Читать онлайн ССД: Юнион. Том 1 бесплатно

Глава 1 – Дорога в Вандельм

Пролог

«ССД. Возможно, мой дорогой читатель, ты совершенно не поверишь в написанное на этих страницах. Не поверишь ни единому моему слову, и я не виню тебя, потому что ты будешь в этом абсолютно прав. Потому что все рассказанное здесь едва ли кажется настоящим мне самому – человеку, пережившему каждую секунду этих удивительных событий. Однако тебе необходимо знать кое-что очень важное. Если вдруг ты поверишь, распутаешь все хитросплетения этой истории и однажды, прогуливаясь по широким проспектам наших городов, увидишь и узнаешь кого-то из героев этой повести, случайно встретишь их живые прообразы на улицах – я прошу тебя только об одном, молчи. Не затевай диалога и не упоминай эту книгу. Не тревожь тех, кто, скрываясь под личиной простых людей, бросил вызов миру и остался в живых. И если ты думаешь, что это только метафора, то тотчас забери свои слова назад и запомни, что в этой истории нет места преувеличениям и двусмысленности.

Но на этом я оставляю лишние предисловия, от которых нет никакого проку – не стану оттягивать более начало повествования, словно бы я боюсь и не знаю, с чего начать рассказ, и теперь приступаю к разъяснению каждого шага этого удивительного приключения…

Размеренно вращались колеса вагона-купе, пока за окном бежали поля: они стелились между фонарными столбами и станциями, которые поезд проезжал, казалось, совершенно не замечая. Медленно клонилось к горизонту одинокое солнце; перетекали одна в другую крошечные деревушки – и все молчаливо сливалось и не спешило заканчиваться. Мир пребывал в незаметной полудреме, готовясь уснуть, как только на небо взойдет белый диск луны.

Короткая дорога, пролегавшая некогда от Хортема до самого Афсъихта, сейчас казалась почти бесконечной. Повторяющейся. Цикличной. Ей не было конца, и в этом крылось ее главное очарование – вошедших в вагон ждал долгий путь, полный безмятежного ожидания, пока старенький состав не загудит, а на перроне не зазвенит колокол, оповещающий о прибытии на станцию…»

Глава 1. Дорога в Вандельм

Поезд, прибывавший на платформу Вандельма каждый четвертый день декады ровно в одиннадцать утра, отставал от расписания почти на четверть часа.

Грозовые тучи ворочались над Вандельмом и время от времени грохотали тусклыми раскатами грома. Горячий летний ливень грозился обрушиться на город. Люди, стоявшие у края платформы близко друг к другу, теснились на перроне – тьма встречающих одним потоком устремилась под навес, как только первые брызги дождя упали на землю, и теперь хмуро роптала на густеющий жаркий воздух.

Джон, если говорить откровенно, не планировал провести первые часы своего законного выходного, стоя под крошечным станционным козырьком в ожидании состава. Письмо, неожиданно появившееся в его почтовом ящике накануне вечером, со знакомой припиской «от твоей горячо любимой Д.» в крайнем правом углу и маркой со статусом «срочно», заставило его поменять планы в самый последний момент.

Кроме пары формальных любезностей и размышлений о необходимости взять с собой выходные платья, «Д.» ясно дала понять, что ее неожиданный визит является ничем иным, кроме как попыткой залечь на дно и смешаться с разнообразной толпой широких проспектов Вандельма, пока дела в Хортеме не будут улажены. Не забыв приписать, что ее временное присутствие ни для кого не станет слишком обременительным. Джон знал, что последнее, разумеется, было абсолютной ложью, ведь еще ни один визит «горячо любимой Д.» не заканчивался нормально.

Облако пара поднялось над линией приближающегося поезда, и по толпе прокатился искренний выдох. Народ, словно до этого дремавший, оживился, стряхнув с себя недовольство, и масса его пришла в движение, обрадованная приближением состава. Череда задорных гудков пронеслась вперед паровоза и прекратилась раньше, чем застучали колеса и скрип тормозов не принес состав, пышущий жаром, прямиком к подножию платформы. Джон, до этого стоявший недалеко от центра, решительно двинулся вперед, протискиваясь к рядам выглядывающих из окон вагонов людей.

Первые пассажиры, прикрываясь, кто чем может, от начинающегося дождя, высыпали из вагонов. По станции разнесся неожиданный задорный гомон – Джон оглянулся, поймав взглядом группу молодых девушек в пестрых платьях, выпорхнувших из вагона. В изящных фетровых шляпках, барышни, смеясь и толкаясь, прикрыв головы собственными саквояжами, спешили спрятаться под широким крылом навеса. Толпа, повинуясь каким-то своим законам, постепенно редела, и покидающих вагоны становилось все меньше. Джон недовольно нахмурился, еще раз глянул на часы и снова обвел взглядом всю платформу, однако в разноцветной толпе не нашлось и намека на «Д.».

Джон мысленно выругался. Размышляя, не мог ли он ошибиться со временем приезда и не обещала ли она прибыть в следующей декаде, он вновь собрался пройтись по всему перрону назад и вперед, как неожиданно кто-то тронул его за плечо, вежливо кашлянув:

– Извините, сэр, вы кого-то потеряли?

От неожиданности Джон вздрогнул. Ну разумеется.

– Проклятие, Дориана. – Он резко развернулся.

Нельзя было сказать, чего в тот момент в его голосе было больше: радости или все-таки недовольства, но Дориана, от его выражения лица озадаченно изогнула брови, очевидно, считала, что нелепость с лихвой покрыла все остальное.

– И тебе привет, – сказала она. – С тобой все в порядке?

Джон едва сдержал показательное закатывание глаз.

– И я рад тебя видеть.

С прошлой их встречи все в ней осталось неизменным: коротко остриженные волосы, фиолетовое платье – «вообще-то это цвет глицинии, Джон» – с длинными рукавами и вечно сверкающий взгляд проницательных глаз из-под густо накрашенных ресниц остались ровно такими, какими Джон его помнил. И, конечно, привычка появляться из ниоткуда тоже осталась при ней. В одной руке она держала пухлый саквояж со старенькими багажными бирками, а другой – укрывала их от дождя небольшим ажурным зонтом.

– Однажды ты придумаешь шутку пооригинальнее. – Джон ухмыльнулся, но, кажется, Дориану это ничуть не задело. – Надеюсь, ты хорошо добралась?

– Просто прекрасно. Моей попутчицей оказалась очень милая пожилая леди – мы проиграли в пасьянс всю дорогу, – пояснила она, и тут же выражение лица ее сделалось крайне таинственным, и, чуть склонившись, Дориана продолжила: – ты не представляешь, как старушки мухлюют.

– Ну или они просто забывают правила каждые десять секунд.

– Грубо, – сказала Дориана, приподняв брови. Попытавшись перехватить свою поклажу, она едва не выронила зонт. Джон, вспомнив о манерах, тут же поспешил забрать у нее тяжелый багаж. – Ох, благодарю.

– Да не за что, – отмахнулся он. Взвесив саквояж на предмет тяжести, Джон удивленно взглянул на Дориану.

– Что у тебя там такое? Полное собрание законов Юниона? – поинтересовался он, удивленный, как она вообще смогла дотащить его до здания вокзала.

Дориана загадочно усмехнулась, и глаза ее недобро блеснули:

– Их тоже запретили?

– Дориана, – предупредительно начал Джон, заметно помрачнев, – я не буду вносить за тебя залог.

– Это не контрабандный табак. Один раз побаловались, и хватит.

– Один? – скептически спросил Джон.

– Ну, ладно, может быть, два, – уступила она. – Да, точно, два, потому что первый раз тебе слишком понравился, – сказала Дориана и легко толкнула Джона локтем.

Сомневаться в том, что новый гостинец Дорианы точно не оставит Джона равнодушным, не приходилось. Это Джон выяснил на собственном опыте за долгие годы знакомства с названой сестрой, еще когда жизнь его была крепко связана с жаркими полднями Хортема, полными кисло-сахарных ягод и прохладными вечерами, которые они проводили, устроившись на террасе за бесконечно длинными партиями в Крепости на старой черно-белой доске. И нет смысла говорить, кто из них больше был склонен жульничать, складывая чужие фигуры в рукав – доставлять людям неприятности Дориана умела, как никто другой, и справлялась с этим, что называется, филигранно. Джон улыбнулся:

– Смотри, как бы это не вышло нам боком снова.

Дождь, до этого будто бы терпеливо ожидавший, когда последние пассажиры покинут уже порядком опустевший перрон, радостно ударил о землю. Стоило каплям задрожать на жестяной крыше поезда – Дориана поспешила подхватить Джона под руку, заботливо поправила зонт, и двое наконец припустили в сторону выхода.

***

Вандельм, вопреки расхожему в провинциях мнению, был городом небольшим. Множество водных каналов разделяли город на условные двенадцать кварталов, между которыми протекала жизнь горожан: столица больше походила на несколько хаотичное скопление построек с фигурной лепниной, что возвышались одна над другой подобно валунам на берегу моря, чем на город с единым архитектурным планом. Кто конкретно спроектировал такое причудливое устройство столицы – неизвестно. Даже несмотря на то, что около тридцати лет назад Вандельм наполовину ушел под воду, образовав вместо мощеных площадей – водные, местные и приезжие не спешили жаловаться. Столица, как бы она ни выглядела, продолжала оставаться городом, который вот уже несколько десятилетий носил гордое звание центра всей деятельности Преобразователей.

Сидя внутри дилижанса, Дориана с любопытством разглядывала происходящий снаружи хаос. Для одного из многих Накопителей, редко покидающих пределы родного Хортема, первая столица играла во всей красе. Снаружи слышалось, как немногочисленные автомобили зло гудели клаксонами, а те, кому не посчастливилось нанять брички, пришпоривали лошадей усерднее стучать копытами по мостовой. Джон же, сонно привалившись к углу, безучастно пялился в потолок.

– Как идут дела в мастерской? – как бы про между прочим поинтересовалась Дориана, отвлекшись от созерцания прохожих.

– Нормально, – отозвался он, – недавно завершили свадебный заказ мистера Линя.

– Того самого Линя? – встрепенулась Дориана, подобравшись на сиденье.

– Ага, – кивнул Джон, – это было ужасно. Я еще никогда не пытался запихнуть двадцать карат бриллиантов в полутородюймовый циферблат. Хотя, надо сказать, Эндли был в восторге.

Дориана довольно хмыкнула. Ну еще бы.

– И когда состоится свадьба?

– Через две недели, – ответил Джон, – торжество вроде как будет в Афсъихте. Хотя я не уверен.

– То есть?

Джон равнодушно пожал плечами:

– Говоря откровенно, я еще даже не открывал приглашения.

Дориана недоверчиво скосила на него взгляд.

– Только не говори, что ты серьезно, – с сомнением сказала она, но, заметив весьма говорящий вид Джона, только изумленно оперлась на подлокотник, – да ты издеваешься.

– Почему ты так реагируешь? Это всего лишь свадьба.

– Это свадьба мистера Линя, – с ощутимым нажимом произнесла Дориана, – и до торжества две недели. А у тебя из парадной одежды только рабочий фартук. Ты в нем собрался идти?

– Вообще-то у меня есть выходной костюм, – защищаясь, ответил Джон.

– И это тот, который сейчас на тебе? – спросила она, и Джон, чувствуя, что попался в свою же ловушку, отвернулся к окну.

Не удержавшись, Дориана прыснула. Пожалуй, из всех людей, которых она знала, только Джон мог так легкомысленно относиться к тому, что его позвали быть гостем на свадьбе самого крупного магната во всем Юнионе, и не носиться, точно одержимый, с выбором костюма и бронированием услуг цирюльника за месяц. Его равнодушию в отношении всякого рода торжеств мог позавидовать кто угодно, и принять это было крайне тяжело.

– Как тебе все-таки повезло, что у тебя есть я.

– Ты так думаешь? – Джон с сомнением вскинул брови, явно собираясь изобразить весь свой скептицизм относительно ее слов.

– Конечно, – ответственно сказала Дориана, – ведь к тебе приехал человек с идеальным чувством вкуса. Трепещите, швеи и портные, мы идем к вам делать из скряги Джона красавчика!

– Ради всего хорошего, Дориана! – Джон, самым недостоверным образом отыгрывающий страдальца, стек вниз по сиденью. – Ты хочешь моей смерти!

– Вовсе нет, но даже если бы и да…

Не удержавшись, Джон бросил в нее мягкую подушку с подголовника.

– Эй! – С хохотом в голосе Дориана поймала импровизированный снаряд. – За что?

– За твою огромную любовь ко мне, – ехидно ответил Джон.

– Да ладно, будет тебе, – примирительно протянула Дориана и, приблизившись, поинтересовалась: – Не узнавал еще, с кем пойдет Эндли?

– Эндли?

– Ну да. Ты же сказал, что вы вместе делали заказ для мистера Линя, разве нет?

– Вместе, – согласился он. – А с чего ты взяла, что по одному приглашению вообще могут пройти двое? —непонимающе спросил Джон.

– Потому что это называется роскошь, – пояснила Дориана, – чтобы показать, что вы способны вынести в два раза больше гостей, чем есть на самом деле. И завести соответствующие знакомства.

Джон бросил на нее полный сомнения взгляд.

– Но ты ведь не читала приглашение, откуда тебе знать?

– Тебе напомнить, кем я работаю? Твоя обожаемая сестрица вообще-то провидица, – гордо сказала Дориана.

– Нет, ты раскладываешь карты и смотришь в стеклянные шары, а потом убеждаешь мужчин в том, что их бессилие – это порча, – закатил глаза Джон.

