслух.

Отвожу глаза от светлого просвета. Ладошки становятся влажными. Что-то тёмное наблюдало за мной сквозь дыру в потолке, заслоняя солнечный свет. Точно чёрный силуэт, преградивший свет в оконном проёме, и теперь он скрылся, как только я подошёл ближе. Страхом обдаёт, как холодной водой. Спешно перемещаюсь в следующую пещеру, отбросив мысль пытаться выбраться через верх. Стараюсь не шуметь, двигаться тише, но и в новой пещере-нише замечаю такую же дыру в потолке, в которой мелькает чёрный фантом. Он преследует меня. Губы холодеют, чувствую, как сердце, трепыхаясь, уходит в пятки. Торопливо перебираюсь дальше, где происходит тоже самое. Очередная пещера меньше и темнее предыдущих. Стены полностью покрыты чёрной сажей, как после пожара. Фонариком ищу следующий лаз, но, к своему ужасу, ничего не вижу. В ней лишь две подсвеченных светом лазейки – в потолке наверху и на уровне груди. Однако, вторая значительно меньше. Протиснуться в неё вряд ли получится. По спине ползут мурашки, ведь замечаю краем глаза, как дыра в потолке затемняется. Страшно повернуться, ощущая, как что-то тёмное медленно проникает внутрь. Трясущимися руками пропихиваю в каменное «окно» рюкзак. Он проходит с трудом.

– Чвак-чавк, чш-ш, ти-и-шш-ее, – раздаёт едкий шёпот.

Пульс ускоряется, сердце клокочет на уровне гортани. Замахиваюсь и бью по тонкой стенке просвета в камне.

– Ти-и-шш-ее, ти-и-шш-ее – слышится неясное сверху.

Кулак разбит в кровь, костяшки – в мясо, но продолжаю молотить.

– «Мне всё кажется! Это просто страшное видение! Это не взаправду!» – повторяю про себя.

Холодные струйки пота стекают по спине, а зловещий шёпот повторяется. Несмотря на боль, бью снова и снова. Адреналин бурлит в крови. Просовываюсь наружу, слегка подпрыгнув, и повисаю. Нижняя часть тела всё ещё внутри, верхняя же зависла над купелью снаружи. До неё метров пять. Наполнена до краёв, переливается, соединяясь с бурным потоком реки. Видно, что дно темнее, поэтому есть шанс спрыгнуть в воду и не расшибиться. Медлить и размышлять времени нет. Есть вероятность, что разобью голову ещё во время попытки выпрыгнуть, но с такой опасностью легче смириться. Вытаскиваю тело, опираясь руками о небольшой выступ в скале. На животе остаются кровавые царапины от острых зазубрин проёма, но боль не чувствуется. Руки скользят, срываются, поэтому лишь чудом вытаскиваю ноги и, не удержавшись, лечу вниз, попутно задев рукой каменистый край. Бухаюсь в воду. Она настолько холодная, что обжигает. Теперь каждая рана на теле ощущается, словно в неё воткнули тысячи иголок. Поворачиваю под водой лицо наверх, боясь, что нечто, преследовавшее меня, ринется следом, но вижу лишь солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тёмную толщу воды. Купель странным образом больше и глубже, нежели на первый взгляд. Тело тянет вниз. Чувствую, что и здесь медлить нельзя. Рывком отправляюсь за рюкзаком, который также стремительно опускается ко дну. Задерживать дыхание в ледяной воде сложнее. Даже посещает мысль бросить тяжёлую ношу с полезными вещами, но удаётся дотянуться до лямки кончиками пальцев, когда сверху слышится всплеск. Дёргаюсь, замечая, фигуру девушки, погружающуюся под воду. Тело её извивается в неестественных конвульсиях. Не сразу замечаю, что она старается избавиться от большой чёрной змеи, которая всё сильнее обвивается вокруг. Воздуха не хватает. Помогаю руками, цепляясь за скалистую подводную стенку, чтобы вынырнуть. Вышвыриваю походный рюкзак на поверхность и на секунду замираю, глотая открытым ртом воздух. На залитой солнцем водной глади нет и намёка на борьбу, которая происходит под ней. Словно граница, проведённая нечистым, между мирами. Стоит оставить всё, как есть и благополучно выбраться, но что-то не даёт двинуться.