– Как грубо! – Дориана сложила руки у груди. —А вообще ты прав. Так что? С кем, по-твоему, пойдет Эндли?

На мгновение задумавшись, Джон пожал плечами.

– Может быть, с Девис. Хотя он говорил, что они с коллегой корпят над каким-то проектом в Университете. Так что ее присутствие на свадьбе маловероятно. И я все еще не думаю, что вход на свадьбу «плюс один», – он изобразил пальцами кавычки.

Дориана вскинула бровь, собираясь стоять до последнего, и протянула ладонь:

– Спорим?

– Спорим, – ответил Джон, с энтузиазмом скрепив рукопожатие крепкой хваткой. – На двадцать золотых.

– Ставлю еще десять сверху на то, что тебе некого пригласить, – ухмыльнулась Дориана, не расцепляя рук.

– Но мы ведь еще даже не открыли приглашение.

– Какая разница, если я все равно права.

Оставшийся путь, который они беззастенчиво проболтали, как и положено людям, не видевшимся достаточно долгое время, прошел почти незаметно – даже подавленное состояние Джона, вызванное колебаниями ртутного столба, чудесным образом сделалось лучше, и, когда впереди наконец показался Торговый павильон, от серой утренней меланхолии не осталось и следа.

Павильон находился в центре города. На перекрестке двух водных каналов его величественное сооружение выделялось на фоне относительно невысоких доходных домов, что расположились неподалеку. Весь в позолоченных завитушках, инкрустированных чем-то отдаленно напоминающим элементы шестерней и винтов, он занимал добрую часть перекрестка, на котором пытались уместиться мелкие ремесленные лавки. Каждый Вандельмовец – и не только – знал, что Павильон был когда-то поделен на две половины: одну – занимал Ювелирный Дом «Грифо», а вторая – принадлежала Часовой Мастерской, владелец которой в представлении не нуждался.

Рассчитавшись с возницей и стараясь как можно быстрее скрыться от дождя, Дориана и Джон, шлепая ботинками по разлившимся лужам, наконец – здесь стоило бы сказать, что они чинно вошли в здание Павильона, как и подобает достойным членам общества, но, очевидно, никто из них таковым не был – вбежали в стеклянные двери, соревнуясь, кто из них быстрее доберется до верхнего этажа. Часовая мастерская, сквозь которую они пронеслись на квартиру-этаж ее владельца, встретила их так же радушно, как и всегда – благородным молчанием и элегантным тиканьем, в котором, к счастью, не было ни души.

– Все как обычно, – громко произнес Джон спустя время, стоя перед зеркалом в ванной комнате и выжимая промокший до нитки пиджак, – гостевая комната вверх по лестнице и налево.

– Спасибо, милый. – Дориана, схватившая со стола яблоко в отражении из кухни, послала ему воздушный поцелуй и исчезла в лестничном пролете, волоча неподъемный багаж.

Вопреки не слишком соответствующему его планам началу первой части утра, сейчас свое состояние Джон мог описать как «удовлетворительно-хорошее». Сменив всю промокшую одежду, он, наконец, выполз из своей комнаты на кухню, мечтая, чтобы банка с кофе оказалась хотя бы наполовину полна. С горем пополам Джон зажег плиту, оставив кофе на огне, а сам устало плюхнулся на стул, досадуя, что разносчики журналов не работают в такую погоду.

В трубах зашумела вода. Где-то наверху Дориана приводила себя в порядок, наконец добравшись до умывальни. Все еще прокручивая в голове мысль, что за все это время пути, Дориана не упомянула и словом причины своего приезда, Джон крепко уверился, что ничего доброго от этого ждать точно не придется. Не так уж часто у кого-то из них двоих возникает непреодолимое желание навестить другого, ведь обмениваются письмами они настолько часто, насколько вообще позволяет почтовый экспресс. Так что затяжное молчание означало лишь снежный ком грядущих проблем.

Вспомнив об их споре, Джон перегнулся через стол, подтянув к себе стопку скопившихся писем, которые он благополучно забросил до лучших времен: несколько квитанций из налоговой требовали прислать квартальный отчет о доходах и расходах, еще три письма от кого-то из знакомых – одно из них, вскрытое, принадлежало Дориане. За ними предупреждение из Департамента по делам Преобразователей, выписанное на имя мистера Джона Штейна, с требованием в ближайшие сроки подтвердить лицензию на использование Преобразователя и пройти полную медкомиссию – Джон судорожно вздохнул и непроизвольно потер шею в том самом месте, где находилось его Устройство, не в восторге от перспективы этой процедуры. И, наконец, запечатанное плавленым сургучом приглашение от мистера Линя. Поддев канцелярским ножом хрустящую бумагу, он вытащил открытку.

– Я же говорила, что идти нужно с парой, – заметила Дориана из-за его плеча, потягивая кофе, и Джон едва не выронил нож вместе с письмом.

– Чтоб тебя, Дори. Сколько можно?

Дориана пожала плечами.

– Мне нравится, как ты пугаешься, – без обиняков пояснила она и заняла соседний стул.

Ее привычное платье «провидицы» сменил закрытый сарафан из темно-синего крепа с яркой эмблемой Накопителей, пришитой на груди в качестве броши. В Хортеме особенно не было принято выставлять знаки отличия, но здесь, в Вандельме, каждый уважающий себя обладатель Устройства считал своим долгом показать, к кому из трех категорий использующих Энергию он принадлежит. Джон недовольно зыркнул на нее:

– И ты взяла мой кофе.

– Наш кофе, – поправила она и пододвинула к Джону его чашку.

Внимательно перечитав приглашение и наконец найдя пункт «на торжество необходимо прибыть в составе ДВУХ человек», Джон, не без внутреннего сопротивления, принял поражение.

– Я больше никогда не буду заключать с тобой пари, – сказал он.

– Это почему же? – весело поинтересовалась Дориана, стараясь скрыть улыбку за чашкой.

– А ты, к слову, случайно не хочешь рассказать, что такого произошло в Хортеме, что ты без объявления войны сорвалась в Вандельм?

– А разве должна быть причина, чтобы увидеть старого друга?

–Дориана, – Джон угрожающе нахмурился.

–Ладно-ладно! – сдалась она. —Я все равно собиралась все рассказать, просто… позже.

– Позже наступило, и теперь я весь во внимании. – Джон откинулся на спинку стула, изображая полную готовность слушать, и Дориана, оставив чашку с кофе, тревожно застучала коготками по краю стола.

– В общем-то ничего такого, на самом деле, – уклончиво начала она, – просто у меня возникли некоторые, эм, этические разногласия с одним из клиентов. Меня вроде как уличили в том, что я вообще-то никакая не провидица, а потом обвинили в вымогательстве и, как это сказать-то, «обмане честных граждан», что на самом деле правда, конечно, – согласилась Дориана. – И в общем-то теперь я вроде как у правоохранительных органов не в почете.

Джон, не сумев удержаться, вскинул на Дориану брови.

– То есть в розыске?

Дориана поморщилась.

– Я бы не стала давать этому такую грубую характеристику, – она вздохнула, – но можно сказать и так.

Джон сжал пальцами переносицу, не до конца понимая, как именно этой женщине удается встревать в неприятности, в который не попал бы ни один нормальный человеку.

– Так, допустим. Хорошо. И с кем таким ты связалась, что на тебя накатали заявление и тебе не удалось это уладить?

– Ты только не нервничай, хорошо? – аккуратно попросила Дори, набираясь смелости. – с Френни Лукас.

– С Френни Лукас?! – выпалил Джон. – с Пшеничной Баронессой, ты хочешь сказать?!

– Я же попросила не нервничать!

– Да как тут не нервничать! – Джон заломил руки, едва ли не с ужасом глядя на Дориану. – Как ты вообще умудрилась?

– Ну, она сама ко мне пришла, – попыталась смягчить удар Дориана и тут же поправилась: – Хотя, скорее, приехала, ходить – это как-то не по ее части.

Джон хотел что-то сказать, но слова в его голове, содержащие самые непристойные ругательства на свете, столкнулись с воспитанием, и потому он сухо поджал губы, застучав мыском ботинка по полу. Дориана неловко сложила руки на коленях.

– Да все не так плохо, – успокаивающе начала она, – подумаешь, поищут меня пару недель да успокоятся. Не в первый раз.

– Не в первый, – согласился Джон, – но до этого на тебя еще никогда не точила зуб мадам Лукас.

– Все когда-то случается впервые, – со злой радостью в голосе сказала Дориана, и Джон бросил на нее взгляд.

– Ну а что насчет твоего «сувенира из Хортема»? – перевел тему Джон, уже предвкушая, что и тут его ждет очередное потрясение.

– О, рада, что ты спросил, – воодушевленная сменой темы, радостно сказала Дориана, – я привезла тебе Левона.

Если бы анатомия человека была устроена так, чтобы его можно было разбирать, как детский конструктор, то челюсть Джона давно бы уже была на полу его кухни после этих слов.

Воровато оглянувшись скорее по привычке, чем из необходимости, Дориана быстро заговорила:

– Ты как-то обмолвился, что в Вандельме начали, ну, знаешь, всю эту программу жесткого цензурирования после выхода «Триумвирата»: автора посадили, книги предали шредеру. Но я как-то не думала, что все это дойдет и до Хортема, и поэтому, – она выразительно сыграла бровями, – решила на всякий случай сохранить парочку экземпляров.

– И поэтому притащила их сюда?! – едва не вскрикнул Джон, но, вовремя опомнившись, поспешил прикусить язык, хотя нужды в этом не было. – Ты в своем уме, Дори? За это можно сесть суток на пятнадцать, и это я еще молчу о штрафе, который придется выплатить! Чем ты думала?

– Тем, что ты законопослушный гражданин, и у тебя они точно не станут искать, – парировала она. – Надо мной полицейские кружат как вороны. Шаг вправо, шаг влево – все! Прощай мой полузаконный шарлатанский бизнес!

– Твоему «бизнесу» и так крышка, когда тебя сцапает Баронесса. А теперь еще и запрещенка! Почему ты их не сожгла?

– Потому что это искусство, Джон, – оборонительно произнесла Дориана, явно не собираясь отступать.

– Клянусь, лучше бы это снова был табак, – устало произнес он, все еще неверяще глядя на Дориану.

Сама же Дориана не выглядела смущенной или хотя бы чуточку пристыженной – весь ее вид, приправленный притворной виной, так и говорил, что положением дел она в общем-то более чем довольна. Адреналин и чувство закипающего азарта добавляли ее глазам лихорадочно-живого блеска, который появлялся там всякий раз, когда ее жизнь оказывалась на границе закона – это Джон видел множество раз с самого раннего детства, но так и не смог к этому привыкнуть. Он покачал головой.

– Во всяком случае, я надеюсь, что у тебя есть план, – сказал он. – И пообещай мне, что разберешься со всем этим раньше, чем тебя упекут в тюрьму.

– Сделаю все возможное, – просияла Дориана, но чувство, будто ни одна из ее проблем не разрешится, крепко осело в сознании Джона.

Собираясь вернуться к своей чашке кофе, Джон неожиданно услышал стук. Он удивленно оглянулся в сторону прихожей, гадая, кого в такое время могло принести нелегкой, но затем в дверь постучали снова. Затем еще раз с большей настойчивостью. А следом кто-то зажал пальцем дверной звонок, и прихожая разразилась противным звуком дребезжащего колокольчика.

– Эу, хозяева, – донеслось из-за двери, – есть кто дома?

Джон переглянулся с Дорианой и, отставив чашку, поспешил в сторону входа. Пожалуй, он уже знал, кем же был этот настойчивый посетитель.

– Эндли! – Джон распахнул дверь, без раздумий узнав владельца второй части Павильона, и тот бодро сотряс его руку в быстром приветствии.

– Привет, Джо. – Высокий мужчина, точно на целую голову выше самого Джона, без особых расшаркиваний вошел в квартиру. – Был в мастерской, когда заметил кэб, куда ты мотался в такую погоду?

Эндли Грифо, владелец Ювелирного Дома «Грифо», стал по совместительству коллегой, старым приятелем и вынужденным соседом Джона, когда Часовая мастерская, принадлежавшая деду Джона – мистеру О. Штерну – перешла по наследству старшему внуку, и Джон взялся за ведение семейного дела. Эндли был первым, кто помог ему освоиться на новом месте, выкупив у него половину здания для своего ювелирного дома и тем самым погасив долги, оставленные предшественником юного Штейна почти на половину. Не сказать, что Эндли был самым приятным человеком на свете – порой его «творческая натура» казалась совершенно непереносима, но Джон сосуществовал с ним вполне комфортно.

С кухни показалась Дориана. Выглянув в коридор на звук голосов, она приветливо махнула заметившему ее Эндли.

– Госпожа Хэльссегер? – Эндли удивленно вскинул брови. – Какая приятная встреча.

– Сколько лет, сколько зим. – Приблизившись, она с энтузиазмом пожала узкую сухую ладонь. – Рада вас видеть.

– Как дела в Хортеме? – с искренним участием спросил он.

– О, все в полном порядке, – на честном глазу заверила Дориана, – пшеница колосится, честный люд трудится, словом, в утопии без изменений.

– Надо же, все как у нас, – с насмешкой прокомментировал он.

В силу привычки, выработанной годами соседской жизни, и чувствуя себя крайне неуютно, когда гости стоят в прихожей, Джон обратился к Эндли:

– Кофе?

– Да, пожалуй, – согласился тот с таким энтузиазмом, будто у него самого во рту с утра не было и маковой росинки.

– Так зачем ты зашел? – поинтересовался Джон, когда все трое чинно разместились на кухне.

Эндли, методично помешивающий кофе, остановился, точно что-то вспомнил.

– Да, – сказал он, – тебе пришло уведомление из Департамента?

– Ты о подтверждении лицензии? – уточнил Джон.

Эндли кивнул.

– О нем самом. Слышал, в этом году требования ужесточили.

Джон удивленно глянул на Эндли. Дориана, до этого стоявшая у столешницы, пытаясь намазать масло на кусочек сдобы, заинтересованно обернулась:

– О чем речь?

– Госпожа Вернер зверствует, – пояснил он, – общался недавно с одним из клиентов. Мэри Фримен! Джон знает, кто это, – Эндли не удержался от драматической паузы, с видимым недовольством заметил равнодушие Джона и продолжил: – По своему опыту сказала, что лицензию можно получить теперь только если есть постоянное «трио». Короче говоря, на право пользоваться Устройствами подается сразу комплект: Накопитель-Преобразователь-Контроллер. А всем остальным – хрен там. Она сама подала кого-то подставного. С нетерпением жду, когда это выйдет бедняжке боком.

Эндли отхлебнул кофе.

– Ну и само собой, многие недовольны. Вроде даже стали собираться стихийные протесты из-за этого. Ха! Только повод сильнее закрутить гайки.

– Погоди, это какая-то шутка? – удивился Джон. – Разве так не делают только для военных или, не знаю, пожарных? Из-за специфики инкантаций¹?

– Да я тоже так думал, пока документы собирать не начал, – Эндли отхлебнул кофе, – но это вроде как всех типов, использующих Энергию, коснулось.

Джон повернулся к Дориане.

–Тебе не приходило извещение из Департамента?

Она пожала плечами.

– Понятия не имею. Я последние несколько дней вообще дома не появлялась, а ты меня спрашиваешь, не проверяла ли я почту, – усмехнулась Дориана, прислонившись поясницей к краю кухонного гарнитура.

– И с чем связано это распоряжение? – на всякий случай уточнил Джон.

– Насколько я понял, это вроде как из-за недавних терактов, – неуверенно сказал Эндли, – помнишь, когда подорвали мост, а потом еще рынок-барахолку? По радио все трещали, что жертв нет, кроме владельца лавки с антиквариатом.

Джон кивнул.

– Ну так вот, – продолжил Эндли, – говорят, там повсюду потом были обнаружены следы Энергии, мол, работал кто-то с Устройствами. Госпожа Вернер все Департаменты на уши подняла, типа «как вы это допустили» – вот теперь всех и шерстят. Больше никаких произвольных «команд» – только лицензионные НПК-связи.

– И какой у тебя план? – осторожно спросил Джон.

– Да не знаю пока, – Эндли тяжело вздохнул, – у меня почти все знакомые – Преобразователи. Из Накопителей, вон, Дориана, да еще один знакомый, который переехал в Хортем. Про Контроллеров я вообще молчу. Лицензию-то можно в течение трех месяцев подтверждать, но где же раздобыть еще двоих, да чтоб чистеньких, без всяких пятен в личном деле. Не хочется как-то остаться без устройства – у меня тогда все производство встанет, а заказов сейчас по горло.

Эндли досадливо подпер щеку. Лицо его окончательно приняло безрадостное выражение. От гипотетической возможности потерять Устройство Джон поежился. Сама мысль о процедуре изъятия вынуждала холод пробегать вдоль хребта – он вновь непроизвольно потер шею, обменявшись с Дорианой тревожными взглядами.

– А те, кто не получит лицензию, что с ними будет? – вклинилась Дориана с ощутимым напряжением в голосе.

– Отключение в добровольно-принудительном порядке, разумеется, – безысходно сказал Эндли, и на кухне возникла тишина – каждый, омраченный новостями, думал о своем. За окном надрывно прогремел гром.

– А чем я могу тебе помочь? – спустя некоторое время спросил Джон.

– Да уже особенно ничем, – невесело усмехнулся Эндли. – Хотел посоветоваться, вдруг у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет. Но раз ты сам не в курсе, то ловить у тебя мне нечего.

Джон, не в силах противопоставить что-то словам Эндли, неохотно согласился. У него не было абсолютно никакого плана. Бросив взгляд на отрешенную Дориану, он невольно ощутил укол сочувствия. Но в случае с Дорианой, ей куда больше грозило принудительное – и, надо сказать, весьма болезненное – изъятие, вместо временного отключения до восстановления лицензии.

Обстоятельства как будто бы нарочно складывались против них.

– Предлагаю не отчаиваться раньше времени, – уверенно произнес Джон, остро ощутив угнетающую атмосферу, – мы успеем что-нибудь придумать. В конце концов, у нас есть целых три месяца – уж сообразим как выкрутиться, верно?

Эндли снисходительно ухмыльнулся, не особенно впечатленный бравадой Джона.

– Мне нравится ваш оптимизм, молодежь.

– Не так уж вы и далеко от нас, Эндли, – Дориана изобразила сомнение на лице, – сколько вам? Тридцать шесть?

– Тридцать семь, – с толикой надменности поправил он, но затем быстро сник, – но Девис все равно говорит, что я старый.

Дориана скептически выгнула бровь.

– Но она же всего на год младше вас?

– Да, – печально согласился он, драматично всплеснув руками, – но она постоянно говорит, что скоро ей придется оформлять опеку над пожилым.

Джон, борясь с желанием засмеяться, переглянулся с Дорианой. Для Эндли, выросшего среди старой интеллигенции Вандельма, периодические посыпания головы пеплом были своего рода хобби. Да и характер Афсъихстких женщин часто был вовсе не сахар, так что поводов для страдания Эндли себе находил предостаточно.

***

Обувь Мэри была явно мала – стильные броги, шнурки на которых она сама продела в подобие Хортемской вязи, жали большие пальцы. Ударив носком по крупному булыжнику, то ли от боли, то ли от нетерпения, она замерла в ожидании, когда же грузный человек на подмостках заткнется. Замороженная толпа, окольцовывающая оратора – названия лучше не дать – постепенно оживала, и с однозначной периодичностью то тут, то там начинали витать сдавленные звуки, короткие броские реплики и возгласы. Наверное, так и зарождались бунты. Но Мэри считала, что бунт в тот момент был бы неуместен: слишком дорогое, пошитое на заказ белое пальто сильно выделяло ее в толпе любителей серого льна и недорогой шерсти.

Площадь Трех с раннего утра оказалась затоплена возникшими из ниоткуда зеваками: громогласные изречения оратора, швыряющего болезненно-острые, временами облаченные не в самую цензурную форму обвинения, оказались самой удачной приманкой для шатающихся без дела прохожих. Гул недовольных рос с каждой секундой. В пестрой толпе люди размахивали отклоненными прошениями о продлении Лицензий, заводясь все сильнее с каждой новой репликой.

Хотя, думала Мэри, кто из всех этих людей здесь был бы способен перевернуть автомобиль или, скажем, предать здание полиции огню? Морщинистый мужчина в пальто, доходящем ему до щиколоток, рассеянно переводивший взгляд то на говорящего, то на пустую пристань, или женщина, в каком-то ипохондрическом припадке теребившая носовой платок? Беспризорник, мнущийся по левую руку и поглядывавший на Мэри снизу? После недолгих раздумий она протянула ему горсть монет. Не особо верилось, что здесь есть потенциал для кровавой резни, да и для агрессивных дебатов тоже. «Отстоять свой классовый интерес с блеском – вот искусство» – и эта фраза, пронесшаяся в голове, она так хороша, что Мэри несколькими росчерками карандаша оставила ее на листе блокнота.

– Есть возражение! – Не выдержав, она подняла руку слишком резко, случайно задев плечо мальчишки рядом. Сотня голов синхронно обернулась, две сотни глаз оказались обращенными к ней. – Позвольте спросить, а в чьих корпоративных интересах Департаменты…

***

Утро Вандельма встретило Мэри поганой моросью, воздух перед ливнем как будто подобрался, успокоился, ожидая грозную завесу дождя, а теперь и дождевые тучи скучковались над шпилем музея исторической науки, похожие на сахарную вату цвета серого шифера. Весь ее путь до автомобиля он накрапывал жалко и неуверенно – Мэри провела пальцем по рукаву белого пальто, собрав скопившуюся влагу.

Мнущийся у автомобиля мужчина с заметной на лацкане нашивкой Преобразователя заметил Мэри, уверенно идущую ему навстречу, и ненавязчиво скрылся, всевозможными пожиманиями плеч и насвистываниями пытаясь убедить ее, что стоял он тут совершенно случайно. Отмахнувшись от него, Мэри открыла дверцу: ничего ценного она в машине не оставляла с недавних пор. Полиция в последнее время фамильярно чувствовала себя, обращаясь с ее частной собственностью, особенно если собственность эта была бумажная и исписанная чем-то изобличающим.

Грохнула дверь – автомобиль ощутимо тряхнуло – Мэри нервно сбросила с головы берет, оказавшись на водительском кресле. Хлопнула задняя дверца машины, что-то зашевелилось на заднем сидении. Мэри вскрикнула и рывком потянулась к ручке двери, но, услышав громкое «Стоять!», так и замерла с вытянутой рукой.

– Вот что такое конспирация! – Владимир сжал «плечи» водительского сидения, подавшись вперед. – Не стоять на улице и орать на весь Вандельм: «Я – Мэри Фримен, повяжите меня прямо здесь!»

Мэри дышала так тяжело и громко, что Владимир, смущенный, отодвинулся. Выдержав небольшую паузу, Мэри почувствовала, как все ее претензии к нему выползают на свет сознания, собираясь в кучу. Она секунду пыталась оформить их в обличающий и слегка агрессивный монолог, но ничего из этого не вышло – нитей слишком много, и потянуть за все сразу оказалось сложновато. Грамматика Юнионского всегда была безжалостна к рапсодам потока сознания.

– Секретная любовница Иллена, серьезно? – как можно ровнее спросила она

– Все куда прозаичнее. В книге немного другой контекст, а сказал я это только ради продвижения, и то в одном интервью, – ответил Владимир, на что Мэри говоряще фыркнула, отвернувшись.

Она вставила ключ в зажигание, поправила зеркало заднего вида – лицо Владимира, постепенно фрагментирующееся хмурыми морщинами, появилось в куске стекла. Владимир ждал острую реплику Мэри, которую та всегда выкидывала в подобных случаях, но ответом ему стал только рев греющегося мотора. Она зажала педаль газа, и Владимира рывком прижало к креслу – тот, сделав вид, как будто предшествующей беседы не было, расслабился, чинно развалившись.

– Ты соврал.

– Не совсем. Романтический интерес у «персонажа Иллена» и правда есть, – Владимир изобразил свои фирменные саркастичные-кавычки-в-воздухе. – И он не секретный.

– И кто же это?

Владимир наигранно нахмурился, как будто вспоминая свой же сюжет. Нет, он совершенно точно не читал свои тексты перед зеркалом в одиночестве, смакуя каждое предложение.

– Оргель.

Педаль тормоза на его словах врезалась в пол, и Владимир хрипло рассмеялся. Кто-то позади зло просигналил им. Мэри, ощущая, что ее глаз уже готов начать дергаться, едва не сорвалась на истеричный крик.

– Оргель?! Оргель?!

– Я правильно понял, или рукопись ты не читала? – глумливо поинтересовался он.

«Засранец, переводящий стрелки, чертов Преобразователь недоделанный».

Мэри безжалостно вдавила ботинок в педаль газа. Они пронеслись мимо общежития Художественной Академии: студенты, похожие на двухметровых школьников, суетились у входа с надписью «день открытых дверей» с одинаковыми деревянными планшетами. Один из них выронил свой планшет на мостовую, и тот, с ударом раскрывшись, явил миру пеструю кутерьму акварельных набросков.

– Да времени у меня, мать твою, не было на просмотр твоих творческих потуг, но, видимо, это уже не горит!

– Рыжая-бесстыжая матершинница, тебе стоит выбрать одну профессию. Ты либо редактор, либо корректор, либо журналист.

– Я это делаю ради денег. Если все мои писатели будут садиться в тюрьму, никакого навара с них я не получу.

«Особенно если я еще и залог за них вношу», – хотела добавить Мэри, но вовремя заметила «владимирское грустное лицо». С таким лицом Владимир ходил последние полгода, с лицом неизменным, как фотокарточка, и с ним же он появился в ее кабинете. Ему не нужно было умолять о работе: Мэри знала, кто стоял перед ней. Теперь же «владимирское грустное лицо» – это, вроде как, внутренняя шутка, маленький отголосок самого страшного падения в его жизни.

Владимир молчал. Его запал потух так же быстро, как и непоколебимая уверенность в себе, стоило лишь напомнить ему о такой мелочи, как тюрьма.

– Ты мне должен.

– Да, в курсе.

Миновав три квартала в гробовом молчании, Мэри, уставшая разглядывать расклеивающегося Владимира, и совсем немного пожираемая взыгравшей совестью, вытащила из кармана пальто блокнот, бросив его назад. Владимир ловко словил его в воздухе.

– Что это?

– Ну знаешь, я ведь обожаю просто стоять под дождем на улице во время стихийных протестов, – саркастично сказала она, вывернув руль на перекрестке. – Ведь весь материал для выпуска мы собрали, не так ли?

– У-ля-ля! Недурно, – Владимир хмыкнул, перелистнув несколько страниц, – «Департаменты – безжалостная машина государства», «Триумвират больше не сторонник народа», – он хохотнул. – Ну надо же! Сильнее “в лоб” и не написать. Получится неплохая статья.

– На первой линии, – довольно отозвалась Мэри, поймав глаза Владимира в отражении. – Если повезет, успеем в завтрашний номер. Причешешь все это до читабельного вида?

Наконец зажегшийся предвкушением взгляд Владимира азартно блеснул.

– С превеликим удовольствием.

Борясь с желанием победно ударить по рулю, Мэри улыбнулась. Завтрашний выпуск будет просто отличным.

– Осталось дополнить статью мнением государственного служащего.

Остановившись на соседней от издательства улице, Мэри опустила монетку в приемник – раздался знакомый щелчок коммутатора. Просьба соединить ее с Сигрисом прозвучала как-то слегка издевательски, когда она забыла упомянуть, что связь междугородная. Прошло несколько секунд, прежде чем ворчащей проводнице удалось их соединить.

Мэри обернулась, глядя на Владимира. Тот рассеянно курил и рассматривал носки туфель, опираясь на дверцу машины, а поймав ее взгляд, вяло махнул рукой. В трубке наконец послышалось хриплое ото сна протяжное «алло». Сигрис, только вступивший в пограничное состояние между преподавателем медицинского и бывшим хирургом в полную смену, открыл для себя концепцию «здорового сна» и теперь спал где и когда придется.

– Ответь на пару вопросов, – Мэри накрутила провод на палец.

– И никаких «привет, как твои дела». «Прости, что разбудила», – последнее он произнес с нажимом, явно пытаясь надавить на жалость. Мэри хмыкнула, не собираясь его обнадеживать.

– Когда отдашь мне долг за партию в вист, – не успела она развернуть предложение, как Сигрис издал вялое «ха!». Мэри закатила глаза.

– Дядя сказал, что это не считается. Что было на круизном лайнере, остается на круизном лайнере.

– Да? В таком случае, я звоню ему сразу после того, как поговорю с тобой. Если папа будет заступаться за тебя, как за голодного, но подающего надежды молодого врача, я напомню, что в списке твоих клиентов недавно появилась Пшеничная Баронесса.

– Так, – Сигрис шумно вдохнул, вторя помехам в трубке. – Не надо проводить мне журналистский допрос. Почему бы тебе не поговорить со мной, как со своим любимым дорогим кузеном, а не очередным коррумпированным засранцем? У вас в Вандельме не слышали про «честный свободный рынок»? Дядя явно не понимает цену деньгам, если моя зарплата для него – крохи с барского стола. Я даже обижен слегка, хотя его не виню. Мог бы я потратить три зарплаты врача на завтрак на круизном лайнере, я бы тоже…

Сигрис, догадалась Мэри, в своей излюбленной манере нарочно тянул время, чтобы она потратила лишние монеты на таксофон, а зная ее почти параноидальную бережливость, совершал он это без сожалений. Мэри расценила это как укол. Раздраженная, она легонько пнула корпус телефонной будки, отчего шелушащийся тошнотно-голубой лак посыпался на пол.

– Мне всего-то нужно узнать у вас с Улиссой мнение по одному небольшому политическому вопросу…

– Не втягивай Улиссу в эту свою оппозиционную чехарду. Нужен политолог – иди к политологу. А я иду спать.

Издевательски щелкнул коммутатор. По крыше будки что-то сначала простучало неуверенно, а потом со всем размахом. Мэри бросила трубку на таксофон – раздался жалостливый звон, и она обернулась. Владимир, прикрываясь полами пальто, втиснулся в телефонную будку.

– Ну что?

– «Нужен политолог – иди к политологу», – передразнила Мэри. Владимир усмехнулся – мокрые усы его смешно дернулись.

– Что и следовало ожидать.

Она отмахнулась.

– Плевать. Сами разберемся. – Мэри поправила пальто, пригладив распушившиеся от дождя волосы. – Пойдем, пока Лула не внесла последние правки.

Владимир бы назвал это умопомешательством на фоне мании преследования – бросать машину у небольшого переулка, куда обычно выходят на перекур работники издательства, чтобы не светить номерами перед дверями – но Мэри предпочитала называть это «предусмотрительностью». Одного печального опыта с представителями закона ей было достаточно, и повторять она явно не собиралась.

Перебежав улицу, скрываясь между козырьками кофеен, они вышли на широкую часть проспекта. Старое, слегка потрепанное временем здание редакции бледнело облупившейся штукатуркой, а широкие окна его, местами потемневшие от извести, блестели под каплями бьющегося в них дождя. Мэри столько раз подавала прошение о реставрации здания, что уже и не помнила, с каких пор ее начала пугать осыпающаяся над куполообразным входом лепнина. Впрочем, аварийное состояние внешнего вида издательства едва ли можно было назвать проблемой. Вывернув из-за угла, Мэри резко затормозила.

Перед зданием издательства выстроились подозрительной линейкой одинаковых марок пять черных автомобилей. Номера гармонировали друг с другом почти с нумерологической дотошностью.

Владимир остановился рядом.

– Что им здесь нужно? – севшим голосом спросил он.

– Я не думаю, что это за тобой, – поспешила успокоить его Мэри, хотя сама она была встревожена на меньше. – Но лучше скройся где-нибудь пока.

– Понял, – ответил Владимир, и следом его плащ затерялся где-то в равнодушно гудящей толпе.

Мэри распахнула тяжелую дверь, навалившись всем телом. Всякий раз она с неудовольствием замечала, с каким ворчащим скрипом эти двери приветствуют и ее, и коллег, и случайного проходимца, но сейчас ей показалось, что скрипят они как-то траурно и тише, чем обычно. Мэри заметила незнакомые фигуры – серые плащи, черные широкополые шляпы – мужчины попытались лениво преградить ей путь, но расступились, стоило ей представиться.

В издательстве царил хаос. Вывернутые архивные папки, брошенные куда придется, и несколько вскрытых сейфов были выволочены в холл; на полу из мозаичного камня, устланного бумагой, в нескольких местах кляксами темнели следы от сухих чернил. Коллеги Мэри сгрудились в замершие кучки в поисках защиты друг у друга, озирались, посматривали на тех несчастных, пытавшихся улизнуть на второй этаж товарищей, которых теперь въедливо и громко допрашивали на каменных ступенях, пока по залу в бурной деятельности сновали все те же люди в серых плащах и черных шляпах. Недаром, думала Мэри, в журналистском жаргоне появилось не столько остроумное, сколько ассоциативно четкое «подберезовики» – так их начали называть сравнительно недавно, но прозвище уже успело стать нарицательным.

Мэри, если бы в ужасе не замерла перед раскинувшейся на ее глазах картиной, конечно, посвятила бы себя рассуждениям об этической и профессиональной стороне использования таких вот микологических жаргонизмов.

– Мэри! – Кто-то вцепился в ее рукав. – Сразу скажу, не бесись, меня заставили вскрыть картотеку!

Лула, бледная, точно привидение, со сбившимся набок бантом на блузе, она выглядела, как человек, который только что вырвался из-под конвоя. Следом за ней из комнаты вышли несколько мужчин в форме, но по ним было очевидно, что несчастная едва ли представляла для них угрозу. Мэри наклонилась к девушке, крепко придержав ее за предплечье.

– Сколько здесь людей? И “козырьки” почему не приехали? – Мэри заозиралась, понизив голос. – Они в пути, или их вообще не вызывали?

– Нет, без задержаний. Пока. Лишнего шуму они не наводят, поэтому, как сказал капитан Рошар, они просто вынесут некоторые бумаги и все. Фу, меня как будто раздевают прилюдно…

– Эй, понизь-ка голос. Раз. – Лула с легким поворотом головы посмотрела в сторону, Мэри тут же пальцем повернула ее голову обратно. – И в глаза им не смотри. Два. Фамилия незнакомая. Кто он такой?

Лула молча приложила ладонь к правому глазу и нервно усмехнулась.

– Мы с таким не знаемся.

Хлопок двери. Мэри моментально развернулась. В проем одного из раскрытых настежь кабинетов навстречу ей вышел мужчина. «Подберезовик», разумеется, в настолько безупречно сидящей форме, что она, казалось, ставила под вопрос идею о недостижимости математического совершенства – ее хотелось помять или хотя бы сбить в сторону галстук. Волосы у него были почти белыми, как будто бедолагу макнули в перекись водорода и бросили так на солнце.

– Капитан Иона Рошар, глава особого отдела государственной безопасности Вандельмского подразделения, – представился он.

Иона говорил с отчетливым грубоватым акцентом, возвышаясь над Мэри почти на голову. Ничем бы он не выделялся, если бы не повязка на правом глазу, из-под которой алыми когтями пытались выбраться шрамы. Жест Лулы с неуместным комизмом возник перед глазами.

– Ордер? – спросила Мэри с надеждой озадачить капитана и дать себе фору.

– Ордер? – вторил Иона, пока Мэри задумалась – а не просквозило ли в этом издевательство. – Давно не слышал этого слова. Особый отдел не использует ордеры. Если вам их показывали в прошлый раз, то это, скорее, из чувства такта. Или из жалости.

Мэри воинственно сложила руки на груди, стараясь свою ярость показывать не слишком явно, делая это, чтобы дать этой ярости возможность хоть куда-то выйти. Хоть в виде простой досады.

– Почему вы здесь? – спросила Мэри, тут же скривившись – до того жалко это прозвучало. «Раболепно, – сказал бы Владимир. – Ты бы еще шнурки ему завязала зубами».

– Я думаю, вы знаете, – ответил Иона. – В свете недавних событий… – он сделал многозначительную паузу. – Скажу проще, если вы думаете, что на вас некому донести, то вы заблуждаетесь.

Его напускное спокойствие, усталость и нерасторопные действия, как сепия на фото – с ней острые углы и резкие линии принимают дымчатые очертания. Мэри чувствовала, что Иона при всей кажущейся степенности здесь представляет наибольшую угрозу.

– Думаете, я покрываю террористов? – в лоб спросила Мэри.

– Не задавали бы вы такие вопросы. Мне кажется, встретимся мы еще не раз. И для нашей следующей встречи я дам совет, который обезопасит и вас, и ваших коллег. Не стоит препятствовать досмотру – эту ошибку совершают около семидесяти восьми процентов подозреваемых. Степень вашей «подозреваемости» от этого только растет.

– Поняла, – прошептала Мэри, поежившись. Эту фразу она лично одобрила для одного из недавних репортажей, в тираже, который в печать должен был поступить завтра.

– Существует определенный лимит доносов, после которых тюремное заключение перестает быть иллюзорной угрозой. А вы, Мэри Фримен, скажу прямо, – Иона сделал широкий жест руками, – по этой части здесь бьете все рекорды. Были бы мы на ставках, я бы на вас выиграл состояние. Мне бы в жизни не пришлось больше половицы шуруповертом откручивать.

Волосы на голове Мэри, если бы не были сырыми точно свежий войлок, непременно бы зашевелились от этих слов. Вспомнив посеревшее, абсолютно безжизненное лицо Владимира за толстой решеткой камеры, она внутренне сжалась. Юнионские застенки были страшнее любых кошмарных снов. Мэри незаметно сжала плечи похолодевшими пальцами.

– Ну, порой это занимательно, – возник коренастый мужчина, что даже не глядя в сторону, листал папки из выпотрошенной картотеки. Он близоруко щурился, а полы его шляпы почти залезли в папку. – У нас тут иногда такие библиотеки в половицах можно найти! – сказал он с непонятным Мэри восторгом и посмотрел на нее пустыми глазами.

В тот момент Мэри показалось, что она убьет Иону. На этом самом месте и без страха перед тюремным заключением. Наверное, если бы не Лула, крепко держащаяся за рукав ее пальто, то от сломанного носа Иону отделяло бы разве что несколько мгновений перед ударом. Если им нужно отодрать каждую половицу в этом доме – пусть вскрывают пол, срезают обои и снимают портьеры. Сопротивление принесет только больше жертв. В последний раз смерив Иону презрительным взглядом, Мэри покинула издательство.

Мэри нашла Владимира на ступеньках у черного входа; сгорбившись, он сидел, время от времени тяжело затягиваясь сигаретой. Мэри, откинув пальто, села рядом. Лула пристроилась слева, прибившись к боку Владимира, и тот без лишних слов протянул бледной девушке сигарету.

– На тебя донесли, – спустя несколько минут произнес Владимир.

– Это мне ясно дали понять, – невесело усмехнувшись, ответила Мэри. – Есть предположения, кто это мог быть?

Владимир пожал плечами, поглядывая на подрагивающую Лулу. Он нехотя снял пальто и накинул его на плечи белой как бумага девушки. Та с благодарностью придвинулась ближе.

– Кто угодно. А если особый отдел здесь, скоро об этом будут знать все.

– Блеск, – Мэри с досады пнула кусок размокшей в луже лепнины, – только этого не хватало.

Лула затушила сигарету в накапавшей с крыши луже:

– Ничего не поделаешь. Ждем, когда капитан-мудозвон до-мудо-звонится до своего начальства и отчитается, какие мы плохие.

– Полицию они решили не вызывать, хоть что-то хорошее.

Мэри устало облокотилась на колени. В голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти. Не было никаких сомнений, что «настучавший» не остановится на достигнутом. Если его цель сбросить ее с политической арены, то стоит ожидать, что этот человек не боится испачкать руки. Она грубо растерла лицо ладонями. Сейчас особый отдел ничего не найдет, но тень на издательство уже брошена, и, как только новость просочится в инфополе, что-то предпринимать будет слишком поздно.

Мэри глянула на говорящих возле машин членов особого отдела. Рядом с людьми в сером, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял Бартон. Время от времени он одергивал заляпанные чернилами рукава, невпопад отвечая на вопросы жандармов, и судя по его всклокоченному виду, завтрашний тираж уже пустили под нож, и весь собранный материал скоро будет топить камин. Мэри болезненно зажмурилась. Производство остановится как минимум на несколько недель, пока они все не восстановят.

– Все придется начинать сначала, – мысль, которая скреблась в горле, неожиданно была произнесена Владимиром.

Лула и Мэри на это только согласно кивнули.

– Сейчас мы бессильны. Нам остается только ждать, – обреченно сказала Мэри. – Самое большое, на что мы способны сейчас, это попытаться найти крысу.

– Думаете, это как-то поможет нам противостоять нападкам на издательство? – с надеждой в голосе спросила Лула.

Мэри пожала плечами:

– Нет конечно. – Она задумалась на мгновение, рассматривая свое подрагивающее в луже отражение. – Только вот я злая, как собака.

Владимир удовлетворенно посмотрел на Мэри, а на лице Лулы появилась хитрая полуулыбка. Похоже идея мести пришлась им обоим очень даже по вкусу.

– “Мадам Фримен выходит на тропу войны” – вот это заголовок! – смакуя, произнес Владимир.

– Тише, мистер Левон, – шепнула Лула, с вызовом обернувшись на двери издательства. – Услышат же!

– Не дрейфь, Лулочка, – Владимир сжал ее за плечи, воодушевленный предстоящей местью, – они еще пожалеют, что с нами связались!

Смущенно выпутавшись из поистине медвежьего хвата Владимира, Лула поправила съехавшие очки:

– Сейчас в приоритете понять, кого нагрузить репортажем со свадьбы. Нам всем желательно скрываться пока…

Мэри задумчиво пригладила волосы, глядя на снующие перед издательством серые плащи, которые неспешно высыпали из дверей. Картотеку вскрыли. Данные работников… данные официально трудоустроенных работников…

– Есть одна идейка… Вчера вечером, прежде чем я уехала, ты упомянула какое-то резюме. Оно у тебя с собой?

Лула, мгновенно порозовев, кивнула.

– Вообще, да, – начала она, – я спрятала его сегодня утром, едва к нам приехали, ну… сами-знаете-кто.

– И? Где же оно? – Мэри выгнула бровь.

– Если мистер Левон отвернется, я скажу.

Владимир поднял руки, показывая, что он совершенно серьезен, и демонстративно закрыл глаза. Лула, бросив на них обоих робкий взгляд, сунула руку под воротник блузки, а в следующую секунду выудила из бюста сложенную в два раза тоненькую бумажную папку. Мэри поджала губы, стараясь не засмеяться.

– Серьезно? Оно все это время там было? – со смехом в голосе спросила Мэри.

Лула покраснела и сильнее запахнула пальто.

– А что мне было делать? – прошипела она.

– Нет-нет, ты не подумай, – начала оправдываться Мэри, – это, конечно, экстравагантный, но… эм. Весьма действенный ход. Горжусь. Слушай, а у тебя там случайно нет нашей налоговой книжки?

– Да ну вас!

– Глаза-то уже можно открывать? – подал голос Владимир.

– Да можно, можно, – ответила Лула и съежилась под пальто.

Мэри развернула папку. На смятых листах было кратко беглым неровным почерком изложено резюме на имя А. Иннер с приложением блеклой черно-белой фотографии. Мэри опустила очки на нос. Со снимка на нее глядело скалящееся белобровое лицо с острыми скулами и высоким лбом – его внешняя хищная монструозность была до того существенна, что против воли становилась приятной. И если бы не длинные, заплетенные во множество сложных кос белые волосы за спиной человека на фотографии, Мэри бы и не признала в нем весьма молодую, пусть и крайне пугающую, девушку. Владимир обменялся с Мэри удивленными взглядами.

– Очень необычная дама, – как можно мягче сказал он, не в силах перестать смотреть на ухмыляющееся лицо.

– Ну, во всяком случае, внешность не главное, – подхватила Лула, оказавшаяся за плечом Мэри.

Мэри с задержкой кивнула. Было что-то определенно гипнотическое в щелках светлых, как будто потусторонних глаз, глядящих на ее по ту сторону изображения. Мэри, ощущая себя крайне странно, на всякий случай перевернула фото.

– Да, пожалуй. Но, думаю, и она сгодится. В списке работников она пока не числится, так что можем ее использовать.

– Использовать? – непонимающе переспросил Владимир, – Каким образом?

– Будет нашей поисковой собакой, – пояснила Мэри. – Если мы сейчас начнем отправлять “в поля” наших журналистов, опять выдадим себя. А вот если поймают стороннее лицо – мало ли для каких целей ей эта информация. Может, она из правительства? Полиция или особый отдел, и все в таком духе. Будем считать это стажировкой.

Владимир, не скрываясь, присвистнул. Меньшего он и не ждал.

– Мне назначить с ней встречу?

– Да, – Мэри кивнула. А после, глянув еще раз на фотографию, спешно свернула ее и запихнула в карман брюк, – свяжись с ней. Но не через телефон. И не по почте. Готова поклясться, что все письма теперь будут вскрывать, а звонки прослушивать. Сделай все через своих людей, договорились?

Мэри, выразительно глянув на Лулу поверх очков, протянула девушке резюме, и та, преисполненная важности, с готовностью кивнула.

– Сделаем все в лучшем виде, мадам Фримен.

– А что делать мне?

– А тебе, Владимир, сидеть тихо и не отсвечивать, – мрачно осадила его Мэри. – Мы с тобой займемся восстановлением материалов, напишем пару актуальных статей, ну и…

В издательство продолжали входить и выходить люди в сером. Некоторые из них выносили связки бумаги, кто-то время от времени с подозрением косился на троицу на ступенях. А Мэри, продолжая говорить о каждой мысли, приходящей в голову, никогда не призналась бы себе, что за ветвистыми рассуждениями и детальной оценкой пока что надуманных рисков пытается скрыть уязвленное в который раз самолюбие.

Глава 2 – Дым без огня

Марафин долго и напряженно думал: процесс для него время- и ресурсозатратный, а потому прибегал он к нему в крайних случаях. Случай представился. Он закончил свои дела еще утром, оставил ассистенту парочку написанных корявым похмельным почерком записок, ни одну из которых тот, в перспективе говоря, не сможет разобрать, а потому свою способность к менеджменту Марафин поставит под сомнение. Всего-то на долю секунды, прежде чем спишет все на некомпетентность подчиненных.

Слева, на косо стоящем стуле почти у арочного прохода в главный зал, сидела девушка анемичного вида и хрупкого сложения: Марафин уже приготовился ловить ее, если та вдруг упадет в обморок. Вот она потирает щиколотки друг о друга, пока складки дешевого на вид платья электризуются и липнут к бархату обивки. Она так густо накрасилась подводкой и тенями, смешав их вокруг глаз в импрессионистскую картину из мазков разных оттенков черного, что Марафину показалось – ее веки от тяжести сейчас отвалятся. И, думал он, неужели лучших репортеров в редакции Фримен уже посадили, раз это – единственный целый и невредимый авангард журналистской деятельности.

– Итак, – начал было Марафин, ерзая на стуле. Сквозь рубашку в районе талии чувствовались плотные внутренние швы пиджака. – Я же не выполняю здесь роль няньки? И я имею в виду, не придется ли мне вас выгуливать и за ручку водить знакомить с «большими дядями»?

Девушка незаинтересованно промычала, прежде чем ответить:

– У меня есть две стороны. Одна из них хотела бы ответить на это твое высказывание какой-нибудь гадостью. Вторая – требует от меня учтивости. И какая же победит?

– Та, которая не будет послана мной же далеко и надолго, очевидно, – ответил Марафин, кривясь от ее фамильярного и непрошенного «тыкания».

– Не переживай. Можешь забыть мое лицо и имя. Мэри попросила по старой дружбе меня провести, ты справился. Необязательно ни «выгуливать» меня, ни тем более «пасти», – с нажимом закончила она.

Не то чтобы Марафин действительно помнил ее имя. Не то чтобы он хотел далее слушать ее голос: осипший и свистящий, как будто вместо легких у нее – змеиное гнездо, и все это ассорти звуков складывалось, как фрагменты пазлов из разных коробок. Хреново складывалось, иными словами. Марафин поднялся и проплыл, вежливо расталкивая людей, к воздушно-белой арке в главный зал – мягкий взбитый тюль, хрустальный дождь на нейлоне, блестящий, как миллионы маленьких фотовспышек, который препятствует спокойному прохождению. Марафин отодвинул хрупкую завесу и принялся искать Элеонору в постепенно уплотняющейся толпе.

На ее голове – диадема, которая как будто застряла в середине цикла перерождения в фату: она рыдала крохотными алмазами, которые опадали вдоль налакированных прядей. Ее волосы были похожи на покрытый глазурью фарфор. Марафин представил, как бьет ее по голове и слышит эхо полостей внутри ее очаровательного тельца, пока одна кривая трещина полосует ее испуганное лицо.

Элеонора здесь, как юбилейная монета в кошельке, слишком обворожительная даже для светского мероприятия. Марафин решил пока ее не беспокоить.

В тентах, даже несмотря на сквозняк, было слишком душно для Марафина. За несколько дней до свадьбы он получил от Линя письмо (написанное ровным почерком трезвенника!), в котором тот рассказывал «какую чудесную авантюру он, Линь, затеял, и как он желает его, Марафина, комментария». И что поговорят они на свадьбе в тайном месте, которое перестало быть «тайным» на следующей же строке письма.

Марафин вошел в здание, невротически оглядываясь, но нигде Линя не заметил. Ни в неприветливо темном холле, где гул прибывающих гостей и музыка слышны как будто под водой, ни на массивной каменной лестнице. Он продолжил поиски, сам не зная, зачем. Поднялся по лестнице медленно, оттягивая момент встречи, и услышал голос.

– Марафин! Подойди-ка, – его позвали из-за бархатной занавески с растрепанными драными кисточками на золотых шнурах. Кто-то в бордельном антураже слабоосвещенного второго этажа истово хотел видеть Марафина, таким радушным был этот голос, и он, помявшись на месте, отодвинул занавеску.

Темной фигурой в треугольном просвете он замер на мгновение, прежде чем неуверенно ступить в пыльную полутьму.

– Обстановка здесь оставляет желать лучшего, – сказал Линь.

На Марафина уставилось лицо без явных возрастных признаков. Линя он видел последний раз полтора года назад, когда тот коллекционировал подбородки и всевозможные проблемы с сердцем, но сейчас Линь иссох. Подсел на модную в Афсъихте диету, одну из тех, что занимали в местных журналах неприлично много места, потеснив и погоду, и новости о потенциальном экономическом коллапсе, и теперь гладкая кожа обтягивала его крупный череп.

– Здравствуйте. – Марафин подошел к Линю еще на шаг.

Марафин не сразу заметил ее – девушку, самозабвенно отрывающую куски известки с кирпичной кладки камина – с отцветшими светлыми волосами, которые казались серыми. Она затравленно посмотрела на Марафина, обернувшись, и тот скучающе оглядел ее в ответ.

– Я вас познакомлю. Ученые лбы неговорливы, а ты, дорогой товарищ, слишком надменен. Ни разу не видел, чтобы ты снисходил до представления себя первым, – тихо и степенно проговорил Линь, как воспитатель, пытающийся подружить двух пятилеток. – Арадель Инрис. Ученая. Марафин. Мой добрый друг, его ты могла лично не видеть, однако этот мягкий баритон слышала наверняка хоть раз, – Линь жестом руки обратился к девушке, та нахмурилась. – Волна сто шестнадцать точка четыре? Нет? Не слушаешь радио?

– Нет. Иногда, – ответила Арадель. – Я предпочитаю читать газеты, и то не всегда. Знаете, если ситуация в Юнионе никак не повлияет на результаты исследований, мне и незачем знать, где там в Вандельме произошла стачка рабочих какого-нибудь целлюлозного завода? – она добавила вопросительную интонацию как бы в жесте извинения.

Голос – как будто лишенный оттенков, блеклый, точно выцветшая газетная бумага. Марафин подумал, что если его случайно придется воспроизвести в голове, то вместо него он услышит пустой радиошум, звук дерева, которое обрабатывают наждачкой. «Да кому там интересно, что ты любишь читать? И в Вандельме отродясь не было целлюлозного производства», – подумал он и натянуто улыбнулся.

– Приятное знакомство. А я вам зачем?

– Хочу поделиться радостной новостью, – ответил Линь и приподнялся в кресле. – Новый закон, Марафин, и три месяца, чтобы приобрести лицензию. Я думал о специфике этих…

– Инкантаций, – подсказала Арадель.

– Их самых. Сразу к делу – я подумал обзавестись своим устройством. Мне по состоянию здоровья его не вводили. Ну, если вдаваться в детали, по состоянию заявки в иммиграционное бюро. А когда я получил гражданство, то всё, врачи сказали, что мне противопоказаны такие вот операции. И виски, – Линь хохотнул, и Марафин в точности повторил его смешок. – Как видишь, меня не остановить.

– Я понимаю верно: вы хотите заручиться поддержкой Арадель и ввести устройство.

– М? Говорите погромче, тут как раз полиция под окнами, – Линь улыбнулся.

– Как бы ваши амбиции не заколотили вам все гвозди в крышку гроба.

– Ох, про амбиции не говорите, дорогой товарищ! Арадель, знаете, – Линь нетерпеливо повернулся к ней, после опять к Марафину, – помнится, наш с вами собеседник как-то давно просил меня посоветовать хирурга, чтобы удалить родинку на лице.

– Правильно будет «с лица», – сказал Марафин, машинально прикоснувшись к родинке над губой.

– Он умудрился подраться с моим хирургом. Тот, видимо, был не слишком доволен комментарием Марафина касаемо «врачебного призвания», это было после тех знаменитых дебатов о страйках, и на почве политических разногласий возникла драка, в ходе которой были разбиты парочка бровей и вырвано несколько метров волос, но… – Линь выдержал паузу. – … ни одной родинки не было удалено с этого совершенства.

– Интересно, – сказала Арадель. С таким выражением лица, как у нее, обычно смотрят на посуду в раковине. – У нас родинки называют «товарный знак».

– Не-не, – Линь хохотнул. – Марафин не продается: он нашел себе милостивую хозяйку уже давно, и она не намерена делиться частной собственностью. Без обид.

– Без обид, – кивнул Марафин. Запоздало он понял, что не кивал вовсе, ему это показалось. Он продолжил стоять, как идиот, перед «беззлобно» шутящим Линем.

– Хозяйка? – тихо с недоверием спросила Арадель, и Марафин представил: он сжимает ее горло до хруста так, что глаза выкатываются из орбит, потом она падает на пол, неестественно дергаясь, пока он…

– Не поняла, значит, не поняла, – Линь махнул рукой. – Так что там по дате?

Арадель задумалась. Марафин помялся, не зная, для чего же именно он был здесь нужен, и сдавленно кашлянул.

– Ну, я пошел, – Марафин большим пальцем небрежно указал за спину. – Увидимся на интервью. Наверное. От похмелья, если что, помогает яичный желток с каким-то соусом.

– Вообще-то… – возникла было Арадель, только вот цель ее придирок на пустом месте покинула комнату.

– Да пошла ты в задницу, – прошипел Марафин про себя. Едва ли Арадель можно было представить сидящей в твидовой комбинации на заднем сидении кадиллака, легко и звонко хохочущей, откинув голову назад, а потому интереса для Марафина она не представляла.

***

Мраморный павильон в самом центре Афсъихта принимал гостей свадебной церемонии в великолепном сиянии белоснежных садов с поистине королевским размахом. Дворцовый парк, раскинувшийся на множество гектаров вокруг, плыл в облаках распустившихся белоснежных роз. Дорожки из шуршащего голубоватого гравия петляли в лабиринтах возвышающихся персиковых деревьев, и кое-где люди стояли парами или тройками перед объективами нанятых фотографов, собираясь запечатлеть себя на холстах моменталистов.

Эндли прибыл в Афсъихт почти за неделю до назначенного срока. Просьба очаровательной Элеоноры – будущей жены мистера Линя – встретиться для финальной примерки выходного платья со всеми прилагающимися украшениями была воспринята им как моментальный призыв к действию. Теперь, прислонившись к высокому столику с фигурно разложенными на нем фруктами, он неспешно потягивал игристое, крайне довольно поглядывая на стоящую совсем рядом Элеонору. В сверкающем платье цвета розового щербета невеста элегантно, но с заметной нервозностью, допивала разбавленный апельсиновый пунш. Шелковые ленты перечеркивали ее тело в несколько разрезов от линии плеча, и, с забранными в сложную прическу черными волосами, скрепленными геометрической заколкой и ниспадающими на плечи бусинами, она выглядела точно доведенное до совершенства ювелирное изделие. Изящная, затянутая в мерцающий кристаллами корсет – идеальная невеста.

Чуть выгнув подведенную бровь, Элеонора глянула на Эндли:

– Вы пялитесь.

Эндли, не удержавшись, ухмыльнулся.

– Странно, что вы совсем не против, что я на вас пялюсь, – заигрывающе спросил Эндли.

– Эндли, ваше эго безразмерно, – чуть раздраженно осадила его Элеонора. – Просто я знаю, что вы не в состоянии оторвать глаз от своей работы. Великий мистер Грифо в очередной раз прыгнул выше головы и сделал из своей заказчицы музейный экспонат. Браво.

Если бы руки леди фон Бранч не были заняты бокалом, то под ее идеально наманикюренными пальцами раздались бы саркастические аплодисменты. Но вместо этого она одним махом допила остатки пунша, совершенно не изменившись в лице, и тяжело поставила бокал на столик.

– А может быть, вы мне просто нравитесь? – изо всех сил стараясь скрыть улыбку за очередным глотком, настойчивее продолжил Эндли.

– Охотно верю! И именно поэтому двадцать минут назад вы ныли о своей ненаглядной Девис, которой, о горе из всех горь, не будет с вами в этот чудесный вечер.

Эндли, явно пойманный на горячем, ощетинился.

– Какая-то вы слишком злая для невесты.

Элеонора, потянувшись за нарезанной идеальными дольками клубникой, ловко макнула ее в растопленный шоколад – душистый запах поднялся в воздухе.

– Вовсе нет, – она пожала плечами, – просто не люблю, когда кто-то пытается выдать желаемое за действительное.

– Прямо как вы?

Элеонора сощурилась:

– Туше.

Победно глянув на злобно сверлящую его взглядом невесту, Эндли надкусил десерт. Элеонора устало подперла подбородок рукой:

– И откуда у вас эта способность влезать под шкуру, а, мистер Грифо?

– Ну, мы, ювелиры, ничем не хуже сердцеведов – умеем задеть за живое, – наставительно произнес Эндли. – Но, если честно, я не хотел вас обидеть.

Элеонора сделала неоднозначно-ленивый пас рукой, намекая, мол, «замяли», и зачерпнула еще пунша. Некоторое время они молчали.

– Почему вы не веселитесь вместе с остальными, миссис Линь?

– Потому что всю последнюю неделю я только и делаю, что веселюсь, – грустно покрутив в пальцах бокал, она нехотя отпила. – А что насчет вас?

– О, я кое-кого жду.

– Я думала, мисс Уолт не появится сегодня?

– Нет, я не о ней, – покачал головой Эндли. – Мои друзья из Вандельма должны вот-вот прибыть.

– Тот самый часовщик, о котором вы говорили?

– И его сестра, – подтвердил Эндли. – Они вам понравятся.

Элеонора коротко усмехнулась.

– Ни сколько в этом не сомневаюсь. Мой муж от него без ума. – Оглядев толпу, она заметила наконец появившегося мистера Линя, стоявшего рядом с какой-то пожилой парой в одинаковых фетровых шляпах. Тот, заметив взгляд жены, отсалютовал ей бокалом. Элеонора невольно улыбнулась в ответ.

– Кажется, вы счастливы, – бесстыдно протянул Эндли, за что тут же получил колючий взгляд Элеоноры. – Что? Разве это не так?

Элеонора подавила раздраженный вздох.

– Так, но это вас не касается, – отчетливо произнесла она. – Иногда я не знаю, почему вообще с вами общаюсь.

– Ну, наверное, все дело в том, что я вам нравлюсь? – как можно невиннее спросил Эндли, но, кажется, столь очевидное предположение улетело в молоко.

Элеонора возвела глаза к небу. Мысленно сосчитав до десяти, она элегантно поставила наполовину пустой бокал на стол и нарочито-вежливо улыбнулась.

– Хорошо повеселиться, Эндли.

– Да ладно тебе, Элли, – протянул он, когда она показательно расправив плечи двинулась к людям. – Что я такого сказал?

– Всего хорошего, – бросила она, даже не обернувшись.

Толпа обхватила ее со всех сторон, встретив восхищенными возгласами, и Эндли проводил ее печальным взглядом.

– Мда, – он бессмысленно глянул на дно бокала, – женщины.

Стоять в стороне без хоть сколько-нибудь приличной компании Эндли не собирался. Его бросила всего лишь какая-то невеста. Подумаешь. Еще раз оглядевшись, Эндли решительно развернулся, собираясь найти нового собеседника, и! В тоже мгновение кто-то со всей скорости врезался в него головой.

Вино с плеском разлетелось в стороны. Забрызгав его безупречно-атласные лацканы и мыски ботинок, несколько неуклюжих капель растеклись на ткани.

– Упс! Ха-ха. Прошу прощения!

Врезавшаяся крутанулась на каблуках и отступила спиной к выходу, примирительно вскинув руки ладонями вверх. Ее шипучий, как будто бы потусторонний, голос произнес формальные извинения без какого-либо намека на искренность.

Эндли, недовольно отряхнув фрак от капель вина, скупо выругался.

– Все в порядке, мисс… – ворчливо начал он, но вскинув на нее взгляд, оцепенел.

Чудовищного вида существо смотрело на него глазами этой странной девушки. От растянувшейся на ее лице улыбки до собранных в косы причудливых волос – все в ней было нечеловеческим. Подавив проступивший шок, он сухо сглотнул.

– Славно. – Тонкие руки-спички с узловатыми суставами и как будто бы синеватыми ногтями исчезли в карманах ее платья. Она хулигански покачнулась на носках потертых туфель и подмигнула обомлевшему Эндли: – Еще увидимся, старик.

И растворилась в толпе, словно всего секунду назад ее здесь и не было. Эндли с усилием моргнул. Пугающее видение, изобилующее густой черной подводкой на глазах, исчезло как дым. Эндли пригладил волосы на голове, несколько затравленно оглядевшись по сторонам.

– Пожалуй, хватит на сегодня вина, – пробормотал он и, подхватив приставленную к столу трость, поспешил на улицу.

***

С раннего утра Дориану не покидало странное предчувствие, проявляясь в каждой упавшей тени, в одиноком скрипе размокших за ночь ставней, шорохе штор и в каждой мелкой частице на дне кофейной чашки. Интуиция, точно размагниченная стрелка компаса, билась в конвульсиях. Расколовшийся фарфор насмешливо глядел распавшимся узором, когда Дориана, до крови порезавшись об осколки, в спешке попыталась собрать разбитую чашку – проклятая кофейная гуща, осевшая на самом дне, злобно скалилась на нее раскрытой драконьей пастью. На вопрос Джона, все ли с ней в порядке, Дориана только небрежно отмахнулась: «Лучше не бывает».

Необъяснимый мандраж, охвативший ее, не исчез даже в тот момент, когда пойманный по дороге кэб остановился у входа в дворцово-парковый ансамбль. Увитая тонкой резьбой центральная арка Мраморного павильона, смех собирающихся гостей и звучащая из глубины сада музыка вселяла в нее какой-то первородный – захребетный – Ужас. – Дориана одернула юбку, которую до этого нервно терзала взмокшими пальцами.

Сады встретили их чудными звуками скрипичного квартета. Огромный, истинно королевских размеров шелковый шатер расположился вокруг мраморной колоннады павильона и поднимался от каждого легкого порыва ветра, точно заблудившаяся между деревьями пуховая туча. Полупрозрачные занавеси в ажурном переплетении цветочных арок скрывали накрытые столы и бродящих гостей в ореоле алебастрово-жемчужного великолепия. И чем ближе они подходили к сказочному шатру, тем сильнее Дориане хотелось развернуться и что есть мочи броситься бежать куда глаза глядят.

– Дори, – Джон провел перед ней рукой, привлекая внимание, – ты меня слушаешь?

Дориана вздрогнула. Оцепенение само собой рассыпалось на кусочки. Она виновато глянула на Джона.

– Прости. О чем ты говорил?

– Я спрашивал, не хочешь ли ты сделать фото или, может, холст, – повторил он.

– Плохая примета, – проворчала она, затормозив Джона. – И вообще это как-то жутко.

Он скептически оглядел почтенного старичка, который вытирал кисти о белую тряпочку, но ничего пугающего в его пенсне и красках на маленькой палитре Джон не заметил.

– И давно ты записалась в ряды суеверных?

– Нет, Джон, просто…

– Молодежь!

Они оглянулись. Эндли приветливо махал им рукой – в красном фраке, с позолоченной тростью, он выглядел изысканно, но вместе с тем несколько вычурно-нелепо на фоне всеобщего благородства. Он отсалютовал им пустым бокалом и, прихрамывая между гостями, за несколько быстрых пожеланий доброго дня добрался до прибывших Дорианы и Джона.

– Добрый вечер, Эндли.

– Добрый вечер, госпожа Хэльсеггер. – Эндли, почтительно склонившись, по-графски поцеловал ее протянутую для рукопожатия руку. – Сегодня я буду называть вас по фамилии, дабы все знали, кто эта обворожительная дама. И вам настоятельно советую того же.

Дориана позабавленно цокнула.

– Нахал, – беззлобно бросила она, стараясь не улыбаться.

– И в самом деле: ни стыда, ни совести, – подхватил Джон и пожал руку откровенно смеющемуся Эндли.

– Прошу меня простить: провел меньше суток, вертясь в высшем обществе, и нахватался от них всякой дряни.

– Оно и видно. Чего это ты так разоделся? Никогда тебя в таком не видел.

Эндли отвлеченно махнул рукой.

– Это все Элеонора. Сказала, что не потерпит «спецагентуры» в черном на своем празднике. Разнесла в пух и прах мои «вандельмские тряпки».

Дориана неверяще вскинула брови.

– Элеонора фон Бранч?

– Элеонора Линь. Я разве вам не говорил? – притворно удивился Эндли. – Меня пригласили в качестве гостя со стороны невесты.

Дориана впечатленно хмыкнула, а вот Джон, отчего-то не удивленный, только покачал головой:

– Ты не так много рассказываешь, как тебе кажется.

Бесстыдно улыбнувшись, Эндли пожал плечами.

– Виноват, – плутовато покаялся он. – Могу я как-то сгладить это досадное обстоятельство?

– Даже не знаю, – задумалась Дориана, переглянувшись с Джоном. – Я могла бы забыть об этом, если где-то здесь поблизости оказалось что-нибудь горячительное. Что скажешь, Джон?

Нахмурив брови, словно бы всерьез обдумывая вариант Дорианы, Джон удовлетворенно кивнул.

– Пожалуй, я согласен.

– Тогда прошу следовать за мной, – торжественно ударил тростью Эндли и, предложив локоть Дориане, двинулся в сторону шатров. – Заодно познакомлю вас кое с кем.

Дориана заметно оживилась.

– Неужели мы наконец увидим легендарную Девис?

– Хотел бы я, чтобы это было так. Но, увы, – Эндли драматично вздохнул, – Заперлась в своем Университете и носа оттуда не кажет. О, а вот и кое-кто!

Он поспешил вперед, пройдя через взлетающие занавеси, и все трое оказались внутри шатра. Все пространство под потолком было заполнено цветущими розами. В самом высоком месте сверху свисала огромная гроздь нежно-розовых орхидей, до крайности похожая на хрустальную люстру – она слегка покачивалась от ходящего между тентами ветра и время от времени на пол с нее падали капли росы.

– Леди Инрис! Арадель, прошу прощения. – Слегка запыхавшись, Эндли оперся на трость.

Девушка, или все-таки больше женщина, стоявшая среди небольшой компании, обернулась на них. Ее словно выжженные светлые длинные волосы были небрежно собраны в высокий хвост, а бледно-голубые, почти серые глаза лишь незаинтересовано прошлись по лицам пришедших, словно они – бесполезная инструкция на обороте блистера, не стоящая ее внимания. Однако ни в одном ее жесте Дориана не заметила и намека на спесь.

– Мистер Грифо.

Голос у Арадель был тусклым. Дориана вновь почувствовала как будто бы отступивший озноб и против воли внутренне сжалась. Щупальцеобразный красный шрам на шее Арадель, выглядывающий из-под небрежно расстегнутого воротника словно проклятая метка, крепко отпечатался на задней стороне ее век.

– Превосходно выглядите, леди Инрис, – как можно ровнее произнесла Дориана, стараясь скрыть нарастающее в присутствии этой женщины волнение.

Арадель безучастно глянула на свой графитовый костюм-тройку.

– Спасибо? – вопросительная интонация неуловимо проскользнула в ее голосе. – Мистер Грифо говорил, что это производит впечатление.

Дориана слабо улыбнулась.

– Это действительно так.

Ничуть не тронутая комплиментом, она, словно бы превозмогая себя, сухо произнесла:

– Вы тоже хорошо выглядите, мисс…

Замешкавшись, она беспомощно глянула Эндли. Заметив возникшую неловкость, он спохватился.

– Ах, прошу простить мне бестактность, – засуетившись начал он, – Арадель, это мои друзья – Дориана и Джон. Я рассказывал вам о них.

– Мы много о вас слышали, леди Инрис, – с почтением сказал Джон, протянув руку для рукопожатия, но Арадель, странно посмотрев на ладонь Джона, ограничилась неровным кивком.

– И я, мистер Штейн, – с неясной заминкой ее голос упал на последнем слове. – Девис имеет привычку передавать слухи в обе стороны.

– Надо же, приятно знать, что обо мне говорят среди ученых, – усмехнулся Джон. – Эндли упоминал, что вы работаете над каким-то проектом?

– Я не должна об этом говорить, но так вышло, что знает уже вся страна, – Дориане показалось, или эта насмешка в голосе Арадель прозвучала почти очевидно? – Мы работаем над заказом для Драконьего отряда.

Если бы Джон был дома, а не в кругах светской элиты, он бы непременно присвистнул.

– Видимо, все-таки не вся, – сказал он.

Арадель безразлично кивнула. Она смотрела куда-то вверх, явно избегая взгляда глаза в глаза, и от этого Дориане с каждой секундой становилось только больше не по себе. Дориана зацепилась за стоящего рядом Эндли точно за спасательный круг и, кокетливо поправив прядь, стрельнула в него глазами.

– Эндли, кажется, вы обещали мне комплимент.

– Конечно, госпожа Хэльсеггер, как я мог забыть. Что вы предпочитаете?

– На ваш вкус. Но чтобы горело!

Дориана слегка улыбнулась. Необъяснимая потребность выпить что-то явно крепче вина казалась почти ненормальной. Горло было сухим как брошенная на солнце корабельная древесина – в присутствии этой женщины неуловимое нервное возбуждение расползалось по позвоночнику, заставляя мозг бить тревогу. Дорина в очередной раз незаметно вытерла взмокшие ладони о юбку. Попытавшись натянуть на лицо нормальное выражение, она вновь почтительно обратила все свое внимание на Арадель. Но, кажется, сама Арадель за эти мгновения неуловимо переменилась – кожа ее посерела на несколько оттенков, а взгляд сделался диким.

Она, отступив на шаг, поспешно спрятала руку за спину.

– Жарковато… – ее голос булькнул и потонул в странном грудном звуке.

– Мисс Инрис?

С осторожным волнением Джон аккуратно коснулся ее плеча, и та, точно потеряв рассудок, отшатнулась от него. Столик с десертами покачнулся, задетый. Метнувшись в сторону от падающих печений и кексов, Арадель метнула взгляд в пол.

– Я… мне нужно идти, – неразборчиво пробормотала она и, точно призрак, неуловимо исчезла между порхающим тюлем.

– Мисс Инрис! – Эндли, появившийся в тот момент с бокалами в руках, расстроенно окликнул , но ее силуэт исчез среди толпы. – Прошу меня простить, не знаю, что на нее нашло. Ученые, сами понимаете, такой народ…

Дориана и Джон переглянулись. В суженных зрачках Дорианы до сих пор плескалась паника и непонимание.

– Все в порядке, Эндли, – стараясь разрядить обстановку, сказал Джон.

Недовольно поджав губы, Эндли поставил бокалы на столик.

– Вы не подумайте ничего, она вообще славная женщина. Просто немного своеобразная.

– Да пустяки, – некрепко подтвердила Дориана, ощущая охающее в груди сердце.

Джон вынул из нагрудного кармана платок и протянул его Дориане. Быстро схватив его, она смахнула проступившую на лбу испарину.

– Дориана, вы в порядке? – поинтересовался Эндли, наблюдая, как схватив ледяной бокал, Дориана не глядя опрокинула в себя его содержимое, моментально скривившись.

Зажмурившись от разошедшегося по горлу спирта, Дориана помотала головой.

– Не берите в голову. Просто здесь и правда жарко. – Она со стуком опустила бокал на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони, все еще морщась. – А что это было? На вкус отвратительно.

– Джин-тоник, – слабо произнес Эндли, обменявшись с Джоном говорящими взглядами.

Спрятав щедро подаренный платок в карман юбки, Дориана бодро улыбнулась. Алкоголь заплясал в крови, вытеснив паранойю, смешался с ней, подогревая какое-то нервное веселье. Дориана подмигнула Джону и ловко поправила ворот блузы, поймав свое отражение в поверхности кувшина.

– Кажется, нас уже заждались, вы так не думаете?

Она обернулась на наблюдающих за ней Эндли и Джона, до сих пор находящихся в замешательстве, и подхватила их обоих под руки. Вечер обещал быть веселым.

***

Элеонора прикрыла глаза. Веки подрагивали, стоило ноте зазвучать хоть немного бито вместо того, чтобы зефирным облаком распуститься в воздухе; она опускала смычок, словно сдерживая остервенелость, какую-то беспричинную ярость, а поднимала извинительно, немного неуверенно. Как если бы она резко полосовала себя смычком, а затем, не прочувствовав вовсю желаемой боли, медленно вела его обратно по кровоточащей ране. Марафина передернуло. [кусок с элли]

На подмостках, все в том же белом тюле, слоями натянутом по кромке, Элеонора гипнотизировала толпу своим талантом элегантно пытать музыкальные инструменты. Оркестр за ее спиной наблюдал за выходкой невесты, как за инициацией: с почтением и трепетом. Снова неидеальная нота – Элеонора выругалась одними губами и уверенно продолжила, как прокомментировал бы Марафин, «наяривать» унылую вальсовую композицию.

Марафин неуверенно лавировал между людьми, недавно униженный, а потому чувствующий себя жалко, и игнорировал протянутые руки или возгласы узнавания. Элеонора вернула скрипку хозяину, который все ее выступление неловко мялся в стороне, спустилась с подмосток, окинула обстановку взглядом поверх голов и проплыла к колонне, пришвартовавшись к ней, как к безопасному месту.

– Элеонора! – Марафин приветственно раскинул руки, бодро шагая в ее сторону. Элеонора заметила его, и тот не без удовольствия заметил, как побледнело ее лицо. – Я донимал вашего мужа добрые полчаса, и вы думали, что вас минует чаша сия?

Элеонора пару раз открыла рот, как рыбка, а потом степенно кивнула. Марафин расценил этот жест как свидетельство своей победы еще на старте. Она уставилась в свой бокал.

– Если кто и составлял список гостей, то не вы. Меня бы тут не было. Где здесь вино? – Марафин беспечно заозирался. – Я помню, как ровно три года назад объявлял по радио: «Сухой закон был пересмотрен! Аболиция!» – и с тех славных циррозных пор, кажется, ничего не изменилось.

– Ага.

– Не изменилось ведь? – Марафин приподнял брови. – Вы зря так некрепко держите бокал, я начинаю звереть.

– Боишься, что я его вылью, верно? – сказала Элеонора. Кажется, в ее голосе смешались и смущение, и злость, в целом она как будто боролась со своим же бессилием.

– Если ты его прольешь, я сожру землю. Буду с дождевыми червями драться за свои заслуженные промилле.

Марафин заметил официанта с неестественно зеленоватой кожей. Покривившись своей же мысли о том, что этот нездорового вида засранец может быть переносчиком заболеваний, он все же уверенно поманил его.

– Да-да, иди еще медленнее, я же не умираю тут от жажды, – сказал Марафин пространству перед собой. Он с гаденькой улыбкой смотрел на приближающегося официанта. – Запомни его лицо, Элли, он вообще тут работает? На него можно подать в суд? Кто его нанял, как думаешь?

– Мистер Линь, – осторожно ответила Элеонора. Понять ее эмоции было тяжело, то ли в силу ее нервозной сосредоточенности, то ли из-за тугой прически, которая натянула кожу ее лица.

– Благодарю! – Марафин подхватил бокал с шампанским, подождал, когда официант отойдет на приличное расстояние и продолжил: – Запомни моего убийцу. У меня, может, что-то в горле застряло? И вот мне нужно выпить, да, а официант – инвалид хренов – плетется так, словно ему ноги по щиколотки обрубили.

– Безжалостный убийца пропагандиста.

– Гласа народа. А-а! – Марафин помотал пальцем перед лицом раздраженной Элеоноры.

– В реальной жизни тебя, к сожалению, не подкрутить до приемлемой громкости и не выключить.

За мужчиной, которого Марафин узнал сразу же и которого намеревался поприветствовать, мелькнула та девушка, которую Марафин сопровождал на входе. Как же ее звали… Амелия? «Амелия» ухмыльнулась в ответ, махнув рукой, нырнула в поток людей и скрылась из виду.

– Вон там стоит господин Вуд, владелец Королевской Оперы. Через него проходят все музыкальные дарования, через эти липкие потные ручки… и он наверняка знает тебя, не так ли? – Марафин – обворожительная улыбка до ушей – беззастенчиво тыкал в сторону мужчины. – Я имею в виду, что если я прямо сейчас позову его: “Мистер Вуд!” – то он с радушным выражением лица подойдет и пожмет тебе руку?

– Тихо! – прошипела Элеонора. Давить из нее эмоции, как из тюбика, было весьма занимательно, но все же не злость, эту унылую первобытную эмоцию, Марафин надеялся в итоге выдавить.

– Открою тайну. Когда работники доков говорили тебе, что они не женаты, они врали, чтобы тебя совесть не мучила.

Элеонора перегоняла пузырьки игристого в бокале от стенки к стенке с медитативной сосредоточенностью. Марафин подумал, не пропустила ли она мимо ушей его удачную шутку. Стоит ли повторить ее, отмахиваясь от чувства неловкости, которое неизбежно появляется при необходимости заново сказать фразу? Элеонора уже смотрела перед собой, как будто искала в пространстве точку, находящуюся ровно в центре помещения. Она, наконец, заговорила:

– Мистер Линь может обложить меня юристами, а тебя перспектива всю жизнь бегать по судам и доказывать, что это не ты сам себе разбил лицо, а тебя вряд ли порадует. Хоть научишься тратить деньги на действительно нужные вещи.

Марафин долго молчал, пока улыбка стекала с его лица.

– В чем дело? – Элеонора медленно повернулась к Марафину. – Хозяйка для такого случая тебе речь не написала?

Слухами о «хозяйке» в семье Линь перебрасывались, как теннисным мячиком; Марафину сделалось тошно от самой мысли о распасовках слухами о нем же среди вышестоящих и от того, как его репутация на деле оказалась чем-то склизким и текучим, несущественным, а не цельным и крепким, как он надеялся. Может, это слово “хозяйка” родилось в одной из многочисленных недвижимостей Линя и так и закрепилось. Может, стоило подать на Линей в суд за порочащие его, Марафина, честь и достоинство сведения? А может, подумал Марафин, ему самому давно стоило бы замешать в смузи все блистеры аспирина из аптечки со средством для очистки стекол и выпить залпом?

– Мейли-и-и! – крикнул Марафин, с удовольствием заметив краем глаза, как Элеонора дернулась.

Девушка низкого роста у колонны напротив, приподняв руки с бокалами, закручивалась в тюль, как в кокон, пока верхнее крепление ткани опасливо качалось, осыпались лепестки роз, а стоящие вокруг девушки хихикали. Услышав свое имя, она неуклюже выпуталась. Марафин помахал ей. Она посмотрела с недоверием сначала на него, потом на Элеонору, и, еле заметно шатаясь (для острого глаза Марафина – совершенно не «еле»), подошла к ним.

Элеонора с плохо скрываемым осуждением разглядывала бокалы у Мейли в руках.

– Мы с твоей мачехой как раз обсуждали, что это учудил мистер Линь?

– Да ну? – вскинулась Мейли. Кончики волос ее боб-каре смотрели в сторону шеи, и только одна прядь, прямо напротив яремной вены, почему-то наперекор идее парикмахера ушла вбок.

– Ну да.

– И что? – Мейли совершила почти невозможный акробатический трюк, скрестив руки, каждая из которых удерживала бокал разной степени опустошенности.

– Конструктивный диалог, – Марафин саркастично вскинул брови. – Он нанял кого-то из АГУ, чтобы вживить себе устройство.

– Что?

«Мейли, вероятно, тяжело переживает период ассимиляции к чужой культуре и до сих пор не выучила из юнионского ни слова, кроме междометий. Бедняжка», – подумал Марафин.

– Статистически говоря, идея не лишена недостатков. – Марафин потер подбородок, выискивая на широкой ткани шатра числа воображаемой статистики. – Когда идея вживлять устройства была на общенациональном уровне введена в оборот, выяснилось, что около тридцати процентов людей в возрасте от сорока не переживают операцию без серьезного вреда для здоровья. А ведь ты не слышала про протокол двенадцать-четыре?

– Вы ведь придумали эту статистику. Вы ее взяли с потолка, – встряла Элеонора.

– Тут нет потолка, откуда бы ее взять?

– Тут натяжной потолок, – сказала Мейли.

– Это тент, а не натяжной потолок!

– А какая нафиг разница? – продолжила наседать Мейли.

– Мейли! – воскликнула Элеонора.

– Элеоно-о-о-ора, – Мейли смешно выпучила глаза, дразняще покачав головой.

– Натяжные потолки имеют большое горизонтальное натяжение. Потому они и натяжные – их натягивают. А этот тент висит, как портки на бельевой веревке. Не то чтобы я пользовался бельевой веревкой, конечно, – поспешно добавил Марафин. – Так вот! Протокол двенадцать-четыре, в ответ на прецедент семьдесят семь дробь два. Многочисленные смерти младенцев, которым пытались вживлять устройство.

Мейли побледнела почти в тон мачехе.

– Элеонора же считает, что я склонен к драматизму. Она, как заботливая и преданная жена, поддерживает своего мужа. Они и ученую позвали. Сюда. Она прямо тут.

Мейли огляделась, как будто безошибочно способная найти эту самую ученую прямо сейчас.

– А почему папа не сказал мне?

– Не хотел тебя беспокоить, – вмешалась Элеонора. Марафин тут же понял: она совершила ошибку.

– А? Извини? – Игристое в бокалах Мейли чуть не расплескалось, когда она раскинула руки. – Меня он не хотел беспокоить, но зато побеспокоил тебя! Прекрасно!

– Элеонора любит, когда ее беспокоят.

– Мейли… – Веки Элеоноры задрожали, снова от бессильной злости – так для себя эту эмоцию определил Марафин.

Мейли подавилась какой-то согласной, пытаясь что-то добавить.

– Твой папа спрятался от папарацци в главном здании. Можешь спросить у него, – сказал Марафин.

– Я спрошу прямо сейчас, – зло сказала Мейли вполоборота, Марафин не успел даже договорить, а она уже направилась в сторону главного здания.

Мейли безжалостно расталкивала людей, большая часть из которых были старше её раза в два. Они возмущались с разным уровнем громкости, но каждый, заметив, кто именно только что локтем пихнул его или ее в спину, обрывал претензию на середине и злобно смотрел девочке вслед.

***

Веселая трель скрипичного квартета завершилась громкими аплодисментами. Люди в центре, рассыпаясь в смехе, почтительно обменялись реверансами. Неожиданная кадриль вытрясла из собравшихся сливок общества всю заносчивость, и теперь Дориана, прыгая на одной ноге, опиралась на смеющегося Джона, вытряхивая из туфель застрявшие камешки.

– Нет, ну ты видела? А мистер Линь, оказывается, очень даже ничего!

Расправившись с обувью, она откинула со лба налипшие пряди, лучась весельем.

– И танцевал лучше нас с тобой!

– Это уж точно, – отозвался Джон и с блаженным вздохом опустился на стул, – все, больше никаких танцев на сегодня.

Дориана, не очень-то изящно перегнувшись через блюдо с фруктами, подтащила к себе графин с водой.

– Все? Кончился запал? – ехидно спросила она и наполнила их бокалы.

– Кто бы говорил, – отмахнулся Джон, зная, что Дорана выглядит прямо сейчас ничуть не лучше него самого, и с благодарностью припал к воде.

Дориана облокотилась бедром о край стола, обмахиваясь брошюрой. На лице ее проступил здоровый румянец, а глаза, поблескивая точно осколки зеркала, отражали всеобщее приподнятое настроение – кажется, даже ее утренний мандраж отступил в сторону под натиском музыки и пузырящегося алкоголя.

Оглядев зал, она заметила о чем-то оживленно беседующих у сцены мистера Линя и Эндли.

– Не общался еще с ним? – поинтересовалась Дориана, указав головой на них.

– Как-то не пришлось, – честно ответил Джон. – А что?

– Хочу познакомиться, – пожала плечами Дориана, не собираясь лукавить.

– Линь не верит в предсказания, это так, на всякий, – сказал Джон, то ли с ноткой ехидства, то ли осуждения, ясно давая понять, что принимать участия в очередном позоре он не собирается.

Дориана резко вдохнула, подавившись словами.

– Какой же ты… – она показательно скривила пальцы, нацелившись на откровенно потешающегося Джона, словно собираясь выцарапать из него всю дурь. – Кайфолом.

– Извини, – посмеиваясь, повинился он.

Дориана сверкнула глазами. Так уж вышло, что долго злиться на этого человека у нее никогда не выходило, и она, сдержав какой-то детский порыв показать ему язык, только гордо тряхнула волосами.

– Ладно тебе. Пойдем, – Джон поднялся со стула, поправляя съехавший пиджак, – познакомлю тебя.

Еще несколько секунд постояв для проформы с недовольным видом, Дориана все же оттаяла и, приняв предложенный локоть, прошествовала за Джоном.

Эндли и мистер Линь, что не удивительно, заметили их приближение почти сразу: Эндли, до этого тяжело опиравшийся на трость, приосанился и что-то сказал мистеру Линю, указав на приближающихся навершием трости.

– Мистер Линь, – Джон первым протянул руку, кажется, весьма обрадованному их приходом Линю, обменявшись с Эндли короткими кивками.

Мистер Линь, весь немного взмокший после «забега» под кадриль, приветливо раскинул руки.

– Мистер Штейн! Очень и очень рад, – он встряхнул руку Джона в крепком рукопожатии, – благодарю, что приняли наше скромное приглашение!

– Разве можно отказать такому человеку, как вы? – сдержанно улыбаясь, ответил Джон, и иистер, хохотнул, вздрогнув всем телом. – Позвольте представить: моя спутница, Дориана Хэльссегер.

– Мистер Линь, – она с непроницаемым лицо почтительно наклонила голову, – рада наконец с вами познакомиться.

– Стало быть, это вы – мисс Хэльссегер, – он мягко пожал ее ладонь сразу двумя руками, круглолице улыбаясь, – знакомая фамилия. Вы случайно не из АГУ?

– Нет-нет, что вы, – она качнула головой. – Но мой дедушка там работал.

– Ах, точно-точно, доктор Хэльссегер. Припоминаю такого. Вы, к слову, поразительно похожи, – задумавшись, оценивающе произнес мистер Линь.

– Правда? – удивилась Дориана, неожиданно смутившись. – Вы, наверное, хорошо его знали.

Линь по-доброму усмехнулся.

– Едва ли. Насколько я помню, доктор Хэльссегер возглавлял кафедру Энергетики, а я в тот момент только поступил на экономический. У нас было не так часто появлялись возможности пересечься. Но человек он крайне занятный.

– Да, действительно, – как будто поникнув, Дориана отвела взгляд в сторону. – В любом случае, приятно знать, что мир теснее, чем кажется.

– Ужасно мал, моя дорогая! – согласился он.

– Мистер Линь, по поводу часов… – начал Джон. – Дело в том, что…

Дориана поняла, что голос брата словно растворяется в воздухе. Страх. Иррациональный, неправильный, выбивающий почву из-под ног – он прошелся от груди до самых пят и наэлектризовался в кончиках пальцев странной судорогой. Дориана вскинула глаза на Линя.

– Дори? – Джон уставился на нее круглыми глазами.

– Всем покинуть помещение! Сохранять спокойствие!

Дориана в ужасе обернулась. Пламя, взвившееся под куполом, безжалостно пожирало разметавшийся шелк – шатер, опасно накренившись, пошатнулся под натиском огня, а следом с оглушительным треском обрушились балки, державшие увитые цветами арочные своды. Все, кто не успели выскочить на улицу, синхронно отшатнулись назад. Сверху посыпались горящие цветы, и в лицо ударил паленый запах жженого керосина.

Вдохнув прогорклый жар, Дориана болезненно закашлялась. Толпа, точно сметающая все на своем пути горная река, грубо толкнув Дориану, оттеснила ее к стене. Охрана хватала людей, почти перебрасывая их через перила террасы, эвакуируя всех без разбора. Мистер Линь оказался в капкане из бегущих с криками людей.

– Мистер Линь, вам необходимо срочно покинуть помещение.

– Где моя дочь?! Мэйли! – Двое охранников, крепко вцепившись в обезумевшего мистера Линя, с силой оттолкнули его к разрушающемуся входу.

– Мистер Линь, пожалуйста, не мешайте эвакуации. Пожарная служба уже в пути.

– СПАСИТЕ МОЮ ДОЧЬ!

Словно сорвавшийся с цепи зверь, он попытался было вырваться из хватки своих сателлитов, но неожиданно ослаб, со стоном схватившись за сердце, и, обмякнув, повис на их руках, скорчившись от боли.

– Мистер Линь, держитесь, парамедики уже здесь.

Дориана оцепенела. От вида побледневшего от ужаса мистера Линя что-то с неистовой болью сжалось под ребрами – словно бы это ее сердце, отчаянно бьющееся в груди, застыло, разрываемое на части от страха. Элеонора, вцепившись в мужа, зажала рот рукой, не скрывая слез. Люди, не видя ничего перед собой, выбегали за пределы террасы – снаружи был слышен чужой плач и крики, но Дориане показалось, будто время, точно по щелчку вылетевшей из механизма пружины, замерло. И голоса, и звуки – все стихло. Даже огонь, точно яростный зверь, терзавший шатер, вдруг перестал жечь. Она оглянулась. Прорывавшийся к ней через ослепшую толпу Джон, поймав ее безумный, полный глупой решимости взгляд и, словно за доли секунды успев прочитать на ее лице все, что не могли высказать слова, ошарашенно замер.

– Дори!

В разгорающемся костре всего лишь на мгновение, как будто вдалеке, мелькнула чья-то тень, а следом огонь охватил еще нетронутые белоснежные занавеси, и в алой пламенной пасти потонул его безответный крик.

Ужас подступил к горлу, бешено ударяя по грудной клетке, и с первым вдохом едкого, высушенного гарью воздуха, все внутри сжалось от боли. Все пространство внутренней террасы было заполнено пылающей тканью, повсюду царила разруха – горели скатерти и стулья, битая посуда хрустела под подошвами туфель, а в спину отдавалось расходящееся от шатра болезненное тепло. Дориана в оцепенении остановилась, согнувшись пополам от кашля, лихорадочно мечась взглядом между перевернутых столов и воспламеняющихся роз в надежде разглядеть хоть какой-то намек на живую душу. Дориана дернулась в сторону, избегая огня.

– Мэйли! – Гарь разодрала глотку, вынудив полузадушенно захрипеть, но в жерле раскаленного воздуха надсадный клич Дорианы остался безответным.

Горячее марево дрожало под разрушающимися сводами, и в глубине раскаленного добела пространства не было видно ничего, кроме опадающих черных роз.

Огонь окружал, кусая за подол платья, и Дориана, не в силах стоять на месте, рванула вперед. Бесплотные попытки дозваться до Мэйли обжигали горло, и языки пламени облизывали широкие рукава, с каждой секундой подбираясь все ближе. Едва увернувшись от слетевшей с потолка пылающего розовой грозди, Дориана, зацепившись платьем за угол стола, рухнула на землю. Колени резануло острой болью – кровь выступила под перепачканными золой полами платья, когда осколки фарфора впились в кожу. Превозмогая боль, Дориана перевернулась, потащив за собой загоревшуюся скатерть. Под потолком что-то угрожающе хрустнуло. В священном ужасе Дориана вскинула глаза – балка, удерживаемая только частью еще не сгоревшей ткани, с неестественным скрипом изогнулась, готовая сорваться вниз. Не в силах двинуться с места, Дориана крепко зажмурилась. Все, казалось, остановилось. Скованная страхом она едва почувствовала, как какая-то невидимая сила, обхватив поперек груди, отшвырнула ее назад, и марево накаленного металлом воздуха, опалив ресницы, пронеслось мимо нее. С оглушительным грохотом кусок металлического каркаса обрушился на землю лишь в нескольких дюймах от ее израненных ног.